Исповедь педагога-меланхолика
За окном плывет ночь. На небе светят звезды. Исполнилась моя мечта. Когда в детстве я читал «Графа Монте-Кристо», меня все время поражала в этой книге одна фраза. «Хорошо бы знать точную дату своей смерти», – говорит старик Марель своему сыну. Всю жизнь мечтал я знать точную дату своей смерти. Теперь мечта моя исполнилась. Я проживу еще ровно три дня. Семдясят два часа. И не секундой больше. Так сказал мне врач в больнице. Что же – разве 72 часа это мало? Это много, чтобы дожить жизнь до конца, но слишком мало, чтобы прожить ее заново.
Всю жизнь мечтал я о свободе и бессмертии. Свобода окончилось на педагогическом факультете. А бессмертие… Нужно ли оно сейчас? Мне больше нравиться умирать.
Итак, несвободным я стал с 19 лет. В армии меня, слава Богу, не было. Поступая на педагогический факультет, я мнил себя будущим Жуковским, ну Куницыным, наконец. Только на третьем курсе я понял, что ни мне, ни серым мышкам вокруг меня никогда не достичь успеха. Никогда. Будущий Жуковский, определяющий настроение строк «Грудь моя стеснилась» как светлую печаль; Куницин, безбожно именующий Великобританию Англией, а Русь Россией – жалки и бесперспективны. Жалки, как безрукий жонглер.
Все это я понял на третьем курсе. Но уйти из института я уже не мог. Моя мама все еще видела меня Жуковским. Мне пришлось высидеть все лекции на тему «Трудные подростки» и «Как понравиться своему ученику». Меня раздражали одни подхалимистые названия этих гнусных «лекций».
Каждый учитель по природе своей – подхалим. Чаще всего c ущемленным самолюбием. А нет ничего хуже подхалима с ущемленным самолюбием. Можно простить подлизу, сознающего свои грехи и в душе подсмеивающегося над собой; можно простить раскаивающегося предателя; но нельзя понять человека, откровенно подлизывающегося к детям, когда они все вместе, и топчущего их по отдельности. Топчут учителя своих учеников без ненависти, просто инстинктивно мстя ни в чем не повинным детям за свое прежнее подхалимство.
Шесть лет я провел среди серых мышек, шесть лет мучений, шесть лет непонятости, шесть лет одиночества.
Нет, кажется, был среди моих сокурсников один человек, который, как и я, ненавидел учительство. Звали его Коля Рейнмахер. Коля был сиротой. Он не был ничем никому обязан. Он вырастил себя сам. Он писал заметки во все газеты, названия которых были ему известны. В институт Коля поступил, как всегда, играючи: чтобы посмеяться над серыми мышатами - будущими Жуковскими. Через год одна из газет выдвинула Коле требование о высшем образовании. В целях экономии времени на вступительных экзаменах будущим журналистом было принято решение остаться на педагогическом факультете одного из наиболее известных московских институтов.
За окном плывет черная ночь. На небе светят звезды. Прошел час моей жизни. Я лежу на больничной койке и думаю обо всех моих ошибках. Зачем я стал учителем? Зачем не проявил свой организаторский талан или актерское дарование? Зачем?
Из-за ошибок своих сейчас умираю. Из-за баловства, глупости, шалостей. Из-за инстинкта самосохранения моих учеников.
По окончании ВУЗа я все-таки стал учителем. По настоянию мамы. Она очень хотела видеть меня историком. Что ж, я им стал. И за пять лет сидения на одном месте сгорбился, растолстел, растерял всю, имевшуюся и так в весьма небольшом количестве, природную красоту. Но дети любили меня несмотря ни на что. Просто я не подличал: строго наказывал хулиганов, и хвалил примерных учеников (не только за знания и уж конечно не за пресловутую «защиту чести школы»). Как же так вышло, что я умираю?
Однажды в понедельник заболела толстая злая учительница математики Марьиванна. Дети ненавидели ее всем сердцем. В тот день директор Иннапетровна попросила меня сделать замену. Дети не знали о замене до последнего момента. Войдя в класс, я скользнул глазами по их перепуганным лицам. И сел на стул. На кнопки. Как выяснилось впоследствии, на ржавые кнопки. Заражение крови.
Дети сопровождали меня во время всего пути в больницу, а один мальчик все повторял: «Это я Вас убил. Я положил туда эти кнопки. Это я Вас убил!» «Теперь еще землю три раза поцелуй, Раскольников», – строго отвечала ему девочка в голубеньком платьице. Самое смешное, что фамилия мальчика была действительно Раскольников. Диагноз мы прослушали вместе. И про три дня тоже. Раскольников плакал. Ему было, наверное, еще тяжелее, чем мне.
