Глава тридцать первая Скинхед

      
1.

           Знаете ли вы, каково это, каждое божье утро просыпаться с мыслью: "Зачем я живу?" Каждое божье утро не думать о чём-то светлом и радостном, а, преодолевая себя, вставать с кровати и начинать заново никому не нужные манипуляции с собственным телом. И где, спрошу я вас эти многочисленные психологи, которые везде и всюду то тут, то там уверяют вас, мол, по утрам чистите зубы, а по вечерам не смотрите ужастиков, имейте желание добиться успеха, и всё будет в порядке!!! Как объяснить это девятнадцатилетнему парню, который уже ровно как полгода «косит» от армии, просыпаясь в замятой и дурно пахнущей постели только лишь для того, чтобы ночью опять лечь в неё же.
     Так началось и это ни чем не отличающееся от вчера и позавчера утро. Никита с трудом проснулся. Еще сквозь сон он чувствовал, что выспался, но прежде чем открыл глаза, еще несколько раз погружался в сладкое  забытьё. Наконец он сел на кровать, нащупал холодные и липкие тапочки, шваркая, вышел на балкон. Тёплый майский ветер обдул его бледное, как у курёнка тельце. Неожиданно для себя Никита сладко потянулся и зевнул. С двенадцатого этажа его давно уже разваливающегося панельного дома открывался живописнейший вид лежащего прямо через дорогу леса. Но он обратил внимание совсем на другое. Там, вдалеке, чуть правее леса была железнодорожная станция.  Никита отчётливо вспомнил, эти большие, загорелые мозолистые руки таджика. Вот он лежит и закрывает голову, как может, а Никита бьёт, и бьёт, стараясь попасть непременно в голову. Вокруг возгласы окруживших рабочего, таких же, как и Никита подростков. Крики и улюлюканья сливаются в  голове с адреналином и жаждой ударить еще и еще. Удары сыплются горохом. На противоположной платформе скучающие в ожидании электрички безучастные люди скорее обрадовались происходящему, нежели возмущены. Наконец, не выдержав,  истошно визжит какая-то бабка: «Да что же вы это окаянные делаете! Креста на вас нет! Совсем озверели!». Нужно уходить. Но таджик, услышав возглас в его защиту, что-то пытается пробормотать, открывает всё красное от кровоподтеков лицо, и получает еще пару безответных ударов.
     Через минуту семь полутеней по узкой тропинке удаляются в сумерки. Сердце готово выпрыгнуть. Никита не выдержав, оборачивается. У края платформы, освещённый  искусственным светом стоит, чуть покачиваясь,  таджик. Жив, мелькает в голове и как-то дышать становится легче.
     Пока жива была бабушка,  она его ребёнком, каждую субботу водила в Храм.
     После её смерти что-то подкосилось, разрушилось.
     После школы пытался поступить в архитектурный институт, но экзамены провалил с  треском.
     Его подруга детства Аннушка поступила, а он нет.
     По-глупому всё получилось.
     Экзамены Никита провалил с треском! Председатель экзаменационной комиссии, по национальности осетин, предложил юноше попытать счастья в следующем году.
       Тогда-то он и озлобился на весь мир и, вместо того, чтобы взяться за учебники, поступил работать на цементный завод и, отчего-то перестал ходить в Храм.



2.


