Я здесь, я рядом, я с тобой

сказочка для тренированных

Вике: спасибо, что разрешила Нику стать ангелом.
Дену на память: я не такой ангел :))
Нику: ангел, давай дружить

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОСЕМЬ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ

Глава первая
 
1:00 АМ, На Дворцовом мосту. Славянчик падает. Заплыв на троих. Юноша, переживающий за всех. Ультрасовременный метод искусственного дыхания. Море вопросов.

Июнь. Жарко. И воздух от яркого солнечного света делается мутноватым. Славянчик слегка щурится, глядя на бликующую поверхность воды. Солнце светит ему в спину и жжет шею, неприкрытую, в отличие от спины, белой рубашкой. Славянчику жарко и, на удивление, спокойно.

Июнь. Солнце. Набережная Невы. Люди вокруг. Знакомые люди. Незнакомые люди. Знакомые мешаются с незнакомыми. Незнакомые кажутся знакомыми. И у Славянчика появляется странное ощущение, что скоро у него прибавится знакомых. С чего бы это? Ведь процесс заведения новых знакомств проходит всегда трудно и не всегда удачно. Взять, к примеру, людей, с которыми он проучился пять лет: о многих из них он не знает ничего, кроме имени и фамилии. Откуда же взяться новым людям в его жизни?

Славянчик удивленно качает головой, отрывает взгляд от солнечных бликов и озирается вокруг. Знакомые люди… Вон три девчонки из его группы машут ему руками от памятника Ломоносову, что-то кричат. Славянчик дико смущается, но из вежливости, тоже вскидывает руку и машет девчонкам. Потом разворачивается и начинает движение по набережной к мосту. Слегка сторонится, чтобы дать проехать парнишке на роликовых коньках, которому тоже надо на мост…


Позднее он не мог объяснить и вспомнить очень многое. В частности: почему он решил пройтись до метро пешком через мост? Конечно, не хотелось лезть в маршрутку, жариться в этой металлической коробке на колесах. И ждать ее на остановке не хотелось. Да и развеяться на свежем воздухе после экзаменов нужно было. Но эти объяснения казались Славянчику плоскими и банальными, как одноразовая картонная тарелка.

Когда мать спросила его, как ЭТО случилось, как он ВООБЩЕ попал на мост, Славянчик, не задумываясь, ответил, что его привело туда провидение.
Конечно, направляясь к мосту, он никакого перста судьбы, толкающего его в спину, не чувствовал. Он просто шел, с намерением перейти мост, дойти до метро, добраться до дому, сообщить родителям, что он сдал сочинение на отлично, как и все остальные экзамены. Увидеть, как они обрадуются: ведь сыночек-то, каким бы странным не был, а красный диплом заработал! Это вам не пустячки, милые предки! И не надо считать Славянчика неприспособленным к жизни, неадекватным, не контактным и всеми прочими «не». Он у них умный, способный, самостоятельный. Им тоже можно гордиться, как и старшей сестренкой!
Эта мысль вызвала у Славянчика непривычно широкую для его лица улыбку, с которой он и прошел больше, чем полмоста. Небо начинало плавиться от жары, а воздух наполнялся влажным паром, что свидетельствовало о приближении грозы. Может и в самом деле приползет с Финского залива грозовая тучка и закончит день торжественным салютом в честь Славянчика? И, подумав о грозе, он тихо рассмеялся.

— Ну и че ты ржешь? — спросил чей-то прокуренный голос.

Славянчик чуть мотнул головой, чтобы привести мир в фокус и увидел перед собой трех парней в банданах и рваных футболках. Все трое были сильно навеселе и продолжали накачиваться пивом, не взирая на жару.

— Че ржешь-то, как дебил? — снова спросил один из них, загораживая мощным корпусом проход по тротуару.

— А что, нельзя? — спросил Славянчик, стараясь не допустить дрожи в голосе. Это ему не очень-то удалось: по природе своей он был немного боязлив.

— Нельзя. Будет тут каждый уродец лыбиться и ржать. Че ты уставился? Че смотришь, а?

Славянчик застыл посреди тротуара, как парализованный. От напряжения руки, засунутые в карманы брюк, сами собой сжались в кулаки, так что пальцам стало больно.

— Д-дайте пройти, — сказал он…

И тут началось такое!

Позднее, рассказывая о случившемся, Славянчик ограничивался словами «привязались» и «козлы». Больше он попросту ничего не помнил.
Зато Маринка, двигавшаяся по мосту в противоположном направлении, могла рассказать немного больше. Она видела, как паренек вырывается из рук трех здоровых и пьяных личностей, явно хулиганской наружности, которые пытаются вытолкнуть его на проезжую часть. Пареньку удается выскользнуть, инерция бросает его на фигурное ограждение моста. Один из его противников бросается следом и с размаху бьет паренька пивной бутылкой по голове. На асфальт парнишка приземляется уже без сознания.

— Стойте! — закричала Маринка и бросилась вперед, в надежде предотвратить неизбежное. — Прекратите! Не смей… — и тут ее крик оборвался.

«Мэй, куда ты смотришь?!» — крикнул напряженный голос у самого Маринкиного уха.

И тут паренька тут же подхватили за ноги и за шиворот и единым махом перекинули на ту сторону перил.

«Вот, блин, что они делают? Он же в обмороке, он же утонет!» — одной длинной мыслью подумала Маринка и, не успев уже подумать ни о чем другом, машинально махнула через перила следом за Славянчиком.

Очевидно, где-то в промежутке между перилами моста и поверхностью воды она тоже отключилась, скорее всего, от страха, поскольку позднее не могла вспомнить, как летела. Как ударилась об воду, помнила, как со всех сторон стало мокро, темно и холодно помнила, а вот полет начисто стерся из памяти. Вода обступила Маринку со всех сторон и какое-то время она просто висела в пространстве, пытаясь сориентироваться. Потом вспомнила про выброшенного в Неву парнишку и начала, как можно интенсивнее, вертеть головой. Паренек тонул справа от нее, просто камнем уходил в темную глубину, но был все еще недалеко от Маринки. Задумчиво, как бы между делом, она протянула руку, взяла его за рукав рубашки и вместе с ним рванулась к расплывчатому пятну, означавшему наличие солнца над Невой. Сначала паренек показался Маринке легким, но когда они оба оказались на поверхности, он вдруг кошмарно потяжелел. Казалось, он весил целую тонну и неумолимо тянул Маринку обратно под воду. К тому же, к безграничному ее ужасу, он лежал на воде лицом вниз и не делал попытки просто даже шевельнуться.

«Вот и все, хана тебе, мальчик!» — подумала она. — «Причем беспросветная. Мне тебя не вытянуть».

На мосту собирались люди. Они говорили, кричали, показывали пальцами на бултыхающихся в Неве ребят, однако, никому из них почему-то не хотелось прийти тонущим на помощь. Это, впрочем, Маринку не сильно удивляло. Зато какой-то парень в белой футболке и ярко-синих джинсах, который, профессионально размахнувшись, прыгнул в воду, показался ей чем-то сверхъестественным.

Его имя было Матвей. Не очень обычное, но вполне приемлемое, в сравнении со многими другими. Он оказался в толпе любопытных через полторы минуты после того, как Славянчик упал в воду. Особого желания прыгать в воду он, откровенно говоря, не испытывал, но в тот момент, когда понял, что в радужной пленке на воде не только тонет какой-то парень, но и барахтается девушка, у него что-то сильно кольнуло в сердце.

«Смелая девчонка!» — подумал Матвей. Молниеносно взобрался на перила и прыгнул вниз.

Маринка, к тому моменту уже начала выбиваться из сил. Она с трудом удерживала на поверхности не только Славянчика, но и себя тоже. А между тем, тело паренька с каждой секундой становилось все тяжелее.

— Держись, подруга, — сказал Матвей, подгребая к Маринке широкими саженками.

— Я держусь, — ответила Маринка. — А он нет. Можешь его взять?

— Нет. Ты лучше обхвати его подмышками, ладно? А я тебя… и займемся буксировкой этого ненормального на берег. — Тут Матвей выплюнул целый фонтан воды, набравшейся ему в рот во время диалога. — Ты хорошо плаваешь? — спросил он.

— Я не умею…

— Что-о?!

— Плавать. Не умею. И воды боюсь.

— Н-н-н-нен-н-нормальн-ная! — взвизгнул Матвей и снова, с фырканьем отплюнул воду. Потом, опомнившись, видимо, обхватил Маринку обеими руками и помог ей правильно сцепить руки вокруг безжизненного тела Славянчика.

Вода была бесчеловечно холодной и зыбкой. И тем двоим, кто находился в ней и знал об этом, ежесекундно казалось, что безжалостная Нева проглотит их вместе с тем третьим, которого они из последних сил удерживали на поверхности.

— И что тебя… вообще… в воду понесло? — спросил Матвей.

— А он… бы… утоп… — в три выдоха ответила Маринка.

— А ты?

— А я везучая… видишь… ты прыгнул —… мне… повезло. Тебя как зовут?

— М-маатвей. А тебя?

— М-м-марин-а.

— Ну и все. Молчи. Не трать силы. Ты и так задыхаешься…

— Зады… ха… юсь… А дале… ко еще?

Матвей оглянулся через плечо. Берег вел себя довольно подло: за все время их совместного плавания он придвинулся, казалось, на несколько сантиметров. А силы начинали иссякать. Надо же, какая неприятность!

Пожалуй, если выбирать самого переживающего и нервничающего, из числа людей, созерцающих этот заплыв с берега и моста, то Артем, несомненно, легко взял бы первый приз. Поскольку это было его натурой: постоянно переживать за все и вся, не исключая, впрочем, и себя самого.

Кстати, именно Артем был тем парнем на роликах, который обогнал Славянчика, когда тот поднимался на мост. Переехать мост он успел, но возле львов на набережной, до его ушей долетел пронзительный вопль. Артем резко затормозил, поставив правый ролик боком, и обернулся к мосту, туда, откуда прозвучал крик. И увидел Славянчика, а затем и Маринку, стремительно летящих с моста.

Сердце Артема на секунду замерло, а сам он покрылся холодным потом, от которого его волосы прилипли ко лбу. Не успев ничего подумать, на тему случившегося, он опрометью бросился к воде, стуча колесами коньков по граниту ступеней, упал на колени на нижней ступеньке, у самой воды и застыл, не сводя испуганных глаз с тонущих, вцепившись пальцами в собственные колени… Мысль прыгнуть в воду вертелась где-то чуть выше его головы, но каждый раз, когда она пыталась подобраться ближе, кто-то пинками отгонял ее на прежнее место и придерживал Артема за волосы на затылке. И Артем понимал, что сейчас он нужнее на берегу. Иначе кто же будет затаскивать этих троих на берег? Если они доплывут, конечно… Ой, только бы доплыли!

Хотя, отвечающий за транспортировку тонущих, Матвей и был спортсменом, переживал Артем не зря. И на берегу в напряженно-нелепой позе он провел эти двадцать минут не в пустую: Матвей, конечно, доплыл бы, вопрос был лишь в том, каких сил ему стоило дотянуть с собой до берега полумертвого Славянчика и теряющую сознание Маринку? Хороший вопрос. Ответ: к тому моменту, как Артем понял, что сможет дотянуться до воротника Матвейкиной футболки, сил у последнего не осталось никаких. И если бы не Артем, то шансы вылезти на берег, а уж тем более вытащить туда остальных опустились бы немного ниже нуля.
Интуитивно определив, что дальнейшее промедление подобно смерти находящихся в воде, Артем сделал бросок вперед, наугад вытянув руки, и пытаясь вцепиться хоть во что-нибудь, что прилагается к Матвею. Бросок был почти удачен: пальцы ухватили Матвея за длинные волосы, но, одновременно, инерция броска швырнула Артема в воду и он окунулся в нее головой вниз почти по пояс. Отчаянно цепляясь за гранитную ступень коленями и роликами, Артем рванулся назад и тут чья-то рука схватила его за ремень шортов и потащила в направлении, обратно направленному инерции…

«Неужели кто-то все-таки решил нам помочь?» — подумал Артем и обернулся, чтобы увидеть своего спасителя. И от удивления чуть не уехал вместе с теми, кого спасал, обратно в Неву: пять или шесть человек действительно кинулись ему помогать, но ближайший из них еще не успел приблизиться к нему и на два метра…

Налетели чьи-то руки. Они схватили Артема и Матвея, вытащили их на берег. Налетели еще руки, подхватили Маринку. Славянчик выволокся на гранитную кромку сам собой, поскольку девушка не смогла разжать окоченевших рук. Так обнимая паренька, за которым, не умея плавать, она кинулась с моста в воду, и рухнула на ступени. Артем поднял голову, оценил ситуацию и кинулся к ним.

— Расцепи руки, — крикнул он. — Дай я сердце послушаю!

Маринка послушно попыталась разжать сцепленные пальцы, но они совершенно ее не слушались. Артем понял это, схватил ее за запястья и с силой рванул их в разные стороны. Руки разжались, и Славянчик вывалился, наконец, из кольца Маринкиных объятий, а Артем, как и обещал, приник ухом к его груди. Опираясь на локоть непослушной руки, Маринка приподнялась и с надеждой смотрела на них.

Но когда Артем поднял голову, лицо у него было испуганное и подавленное.

— Не стучит, — сказал он шепотом.

— Надо дыхание… — тоже шепотом сказала Маринка. — Ты умеешь?

