Записки из сумасшедшего дома
Я сижу на постели. Закрыв глаза. Я боюсь посмотреть на окно. Потому что там солнце. Оно не светит, я жарит. Я чувствую, как плавится стекло. Я знаю, что оно долго не выдержит, хотя и не смотрю на него.
Я просил доктора Чайковского положить меня в палату без окон. Туда, где нет солнца. Где не плавятся стекла. Где воздух не оранжевый.
Я сижу на постели, и меня жжет солнце. Нет, не подумайте, не то за окном. Другое, оно сидит в моей голове. Оно жжет меня изнутри, оглушает меня, ослепляет меня, приводит меня в ярость и бессилие. Я чувствую, как это солнце прожигает мой череп, и кость плавится, плавится, плавится. Совсем как то оконное стекло. В школе меня учили, что кость не имеет свойства плавиться. Теперь я понял: мне безбожно врали. Я лучше знаю теперь, плавятся кости или нет. Я чувствую, как растворяется в солнце мой череп. Мне часто врали в школе: мне говорили, что партия бессмертна, а она разлетелась, даже не как дым, просто как мечта; мне говорили, что Наташа Ростова – нежный цветок, а она оказалось просто-напросто самкой: наконец, мне говорили, что кость не плавится, но мой череп расплавляется, как простая сталь.
Я просил доктора Чайковского погасить это солнце в моей голове – он назначил мне обливания холодной водой. Глупец! Он думает, лед охладит солнце. Сколько льда надо было бы!
Беспощадное солнце! Оно разрушит меня. Точнее, меня разрушат два солнца: одно прожжет мой череп изнутри, другое раздавит его снаружи. А я буду беспомощен. Я и сейчас уже беспомощен. Я ничего не могу сделать с солнцами. Ничего. Ничего. Ничего.
Впервые я увидел этот жаркий свет в мае. Шестнадцатого. Тогда в могилу положили гроб моего брата. Шахтера. Он погиб при взрыве метана. Хоронили его тихо, мрачно, все были в черном. Черный гроб с траурными лентами. Вся картина была черно-серой. И когда гроб уже опустили в могилу, я увидел свет. Из ямы, куда положили черный ящик с траурными лентами, вырывались потоки оранжевого света. Горячего света. Тогда я, помню, невольно отшатнулся. Меня подтолкнули назад – бросать первую горсть земли. Вдруг свет стал выходить из могилы, касаться людей, предметов – и все, на что падало горячее сияние, становилось оранжевым. Солнечно-оранжевым. Вопиюще оранжевым на фоне траурной процессии. Я тер глаза, чуть не вырвал ресницы – все оставалось оранжевым. А люди в толпе смотрели на меня и думали, как я страдаю.
С тех пор у меня осталось одно спасение – мои веки. Стоило мне закрыть глаза, и мир погружался в успокоительную, умиротворяющую темноту. Я даже стал носить с собой в кармане баночку черной туши, чтобы вылить ее на что-нибудь особенно оранжевое, когда станет совсем невмоготу терпеть горящий свет. Я, впрочем, не думал когда-нибудь принять подобные экстренные меры, но обстоятельства сложились не в мою пользу. Они принудили меня. «Сыграли роль аппарата принуждения», как говорил один мой оранжевый знакомый.
Через два месяца после похорон брата я пошел получать материальную помощь от губернатора. Оранжевая девушка в оранжевом окошке сберкассы любезно отсчитала мне четыре тысячи из положенных десяти. «Позвольте, где еще деньги?» Барышня недовольно пожала плечиками. И вдруг она стала горячо-оранжевой, обжигающе оранжевой. Я не выдержал. Я не смог больше терпеть. Я не мог больше видеть это оранжевое лицо. Я размахнулся и бросил изо всех сил банку черной туши в окошко выдачи.
Ослышался хруст бьющихся стекол. Все так же оранжевая девушка стала вытирать оранжевую кровь с оранжевой щеки. Потом приехала милиция и забрала меня. Потом меня отправили на обследование к какому-то оранжевому врачу. Как оказалось, бывшему уголовнику. Доктор был наголо острижен и гладко выбрит. Из-под оранжевого халата выглядывала оранжевая роба.
- Скажите «А».
- А.
- А теперь скажите, почему вы это сделали.
- Сказал «А»?
