Кровавое воскресенье

 К 100-летию первой
 русской революции
 
 
 
 Кровавое воскресенье
 этюд
 
 
 Ночь зимой из Петербурга не уходит. Лишь прикорнет часок-другой во дворах и вновь за работу. Вновь понесется по городу запах ее убийственной страсти, вновь захрипит склизкий и мерзкий мороз, вновь появятся и зашагают по улицам тени домов и мостов. Темнота застилает Петербург медленно, почти не заметно, выныривая из переулков и закутков, оттого вечер в Петербурге всегда грузный, тяжелый и бесконечный. И нет иной власти в городе, кроме власти тьмы и страха. Петербургская ночь, точно дьявол в черном плаще, прогуливается по городу по-хозяйски бесцеремонно и надменно. Кто там задержался на улице? Царь тьмы к нему подкрадется - хруст, вскрик - кончено. И жутко и гулко, как в лесу. А ведь где-то здесь заснула стихия.
 В ту ночь под тенью островерхих башенок вершился бесчинства суд. Дьявол кутил. Своими влажными пальцами он бросал фишки на зеленое сукно игорного стола. Сначала везло. Азарт затмевал ему разум, жажда риска щемила сердце. На кону стояли человеческие жизни. Он повелевал ими, будто купюрами, транжирил, сорил. Удача исчезла незаметно, казалось она еще здесь, стоит лишь последний раз рискнуть, чтобы поймать ее и сорвать главный приз. Но нет, теперь над фишками и над судьбой он был уже не властен. Он скрипел зубами, щурил глаза, теребил пальцами монеты и нещадно бросал в топку игры все новые и новые жизни. Брань и слезы неслись вдогонку им. Но шарик, как самый грозный судья, был неуклонен, со стойким садизмом он вновь и вновь летел не в ту лунку. В ту ночь дьявол проиграл тысячи человеческих жизней. Обесчещенный и разоренный вышел он из казино. Мрак рассекался от его пьяного рева, ночь отступала перед ужасом наступавшего дня.
 День был суров. Опоясанный крестами город просыпался. Православные кресты на храмах расправляли руки после сна, мальтийские кресты на Михайловском замке гарцующей походкой вышагивали из тени навстречу свету, крестики на груди горожан мерцали по всей столице, будто огарки свеч. Из пещеры столетий восставали два креста XX века. Готовясь стать плахой и дыбой народам, вычеркнуть из жизни миллионы, низвергнуть нравственность и мудрость всей предыдущей истории, они пришли сегодня по зову дьявола в этот город в надежде насладиться страданиями и ужасом.
 Откуда-то свысока, опершись на крест, на город смотрел царь, он устремлял свой каменный взгляд в глубь улиц и площадей и уже видел приближавшуюся к Зимнему процессию.
 Они шли к своему покровителю, уверенные, что найдут в благодетеле и защитнике поддержку и понимание. Слитые порывом единения и братства, они чувствовали себя (быть может, впервые) сплоченным народом.
 В рассвете была таинственная, чарующая тишина. В какой-то момент показалось, что прошлая жизнь куда-то ушла, что отступила деспотия и нищета, но то была лишь передышка стихии перед решительным броском.
 Внезапно процессия увидела, что на воротах Зимнего вместо золотого двуглавого орла сидит черный двуликий ворон. Извивающимися когтями он вжимался в прутья решетки, крылья его были припущены, голова втянута назад. Одним своим ликом - добрым и храбрым - он смотрел в глаза народу, другим - хищным и трусливым - отдавая приказ, шипел: "Пли!"
 Стеной, всепоглощающей и беспощадной, громогласной и ослепляющей, обрушилась стихия на толпу, сметая, вопя, убивая. Полки в шеренгу, ружья в линию, пули в ряд. И залпами
 под...с-т-р...елян,
 за ... с-т-р...елян,
 рас... с-т-р...елян,
 от ... с-т-р...елян
 русский народ. Тот, которого ждут на обед, та, чей поцелуй еще не растаял на губах, тот, у кого назначена встреча, та, которая не успела дописать письмо матери, тот, чей роман не дописан, та, чьи слезы не выплаканы, тот, которого не найдут, та, которую не ищут. Во все стороны, на сколько способен узреть человеческий глаз - люди, люди. Во все стороны, на сколько способна понять душа человека - трупы, трупы. И даже смерти не справиться с работой, она просит пощады.
 Здесь, обагренные кровью и стонами, вперемешку лежали любовь с надеждой, счастье с мечтой.
 Багровым цветом зардел Петербург. Кровь пропитала его прострелянную душу, она на веки впиталась в его мостовые. А среди крови - красная детская рукавица, грязная и одинокая, чей хозяин ушел на века.
 На балконе Зимнего по-византийски гордо сидел черный ворон. Скрыв свое трусливое жало мужеством других, он всматривался вперед - в горизонт убитых. Его сегодня тоже расстреляли. В руках у демонстрантов были портреты царя, солдаты стреляли и в них. Его расстреляли сегодня не раз. Какое-то грозное предчувствие беды мучило его. Он понимал, что с той же легкостью, с какой солдаты стреляли в его портрет, они будут стрелять и в него. Это на мгновение отвлекло его мысли сейчас, но все же извечная звериная похоть взяла свое: ворон сорвался и полетел, гонимый алчным желанием сорвать свою долю падали.
 Где-то вдали послышались барабаны. С чердаков и подвалов, из стонов раненых, из перетолок горожан, наконец, из пульса каждого. Те самые, что, бесчинствуя, гремели, когда толпа восторженно приветствовала отрубленную голову Людовика XVI. Их гогот, их перекличка была пока еле заметной, но она ширилась, обретала плоть и силу, вставала на ноги. Еще чуть-чуть и она захлестнет весь город. Гвалт тех барабанов, их убийственный ритм, их нестерпимая мощь, их неотвратимость и непоколебимость затрясут Россию. Да, это были литавры революции.
 Вечер заступал на вахту, скрывая людской позор. Ночь трауром окаймила город.
 И хоть прошли годы, и ворон улетел на юг, и новые у нас благодетели, но иногда, когда я вслушиваюсь в тишину, прижимаю ухо к земле, я все еще ... слышу, слышу ...гул... тех барабанов.
 
 
 09.01.2005
 Санкт-Петербург


Рецензии
Приглашаю на свою обновленную страничку.
http://www.proza.ru/author.html?okunev

Окунев Игорь   08.11.2005 07:40     Заявить о нарушении