Артем пожал плечами и растерянно посмотрел на Славянчика, чьи губы уже приобрели красивый бело-голубой оттенок.

— Д-дай-к-ка й-я, — продолжая заикаться от холода и нервного шока, сказал Матвей. — Вр-ремени нет-т-тут с ним воз-з-зиться.

Сказал это, Матвей сел на ступеньку, довольно грубо перевернул Славянчика лицом вниз, поднял, как безвольную тряпичную куклу и сильно двинул его коленом в грудь. Результат последовал незамедлительно: из Славянчика прерывистым потоком полилась вода. И тут же, Маринка и Артем, сообразив, к чему идет дело, схватили его и начали трясти, бить по щекам и ушам, растирать его, разминать… пока приходящий в сознание утопленник не заорал от страха. Крик, правда, получился слабый, как у новорожденного, которого вырвали из петли пуповины, но ведь кричал же он, черт возьми! А значит, был жив. И, значит, Маринка и Матвей рисковали жизнью не напрасно. Осчастливленные этой мыслью, они начали тормошить Славянчика еще сильнее. И на этот раз дотормошили его до того, что он начал отбиваться…


Славянчик лежит на ступеньках, мокрый и растерзанный. Дышать больно, голова тоже болит, так что в глазах темнеет. Его мутит, он не вполне понимает зачем вокруг собралась толпа народа. И уж тем более не понятно, по какой причине трое незнакомых ребят только что били его?.. И почему они тоже мокрые?.. И почему эта девушка плачет?.. И откуда в голове столько вопросов?..


— Ну, привет, счастливчик, — сказал Матвей. — Давай знакомиться?

Славянчик зашелся в приступе сильного кашля и ничего не ответил.

В этот момент у ступенек с миганием и воем затормозила машина скорой помощи…

Глава вторая

11:14. Кафе у Эрмитажа. Все живы и все в порядке. Тост за спасение утопающих. Странная девушка и смешные парни. Из метро в город. Шизоид и фурии.

Жарко. Жарко невыносимо. И, хотя Славянчика только что вытащили из воды, ему безумно хочется пить. Маринка видит это потому, как он облизывает губы и приоткрывает рот. На ум сразу же приходит рыбешка, вынутая из аквариума.

Самой же Маринке хочется только лечь на горячий гранит и расплавиться под жгучим солнцем. Она устала, ее трясет: сказывается дикое нервное перенапряжение. Но тут она чувствует колючую боль в левом плече и вздрагивает.

— Ай, зачем? — сердито вскрикнула Маринка. — Я же не просила…

— Это от нервов, — примирительным тоном сказала женщина-врач и приложила к месту прокола мокрую ватку. — Чтобы тебя не трясло больше.

— Я бы и так успокоилась.

— Это всем, не только тебе. Так что смирись.

Маринка оглянулась вокруг: в самом деле, Матвей с задумчивым видом тер ваткой место прокола и морщился. Врачиха же подступала к Артему не только со шприцем, но и с бинтом: вытаскивая ребят, он сильно рассадил локоть о край гранитной ступени. Кровь заляпала левую штанину его шортов и зрелище было довольно неприятным. Что касается Славянчика, то он сидел, обняв себя за плечи, напряженный и неподвижный. Но после укола, как-то сразу обмяк, уронил голову и расплакался.

— Ожил, — сказала врачиха с явным облегчением в голосе. — А то уж думала, что тебя госпитализировать придется для восстановления.

Госпитализировать никого не пришлось. Артему забинтовали локоть, Славянчику зачем-то померили давление и отпустили всю компанию по домам.

Домой, естественно, тоже никто не пошел. Сначала подождали, пока Артем снимет ролики и переобуется в спортивные тапочки, про запас отложенные в его рюкзачке, потом долго умывались в фонтане у Эрмитажа, развеселившись, брызгались водой на себя и нескольких пацанов, присоединившихся к дурачеству. Потом сохли на скамейке в глубокомысленном молчании, которое минут через пятнадцать нарушил Матвей:

— Знаете, — сказал он задумчиво, — мой бумажник, в отличие от мобильника не утоп. Так что предлагаю пойти и обмыть чудесное спасение.

— Утопил мобилку? — спросила Маринка. — А я свою дома забыла… Надо же, повезло.

Славянчик снял с пояса брюк маленький телефон и повернул его экраном к солнцу.

— Сдох, бедняга. Симку вынуть, телефон выкинуть и купить новый. Надо же себе подарок сделать на окончание универа…

— И хорошо закончил? — спросил Матвей.

— Красный диплом, однако...

— Тоже обмыть надо. Подъем, утопленнички! Не фиг тут на солнышке рассиживаться.

— Расчески ни у кого нет? — жалобно спросил Артем. — У меня расческа уплыла… А я в таком виде жить не могу.

Матвей вытащил из кармана деревянный гребень (Из Сибири с любовью) и пустил его по рукам. После причесывания Артем, из глазастого взъерошенного чудика, превратился в симпатичного паренька с хитрыми карими глазами. Волосы у него стали прямыми светлыми и слегка мелироваными. Густая челка закрыла покусанный комарами лоб и легла над бровями идеально ровной линией. По всему было заметно, что Артем частый гость в парикмахерской.

В отличие, скажем, от Маринки. Она явно не считала прическу главным преимуществом своей внешности. Ее волосы были просто очень короткими и перемешивались на голове в изящном беспорядке, к тому же Маринка регулярно ерошила их руками. Короткая стрижка подчеркивала на ее лице выступающие скулы и слегка втянутые щеки, отчего девушка выглядела очень худой и слегка надменной. Тонкая шея, обвитая в несколько оборотов черным кожаным шнурком в разноцветных бусинках, только усиливала это, обманчивое, надо сказать, впечатление.

Матвей расчесал длинные волосы и убрал их в хвост, открывая миру чудовищно красивое, просто смертоубийственно красивое лицо. Маринка с трудом отвела взгляд от удлиненных зеленоватых глаз в опушке длинных ресниц и подумала: а жаль, что спасать надо было не Матвея, и что жизнью ей обязан не этот красавец, а вон то тощее чучелко…

— Тебя как зовут-то? — спросила она, передавая чучелке расческу.

— Не надо, спасибо, — пробормотало чучелко, отвергая расческу. — А зовут меня Славянчик.

— Как?

Поймав на себе взгляд сразу трех пар удивленных глаз, Славянчик застенчиво улыбнулся.

— У меня в имени есть «Слав» и в фамилии. Я Славинов. Меня еще в детском саду Славянчиком звали. Так через школу в универ и перешло, как приклеенное. Я привык…

— Какая прелесть! — сказал Матвей чопорным голосом. — Славянчик, ко мне! Скушай косточку, малыш!

Славянчик снова смутился и опустил голову. Руки у него были спрятаны в карманы влажных брюк, и сам он весь съежился, словно хотел стать еще меньше, чем он есть, а то и вообще исчезнуть. Но Матвей не дал ему исчезнуть: он схватил Славянчика за шиворот и поставил на ноги.

— Подъем, растение! Отправляемся отмечать твой второй день рождения.
Славянчик кисло улыбнулся и обернулся к Маринке и Артему, ища у них поддержки.

— Пойдем, — согласился Артем. — Один фиг, заняться нечем.

Маринка смотрела куда-то мимо Славянчика. Тот проследил за ее взглядом и понял, что смотрит она на Матвея. Та же вымученная улыбка снова появилась на лице Славянчика. Хорошо, наверно, быть красавчиком. Ну, что тут делать, если уродился маленьким и тощим. Не урод, конечно, даже симпатичный (девчонки в универе часто заглядывались), но такому вот принцу конкуренцию не составишь… А жаль: Маринка не просто нравилась Славянчику. С первой же минуты, как он увидел свою спасительницу, он начал боготворить ее.

День был будний, а потому в кафешке возле Эрмитажа, нашелся один свободный столик. Матвей хотел щедрым жестом расплатиться за всех, но оказалось, что его бумажник промок насквозь. Пришлось разложить купюры веером на столе и придавить сверху бутылкой лимонада, которую принес Артем.

— Есть никто не хочет? — спросил он от киоска.

— Не сосиски же с чебуреками жрать, — сказал Матвей. — И вообще, лично я есть не хочу, а вам троим, принимать все это вовнутрь я не рекомендую.

— И я не хочу, — сказала Маринка. — А фанту тащи. От речной водички привкус мерзкий, надо его куда-нибудь деть.

Артем принес двухлитровую бутыль лимонада, разлил его по четырем пластиковым стаканчикам и с размаху поставил бутылку на веер сохнущих купюр разного достоинства.

— Ну, что, братцы? — спросил он, поднимая стаканчик. — Понеслось?

— Понеслось! — согласился Матвей.

— За великий заплыв и спасение утопающих! — весело крикнула Маринка.

— И с днем рождения тебя, дорогой Славянчик! — добавил новорожденный.

— Точно!

Четыре стакана взметнулись над столом и ударились друг о друга так, что пролился лимонад. Все четверо расхохотались… и тут, (Маринка могла в этом поклясться) где-то над ее головой, но не совсем рядом, а ближе к сидящему напротив Артему, тот же голос, чуть напряженный и негромкий, сказал: «Вы можете в это поверить? Как такое могло случиться?»


Маринка открыла рюкзак и вывернула все его содержимое на стол.

— Вот ведь, как знала, что сегодня лучше ничего с собой не брать. Косметичка и мобилка выжили.

— Хорошо, что ты не накрашенная была, — улыбнулся Артем. — А то очнулся бы Славянчик, увидел палитру на твоем лице и в обморок упал бы обратно.

Славянчик снова смутился и глухо сказала куда-то под стол:

— Меня еще ни одна девушка до обморока не доводила. Думаю, что и Марине это не под силу.

— А до чего они тебя доводили? — спросил Матвей.

— До ЗАГСа? — предположил Артем.

— До дурдома? — вторила ему Маринка.

— Ну, это перебор, — ответил Славянчик, не поднимая глаз. — Так… до легкого умопомрачения. Я вообще, по мере сил, с девушками не контактирую.

— Это почему же? — спросил Матвей.

— Ну, не до того мне.

— А до чего?

Славянчик наконец-то соизволил метнуть в сторону Матвея сердитый взгляд:

— Учеба, увлечения… я по концертам, знаешь ли, шататься люблю.

— Ну, а девушки? А девушки потом! — весело пропел Матвей.

Славянчик вдруг стал еще бледнее, чем был, и сделал глубокий вдох, словно собирался что-то крикнуть… но по какой-то причине делать этого не стал. Просто опустил глаза и замер, как деревянный.

Артем несильно толкнул его в плечо и сказал примиряюще-ободряющим тоном:

— Да расслабься ты! Он же прикалывается.

— Я понимаю. Ну, а как бы ты себя чувствовал, если бы над тобой всю жизнь прикалывались?

— А ты скажи, чтобы я заглох, — предложил Матвей.

— Как-то не хочется сразу нарываться на конфликт…

— О, можешь не волноваться — конфликта не будет. Я человек необидчивый.

— А я весьма.

— Ну и зря…

— Заглохните-ка оба, — сказал Маринка.

— В самом деле, — сказал Матвей. — Что-то мы увлеклись, — и, подмигнув Маринке, он снова поднял стаканчик, с тем, чтобы осушить его до дна.


— Ты как, вообще, в воде оказался? — спросил Артем, обращаясь к Славянчику.

— Его скинули, — сказала Маринка. — Какие-то пьяные уроды.

— Собственно говоря, я этого не помню, — пробормотал Славянчик, глядя на мост с которого час назад он совершил свой замечательный полет.

— Потому что в отключке был, — объяснила Маринка. — Треснулся головой об ограду — раз, и получил бутылкой по голове — два, — говоря о других, она почти всегда избегала местоимений, чтобы у объекта обсуждения не создалось впечатления, что о нем говорят в третьем лице. — А эти дубы, видать, вообще не думают, — добавила она сердито.

— Может, они просто не заметили, — сказал Артем.

— Чего?

— Что он вырубился…

— Наивное дитя, — констатировал Матвей, а Маринка продолжила:

— Когда человек бьется головой о чугунную ограду так, что звон идет, процентов 98 гарантии можно дать, что он отключится. Особенно вот такое хрупкое создание.

Судя по всему, «хрупкое создание» хотело бы сейчас провалиться куда поглубже.


Молчание снова прервал Матвей:

— Если честно, то я не хотел прыгать. Пока тебя не увидел, — он кивнул Маринке. — А когда увидел, даже подумать ничего не успел. Словно толкнуло что-то.

— Любовь с первого взгляда, — насмешливо, но не очень-то уверенно сказал Славянчик. К его великому сожалению, Матвей не спасовал:

— Не исключено. Влюбляюсь я очень быстро. И, всегда, удачно.
Маринка тихо рассмеялась и опустила глаза. Щеки ее залились румянцем, который рассказал всем, что замаскированный комплимент был ей весьма приятен.

— Ты хочешь сказать, — вступил Артем, — что если бы не Маринка, то лежать бы сейчас Славчику на илистом дне Невы?

— Я Славянчик…

— Нет, что ты! — поспешно возмутился Матвей (но его очередь смутиться, все же пришла). — Я бы все равно прыгнул.

Маринка продолжала смеяться.

— Я бы прыгнул, — повторил Матвей. — Но чуть позже.

— Чуть позже я бы, наверно, как раз достиг дна.

Матвей пожал плечами:

— Судьба твоя такая, значит.