        Никита еще раз сладко потянулся. Сегодня у него вторая смена. Хорошо! Можно поваляться подольше! Да и мать на работе, некому на мозги капать! После того, как его отец погиб в Чечне, она как-то быстро сдала. Эти черные круги под глазами. Работает в две смены. Дома совсем не бывает. Лучше бы мужика завела, чем так корячиться!
     Неожиданно послышался поворот ключа в замке, и дверь хлопнула.
     - Никита! Ты дома! Иди сюда! – послышался торопливый голос матери.
     - Чего тебе?.. – Никита выглянул. Мать была не одна. С ней стоял, какой то тип.
     - Представляешь, я тут нашла нам рабочего, он взялся за двести рублей доложить плитку в ванной, а то я так больше не могу. Папа не успел доделать, а тут такая удача…. Да Вы заходите…, заходите, посмотрите, может, еще и не возьметесь? У меня всё есть там, под раковиной и плитка, и смесь…. Уже второй год, как мужа похоронили, так всё там и лежит с тех пор. Удача то, какая, так не забудьте двести рублей, у меня больше то нет. Я обратно на работу побегу, а с Вами сын мой останется. Никита! А ты, если что надо будет, то помоги, хорошо, сынок?
         Рабочий включил свет и вошёл в ванную. Никиту пробил озноб, это был вчерашний таджик. Его лицо превратилось в один сплошной синяк, а левый глаз, куда Никита ударил напоследок, заплыл и вообще не открывался.
      - Так Вы начинайте – обратилась мать к таджику и пальцем поманила Никиту в комнату. – Его вчера хулиганы отметелили, представляешь, так его наш хозяин базы выгнал, мол, какой из него работник, а у него семья там, двенадцать детей, вот он и взялся за двести рублей нам плитку положить, вот только я боюсь, как он с одним глазом то справиться, как ты думаешь?
     - Справится. – Сам не зная, что говорит, выдавил из себя Никита, - Они, говорят, живучие.
     - Так и я подумала. Ну ладно. Вот тебе двести рублей. Как сделает, ты ему заплатишь, а я побежала. Напарница заболела, так я  и за неё должна буду два этажа перемыть…
     Дверь захлопнулась, и Никита остался один на один с неизвестностью. Ситуация была глупая, и в голову не приходило ни одной стоящей мысли. Ладно, пускай выложит плитку, а там видно будет, решил юноша и стал смотреть, как таджик готовится к основной работе. Не смотря на вчерашние побои, работа у того спорилась. Не прошло и  часа, как первый ряд плитки лёг на тщательно загрунтованную поверхность. Никите вдруг стало обидно. Он, можно сказать, вчера этому субъекту бил морду, а сегодня таджик, как ни в чём   не бывало, клал плитку у него в ванной!
      - Слушай, ты, плиточник, кто это тебя так? – решил поддеть Никита, но таджик молчал, и знай, делал своё дело. Но Никита не собирался униматься, его понесло. – Знаешь что? Валил бы ты в свой Туркестан-Таджикистан, плитку он кладёт! Хрен моржовый! А то…
     - А то что? – На Никиту смотрел один полуоткрытый как будто обложенный половинками сливы глаз, - А то что? Ты мне опять, как вчера тумаков навешаешь? Думаешь, я тебя не узнал? -  таджик повернулся и стал продолжать свою работу. – Правда, это стоило мне разбитого носа и глаза, но я тебя хорошенько запомнил…. А ты знаешь, что я еще пять лет назад работал в школе учителем русского языка и литературы? И если бы не развал Союза, то работал бы до сих пор! – Таджик остановился, положил мастерок, снял рубашку, вернее то, что от неё после вчерашнего осталось, и молча продолжил свою работу. Его жилистый торс играл мышцами и в целом он не походил на человека, не могущего постоять за себя. Взгляд Никиты скользнул по его плечу, и юноша во второй раз за последние два часа оцепенел от неожиданности. У таджика на плече была та же самая армейская татуировка, как и у его отца. Пограничный столб, лента и номер части – всё совпадало.
     Никита молча ушёл в комнату и вернулся с большой, переснятой им фотографией отца. – Извините, Вы случайно не знаете этого человека?
     Таджик удивлённо обернулся и посмотрел уцелевшим глазом на портрет. С портрета на бывшего рядового разведроты Магомета Хачипулина  смотрел его боевой друг – Комаров Мишка, весёлый, бравый, отчаянный сержант зелёных беретов.
     - Так ты сын Мишки?! А Миша умер? Когда…
     Разговор продолжили на кухне. Весело с надрывом засопел чайник. А Магомет слушал и слушал сумбурный, суетливый рассказ сына человека, с которым его свёл Афганистан.
     -  Значит, Мишка подорвался  в Чечне на фугасе?
     - Да, два раза съездил нормально, а в третий раз не повезло…. Мама просила его не ездить, но разве тренером в спортивной школе много заработаешь?.. Дядя Магомет, а почему Вы вчера, ну, нас не разбросали? Вам же это ничего не стоило? – Никита давно уже смотрел на этого покалеченного им же человека другими глазами. Так когда-то, ребёнком, он смотрел на своего отца, когда тот приезжал из очередной боевой командировки.
   - Вырастишь, поймёшь. У меня же дома двенадцать таких же, как ты. Средний на год постарше будет. Михаил, в честь твоего отца. А вчера, когда я вас встретил, не поверишь, твоё лицо мне показалось до боли знакомо, что-то ёкнуло, может, поэтому только и стал защищаться, хотя был момент, когда я еле  сдержался, тот самый, когда я раскрыл лицо…


