Основано на реальных событиях
времен якобинской диктатуры
Бедные мои, бедные. Куда вы катитесь…
Они все изменили, все выбросили на помойку. Строят новое, вечное. Не понимают одного: вечного на костях не бывает. Новое будет, конечно, вот уже оно пришло, а вечного – нет, не дождетесь.
Радуются, казнят врагов революции, врагов свободы. Они в восторге: теперь казнят всех, кто хоть чем-то не угодил свободе. Они думают, что свобода – они сами, что они могут казнить и миловать, убивать и спасать. Они даже ничего не понимают, ничего не хотят понять. Им нравится максимум. Им нравится, когда каждый может стать врагом революции и свободы. Только безликая толпа не может.
Для того чтобы умереть от гильотины, надо хотя бы для видимости совершить хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь! Не обязательно предосудительное. Просто что-нибудь. А толпа этого не может. Толпа состоит из тысяч теней, значит, ничего не может и ничего не хочет. Они даже не могут понять, что кричат. Они не знают, что такое свобода, равенство и братство. Они не понимают, что сами себе противоречат. Силой установленное равенство исключает свободу, а у рабов нет братьев. Они даже не дают себе труда задуматься, что все это значит. Им просто неинтересно. За них уже все сделано. Им надо только кричать, а голоса у них, слава Богу, есть.
Вчера казнили семнадцать человек. Завтра казнят еще сорок. Меня тоже. Меня тоже выбросят на помойку, чтобы построить на моих костях новое, вечное. Что ж – пусть строят. Только не такое. Я не хочу, чтобы из моих костей сделали штандарт, чтобы на моих мышцах какая-нибудь кухарка сушила белье, а на моих глазах ставили опыты ученые какого-нибудь государственного института. Этого я, увольте, не хочу. Что же это за свобода, когда человек не может даже сам распорядиться собственными костями, мышцами и глазами?
Они совсем забыли, что я изобрел для них всего несколько лет назад. Они рукоплескали мне, собирались толпами у моего крыльца, дарили цветы, желали мне творческих успехов, а теперь забыли о моем изобретении, забыли настолько, что о нем даже запрещено говорить, я и сам постепенно о нем забываю. Помню только восторженные толпы у своего крыльца…
«Гонцы революции» пришли за мной, когда я уже заканчивал свое новое изобретение. Мне осталось совсем мало. Я умолял их дать мне время закончить. Оставалось всего три дня, и оно было бы готово. Но «революции мои изобретения не нужны». А жаль.
Вот уже год, как они рубят головы на гильотине. Они думают, это не больно. Они ничего не понимают. Это очень, очень больно. Дело в том, что, расставшись с телом, мозг еще некоторое время чувствует все, что с ним происходит. А это очень, очень больно!
Революции не нужно мое изобретение! Она, наверное, забыла, как ее ревностные приверженцы всего несколько лет назад посыпали мое крыльцо цветами. Теперь розы не в моде, теперь они предпочитают посыпать могилы проклятьями. Жаль.
Жаль, что они не позволили мне закончить мое изобретение. Они отказывают мне в последней просьбе… А раньше они меня так любили!
Неужели они думают, что мое последнее изобретение – для безликой революции? Неужели они не понимают, что я не подарю триумф своей мысли холодному огню, который жжет все, не разбирая, где у него враги, а где друзья? Хотя, что я говорю – у огня нет ни настоящих врагов, ни настоящих друзей, поэтому все числятся во врагах.
Нет! Это гениальное изобретение не для их революции, оно только для меня. Для меня и больше ни для кого! Я изобрел это, ожидая смерти. Я уже давно понял, как они ненавидят тех, кого раньше любили. Я просто хотел облегчить себе последние минуты. Я не хотел, чтобы мне было очень, очень больно.
Я изобрел электрический стул.
Я сделал это для себя, потому что жестокий огонь не заботится о тех, кого убивает. Я решил позаботиться о себе сам. Ну что ж… Не получилось. Это мой первый провал на поприще изобретателя…
Безликая толпа не поняла меня. Она должна была спасти меня или хотя бы только мое изобретение. Но она ничего не понимает! Ничего! Ей не ясно, что рано или поздно ей тоже придется познакомиться с гильотиной, рано или поздно им всем будет очень, очень больно.
Тогда они и вспомнят обо мне. Они найдут на полу моей камеры чертежи, только тогда поймут, как важно мое изобретение, они поблагодарят меня. Не надо, дети, не надо. Все это я делал для вас, чтобы облегчить ваши будущие страдания, я делал это из благодарности: просто не могу забыть, как вы посыпали мое крыльцо цветами в то яркое летнее утро, когда узнали о моем гениальном изобретении.