Славянчик улыбнулся:

— Мне все равно, почему ты прыгнул. Я жив. Марина жива. Ты тоже. Значит, все в порядке?

Лимонад стремительно кончался. От ветра, налетавшего с Невских просторов, бутылка начала раскачиваться и это, как и многое другое, смешило Маринку. Ей казалось, что на свете нет ничего, что не могло бы ее радовать. Не от того ли это, что в момент, когда ее ноги оторвались от перил моста, она за одну секунду поняла, что подписала себе смертный приговор, и вот… он оказался недействительным?

Или она уже успела влюбиться, а в таком состоянии все вокруг кажется необычным?

— Я, наверно, домой пойду, — сказал Славянчик.

— А чего? — спросил Артем. — Посиди еще.

— Я устал. У меня голова, кажется, килограмм триста весит.

— Немудрено. А что, люди, не обменяться ли нам телефонами? На всякий пожарный.

— Бумажки никакой не найдется? — спросил Матвей. — У меня с собой ничего, а мобильник — йок! Не могу я в него ничего записать, когда он по Неве в Финский залив уплыл.

— Телефон-путешественник — это тема, — улыбнулся Артем, вынимая из почти не намокшего рюкзака записную книжку.

Из раздела книжечки «для заметок» щедрой рукой были выдернуты три страницы, на которых участники заплыва одинаково корявыми буквами написали номера своих телефонов.

— Мобильник я на днях восстановлю, — заметил Матвей, царапая бумагу плохо пишущей ручкой, — а пока, ежели чего, звоните на рабочий. На домашнем я редко бываю. Пишу на всякий случай.

— Ма-абильный, — бормотала Маринка. — Да-амашшшний. Ты, Славянчик, пиши, я тебе обязательно позвоню. О здоровье узнать.

Славянчик хмыкнул и, приладив листок под столом на колене, торопливо нацарапал на нем две серии цифр, скромно пометив их своими инициалами.

— Мобильный завтра сделаю, — сказал он, не глядя на Марину, но явно, к ней обращаясь.

Маринка, в свою очередь, хмыкнув, протянула ему и Матвею листочки со своими номерами. Артем перехватил один из листков и торопливо переписал с него телефоны в свою книжку на букву «М».

— Крррррасота, — сказал он. — М-арина. М-атвей. И на «С»… Славян-чик.
— Свои напиши, — напомнил Матвей.

— А как же!

Маринка сунула листок с телефонами в карман джинсов и сгребла все свои, сохнущие на столе вещи, во влажный рюкзак.

— Лады, — сказала она. — Координаты в пространстве определены. Надеюсь, еще увидимся, при более спокойных обстоятельствах.

— А ты уже пошла? — удивился Матвей.

— Я всегда срываюсь неожиданно…

— Я тебя до метро провожу?

— Нууу… — Маринка сделала вид, что сомневается. — Ладно. Давай. Веселей будет. А то меня потряхивает слегка до сих пор.

Матвей торопливо собрал просохшие на солнышке деньги, и сунул их в задний карман джинсов, которые, как и Маринкин рюкзак до сир пор были влажными. Надо заметить, девушка про себя мурлыкала от удовольствия.
Чего, естественно, нельзя было сказать о Славянчике, который, хоть и не подал виду, но внутри мгновенно скис, под воздействием последней Матвеевой фразы. И только задумчивым взглядом проводил удаляющуюся в сторону площади и машущую им на ходу парочку.

— Мы влюбился что ли? — неожиданно спросил Артем, когда Матвей и Маринка скрылись за углом Зимнего дворца.

Славянчик быстро перевел взгляд на Артема и понял, что ничуть его не стесняется.

— Вроде того, — ответил он. — Еще сам не понимаю. Но уже ревную, судя по всему.

— Судя по чему?

— По эмоциям, которые этот… молодой человек у меня вызывает.

— А.

Артем допил лимонад и хитро глянул на Славянчика:

— Ну, желаю удачи. Конкурент силен, но ты имеешь право ему противостоять.

— Хуже не будет, — согласился Славянчик.


из дневника Марины
…мне сегодня опять снилась пропасть. Я иду над ней и с каждым шагом у меня под ногами появляется прочная тропа. Мне страшно. Я не вижу края этой пропасти, не вижу начала, вижу только серую тропу, которая за моей спиной уходит в какую-то жуткую темноту. Я знаю, что надо идти вперед и делаю следующий шаг, умираю от страха, но делаю шаг. Каждый раз я боюсь, что тропа не появится и я упаду в эту бездонную темноту. Если бы я хоть представляла насколько там глубоко, что на дне, есть ли оно вообще, может быть, было бы не так страшно. Тропа появляется, и каждый раз я испытываю дикое облегчение, но это всего лишь на несколько секунд, а потом я понимаю, что надо делать новый шаг и снова наваливается полуобморочный страх. И снова, и снова… Ну, что за ужас такой?! Чего я так боюсь?!


— Ты какая-то напряженная, — сказал Матвей, когда они спустились по маленькому эскалатору на станцию Невский проспект, где их пути расходились. Марине надо было снова подняться наверх и перейти на Гостинку, чтобы ехать на Приморскую. Матвей жил в Купчино.

— Это нервы, — объяснила девушка. — Можешь считать, что у меня нервный шок.

— Помочь чем-нибудь могу?

— Спасибо. От нервов у меня свои сверхсекретные методы.

Маринка вдруг поняла, что действительно устала. И что даже Матвей начинает ее утомлять. Скорее бы в город, в благословенную тишину неровных улиц, в эхо прибоя, разносящееся между разноэтажных домов… к кудрявым деревьям, к щербатым лесенкам, наверх, в кафе на терраску, за любимый столик… к ангелам…

— Ты что-то сказала?

— Нет… мне пора…

— Позвонишь?

— Сам звони, — рассмеялась Маринка. — Я стесняюсь. Слабость у меня такая…

Маринка отрывается от Матвея и поднимается по ступенькам к эскалаторам. Ноги у нее гудят от усталости. Люди вокруг, все толкаются, все движутся с разными скоростями. Проскользнуть между ними совершенно невозможно. И от этого еще труднее перемещаться в подземельном пространстве. Встав на эскалатор, Маринка всем весом наваливается на свою руку, лежащую на поручне. От желания лечь и уснуть исчезают все другие мысли. И только время от времени мелькает в голове бледное мокрое лицо с жуткой синевой на губах. Все-таки Славянчик очень не слабо напугал ее… Так и маячит перед глазами…

Маринка подходит к двойной двери, прижимается спиной к простенку и закрывает глаза. Нет, так жить невозможно. Может быть, не заходя домой, сразу метнуться в город? И не важно, заметит кто-нибудь ее переход или нет… Нельзя, надо хотя бы выйти на улицу и найти уголок, где никто не увидит, как исчезнет в дверном проеме бледная, шатающаяся от усталости девушка. Или можно? Народу много, никто не заметит, всем не до того…

Часы над выходом в Гостиный Двор показывали, что предыдущий поезд ушел полторы минуты назад. Сколько еще до следующего? Минута, две? Еще больше? Маринка снова закрывает глаза и откидывает голову к стене. Сколько добираться от того места, где она стоит сейчас до подходящей двери в районе метро Приморской? А если поблизости подходящей двери не окажется? И придется идти куда-нибудь… А от метро до дома пятнадцать минут быстрым шагом. Я не хочу так долго идти, я хочу в город.

За тяжелыми дверями воет и грохочет поезд. Родной, чудовище парноколесное, где же ты был так долго? Тормози, давай! Открывай двери, я хочу в город!

Поезд встал. Громыхнули, открываясь, наружные двери. Потом внутренние… Нет, сегодня стоит рискнуть. Я это заслужила!..

Маринка зажмуривается и делает шаг в открытые двери. Порыв ветра. Звуки превращаются в эхо. И сразу же тишина. Только далеко-далеко, на три с половиной яруса ниже, шумит море. Маринка толкает плечом тяжелую дверь и уходит в город.
Поезд уезжает без нее.


Подходя к своему дому, Матвей начал нервничать. Денек вообще выдался неспокойный, а тут еще две девушки, сидящие на скамейке возле подъезда. Матвей почувствовал, как его сознание начинает плавно раздваивается: интересно, которую девушку логичнее выставить родственницей? Которая из двух может купиться на такой развод? Или встать между ними и, как в той байке, не обращаясь ни к кому конкретно, сказать: «знакомься, дорогая, это моя…». А дальше огромное количество вариантов: сестра, кузина, тетя… мама… бабушка…

— Матвейка, а ты влип, — сказал он сам себе и застыл там, где его посетила эта мысль, разглядывая девушек сквозь густой кустарник. И тут ему стало смешно. Он смотрел на двух своих девушек (хорошо, что не все они приплелись сюда, повидать его!) и давился от смеха. Смеялся над собой, с удовольствием, от всей души… Доигрался, мальчик! Сейчас ты увидишь, как две милые добрые девушки, такие романтичные, такие чувственные, превратятся в Горгон. Или в гарпий. Или в фурий. Ты же обещал им позвонить, даже забил в напоминалку мобилки записи на эту тему. Но мобильный утоп, а тебе, в погоне за новой девушкой, и в голову не пришло позвонить, откуда угодно двум уже имеющимся и отменить встречу с одной или с обеими, сославшись на усталость, на дневные приключения, да на что-нибудь!.. Ну, и что теперь делать? Идти выяснять отношения? Врать или сказать всю правду? Развернуться и уйти в неизвестном направлении, пока его не заметили и не окликнули? Или уйти не разворачиваясь? Отсидеться в потайной комнате, для начала хотя бы привести мысли в порядок, перевести дух, принять решение… Это не избавит от проблемы, конечно. Но хоть отсрочку даст… Так ведь, Матвейка?

— Так, — шепотом сказал Матвей, еле сдерживая душащий его смех. — Все так…

Дверь возникла перед ним сама собой, без особых усилий с его стороны. Полупрозрачная, невидимая чужим глазам, спасительная… Матвей торопливо повернул круглую деревянную ручку, открыл дверь и с хохотом повалился на пол комнаты. Дверь сама собой плавно закрылась за ним.

КОМНАТА МАТВЕЯ

Комната всегда возникала там, где нужно. Матвей не мог точно сказать, когда первый раз открылась ему воображаемая дверь и жизнь окрасилась существованием потайной комнаты. Это было его пространство, незыблемое и надежное, недоступное никому. Только ему. Только Матвею.

И, в благодарность за укрытие от всех вселенских проблем, он упорно берег свою тайну от чужих глаз и любых обсуждений. Даже будучи детсадовским малышом, он никому и никогда не говорил о своей комнате. Даже родителям. Собственно, особенно родителям. Потому что узнай они об этой комнате, они немедленно заставили бы Матвея навести там порядок.

Разумеется, особенное достоинство этой комнаты было в том, что там можно было поддерживать вполне художественный беспорядок и, чтобы воспользоваться любым предметом мебели, надо было сначала расчистить дорогу к нему, а потом свалить на пол кучу разного, но очень полезного хлама. Комната была завалена им так, что плюнуть было некуда, но зато всегда в ней находилось то, что нужно. Однажды это даже помогло Матвею спастись от больших неприятностей в виде разбитого носа или синяка под глазом.

Те, кто преследовал девятилетнего Матвея, не видели, разумеется, как он скрылся в комнате. Не знали они так же, что он провел там около пяти минут, использованные им на то, чтобы отдышаться, вытереть лицо, глотнуть водички и… найти среди хлама бейсбольную биту. Для них это выглядело как полный бред: только что мальчишка улепетывал во все лопатки, задыхаясь, на ходу растирая по грязному лицу слезы. Потом вдруг он остановился, постоял две или три секунды неподвижно, обернулся и на тебе! Лицо чистое, спокойное, немного злое, дышит ровно, словно не бежал он только что, со скоростью спринтера на стометровке. В руках бита.

Преследователи (пятеро здоровых оболтусов класса из пятого-шестого) застыли на месте. Матвей, упиваясь собственным могуществом, подкинул биту, снова поймал ее, покачал ее в ладони, занес над плечом для удара. Мальчишки попятились назад. Не то, чтобы Матвей выглядел таким уж страшным, даже с тяжелой битой наперевес, но ореол неизвестности, который в этот момент воссиял над его головой (как?! откуда?! что происходит?!) явно нехорошо влиял на неокрепшую детскую психику его противников. Матвей сделал шаг вперед. Мальчишки снова отступили, на этот раз чуть дальше.

— Пацан, ты чего? — спросил один из них.

Матвей, не отвечая, сделал еще шаг. Потом еще и еще. А потом, сообразив, что мальчишки сейчас ударятся в бега, с диким воплем дикаря, забивающего мамонта, бросился на них, нещадно размахивая битой. Кому-то даже попало. Впрочем, обошлось без серьезных травм: Матвейкины противники бегали довольно быстро, особенно когда в качестве альтернативы побегу выступала возможность быть избитым бешеным малышом с явно потусторонними наклонностями.
Со стороны это, должно быть, выглядело забавно, но привлекать к происходящему внимание посторонних Матвей не хотел. Поэтому, отогнав противников метров на сто, он остановился и быстро пошел в сторону ближайшего забора. Там он подождал, пока два или три случайных свидетеля происшествия разойдутся куда подальше, а потом снова нырнул в комнату. И время, за ее пределами, снова остановилось…

В комнате нельзя было просто отсидеться и переждать, пока опасность пройдет мимо. Или когда девушки, устав ждать, уйдут домой. Можно было отдохнуть, поспать, почитать, помучить гитару, которая всегда висела на стене, где бы Матвей не оставил ее перед уходом. На случаи, подобные сегодняшнему, можно было собраться с мыслями, привести в порядок нервы, придумать, что и кому сказать, не ограничивая себя во времени. Именно этим Матвей и собирался сейчас заняться.