- Бросили в девушку тушью.
- Может, я лучше еще разок скажу «А»?
- Скажите, если Вам станет легче.
- А.
- Все, а теперь скажите…
- А?
- Не «А».
- А что?
- Почему вы бросили в девушку тушью?
- А?
- Почему Вы бросили в девушку тушью?
- А-а-а.
- Ну почему?
- Вам так надо это знать?
- Да.
- Да…
И я рассказал врачу все: о брате, об оранжевом цвете, о четырех тысячах, о туше, о солнце – обо всем.
Тогда меня определили в клинику профессора Чайковского. Но это не помогло. Мир оставался оранжевым. Вопиюще оранжевым. Жгуче оранжевым. Обжигающе оранжевым. Внутри каждого человека, каждого предмета, каждого существа я видел теперь солнце. И, самое ужасное, оно было и внутри меня тоже. Я целыми днями сидел на постели с закрытыми глазами – наслаждался темнотой.
В один прекрасный день по нашей клинике прошел слух: к нам едет врач-экспериментатор из Парижа. Мой сосед по палате, свихнувшийся на литературе, весь день орал: «К нам едет ревизор! Ревизор из Петербурга!» Тогда моего соседа облили холодной водой.
Выяснилось, что французский доктор неплохо говорит по-русски. Он планировал осмотреть наиболее тяжело больных. А это значило – меня.
Однажды дверь нашей палаты распахнулась, и ко мне вошел мосье Крейзю – разработчик новейшей теории лечения. По его словам, психические болезни - результат неправильных выводов, деланных больным из жизни. Ибо совершенная это машина – наш мозг, чтобы допускать ошибки. Может быть, доктор не взял в расчет солнце, давящее на мозг изнутри? Оно ведь тоже может провоцировать ошибки… Так или иначе, Крейзю вошел ко мне:
- Скажите «А»!
- Вы хотите знать, почему я бросил в девушку банкой туши?
- Какая девушка? В какую тушь?
- Так Вы ничего не знаете? Ладно. А.
- Скажите, какая девушка?
- Никакая.
- Вы ничего не путаете?
- Если бы я что-нибудь путал, меня бы здесь не было.
Оранжевый докторишка!
- Ладно. Хорошо. Тогда рассказывайте, за что вы здесь.
Смеху ради я рассказал ему все. Крейзю не понял, по меньшей мере, половину всех слов, но полностью утвердился в справедливом, впрочем, мнении, что я полный псих. Оранжевый псих. Ведь было же это написано в моей истории болезни вместе со штампом «неизлечимо»?!
Я закрыл глаза. На смену оранжевому доктору пришла успокоительная темнота. Вдруг его голос прорезал мои веки. Даже закрыв глаза, я видел солнце в его черепе. Оранжевее, чем у других. Горячее, чем у других.
- Вы уверены, что оранжевость существует? Вы уверены, что действительно видите солнца?
Он неслышно вышел. Видимо, для большего эффекта. Я открыл глаза. В ушах звенело: «Вы уверены, что есть темнота?» Уверен. Был. Да нет, конечно, уверен. Она есть. Я не пережил бы, если бы ее не было. А вдруг ее на самом деле нет? Нет? Нет? Но тогда… что же остается тогда? Бесконечная оранжевость. Этого не может быть, не может… Чтобы убедиться, я закрыл глаза, но все продолжало быть оранжевым.
Темноты не стало.
Теперь я сижу на постели с по привычке закрытыми глазами. Я жду темноту. Вдруг она придет когда-нибудь, черная, бесконечная, беспросветная, естественная. Тогда не будет черного гроба и оранжевого света. Тогда я буду свободен. Навсегда. И больше не будет светить в окно оранжевое солнце, и не расплавятся стекла, и останется целым мой измученный череп, и не будет делать свой утренний обход доктор Чайковский – вместо всего этого будет темнота.
Я, кажется, уже чувствую что-то! Солнце внутри черепа жжет неимоверно, моя голова сейчас разломится, глаза уже не закрываются, но я чувствую что-то. Злое оранжевое солнце расплавило стекло! О Боже! Неужели?
Темнота.
«У него просто лопнул сосуд в голове от перенапряжения», - сказал патологоанатом своему помощнику. «Псих».
Они выключили свет и заперли камеру на ключ. И стало темно.
Очень темно.