На следующий день ко мне в больницу пришла завуч Клавдиксанна. Она долго смотрела на меня, не находя первых признаков трупного окоченения. Потом неожиданно завопила на всю палату: «Смотрите, как умирает рыцарь!» Больные с четырех других кроватей приподнялись в ожидании моей смерти. «Жил на свете рыцарь бедный»… - продекламировал один.
- Не надо было, Клавдиксанна, - шепотом сказал я.
- Ну почему же, друг мой? – вскричала она, - Вы истинный рыцарь! Вы заслонили даму грудью…
- Точнее, не совсем грудью, - ответствовал я со смиренной больничной улыбкой.
Клавдиксанна словно сквозь землю провалилась.
Потом ко мне зашла Иннапетровна. Она прочитала сочиненную кем-то из учеников эпитафию мне. Кончалась эпитафия словами: «Мы Вас не забудем, наш рыцарь!»
За окном плывет черная ночь. На небе светят звезды. Почему я, как и множество молодых идиотов, гордился в первые годы своим учительским поприщем? Гордился называться педагогом. Мне ведь лучше, чем кому-либо было известно, что «педагогами» в Древней Греции называли рабов, сопровождавших всюду дворянских детей. Я лучше других знал, что учителя – рабы.
Интересно, что сейчас делает Коля Рейнмахер? Он один остался в этом мире. Вдвоем. Вместе с Раскольниковым. Но считается ли этот маленький мальчик, слишком рано совершивший убийство (убивают все – хотя бы по разу в жизни). Что ж, мне жаль этого мальчика. Очень жаль. Сможет ли они прожить жизнь с таким чувством вины? А так… Мы ведь встретимся с ним в раю уже завтра и «братски обнимемся».
А может быть, и нет. Простит ли Бог мне мое постоянное уныние, а ему его убийство? Я надеюсь, что простит. Надеюсь. Тогда мы снова встретимся в раю.
Что такое рай? Место, где «просто можно встретить знакомого человека». А много ли по-настоящему знакомых людей было в моей жизни? Два. Ровно два. Раскольников и Коля Рейнмахер. Неплохо было бы еще встретиться с самим собой. Встать напротив зеркала и спросить себя обо всем, о чем не решался спросить на Земле, о чем не решаюсь спросить и сейчас.
За окном плывет черная ночь. Завтра, да что ж, уже сегодня я умру. Раз и навсегда. И больше никогда не увижу я Клавдиксанну, Иннупетровну и Марьиванну. Ради этого одного стоит умереть. Какое счастье! Мы с Раскольниковым и Колей Рейнмахером будем сидеть, и пить чай с тортом. Мы будем разговаривать. Вот что такое рай. Может быть, он уже наступает. Может быть, Бог решил сделать мне подарок – бать мне рай на 24 часа раньше? Вряд ли.
Ничего. Скоро, совсем скоро, все, кто лежит в этой палате, уйдут. Навсегда. И будут пить чай со своими знакомыми. Человек на койке рядом со мной каждый день просил включить ему музыку Моцарта. Ему, конечно, ничего не дали послушать. Но пройдет еще немного времени, и к этому человеку с неба сойдет Моцарт. Не композитор Моцарт, а просто Моцарт. Он возьмет умирающего с собой. Наверх. Пить чай с Сальери. Именно с Сальери. Наверное, только он смог понять Моцарта до конца. «Только гений понимает гения до конца» - какая глупость! Только убийца может до конца понять свою жертву.
За окном плывет черная ночь. На небе светят звезды. Мне осталось мало. Еще чуть-чуть. Я верю в Бога и в рай, и в Моцарта, и в сатану. Только в раю нет сатаны. Нет. И никогда не было. В раю нет даже ангелов. Рай – это узенькие комнатушки, где каждый может встретить знакомого.
Господи, я жду Твоего суда, Твоего приговора, Твоего прощения. И если Ты попросишь меня простить и благословить всех серых мышек этой Земли (Ты именно попросишь, а не прикажешь), я прощу им их собственные загубленные жизни. Я прощу им подхалимство и жестокость, и слезы учеников, и упоительные выговоры за разбитое стекло, и все, и все, и все…
Я не прощу им только древнегреческую мудрость, часто выдаваемую за собственную мысль: «Ученик – это не сосуд, который надо наполнить знаниями, но факел, который надо зажечь любовью к учению».
Этого я не прощу им. Просто не смогу простить.
За окном плывет черная ночь. На небе светят звезды. Я жду смерти.