Отсмеявшись, насколько это было возможно (время от времени его пробивало на глуповатое хихиканье), он поднялся с пола и нашел глазами диван — кроме гитары, это был единственный предмет, который всегда оказывался в комнате. Правда, в отличие от гитары, он свободно перемещался в пространстве и, к очередному приходу Матвея, всегда оказывался заваленным разным хламом. Вот и сейчас, Матвею пришлось свалить на пол ворох одежды, книжек и чего-то еще, что он не успел рассмотреть. Да и не до того было: по истории дня, который не так давно перевалил за середину, уже можно было писать книгу с названием вроде «Очерк о безумстве в реальной жизни».

Разумеется, Матвею в голову не могло прийти, что день еще и близко не закончен…

В комнате регулярно менялось освещение, в зависимости от того, с каким настроением приходил сюда ее хозяин. Кстати, надо заметить, что хотя Матвей и не был уверен, точно ли он являлся создателем комнаты, он всегда ощущал себя не гостем, а хозяином этого маленького мира, выданного ему в безраздельное и, очевидно, пожизненное пользование. Мир не обижался на него за такое отношение. Вообще, они существовали в полном согласии и заботе друг о друге. Видимо, пустующему крошечному измерению было одиноко, и оно с удовольствием принимало Матвея, как единственное, что могло развлечь пространство в вечности.
Впрочем, сам Матвей об этом никогда не задумывался. Мысли о вечном, бесконечном и тонко материальном вгоняли его в депрессняк. Главная мысль, пугающая его, и, тем ни менее, регулярно навещающая, выглядела приблизительно так: как могло случиться, что в бесконечном мире из ничего, из атомной пыли, родилась планета с мыслящими существами? Зачем великому космическому разуму понадобилось собирать этот конструктор? Почему из бесконечного количества планет, звезд, астероидов, комет, он выбрал именно этот голубенький шарик?
От этого «почему» голова Матвея пустела и становилась бездонной, как космическое пространство. Сам себе он начинал казаться абсолютно незначимой крупицей, крошечным атомом, а возможно, и более мелкой частицей в веществе мироздания. Само существование мира превращалось в полную бессмыслицу. Матвей терялся в звенящем черном пространстве… и гнал от себя эти мысли. Спасался от них в поисках приключений, в бурлящем водовороте жизни… Лишь бы никогда не узнать, зачем и почему. А главное, что будет, если космическому разуму надоест возиться со своим изобретением и он, даже не уничтожит его, а просто бросит на произвол судьбы?..

Спасаясь от звенящей бесконечности, Матвей бросался в свое маленькое, замкнутое измерение, чтобы уснуть на мягком диване и забыть, обо всем забыть… Потом проснуться и снова не знать ни забот, ни страха. Матвей был человеком с неспокойной душой.

Вот и сегодня, он лежал на диване, закинув руки за голову, и грезил наяву. Отгонял от себя навязчивые видения, но они приходили снова и снова. Не успокаивали сегодня его ни мягкий свет, ни полная тишина, ни выбранное им одиночество. Прошло почти полчаса, прежде, чем он понял, что не так: тишина не была полной, как он думал по привычке. В комнате роились какие-то звуки, негромкие, но явственные. И это было странно, если не сказать круче: это вообще не лезло ни в какие ворота. Ведь в этой комнате почти всегда стояла гробовая тишина, звуки внешнего мира сюда не проникали. Исключением были те случаи, когда Матвею хотелось музыки, и тогда среди хлама находилась маленькая магнитолка, обязательно с нужной кассетой; или когда он брал в руки гитару… Но сейчас, по многолетним правилам, в комнате должно быть тихо. Но это не так.
Матвей сел, уперся подбородком в сцепленные кисти рук и прислушался. Шум доносился не от двери, в которую он вошел, а с противоположной стороны, где всегда была глухая стена, окрашенная в темный цвет. Оттуда доносился топот ног и веселые детские голоса. Матвей медленно повернул голову и посмотрел на стену. Теперь стало совсем понятно, что комната изменилась: в стене появилась дверь. Такая же темная, как стена, а потому не особо заметная. Похожая на двери в дореволюционных домах, такая же высокая, гладко окрашенная, с большими прямоугольными углубленностями… Странная такая дверь… И за ней шумели дети. Звонко стучали по каменной мостовой подошвы сандалий; им противостоял торопливый глуховатый топот кроссовок: видимо там играли в футбол. Звуки были далекие, едва различимые, но Матвей никогда не жаловался на свой слух. Он не разбирал слов, только отдельные возгласы, да топот, но ведь это все было, он был уверен.

К двери была привинчена ручка из потемневшей бронзы. Матвей не думал о том, чтобы пройти куда-то через эту дверь. Он хотел только узнать, заперта она или нет? Но когда он подошел к ней и повернул ручку, что-то изменилось. Опять. Дверь открылась, шум голосов же почему-то стал тише. Это показалось Матвею еще более странным, чем появление двери в комнате, которую он изучил, еще, будучи дошкольником, и которая никогда не меняла своей формы, до сегодняшнего дня.
На пол, возле ног Матвея легла полоска солнечного света. Ветер, влетевший в приоткрытую дверь, был теплым, даже жарким. Отчетливо запахло морем и солнцем…
А Матвей продолжал медленно тянуть дверь на себя. Он был человеком с неспокойной душой, а такие, чаще всего, очень любопытны…

МАРИНКИН ГОРОД

В отличие от Матвея, Маринка точно знала, когда в ее жизни появилось ее собственное, закрытое для всех измерение. А если принять за аксиому то, что оба они являлись создателями этих миров, то Маринкин мир обладал несравненно большим размахом. У Маринки был целый город.

Когда-то давно, Маринке было двенадцать лет и ей не разрешили встречать Новый Год вместе со взрослыми. Обещанное отцом еще в прошлом январе, ожидаемое почти год чудо, не произошло. Маринке было объявлено, что она мешает взрослым, что ей пора спать… это в двенадцать-то лет!

— А в подарке у меня очевидно соска и памперсы, — со злостью выпалила Маринка, когда ее выпроваживали из комнаты.

— Не смей так со мной разговаривать, — ответила мать.

— А я с тобой вообще разговаривать не собираюсь! — крикнула Маринка и с грохотом закрыла дверь в свою комнату. Звонко щелкнула защелка замка.

— Марина! Открой немедленно.

— Обещания выполнять надо! Ты сама говорила.

— Открой — поговорим.

— Нет!

Мать развернулась и ушла в большую комнату к гостям. А Маринка осталась одна, глотать в полуночной темноте слезы и давиться собственной обидой.
Дабы не дать родителям выиграть этот бой, спустя пятнадцать минут, она все-таки открыла дверь и, на цыпочках, пробралась на кухню, где на столе стояли тарелки и салатницы со всякими вкусностями, а вдоль стены выстроились бутылки со спиртным и лимонадом.

Поминутно косясь на дверь, Маринка торопливо набрала в большую тарелку понемногу отовсюду, дополнила картину литровой бутылкой лимонада, неизвестно как попавшей в двухлитровые ряды, и, услышав, что кто-то открывает дверь гостиной, пулей метнулась в свою комнату. Запереть дверь она уже не успевала, а потому ей пришлось, сидя на полу, прижать ее спиной. За дверью простучали торопливые шаги: ни позже, ни раньше, кому-то понадобилось посетить санузел.
Сложив свою добычу на своем диване, Маринка вернулась к двери и снова заперла ее, стараясь не щелкнуть певучим замком. Потом состроила в сторону гостиной дерзко-ехидную рожицу, насмешливо присвистнула и принялась готовиться к встрече Нового Года.

Нашла на столе, забытый еще днем, стакан и до краев наполнила его лимонадом. Поставила у постели табурет и аккуратно расставила на нем весь провиант. Затем нашла в ящике комода подарок от подруги: электрическую гирлянду из маленьких желтых лампочек, которые Маринка упрямо называла золотыми. Или медовыми. Мать возражала: они же желтые! Нет, они медовые, когда горят в полсилы. И золотые, когда светятся во всю мощь!

Золотисто-медовую гирлянду Маринка раскинула широкой петлей по всей комнате. А вместе с ней воткнула в сеть старый трехпрограммник.
Приблизительно в этот момент ей стало ясно, что от празднования Нового Года в одиночестве веселее ей не станет. Как ни крути, а в поведении родителей чувствовалось что-то подозрительное. Ведь еще вчера ей обещали…

Трехпрограммник минут двадцать рассыпал приветливые речи в вперемешку с веселой новогодней музыкой, потом загремел курантами. Из соседней комнаты девятым валом обрушился на Маринку звон бокалов, крики «ура», визг, смех… В общем, все то, чего девочка была несправедливо лишена.

Позднее она узнала, что в тот вечер, нежданно-негаданно, на встречу Нового Года зашел весьма важный человек, от которого зависело: возьмут отца на очень прибыльную работу или нет. Важный человек явился не один, а с женой, которая, как боль зубную, не переносила детей, даже подросткового возраста. А посему получалось, что Маринку лишили праздника не по отцовской прихоти, а в угоду жене его будущего начальника. Позднее, когда отец все-таки занял желаемую должность и начал с каждой зарплаты заваливать дочку подарками, Маринкины слезы окупились с лихвой. Но это потом. А тут, не помня себя от обиды, она вскочила с дивана, подбежала к двери и звонко чокнулась стаканом со своим, едва видным, отражением в рифленом стекле… чтобы хоть как-то создалась иллюзия, что Маринка встречает Новый Год не одна…

Раздался негромкий звук: помесь хлопка с треском. Отколовшийся край стакана плюхнулся в лимонад. И не успела Маринка ни испугаться, ни расстроиться, ни, тем более, обрадоваться (посуда ведь бьется к счастью, а тут еще и в самую полночь), как дверь медленно приоткрылась. Немного, всего на пол-ладони. Но это все равно удивляло: ведь она была заперта! Была еще кое-что, не менее удивительное: звуки праздника, доносившиеся из гостиной, не стали громче. Наоборот, они отступили в какую-то гулкую глубину и теперь постепенно растворялись в ней… словно умирали. А из-за двери все громче и громче влетал в комнату шум прибоя.

С минуту Маринка стояла перед дверью, не решаясь ни открыть ее, ни захлопнуть. Одеревеневшие пальцы продолжали сжимать надколотый стакан. Потом она увидела, как за дверным стеклом медленно вырастают светлые пятна цвета солнца, постепенно заполняющие собой всю поверхность. Стекло, как живое, запереливалось желтыми, бежевыми и зеленоватыми оттенками. Потом на секунду свет заслонила расплывчатая тень, похожая на силуэт человека…

Маринка торопливо поставила стакан на пол и открыла дверь, чтобы увидеть того, кто за ней прячется. Но ТАМ никого не было. Зато ЧТО там было!

Прямо от порога Маринкиной комнаты метров на пятьдесят вперед уходила вымощенная брусчаткой площадь, упирающаяся в желтую стену невысокого здания. По бокам площади красовались еще два дома, одинаковые, как братья-близнецы, на этаж-полтора повыше первого. Над узорчатыми крышами домов сверкало безумное синее небо. В пролет между домами было видно море.

— Ойййй, — сказала Маринка и села прямо на пороге, не зная что делать дальше.

Постепенно ее лицу и коленкам стало жарко, в то время как плечи и спина начали замерзать. Ища источник холода в своей комнате, девочка обернулась… и поняла, что мир меняется вокруг нее. Комнаты не было. Был гулкий полутемный вестибюль здания, с высокими зашторенными окнами. Был высокий потолок в лепнине, стены, украшенные не горящими медно-стеклянными светильниками. А комнаты не было.

Продолжая оглядываться на солнечную площадь, Маринка встала и сделала несколько шагов вглубь вестибюля. Звук шагов ее комнатных тапочек тихим шорохом уполз под темный потолок, а оттуда пошел гулять между стен. Сразу создалось впечатление, что по углам зашевелились и зашептались невидимые существа. Испуганная Маринка снова попятилась к двери и осторожно вышла на площадь и закрыла за собой дверь. Минуты две она стояла неподвижно, размышляя, сниться ли ей все это и если нет, то есть ли у нее шансы вернуться домой… когда ей захочется туда вернуться. Пока что не хотелось. Да и куда возвращаться? В грустное одиночество запертого в комнате ребенка, слушающего шум чужих праздников? Доесть оставшиеся салаты, допить лимонад и лечь спать? Это когда у тебя за дверью лето, небо, солнце, а главное море! Это же кем надо быть, чтобы начать добровольно ломиться домой? Да, есть шанс, что неизвестный мир просто поймал Маринку в хитро расставленную ловушку, и дороги домой нет. Но пока это не так уж грустно. Во всяком случае, это место выглядело довольно привлекательным и, к тому же, абсолютно безлюдным. Кроме чаек, кружащих над морем, здесь вообще не наблюдалась ни одного живого существа. Поэтому Маринке и не было страшно.

— Кого бояться, если бояться некого? — спросила она сама себя. И тут же задумчиво добавила: — Ну, а если я все таки захочу домой?

В ответ на это дверь снова медленно приоткрылась. Опять же, немного, на пол-ладони. Но этого хватило, чтобы Маринка увидела на полу, возле двери, стакан с надколотым краем.