    Наступил вечер. Обыкновенный тёплый июльский вечер. Смеркалось. Скоро должна была прийти с работы Никитина мама, а сам юноша стоял на балконе и впервые после смерти отца плакал. Ему было очень больно и легко одновременно. А на кухонном столе лежал адрес дяди Магомета и нетронутые им двести рублей.
    Никите  стало невыносимо душно и он, буквально задыхаясь от спертого воздуха, сорвался на улицу.
    Не обращая ни  на кого внимания, он, опустив голову, проскользнул мимо заходивших в подъезд и устремился к лавочке в глубине двора, почти у самой кромки березовой рощи.
     Юноша поёжился.
     Наконец туман опустился, принеся с собой долгожданную прохладу. Повеяло сыростью. Густые, холодные капли росы осели на всё, что еще недавно так безжалостно раскалялось, молча, терпя полуденную жару, а сейчас, так же молча, но с благоговением, отдавая её.
Незаметно для глаза, всё, между тем, менялось на глазах, открываясь, в совершенно иной, прекрасной, непробудно спящей днём Красоте! На фоне темно-синего неба, с жёлтым, высокоподнятым пятаком луны, и вытянутыми вдоль всего горизонта чёрными сигарообразными облаками, пыхтя усердием, заливался громкоголосый хор неугомонных лягушек; где-то там, в берёзовой роще, щебетал соловей; уже поднялось стрекотание и жужжание ночных насекомых; испугано каркала где-то над головой, растревоженная собачьим перелаем ворона.  Всё это происходило независимо друг от друга, и, казалось, лишь объединялось временем суток, называясь обыденно и всеобъемлющи – сумерки.  Никита заслушался, и постепенно все его дурные мысли ушли сами собой.  Он только что понял, что жизнь намного сложнее, чем только чёрное и белое, что зло не в тех, кто снаружи, но в том, что  внутри нас, что побрить голову и избить человека, пусть даже и отличающегося от тебя цветом кожи, самое простое, что прогони в конце-концов всех неугодных твоим убеждениям, и во круг тебя воцарится вакуум, пустота, и что сама природа сделала нас такими разными, и что сама она пример того, что на первый взгляд такие до абсурда разные вещи, однако сосуществуют и объединяют её в единое целое, то целое, которое капля за каплей, вливается в один единый оркестр летней ночи!


3.

     Никита снял трубку и, в порыве набрал Аннушке. Он не звонил ей больше месяца.
     На том конце провода раздалось её нежное: «Алло!»
     - Аннушка, это я!
     - Ой, Никита! Ты мне нужен! Может понадобиться твоя помощь! Ко мне звонил отец моей крестницы, помнишь, мы детьми были у них на Венчании? Так вот, там большие проблемы. По телефону говорить не могу, но мы можем с тобой завтра встретиться?
    - Да. Можем. Аннушка. Я вот что звоню. Я решил возобновить ходить на подготовительные курсы, ты не могла бы узнать их расписание? И еще, когда ты в Храм идешь?
    - Никита, я не узнаю тебя! Иду как обычно, так давай в субботу в Храме и встретимся? Хорошо?
   - Хорошо! – повторил Никита и положил трубку, а в ушах у него стоял голос покойного Отца Александра: «Надо верить с силой, добротой и с доброй смешливостью…»
   - С доброй смешливостью над собой! – добавил Никита и ощутил себя заново рождённым.
   


Рецензии