Я сижу один. Все вышли, и я сижу один. Наедине с собой. Здесь так тихо, несмотря на то, что это мой рабочий кабинет. Здесь тихо, и я один. Но мне не одиноко. Мне хорошо.
Здесь голубовато-зеленоватые больничные стены и стоит запах пыли, как в больнице, - но я не стесняюсь. Разве весь мир наш – не большая психбольница? Притом без врачей. Где каждый псих и не подозревает о своей болезни. Где тебе не повторяют постоянно, что ты болен, но указывают на это так ясно!
Шекспир сказал: «Весь мир - театр». А разве в психбольнице каждый не играет свою, отведенную ему роль? Разве желание быть кем-то другим само по себе не противоречит законам человеческой логики? Шекспир – великий человек. Величайший из всех. Он жил в тихом мире. Да, его донимали кредиторы и директора театров, но он создал свой собственный тихий мир, в котором родились Ромео и Джульетта, Отелло и Яго – такие завораживающие и такие однозначные!
Когда я остаюсь один, я тоже живу в своем тихом мире, тогда я Шекспир, Рубенс, Наполеон.
На столе моем лежит забытая кем-то из «посетителей книга. Серая, грязная. На обложке написано что-то неразборчиво. Stacatto. Шрифт. 18-ый. Кегль. Не соответствует нормам минздрава. Так думаю я, когда живу в общем со всеми мире и являюсь всего лишь оформителем книжных обложек. Когда же я в своем тихом, вечном мире, я открываю книгу, я никогда не сужу о ней по обложке. Что ж, сделаю, как Шекспир, Рубенс, Наполеон.
Я открываю грязно-серую книжку где-то в середине. Я снизошел до нее как оформитель и
был достоин ее как Наполеон. «Если бы перед Наполеоном не было бы ни Монблана, ни Египта, ни Аустерлица – ничего, а стояла бы всего одна старушка…»
Нет! Он не убил бы! Ни за что и никогда! По крайней мере, я не убил бы, а я ведь всегда Наполеон в своем тихом мире.
Обычно во время рабочего дня я сижу у компьютера, а многочисленные авторы, редакторы, корректоры, директора и завы забегают ко мне на минутку. После этих «минуток» я уже не могу спокойно работать, я впадал бы даже в депрессии, если бы не вспоминал о своем тихом мире и о том, как мне стыдно будет перед ним за хотя бы минутную потерю терпения. Это только сейчас никого нет в моем кабинете, это только сейчас отключили электричество, и вырубился компьютер – через семь минут он заработает опять и ко мне войдет зав. редакцией, от которого всегда почему-то воняет спиртом (может, ненависть людская преобразуется в материальном мире в столь распространенное средство дезинфекции, нередко внутренней). Зав. обопрется как всегда об мой рабочий стол, и пола его ароматного пиджака цвета неба после дождя заденет мое запястье, но зав. ни за что не заметит растрепанной книжки в грязно-сером переплете. Слишком мелкий пошиб для нашего уважаемого издательства, которое и именуется то ни как иначе, чем «издательским домом», а на деле является простой психушкой.
- Ты сделал ее?
- Да нет, еще нет, но скоро, уже скоро.
- Ну смотри, а то за нее и из этого того недолго.
Потом зав. ред., по совместительству автор книги «Литература для интеллектуалов» покровительственно потреплет меня по плечу и выйдет из «кабинета». Вслед за бессмертным творением зав. реда из нашего издательского дома на полки книжных магазинов перекочевали книги «Интернет для чайников» и «компьютер для даунов».
А я буду сидеть в своем кабинете площадью в 3 м2 и думать о тихом мире, о котором не догадывается никто под луной.
В 13:00 у меня начнется обеденный перерыв, и я выйду на улицу с друзьями-редакторами. Мы будем говорить о новостях политики и литературы. Упомянем Эдварда Сигизмундова, написавшего последний бестселлер. А за окнами будут плыть облака, и я снова вспомню о своем тихом мире. К слову, Эдвард Сигизмундов, молодой многообещающий писатель, поражает меня точностью описаний разного рода нетипичных ситуаций, в которые на каждой странице попадают его недальновидные, а подчас и глуповатые, но всегда любвеобильные герои.
«Сука!»- крикнул …ов, наводя дуло кольта на Эллу. Но яд, подложенный девушкой в его кофе, уже разливался жаркой истомой по его членам и сводил их так, что он не смог не только выстрелить, но и пошевелить какой-либо частью тела. Он начал медленно оседать на пол, сползая по белой свежевыкрашенной стене. Его голова ударилась о стену, рука безжизненно повисла. Последними его словом было «сука» в отношении некогда любимой им Эллы, в ужасе смотревшей на то, как по его телу пробегали судороги. «Сука!»
Так заключает автор двухсотпятидясетистраничный детектив о вечной любви, закончившейся, впрочем, неудачно, ибо она убила его, чтобы он не смог рассказать милиции о том, что какого-то старичка убила именно она, а не молодая жена старичка, которой он все завещал, и которую подозревали стражи порядка.
Сильная вещь. Этот Эдвард Сигизмундов неплох, а по нынешним меркам гениален. То же самое подумают и мои коллеги. Может быть.
А потом мы уйдем из кафе и снова сядем за свои рабочие столы. И я не буду один. И у меня не будет тихого мира. Я стану делать обложку к новой книге Эдварда Сигизмундова «Шлюха» (на обложке обнаженная женщина сживает пистолет в побелевших руках и пронзает читателя огненным взглядом). Ко мне снова зайдет зав. редакцией, и снова его пиджак цвета неба после дождя займет добрую половину моего рабочего стола. Зав., может быть, похвалит обнаженную женщину и ее пистолет, и выйдет. А я, как Верди, буду чуть не рыдать после этой похвалы.
Вечером, когда зажгутся на улицах фонари, я выйду из «издательского дома» и пойду по улице. Тогда я снова буду жить в тихом мире. Я снова буду Шекспиром, Рубенсом, Наполеоном.
В скудном блеске фонаря я угадаю свет далеких звезд, а окрик бабульки с катулями: «Куда прешь, скотина?» отзовется в моих ушах мелодичным переливом «Отойдите, будьте столь любезны». Тогда я ласково отвечу изумленной бабусе: «Сейчас, секундочку подождите, пожалуйста».
И я дойду до ближайшего магазина и куплю 200 г колбасы «Дон Кихот», весьма напоминающей одноименного героя Мигеля Сервантеса после сражения с ветряными мельницами. Но эта колбаса и заветренный сыр, и слегка подгнившие яблоки, и мятый виноград будут казаться мне амврозией, ибо я буду жить в тихом мире.
Ровно в 20:00 я переступлю порог собственного дома, съем 200 граммов колбасы «Дон Кихот», а потом, может быть, открою грязно-серую книгу и прочитаю о гнетущем состоянии убийцы. Я буду Шекспиром, Рубенсом, Наполеоном. И, может быть, даже поплачу в тех местах, где не позволил бы себе сострадать ни один оформитель книжных обложек.
А потом я лягу спать, и в открытое окно будет смотреть луна, и звезды будут светить, совсем как уличные фонари. Мир будет прекрасен и гармоничен. Но даже во сне меня будет мучить вопрос: «А есть ли тихий мир у Эдварда Сигизмундова?..»