Торопливым рывком Маринка закрыла дверь и побежала через площадь к пролету между домами. На краю площади она снова замерла, ошарашенная открывшимся видом. Прямо из под ног, круто вниз уходила узкая каменная лестница в узорчатых кованых перилах. А за ней неширокими полосами к морю спускался город…

Позднее выяснилось, что во всем городе нет ни одной улицы. Ни прямой, ни кривой, ни узкой, ни широкой… Дома взбирались вверх по холму, заполняя собой все пространство, оставляя лишь небольшие участки искусственно выровненной поверхности, на которых разбивались палисадники с цветами и деревьями. Расстояния между домами было заполнено причудливо переплетенными лесенками, арками, проходами, одиночными ступеньками и небольшими площадками. На одной из таких площадок Маринка и нашла маленькое кафе.

В тот первый день она, конечно же, первым делом спустилась к морю, постоянно оглядываясь, чтобы запомнить дорогу на площадь. Впрочем, беспокоилась она зря: с берега моря лестница, по которой она начала свой спуск, сразу бросалась в глаза, и потерять ее было невозможно.
Не очень уловимо с первого взгляда, город делился на ярусы. От искомой площади до берега моря таких ярусов было порядка трех. Невысоко, особенное если учесть, что всего таких ярусов было порядка двадцати.
У самого побережья город казался белоснежно-мраморным и сиял на солнце, как сахар-рафинад. Лестница и перила были широкими, дома простыми, почти без украшений. Лишь изредка, то тут, то там наблюдались прямые колонны или небольшие каменные львы на крыльце. И никакого намека на то, что в этих домах кто-то обитал. И никогда у Маринки не возникало желания зайти в одно из мраморных зданий или даже просто заглянуть в окно. Может, это были храмы? Или склепы?

Выше нежилого белого яруса, дома были сложены из светлого камня. Окна у них были огромными, многие из них часто открывались, из них на берег моря прилетали едва слышные звуки музыки и голоса. Маринка часто останавливалась на берегу и смотрела на эти окна, пытаясь узнать мелодию или разобрать слова песен, но музыка смешивалась с шумом прибоя и становилась призрачно-прозрачной, почти неуловимой.

Чем выше по холму, тем темнее и узорнее становился город. Начиная приблизительно с четвертого яруса, на крышах появлялись флюгеры с фигурками, украшенные причудливой резьбой ограды палисадников, калитки, оконные наличники… витражи в окнах и стеклах дверей… Была еще одна забавная особенность: с юго-западной, выходящей к морю, стороны количество этажей в домах было больше, чем с северо-восточной. Иногда разница достигала трех или четырех этажей, в зависимости от крутизны склона. Было на что полюбоваться…
Еще было кафе на терраске. Любимое Маринкино место для коротания бесконечного и беззаботного времени. Кафе под медной решеткой, по которой вились виноградные лозы. Уютнейшее место, где на стойке в глубине терраски всегда ждала чашка чая или вазочка с мороженым. Где днем гуляли в обнимку рассеянный солнечный свет и теплый, прилетевший с моря, ветер. Где ночью на пол сыпалась звездная пыль с небес…

Каждый раз, оказываясь в городе, Маринка приходила в кафе на пятом ярусе.

Глава третья

Вечер. Терасса на пятом ярусе. Ангелы. Вы были на мосту? Первое собрание на террасе. Попались! Кто чей ангел. Безнадежно влюбленный.

Усталость пропадает сразу, как только Маринка понимает, что ей не нужно больше проталкиваться сквозь людей. Люди ходят по метро бестолково. Муравьи и то организованней. А люди… это же ужас какой-то! Они заходят в вагон метро и останавливаются, чтобы увидеть можно ли где-нибудь сесть. Такой ощущение, что они приходят в метро с единственной целью: посидеть. Подземная железная дорога — это не вид транспорта, это завалинка, куда можно приземлить пятую точку, никак не иначе. А как они ходят? Даже опаздывающий человек не развивает скорость выше черепашьей! А все остальные вообще ходят по платформам и переходам, как на прогулке по бульвару. Причем выстраиваются они в таком порядке, что проскользнуть между ними совершенно невозможно. А те, кто идут навстречу одержимы идеей врезаться в Маринку, словно пытаясь пройти ее насквозь.

Как только Маринка понимает, что может идти по прямой, не выискивая наиболее приемлемую траекторию, усталость сразу отваливает куда-то в пространство.

Маринка выходит на площадь и озирается: никого. Как обычно. Ощущения, что город необитаем сегодня нет. Из высоких окон здания напротив доносятся детские крики и смех. Маринка знает, что все четыре здания на площади относятся к школе. Она всегда выходит из восточного корпуса, где (она знает это) расположились старшие классы. В двух одинаковых, северном и южном корпусах, занимаются малышня из начальных классов и ребята постарше. В западном спортзалы, какие-то кружки, типа «дом детского творчества». Иногда Маринка видит школьников, но только издалека, с терраски. Они выбегают на площадь во время перемены, носятся из одного здания в другое. Спускаются к морю, поднимаются по лестницам, чтобы позвонить в медный колокол, подвешенный в одной из арок. Один раз двое мальчишек даже забежали на терраску, чтобы схватить со стойки две порции мороженого…

А сейчас никого, только веселые голоса из открытых окон. Маринка бросает быстрый взгляд мимо западного корпуса, чтобы увидеть между домами яркую полоску моря. Решает, что позднее, когда она окончательно придет в себя, она спустится на берег, пройтись вдоль беломраморных домов, посмотреть на прибой… Но это потом. Сейчас наверх, на полтора яруса. По узкой и длинной лестнице, со щербатыми ступеньками. Ноги еще плохо слушаются, Маринка цепляется руками за чугунные перила с простеньким узором из вертикальных перекладин с загогулинами. Потом надо пройти под высокой аркой, взять чуть левее, обойти дом, с палисадником, снова по лесенке, вверх, вверх…
Чтобы не случилось в том мире, здесь ее всегда ждут, хотя и не говорят об этом.


Маринка всегда выбирала один и тот же столик, третий от стойки, в двух шагах от чугунной оградки. Не то, чтобы он в чем-то отличался от других сам по себе или стоял на самом удобном месте. Он был такой же, как и все остальные: маленький круглый на узорчатых кованых ножках. Единственное, что отличало его от других — это ангелы.

С оплетенной виноградом решетки свисали две медные цепочки, удерживающие поперечную перекладину. Ангелы сидели и стояли на ней, как на качелях. Их было четверо: три мальчика, не по-ангельски одетых в шорты и рубашки, и одна девочка. Маринка обожала их и знала каждого по имени, хоть и не могла точно сказать, откуда она эти имена узнала. Никогда и нигде они не были написаны, никто их Маринке не говорил, она просто знала их, как если бы имена ангелов подразумевались сами собой.

Все четыре фигурки были отлиты из бронзы и, когда сквозь виноградную лозу пробивалось солнце, на плечах и коленках ангелов появлялись мягкие красноватые блики. На выпуклых перьях их крыльев и в длинных прямых волосах девочки вспыхивало множество крошечных солнышек.
Имя девочки было Мэй. В отличие от мальчишек, одетых в рубашки и шорты, она была облачена в одежду, более подобающую ангелу: обтягивающее тонкое платье, сильно расклешенное на рукавах и юбке. Ноги ее от щиколоток и почти до самых колен опутывали тонкие ремешки сандалий. Мэй сидела, слегка наклонившись вперед, поджав правую ногу, а левую вытянув вниз. Казалось, что девочка сосредоточенно разглядывает пальцы своей ноги и обдумывает: а полагается ли ангелам делать педикюр?

Стоящий справа мальчик держался поднятой рукой за цепочку. И хотя стоять на такой узкой перекладине было явным хулиганством, лицо ангела выражало крайнюю сосредоточенность. Если бы кто-нибудь в этой четверке мог отвечать за дисциплину, то это, вне всяких сомнений, был бы он. Гордон.
Впрочем, слово «дисциплина» было явно незнакомо тому ангелу, что сидел возле левой цепочки. Всем телом он свесился с перекладины назад и в сторону, весьма небрежно придерживаясь руками и подколенками. Крылья его торчали в разные стороны, возможно, что это тоже помогало ему удерживать равновесие. Это резко дисгармонировало с изящно прираскрытыми крыльями Мэй и строго сложенными крыльями Гордона. Тинджел, а именно так звали этого ангела, вообще выделялся из всей компании и развязанностью позы, и смеющимся лицом. И, уж конечно, ни в какие ворота не лезла свернутая кепка, которую Тин затолкал за ремешок своих шортов.

Между ним и Мэй сидел Маринкин любимец. Ярко. В его позе и выражении лица не было ничего, кроме отрешенного спокойствия, словно ничто вокруг (встревоженное лицо Мэй, строгий, будто обвиняющий взгляд Гордона, веселая кутерьма, затеянная Тинджелом) его вообще не касалось. Но кое-что выдавало безумное внутреннее напряжение: пальцы, которыми он вцепился в перекладину, выглядели так, как если бы их свело судорогой. Кроме этого, Маринка знала, что у Ярко и Мэй есть общий секрет. Это чувствовалось по тому, как они сидели, тесно прижавшись друг к другу плечами. Ярко откинул голову назад и, через плечо, смотрел на Тинджела, однако было очевидно, что он постоянно пребывает с Мэй.

Маринка привыкла к ангелам и уже давно не удивлялась, замечая, что время от времени они меняются. Так, например, опущенная рука Гордона иногда покровительственно ложилась на плечо Мэй. Или Тин оказывался в расстегнутой рубашке. Или Ярко смотрел не на Тинджела, а куда-то в сторону и лицо у него при этом было такое, как будто его только что ударили. Что уж говорить о его непослушной раздвоенной челке: где-то через два дня на третий она плотно завешивала ему глаза и Маринке нестерпимо хотелось помочь Ярко убрать ее.
Вот и сегодня на правый глаз Ярко упала прядка бронзовых волос. Хорошо, что тонкая, на этот раз. Гордон зачем-то слегка согнул левую ногу, и стоит скособочившись; нога у него что ли болит? И вообще с ними сегодня что-то не так, словно у них, как и у Маринки был запарный денек. Рубашка Тинджела застегнута наперекосяк, у Ярко и Мэй нервные испуганные лица. Ко всему этому, сегодня девочка поджала не ту ногу, и ремешки сандалии на вытянутой ноге развязаны. Мэй держит носок ноги не вытянутым вперед, как обычно, а задранным вверх, что бы сандалия не упала…

— Вы сегодня какие-то взъерошенные, — сказала Маринка, опускаясь на стул напротив оградки. Она всегда сидела на этом месте, чтобы видеть лица ангелов и кусочек моря между домами. — Интересно, что же вы такое срочное делали, что даже не успели привести себя в порядок к моему приходу?

Она подняла руку и слегка качнула перекладину. Потом осторожно пощекотала пятку Мэй, открывшуюся из-за спадающей сандалии.

— Боишься щекотки? — спросила Маринка. — Тогда не теряй сандалетки. Расскажи хоть ты, чем вы сегодня занимались и почему такие замученные? А, Мэй?
Улыбка вдруг плавно сошла с Маринкиного лица, глаза застыли, остановившись на макушке головы Мэй. Из памяти всплыла картинка: мост над Невой, горячий асфальт, Славянчика поднимают в воздух, чтобы бросить с моста. И чей-то голос, с пробивающейся истеричной ноткой, кричит где-то совсем рядом и, в то же время, никто, кроме Маринки этого голоса не слышит: «Мэй, куда ты смотришь?!»

— Мэй? — спросила Маринка, подавив нервный смешок. — Ты была на мосту?
Ангелы, как обычно, отмолчались. Но в пространстве над столиком возникло некоторое напряжение.

— Понятно, — усмехнулась Маринка, наклоняясь к ангелам. — Значит, вы там были. Всей компашкой, не так ли?

Снова молчание. Только свист птиц и шелест моря. Да, пожалуй, брови Ярко чуть плотнее сошлись на переносице. А, может быть, Маринке и показалось.

— Ладно, — сказала она и встала. На лице ее светилась какая-то вдохновенная идея. — Сейчас посмотрим. Сейчас проверим, — пробормотала она и вдруг опрометью бросилась вниз по лестнице, на площадь. — Нас же было четверо! — крикнула она через плечо.

Между корпусами школы висела душная тишина. Даже голосов детей из спортзала не было слышно. А может быть здесь уже вечер? И все дети разбежались по домам?

Маринка остановилась и окинула взглядом четыре высокие двери по сторонам площади.

— Нас было четверо, — повторила она полушепотом и бросилась в приоткрытую дверь восточного здания. Захлопнула дверь за собой с такой силой, что над ней звякнуло стекло в окошке. С полминуты Маринка стояла, вдыхая прохладный полумрак школьного вестибюля, а потом развернулась и с силой рванула дверь на себя.

Все получилось так, как она и задумала. Из двери напротив, Маринке навстречу вышел Артем. Он был босиком и без рубашки, в старых вельветовых штанах, скорее всего, оставленных для ношения дома. На плече он держал светло-синее полотенце. Слева, из двери северного здания, появился заспанный и слегка встревоженный Славянчик, в тех же мятых черных брюках и белой рубашке, в которой несколько часов назад его вытащили из воды. Из южных дверей возник Матвей, совершенно не изменившийся с момента их расставания.

