Мы были в том неприятном настроении после прощания, когда еще не хочется расставаться, еще не отошел поезд. На платформе, грязной и суетливой, как и все платформы, было тяжело дышать от испарений и шума, шума голосов и вагонов.
Шарлотта стояла у окна длинного коридора, ее все время толкали сзади, на нее шипели, но не могли же мы в эти последние минуты, лучшие минуты нашей жизни вместе, разговаривать знаками через окно переполненного купе…
- Мило, - сказала она уже в третий раз, - очень мило, что напоследок ты заехал ко мне.
- Прошу тебя! Мы так давно уже знаем друг друга. Пятнадцать лет.
- Да-да, нам уже тридцать,… но это не повод…
- Прекрати, я прошу тебя. Да, нам теперь тридцать. Как русской революции.
- Как… как войне…
- Нет, нам немного меньше
- Ты прав, мы еще ужасно молоды, - она засмеялась.
- Ты что-то сказал? – спросила она нервно: ее опять толкнули сзади тяжелым чемоданом…
- Нет, это была моя нога.
- Ты должен что-нибудь с ней сделать.
- Да-да. Я сделаю что-нибудь, она так много болтает…
- Ты еще можешь стоять?
- Да… - тут я вообще-то хотел сказать, что люблю ее, но у меня все не получалось, уже пятнадцать лет как не получалось.
- Что?
- Ничего… Швеция, итак, ты едешь в Швецию…
- Да, мне немножко стыдно… вообще-то, это ведь наша жизнь – грязь, лохмотья и развалины, и мне немножко стыдно. Я сама себе противна…
- Не говори ерунды, твое место там. Радуйся, что едешь в Швецию…
- Иногда я радуюсь, знаешь, там, наверное, вкусно кормят, и ничего никогда не ломается. Он так восторженно пишет…
Голос, голос, который всегда объявляет об отправлении поездов, приблизился к нашему пути, и я испугался, но это был все еще не наш путь. Голос сообщал о международном поезде из Роттердама в Базель, и, пока я рассматривал маленькое, нежное лицо Шарлотты, мне вспомнился запах хорошего мыла и кофе, и я почувствовал себя ужасно плохо.
Несколько секунд меня обуревало отчаянное желание просто вытащить из окна это маленькое существо и оставить его у себя, ведь она принадлежала мне, я в оконце концов ее любил…
- Что случилось?
- Ничего, - сказал я, - радуйся, что поедешь в Швецию.
- Да. Он полон энергии, тебе так не кажется? Три года в русском плену, сумасшедший побег, а теперь он снова читает о Рубенсе.
- Замечательно, просто замечательно…
- Ты тоже должен что-нибудь сделать, хотя бы закончи институт…
- Да заткнись ты!
- Что? – спросила она, - Что? – она совсем побледнела.
- Извини, - тихо сказал я, - это ноге, я с ней иногда говорю…
Она совсем не напоминала Рубенса, скорее Пикассо, и я спросил себя, зачем ему на ней жениться, ведь она даже не красивая, а я ее люблю.
На перроне стало тише, всех уже привезли к поезду, только несколько провожающих еще оставались стоять. Каждую секунду голос мог сказать, что поезд отъезжает. Каждая секунда могла стать последней…
- Ты должен что-нибудь сделать, что-нибудь, так дальше не пойдет…
- Нет, - сказал я.
Она была полная противоположность Рубенсу: стройная, с длинными ногами, нервная, ровесница русской революции и голода, и грязи в Европе, и войны…
- Я просто не могу поверить… Швеция… это сон…
- Здесь вообще все сон.
- Ты так считаешь?
- Конечно. Пятнадцать лет. Тридцать лет… Еще тридцать лет. Зачем оканчивать институт, нет смысла. Да замолчи ты, черт возьми!
- Ты говоришь с ногой?
- Да.
- Что ты ей говоришь?
- Тихо!
Мы, сдерживая дыхание, смотрели друг на друга и улыбались,- и сказали все без слов.
Она улыбнулась мне: «Теперь ты понял, все хорошо?»
- Да… да.
- Точно?
- Да-да.
- Понимаешь, - тихо продолжила она, - все не так, как если б мы были вместе, все совсем не так, правда?
Голос, который объявляет об отправлении поездов, прозвучал прямо надо мной, официально и чисто, и я вздрогнул, как будто в воздухе хлестнул большой серый ведомственный хлыст.
- До свиданья!
- До свиданья!
Очень медленно поезд пришел в движение и начал в темноте отъезжать от большой, серой платформы…