— Ага! — крикнула Маринка, выбегая к центру площади. И, словно эхо, остальные трое, воскликнули в один голос:

— А где мы?

— Это что?

— Марина, а ты откуда?

— А что вас смущает, джентльмены? — спросила Маринка.

Матвей ошалело хлопал глазами:

— Я был… ну, в общем, в своей потайной комнате. Потом расскажу. И увидел новую дверь. Она была не заперта. Я открыл ее и… Где это все?

— Это мой город, — с оттенком гордости пояснила Маринка. — Я тут гуляю лет эдак… несколько. Почти десять. Это в другом измерении.

— Я так и подумал, — восхищенно сказал Славянчик. — А я вот просто спал и увидел во сне дверь. Я думал, что снова попаду на пляж, и вдруг эта площадь и вы… Вы мне не снитесь, случайно?

Маринка и Матвей рассмеялись, Артем негромко фыркнул.

— А разве ты спишь? — спросил Матвей.

— Нет. И даже не хочу спать. А когда домой пришел, то у меня коленки подгибались от усталости. Видите? Даже не переоделся.

Тут в разговор встрял Артем:

— Это хорошо, — иронически сказал он. — А то пришел бы сюда в пижамке.

Теперь расхохотались все.

— Знаете, я поняла, что смогу сейчас вызвать сюда именно вас, — сказала Маринка. — Осенило вдруг, что вы все очень близко.

— Я не был близко, — возразил Артем. — Я собирался купаться, открываю дверь в ванну… а там площадь. Я бы не сказал, что это очень смешно, — добавил он в ответ на новый взрыв хохота. — Я мог быть и совсем без одежды, между прочим.

— Это не смешно, — согласился Славянчик. — Это прикольно, забавно, весело… Так куда мы идем?

— На террасу, — ответила Маринка. — Тут есть классное кафе на терраске. Это не далеко, всего полтора яруса наверх.

— Это смотря какой высоты ярус,— осторожно сказал Артем.

— Не парь меня. Если будем ногами перебирать быстрее, то будем на месте минут через пять. Я вам ТАКОЕ покажу!

— Интересненько, что же мы там ТАКОГО не видели?

Маринка сделала загадочную физиономию и, раскинув руки, начала подталкивать ребят к лестнице. Никто, впрочем, особо и не сопротивлялся.

— Так что там ТАКОГО? — спросил Славянчик.

— Акулы, гориллы, злые крокодилы.

— Ну, а если серьезно?

— Там кафе, где все бесплатно и ничего не хочется.

— Опять прикалываешься?

— Почти. Просто когда подходишь к стойке, там стоит то, что тебе нужно, но я лично только пью чай. Или мороженое ем.

— В такую жару, — заметил Матвей, — это совсем не удивительно. Кстати, здесь всегда такое пекло?

— Нет, зимой здесь просто тепло. Я тут греюсь.

Четверка поднялась на террасу и остановилась.

— Красиво, — сказал Матвей.

— О, тут и море есть, — воскликнул Славянчик, вставая ногами на узор оградки. — Ты купаться ходишь?

— Хожу, — ответила Маринка. — Правда, купанием это сложно назвать. Я же плавать не умею.

Воцарилось нехорошее молчание, в процессе которого Матвей жестами дал понять Артему и Славянчику, что Маринка просто сумасшедшая.

— Ну… а зачем же ты кинулась меня спасать? — растеряно спросил Славянчик, и губы у него задрожали.

— Я сама не поняла. Бац! — и я уже на перилах. Плюх! — и я уже в Неве.

— Но ты же сама утонуть могла!

— У тебя было больше шансов. Можешь, в знак благодарности, поухаживать за мной и принести мне чаю со льдом и лимоном. И не забудь сахар.
Славянчик вздохнул и, спотыкаясь, побрел к стойке, а Маринка весело порхнула к любимому столику.

— Видал я психованных девиц, но ты их всех переплюнула, — сказал Артем, садясь на стул напротив Маринки.

— У меня что, был выбор?

— Не было. Окажись я на твоем месте, скорее всего, прыгнул бы прямо в роликах.

— Слава богу, ты был не на моем месте, а на берегу, а то и роликов бы от тебя не осталось.

Тем временем, Славянчик и Матвей, не пожелавший уступить первому право ухаживать за Маринкой, принесли к столику четыре чашки с чаем и, опуская две из них на стол, Матвей задел головой перекладину с ангелами.

— Уйййй, — сказал пострадавший, хватаясь за голову.

— А это собственно, и есть то, что я вам хотела показать, — невозмутимо сообщила Маринка, насыпая сахар в чашку.

Все подняли головы и посмотрели на перекладину, которая в процессе раскачивания, плавно развернула ангелов лицами к Артему.

— Ути-пуси, ангелоцки, — детским голосом сказал Артем и протянул палец к носу Тинджела.

И тут Тин сорвался с перекладины и рухнул на стол, раскидав во все стороны руки, ноги и крылья. Бронзового звона, впрочем, не последовало.

— Ну ты, подопечный! — заорал Тинджел, вскакивая на ноги. — Руками немытыми меня не трогай! — Вся его веселость исчезла и на поверхности стола стоял злой взъерошенный подросток, двадцати сантиметров росту. Трикотажная рубашка и шорты из бронзовых стали темно синими, волосы пепельными и буйно вьющимися. Да еще, в процессе крика, он вытащил из кармана и нацепил на нос небольшие прямоугольные очки.

Маринка снова рассмеялась:

— Попались, попались! Теперь не отмолчитесь! — крикнула она, хлопая ладонями по коленям.

Гордон отпустил цепочку и плавно спланировал на стол.

— Тин, — сказал он с достоинством, — у меня давно чесались руки хорошенько отлупить тебя. Твои невоздержанность и бестолковость когда-нибудь сведут меня с ума.

— Скорее бы, — огрызнулся Тинджел. — Может быть, ты хоть тогда перестанешь быть таким занудой.

— И не надейся…

Матвей и Артем рассмеялись, Маринка фыркнула, Славянчик тихо хихикнул, прикрыв рот ладонью.

— Вот это меня всегда раздражало, — продолжал Тинджел. — Ну что ты в ладошку все время прыскаешь, как застенчивая девочка? Мэй, скажи ему, раз уж представилась возможность поговорить с ним.

— А меня, между прочим, ни капельки не раздражает, — заявила Мэй. Она уже подтянула ногу на перекладину и торопливо затягивала вокруг голени развязавшиеся ремешки. Ярко бережно поддерживал ее.

— Да брось, ты же только вчера ругалась по поводу его манер.

— Тин, хватит огрызаться. Я ругалась не потому, что мне это не нравится, а потому что из-за этих дурацких примочек его девушки не любят.
Матвей и Артем снова расхохотались, а Славянчик только низко опустил голову и застенчиво глянул сначала на Маринку, а потом на ангелов.

— Извини, малыш, — сказала Мэй. — Я не собиралась сколь бы то ни было принижать тебя, но учти, что девушки к тебе не липнут еще и из-за того, что ты хлюпаешь, когда пьешь, и потому что носом шмыгаешь, когда задумываешься. А мне, как твоему личному ангелу, это неприятно.

— У меня есть свой ангел? — спросил Славянчик глухим, от смущения, голосом.

— Кстати, еще и потому, что стесняешься всего, что видишь, — добавила Мэй. — У каждого человека есть свой ангел. Удивительно, правда?

— Что ж тут удивительного? — сказала Маринка. — Я уже давно догадывалась.

— А самое удивительное, — продолжала Мэй, убирая от лица светлые прямые волосы и, одновременно, плавно опускаясь на стол, возле большой фарфоровой сахарницы, — что мы все четверо и есть ваши ангелы. И не знаю, как остальные, а я лично до сих пор в глубоком шоке: как это вы, все четверо, встретились, познакомились, да еще и сюда пришли.

— Нас Марина привела, — сообщил Артем.

— А двенадцатилетнюю Марину, помниться, привел на террасу непослушный Ярко, — сказал Гордон. — Сознайся, Ярик, ведь ты показал ей дорогу в город?
Ярко глянул с перекладины на Маринку хитрыми зеленовато-карими глазами, но ничего не сказал.

— А ты и есть мой ангел? — спросила Маринка. — Я так и подумала.

— А кто мой? — неожиданно вскинулся Матвей, до сих пор не произнесший ни слова, по причине легкой оторопелости.

— Рад знакомству, мой милый, — сказал Гордон, отвешивая изящный поклон.

— Да? — Матвей был явно удивлен. — Ты, вот такой вот серьезненький и правильненький — мой ангел?

— Я и сам удивляюсь, как мне удалось вырастить такого разгильдяя. Но в нашей бригаде вообще парадокс на парадоксе.

— Ага, — подал голос Славянчик. — Например, какого лешего у меня в ангелах девчонка, а у Маринки парень?

Ярко и Мэй переглянулись и выпалили в один голос:

— А мы вас перепутали!

— Я взяла не ту карточку и прилетела к февральскому малышу, — торопливо заговорила Мэй. — И тут его матери говорят: у вас родился мальчик. А я не посмотрела даже, над кем оберег творю.

— И был нам потом высококачественный нагоняй, — продолжил Ярко. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — И за карточки, и за невнимательность. Ну и вручили мне Маринку. Что, Ярик, хочешь, то и делай, а воспитывать, на сей раз, придется девочку.

— В общем, в этом заходе, у нас сплошной кавардак, — подытожил Гордон. — У меня растет нахальный олух, у Тинджела первый раз за его вечность получается что-то приличное, у Ярко девочка, у Мэй мальчик… А теперь еще и все четверо разом вступают с нами в контакт. Привет, земляне.

— Очкастый, ты мне сразу понравился, — сказал Артем. — Давай дружить.

— Давай, — откликнулся Тинджел. — Но если ты еще раз попытаешься нырнуть на роликах в реку, то я с тобой крупно разругаюсь. Я на тебя сегодня смотрел, и сердце мое обливалось кровью.

— То-то у меня все время было ощущение, что меня кто-то за волосы назад тянет…

— Не за волосы… я тянул тебя за ремень.

— Я почувствовал. Я еще удивился, когда из воды вынырнул: никого нет, но кто-то все-таки меня тащит.

— Моя работа, — согласился Тинджел, — да плюс Гордон помог.

— Ага, — сказал Ярко. — Когда из ступора вышел. Да, кстати, при всем этом мы еще хором компенсировали воздействие течения Невы. То есть, старались сделать так, чтобы вас не унесло куда-нибудь в Гавань. Хотя вмешиваться в естественные силы природы, вообще-то, запрещено. Это слишком в глаза бросается. Но в этот раз мы решили, что можно слегка поступиться принципами, если не хотим хоронить троих подопечных с музыкой и в один день.

Гордон мрачно хмыкнул.

— Между прочим, — сказал он, — я сейчас кому-то повторю высококачественный нагоняй.

— Кому-то — это мне, — грустно сказала Мэй и села на край сахарницы.

— Может, еще сама скажешь за что?

— Ну, упустила. Недоглядела. Надо было придержать еще на набережной. Может, и не пересеклись бы.

— Не прикидывайся, девочка. Ты знаешь, о чем я говорю. Давай, быстренько, расскажи Ярко, почему прыгнула Марина?

Ярко застыл на секунду, глядя прямо перед собой остекленевшими глазами, потом его пальцы разжались, и он с шумом рухнул с перекладины на голову Тинджела.

— Не понял, — сказал Тин, словно Ярко вообще не существовало на свете. — Как это почему? Она просто прыгнула… или нет… Мэй, как это понимать?

Мэй сидела, отвернувшись от всех, свесив ноги в сахарницу.

— В общем, я догадывался, — сказал Ярко. — Я бы не натолкнул Мари на такую мысль. Или смог бы удержать ее, если бы понял, что она об этом думает.

— Только я ни о чем не успела подумать, — заметила Маринка.

— Потому что я тебя подтолкнула, — дрожащим голосом призналась Мэй.

— Вы с Яриком разберитесь к следующему разу, кто же у вас все-таки присматривает за Мариной, — сказал Гордон. — Кстати, Ярко, тебя я ни в коем случае не осуждаю за то, что ты отправил следом за ним Матвея. Если бы я не переключился на ваших подопечных, я бы и сам его туда столкнул.

— Вот и я так подумал, — сказал Ярко. — А вообще, это же позор джунглям! Из всех нас только Тинджел следил за своим питомцем. Убийственная статистика.

Тинджел отвесил глубокий поклон всем присутствующим, отчего кепка свалилась с его пружинистых кудрей на скатерть.

— Умница, — сказала Мэй. — Тин сегодня умница. А я никогда, наверно, не научусь отслеживать, о чем он думает.

— Я-то? — спросил Славянчик. — А я и сам иногда не знаю, о чем думаю.

— У тебя мысли быстрые и чаще всего безотчетные. Я в них путаюсь: на какие стоит обращать внимание, а на какие нет.

— А сейчас отслеживаешь о чем они?

— Не о чем, а о ком.

Славянчик опустил голову и закусил губу, пытаясь сдержать улыбку.

— Мне это не нравится, — сказал Матвей. — Я-то искренне считал себя героем, потому что прыгнул в реку спасать девушку. И что выясняется? Что меня туда столкнул ее ангел?

— Не столкнул, — самым мирным тоном поправил его Ярко. — Просто коснулся ладонью твоей макушки и сказал: Матвей, прыгай! И через пять секунд ты был рядом с Мариной.

— Спасибо. А если бы я утонул?

— Ты-то с какой радости, сэр тренер по аквааэробике?

— Я-то? А вот свело бы мне нижние конечности судорогой! Или вылетел бы из-под моста спасательный катер и въехал бы мне по голове!

— Ну, знаешь, — вмешался Гордон, — я и не знал, что ты у меня такой пессимист. И давно это у тебя?

— С тех пор, как в Неве искупался…

С легким пристуком Маринка поставила на стол пустую чашку.

— Славянчик, — задумчиво сказала она, — я хочу еще чаю. Сделай что-нибудь по этому поводу. А в тебе, Матвей, я слегка разочарована. Ты всегда с таким набором мыслей прыгаешь в воду спасать утопленников?

Матвей озадаченно приподнял одну бровь, потом понял, что над ним прикалываются, и улыбнулся:

— Ну, как видишь, получается, что я вообще не прыгал. Так что не считай меня с этой минуты своим спасителем.

Выбираясь из-за стола, Славянчик, в ответ на это заявление, негромко хмыкнул.

— И ты не считай, — добавил Матвей. — Тебя, как видишь, спасли по чистому недоразумению. А Марининого ангела я сейчас гвоздем к столу приколочу.
Маринка вытянула руки и закрыла Ярко сложенными вместе ладонями.

— У тебя свой есть, — сказала она. — С ним и разбирайся…

Сказав это, она сложила ладони лодочкой и подхватила в них Ярко.

— Дай-ка я тебя хоть разгляжу поближе…

Ярко встал, придерживаясь руками за ее пальцы.

— Скажи, — спросил он, — как ты сегодня догадалась, что мы с вами были на мосту?

— Я вас слышала, — ответила Маринка. — Кто-то из вас спросил Мэй, куда она смотрит…

— Это был я! — восхищенно выпалил Гордон.

— Слышала? — спросил Тинджел. — Ты можешь нас слышать там?

Маринка задумчиво покачала своего ангела на ладонях:

— Раньше не слышала, — ответила она. — А сегодня два раза. На мосту и в кафе.

Мэй, долгое время сидевшая молча, спрыгнула с края сахарницы и подошла к Гордону и Тину.

— День чудес, — сказала она. — Гордон эмоционирует так, что его становится слышно на земле. Совершенно не в его стиле.

— А что сегодня вообще в стиле? Все с ног на голову поставили…
Славянчик принес новую чашку чая, поставил ее перед Маринкой, но за стол не сел. Постоял, пряча руки в карманах мятых брюк, потом сказал застенчиво улыбаясь:

— Слушайте, братья по ангелам, а можно я домой пойду? Устал, как собака, перенервничал три раза… на сегодня, я думаю, хватит. Да еще родители сейчас домой придут, искать начнут. А мобильник мой не отвечает.

— А что, — нахально спросил Матвей, откинувшись на спинку стула и прищуриваясь, — папа с мамой будут волноваться?

— Нет. Им по фигу, утоп я или под машину попал, лишь бы дома был вовремя. И потом, они уверены, что я бездарный двоечник и все экзамены завалил. А я им красный диплом, пусть подавятся!

— У тебя странные отношения с предками, — заметил Артем.

Славянчик кивнул:

— Скажи проще: у меня нет с ними отношений. Я вроде как неприятная пожизненная обязанность. Неизбежное дополнение к старшей сестре — умнице и красавице. Меня вообще не хотели, а потом решили: не выкидывать же! И еще, родители всегда заранее уверены, что со мной будут проблемы. А их нет. И это их так раздражает.

Маринка слушала этот немного сбивчивый монолог и тихо смеялась, доставляя Славянчику невыразимое удовольствие.

— По поводу времени — не волнуйся, — сказала она. — Там сейчас столько же, сколько было, когда тебе дверь приснилась. В этом вся прелесть: ты можешь тут лечь и уснуть, выспаться и пойти на лекции в институт. Там не пройдет ни минуты. И никто ничего не заметит.

— Круто, — сказал Артем. — А у меня по-разному бывает со временем. Иногда идет, иногда стоит. Иногда назад крутится.

— Поэтому ты никогда и не решался сделать шаг на эту дорогу, — откликнулся Тинджел.

— Скажи, а ты всегда за мной подглядываешь?

— Нет. Ты существо спокойное и ответственное, за тобой не обязательно постоянно наблюдать. Ты у меня вообще умница. Я даже рискую надеяться, что мне за тебя категорию поднимут.

— Какую еще категорию? — изумилась Маринка.

— У меня четвертая, — ответил Тинджел. — И не поднималась уже порядка двухсот лет.

— А сколько всего?

— Двенадцать.

— Первая самая верхняя? — спросил Славянчик. — Тогда четвертая — это не так уж плохо.

— Кому как, — нервно огрызнулся Тинджел. — Тебе-то хорошо говорить, с твоим дипломом. А у нас в команде две первые категории и одна высшая. И я… не пришей корове хвост. Еле добился четвертой…

— Это за что же тебя так? — уязвлено спросил Артем.

Тинджел не ответил, только тряхнул головой, так, что его кепка, которую он, кстати сказать, всегда носил задом наперед, снова упала с пружинистых кудрей на скатерть.

— Бездарь он у нас, — пояснил Гордон. — Бездарь и недотепа.

— Да не такой уж… — возразил Тинджел. — Просто влип мой подопечный в неприятную историю, а я упустил момент, когда еще можно было что-то сделать. Ну, он взял, да и повесился… Двести лет назад это было модно. Хорошо хоть от работы потом не отстранили. Лет так на пару-тройку тысяч…

За время этой непродолжительной тирады Маринка, все еще державшая на ладони Ярко, несколько раз вздрогнула, а потом шепотом сказала, обращаясь к своему ангелу:

— То есть я… я могла тоже тебя так… подставить?

Славянчик услышал. Тоже вздрогнул, наклонил голову и заглянул Маринке в глаза.

— Я пыталась, — так же шепотом пояснила ему Маринка. — Но не решилась до конца.

— Я старался, — гордо сказал Ярко. — Не мог же я допустить, чтобы ты это сделала. Пришлось правда подраться с ангелом того идиота, чтобы он тебе все-таки позвонил. Но это уже… профессиональные изыски.

Девушка поднесла ангела к губам и поцеловала его в растрепанную макушку.

— Спасибо, — прошептала она.

— Мариш, поосторожнее, — крикнул Тинджел с другого края стола. — Не целуй его слишком часто. Ярик в тебя давно влюблен и может умереть от счастья.
Ярко смутился. Но в отличие от Славянчика сделал это откровенно: вскочил на ноги, покраснел и крикнул через весь стол:

— Придержи язык, лохматое чудовище! А то я тебе очки раскоцаю и кудряшки прорежу.

— На сколько процентов? — поинтересовался Тинджел.

— На семьдесят. И то потому, что у меня хорошее настроение.

— Еще бы не хорошее… — отметил Тин и многозначительно посмотрел на Марину.

Ярко вздохнул и снова повернулся к своей подопечной.

— Это у тебя серьезно? — спросила девушка.

— Даже чересчур… И это абсолютно безнадежно. Не в смысле взаимности, а в смысле полного не соответствия наших сущностей… Это безнадежно, — повторил Ярко и прижался щекой к Маринким пальцам.

Славянчик смотрел на него с пониманием и сочувствием.


из размышлений Славянчика

Я понимаю тебя, ангел, который мог бы быть моим. Ярко. Какое забавное имя. И у тебя и у Тинджела. Он не подходит Артему, скорее ему нужно бы было стать ангелом Матвея. У обоих абсолютно безбашенные характеры. А у меня Мэй, очень красивая, но не красивее Марины. Я никогда не видел таких девушек. Она сама, как ангел. Если бы не она, я был бы мертв.

Мне проще думать, чем говорить. В голове фразы короткие и понятные. Они состоят не из тех слов, которыми я говорю. Они проще и чище. В голове я все понимаю.

Я понимаю Ярко. Я тоже люблю Марину.

И это также безнадежно. Я все понимаю.


РАЗГОВОР АНГЕЛОВ

Я.: Тин, зачем ты ей сказал?

Т.: А что?

Я.: Тебя никто не просил трепать язык об мои чувства.

Т.: Я не хотел тебя обидеть. Мне показалось, что Мари будет приятно об этом знать.

Я.: Ей незачем знать. И всем это известно. Это нарушение правил.

Г.: Именно…

Т.: О. Завел свою шарманку. Блюститель порядка. Ничего плохого в том, что я сказал нет. Это удел людей стесняться чувств и скрывать их. А я всегда выражаю свои мысли, чувства и эмоции.

Я.: Вот и выражал бы свои! А мои-то причем?

Т.: У меня нет особых чувств к Артемке…

М.: Горди, как ты думаешь, эти скандалисты когда-нибудь заткнуться?

Г.: Когда мне было полторы тысячи лет, я еще верил в сказки. Но сейчас…

М.: Ярик, прости меня…За Маринку…

Я.: Была бы ты не девочка, я бы тебя с удовольствием поколотил. Я все понимаю, но нельзя же перехватывать у меня Мари постоянно, до конца ее жизни. Не твоя она, отпусти. Ты, кстати, совсем запустила Славку.

М.: А что с ним не так? До диплома я его дотащила, могу гордиться.

Г.: Нечем так гордиться, если честно. Я, конечно, не в восторге и от своего обормота, но Славянчик… Он у тебя слабак и трусишка. Нервный, истеричный, забитый. Еще немного и он начнет шарахаться от людей на улице.

Т.: Если не от собственной тени…

М.: Зато он любить умеет, в отличие от всяких там Тадьяновых. Из-за него еще ни одна девушка не плакала.

Т.: Горди? Ну, обрати на меня свой благодушный взор! Я сегодня хороший, правда же?

Г.: Ну?

Т.: А может нам поменяться? Я тебе могу вона какого хорошего мальчика подсунуть. Воспитывай на здоровье. Фил, не подслушивай, я же прикалываюсь.

Ф.: Меру знай. Еще за отказ посчитают.

М.: Ну и манеры у тебя!

Ф.: Между прочим, для вас стараюсь.

Т.: И все равно, не подслушивай. Это наши, внутрикомандные разборки.

Ф.: Ой-ой-ой, какие мы нежные!..

Г.: Кстати, Тин, а ты уверен, что твой Тема такой уж идеальный?

Т.: Идеальных не бывает. И Тема не без завихрений. Но до Матвея ему далеко, согласись.

Г.: Зато родной, зато весь мой. А Артем собирается хоть что-нибудь делать в своей жизни? Или так и будет по чужим рыскать?

Т.: Тоже трусишка. Но это я поправлю. Теперь могу с ним напрямую общаться, поговорю, уболтаю :).

Ф.: Как это напрямую?

Я.: Фил, уйди отсюда!

Т.: Мы познакомились. И, между прочим, я очень понравился своему подопечному.

Ф.: Все?! Четыре на четыре?! Врете вы, так не бывает.

Я.: Уйди, я сказал.

Т.: Все. И они про нас все знают.

Ф.: А я знаю, почему Ярик бесится. Если бы он свою девицу в город не привел…

Хором: Да свали ты!!!

Ф.: Припомню на досуге.

Г.: Надоел!

Т.: Кстати, а по поводу Ярко он прав.

Я.: Разумеется, но бешусь я не от этого.

М.: А от чего?

Я.: Как-нибудь потом, ладно? Мне еще мысль догнать надо.

Т.: У меня крыло болит. Я на него приложился, когда падал. Горди, не надо таких взглядов. У меня нервы.

Г.: Тин, тебя уже поздно бить.

М.: Горди, не сердись. Я, например, очень рада, что мы с ними познакомились. Это же такая возможность, когда можешь пообщаться с подопечным напрямую. Поговорить, показать, рассказать, надоумить… Не намеками, не знаками, не знамениями, а просто сказать!

Я.: Со СВОИМ подопечным. Так ведь, Мэй?

М.: А?

Я.: Со СВОИМ. А не с МОИМ. С моей. Да?

М.: Да. Со Славянчиком, в моем случае.

Я.: Вот и ладушки. Гордон, а ты придержи своего жеребца. Меня трясет, когда он начинает кидать на Мари плотоядные взгляды.

Т.: Ревнуешь?

Я.: И это тоже. Но главное не это. Я бы мог смириться с другим таким же, но не с Матвеем. Ничего не имею против него лично, но пусть к Марине не подходит.

Г.: Слушаю и повинуюсь. Но, вынужден предупредить, что ручаться за него я не могу. К его мозгам не прилагался пульт дистанционного управления.

Я.: А ты воспользуйся советом Мэй. Поговори напрямую. Пинка дай, в угол поставь. Но пусть к Марине не приближается ближе, чем на сорок метров.

М.: Ярко, это слишком. Ты начинаешь уже личные отношения вплетать в рабочие.

Ф.: Эта история плохо кончится…

Я.: Да уйдешь ты или нет?!.. Убейте его, кто-нибудь…


Глава четвертая

10:30 АМ. Проснулся и пою! Я тобой горжусь. Тихий разговор на рассвете. С кем пойти в кино? Страхи без причины.


В комнате душно. Отчего да почему выдался в Питере такой жаркий июнь в этом году? Будет ли все лето жарким и солнечным? У кого спросить? Могут ли знать об этом ангелы, которые (были? или приснились?) повстречались ему вчера в фантастическом городе.

Артем приоткрывает глаза и смотрит в потолок, оклеенный светлыми обоями. Тени танцуют на потолке. Тени серые, свет между ними желтый. Это солнце, отразившееся в большой луже под окном. По луже неестественного происхождения проезжают машины и волнуют воду. Желтые блики и серые тени начинают метаться по потолку комнаты и причиняют боль не проснувшимся глазам. Артем вздыхает и снова проваливается в неглубокий сон.

Мягкая трель телефона прорывается сквозь ватную тишину. Артем знает, кто это звонит. Он даже знает кому. Но продолжает лежать, не шевелясь, на спине, обняв себя руками за плечи. Он еще не проснулся, он еще просто не готов объяснять девушке на том конце телефонного провода, что не сможет сегодня с ней увидеться. Это можно сделать и потом. Возможно, это даже лучше для нее? Пусть еще понадеется, часок-другой. Свинство, конечно, но что он может с собой сделать, если боится встречаться с ней? Одна только мысль об этой девушке заставляет сердце ходить ходуном, все валится из рук и не одно дело не удается довести до конца. И ведь нельзя сказать, что ему неприятно с ней встречаться. Приятно. И хочется. Но почему-то страшно. Кто знает почему? У кого, опять же, спросить? Может его ангел знает?

Опять этот ангел! С этим бы надо разобраться поподробнее: что это было? Сон? Галлюцинация? Или на самом деле за дверью ванной оказалась прокаленная площадь, дома, взбирающиеся по склону холма и веселая компания на терраске?
Артем открывает глаза и хлопает пушистыми ресницами, чтобы привести глаза в рабочее состояние. Судя по всему, уже одиннадцать, но в субботу, да еще после вчерашнего приключения (уж оно-то точно было), совершенно не грех и вздремнуть пару лишних часиков. Тем более, мама дома, уже взяла трубку, объяснила девушке, что Тема еще спит. Выспался, и слава богу…

Так, что касается ангелов. Как бы узнать, что из случившегося вчера реально, а что нет? Спросить? У кого? Может позвонить кому-нибудь из вчерашних новых знакомых? Благо их телефоны записаны… Или сделать проще, узнать все не сходя с места. Ведь на то он и ангел-хранитель, чтобы всегда быть рядом.


— Тинджел, — шепотом спросил Артем, не особенно надеясь на ответ.

— Что? — так же шепотом, откликнулся Тин, откуда-то с книжной полки.

— Ты здесь?

— Здесь. А чего шепотом? Пивка холодного глотнул?

— Мать услышит, объясняй ей потом, что я проснулся и пою.

Тинджел медленно материализовался из пустоты мутным облачком, которое превратилось в ангела.

— С добрым утром? — спросил он.

— С добрым. Так ты мне не приснился?

— А тебе бы как больше хотелось? Чтобы я был видением или реальностью?

— Нет уж, ты будь. Это же так классно, когда рядом есть ангел. Настоящий и, к тому же, свой.

Тинджел заурчал от удовольствия. Вспорхнул с полки и завис над Артемом.

— Поднимайся, радость моя.

— Не хочу-у вставать, — капризно протянул Артем. — Буду валяться, пока мир не кончится.

— Не говори таких жутких вещей и поднимайся. Она опять скоро позвонит.

— Кто?

— О-н-а. Та девушка, от которой ты прячешься.

— Я не прячусь. Просто разговоры с ней меня нервируют.

— С чего это?

Артем нахмурился:

— Ты же сам про меня все знаешь. Зачем спрашиваешь?

— Я-то знаю, да мне нужно чтобы ты сам это сказал.

— Это зачем тебе так нужно?

— А затем! Что вспоминая одну историю, трехлетней давности, я могу предположить, что все это плохо кончится.

— Ты о чем? — озадачился Артем. — Три года?.. А, ты об этом! Но ведь там все в порядке уже. И потом, она же сама ушла.

— Конечно, сама. Сама решила, сама ушла. Ты бы позвонил ей хоть раз, узнал бы, как у нее дела.

— Надо бы. Ну, а что я ей скажу? И вообще, тебе-то оно зачем?

— Ты задолбал вопросами, подопечный. Мое дело посоветовать, а то как бы потом не аукнулось, — настроение Тинджела заметно ухудшилось. — Не буду же я тебя заставлять. А эта юная леди тебе чем не угодила?

— Да, в общем-то, ничем. Просто, мне трудно… — Артем замялся.

— …забыть любовь пятилетней давности? — подсказал Тинджел. — Или просто решить?

Артем тяжело вздохнул и сдвинул брови.

— И долго это будет продолжаться? — спросил Тин, сопровождая реплику не менее тяжелым вздохом. — Прошлое, обычно, не возвращается. А если возвращается, то радует недолго.

— Почему недолго?

— Потому что, смотри пункт первый. Поверь моему многотысячелетнему опыту. Я бы не пожелал тебе, чтобы твое прошлое вернулось к тебе хоть на день.
Артем снова вздохнул, жалобно глядя на Тинджела, но никакого поддерживающе-ободряющего сигнала не получил. Наоборот, Тин выразительно изобразил, что крутит телефонный диск и подносит к уху трубку.

— Ладно, ладно, — сказал Артем, выбираясь из-под одеяла. — Никто меня понять не может.

— Родной, я не могу тебя понять, когда меня колотят ангелы тех девушек, которые плакали из-за того, что ты не в состоянии ответить на их любовь.

— Сильно били?

— Сильно, не переживай. Взяли за волосы и раз пять двинули лбом о стену. Разговор не об этом, не переводи стрелки.

— Так ведь жалко! Ты же мой ангел!

— Тебе всех жалко, лишь бы от важного отвлекаться. Почему бы тебе не пожалеть эту девушку? И не сделать так, чтобы ей сегодня не пришлось плакать?
Артем наполовину влез головой в футболку и замер, размышляя о чем-то. Потом быстро надел ее и сердито спросил:

— Ты теперь всегда будешь говорить мне, что делать?

— Нет. Только когда мне будет грозить очередной высококачественный. И вообще, я всего лишь предложил…

— А если мне не хочется?

— Тебе всегда не хочется. А мне не хочется по голове получать. Ты бы взял, к примеру, да оборвал отношения. Больно, зато честно. Пусть она найдет себе парня посмелее.

— Тинджел, не хами. Только жалея твою голову… — Артем одернул футболку и вышел за дверь.

Тинджел облетел комнату по широкой дуге, завис возле приоткрытой двери, предельно внимательно прислушиваясь к сдавленному голосу, доносящемуся из коридора.

— Алло, Юль, — сбивчиво сказал Артем. — Привет. Я… вообще-то, я не собирался… подожди, не психуй, дай сказать… я не собирался. Но мне тут мозги прочистили. Пойдем в зоопарк? Давно я тигра не видел… Ага. Нет, я ему скормлю того, кто мне мозги чистил. А ты не поверишь, поэтому не спрашивай. Ну, не хочешь в зоопарк, пойдем в цирк. Там тоже голая тетя на тигре скачет. Говорю же: я тигра давно не видел. Ну, пойдем куда-нибудь, только сделай голос повеселее. Хорошо, я сейчас позавтракаю и перезвоню… Чмоки.

Артем повесил трубку и бросился в комнату, очевидно надеясь убить Тинджела дверью. Разумеется, ангел не дал ему такой возможности.

— Тигру — в — пасть! — чеканя слова, сказал Артем, гневно глядя в невинные глаза Тинджела, сквозь блики его очков.

— А я думал, ты пошел отношения рвать, если честно… Или тебя так задело, что она может себе другого?

Артем молча поднял брошенные на пол светлые джинсы, надел их, ни на секунду не отрывая от Тинджела гневного взгляда. Тот, в свою очередь, предпринимал веселые попытки заставить подопечного ответить на колкое замечание, каждые десять секунд выдавая насмешливое: «ну, ну!». Артем сделал вдох, открыл рот, но ничего не сказал. Встал с дивана, прошелся по комнате, стараясь не приближаться к, зависшему под люстрой, Тинджелу. Потом снова сделал вдох, но снова тормознул самого себя. Тин продолжал хихикать и весело нукать.

— Задело, — вдруг признал Артем мрачно и тут же фыркнул. Через силу вырвавшееся слово, принесло несказанное облегчение, как стремительно действующая анестезия. Тин весело завопил и закружился на месте, дрыгая ногами.

— Тема! — донесся из кухни голос матери. — Это ты кричишь?

— Я, мам, пою, — ответил Артем, выхватывая из-за дивана старую теннисную ракетку и бросаясь с ней наперевес на ангела. — Проснулся и пою!


В то время, когда Артем гонялся за Тинджелом сначала с ракеткой, а потом с наволочкой, используя последнюю в качестве сачка, Матвей уже выходил из дома, с целью загладить свое безобразное вчерашнее поведение по отношению к, хотя бы одной, из двух девушек. А лучше сразу к обеим. И, заодно, узнать, как там поживает третья — дерзкая, паранормальная Марина, любительница путешествий по другим измерениям.

В реальности города, моря и ангелов Матвей не сомневался ни секунды. Ведь если бы город был всего лишь плодом воображения или побочным продуктом сновидения, то вчерашний день, неизбежно, закончился бы скандалом у парадного подъезда. И не случилось это только потому, что Славянчик ухитрился провести Матвея через свое собственное измерение, изображающее каменистый пляж, прямо на лестничную площадку его съемной квартиры.

Гордона Матвей увидел, когда подходил к остановке автобуса. Ангел стоял на решетчатой оградке газона и разглядывал маленький детский мячик, застрявший в кудрявом кусте акации. Увидев крылатую фигурку, Матвей вздрогнул. Потом подошел поближе и спросил шепотом:

— Ты что? Тебя же увидят.

— А нет никого, — ответил Гордон.

— Как никого?.. Хм, в самом деле, никого.

— Суббота. Утро. Все спят еще. Это только ты, мой милый Мотя, с утра пораньше по бабам пошел.

— Во-первых, у меня не бабы, а девушки, — с достоинством сказал Матвей. — А во-вторых, иду я к ним, как ни странно, с благородными целями.

Гордон перешагнул с оградки на подставленную ладонь Матвея и тот, плавно, перенес ангела к себе на плечо.

— Удобно?

— Вполне. Так что там насчет девушек?

— Ну, что? Извиниться же надо. Одна из них вчера до десяти вечера сидела возле парадной… Нехорошо. И еще надо купить мобильник. Меня, наверно, уже везде потеряли.

Гордон хмыкнул:

— Может, уже разберешься с девушками? А то их слишком много на тебя одного.

— Так ведь на десять девчонок — девять ребят. Значит, на кого-то из мужчин, должно полагаться больше.

— На одного из девяти, и всего две. А не восемь, как у тебя на данный момент. Или, после вчерашнего, уже девять?

— До девяти недалеко. Но, возможно, что и семь. Если две вчерашние ударятся в обидки.

— Уродился же, красавчик. За хвост бы тебя оттаскать…

— …да ростом не вышел, — съехидничал Матвей.

Гордон качнулся у него на плече, выглядывая вдалеке автобус или маршрутку.

— Насчет роста… — задумчиво сказал он — могу и вырасти, если будет такая необходимость. Например, если ты не прекратишь свои поползновения в сторону Марины.

— То есть, к остальным можно подползать?

— А к Марине Ярко просил не приставать. У него к тебе некоторая антипатия, которая распространяется, впрочем, только на отношения между тобой и его подопечной. Не воспринимай это слишком серьезно, он у нас юноша нервный и впечатлительный.

Матвей задумчиво разглядывал свою тень на асфальте.

— А вот возьму и закручу с ней роман, — сказал он, после полуминутной паузы. — Из чувства противоречия.

— Какой же ты у меня противный бываешь!

— А не фиг чужому ангелу лезть в мою личную жизнь. Добро бы свой, а то…

— Вот свой тебя и попросил: не расстраивай Ярко. Найдешь себе еще тысячу девиц, ничуть не хуже.

— Я подумаю, — снисходительно произнес Матвей. — И, возможно, не стану нарываться на конфликт. Только не воспитывай меня. Я большой мальчик, сам все могу решить. А то я чувствую некоторое неуважение к себе. Ты меня уважаешь?

— Угу, — хмуро ответил Гордон. — Я тобой горжусь.

К остановке плавно, как белый лебедь с рекламой сигарет на крыле, подплыла маршрутка…


В отличие от Матвея, который первый раз за этот день вспомнил о Марине минут через десять после пробуждения, Славянчик подумал о ней раньше, чем успел открыть глаза. А что касается Мэй, то она знала, что Славянчик не переставал думать о ней, даже во сне. Поэтому она не удивилась, когда ее подопечный, не открывая глаз, улыбнулся и, потягиваясь в полусне, пробормотал:

— …и так была мила, что многих… — тут Славянчик вздохнул, — …красота ее на гибель… обрекла…

— Это ты о Марине? — спросила Мэй.

Он не ответил. Молча перевернулся, обнял подушку, зарылся в нее лицом. Помурлыкал в нее с полминуты, потом освободил один глаз и посмотрел на Мэй, сидевшую на краю постели, у его изголовья.

— Она звалась Марина, — согласился он, — и так была мила… Мэй, я влюбился, кажется.

— Ничего не кажется. Наконец-то. Двадцать два года… давно пора. Боюсь, правда, что взаимности ты, навряд ли, дождешься.

— Да уж, при такой конкуренции! — и, поймав вопросительный взгляд ангела, Славянчик добавил: — Это я про Матвея. Он, похоже, тоже на нее глаз положил.

— О, покажите мне ту девушку, на которую Матвей глаз не положит, — певуче воскликнула Мэй, вскидывая руки к потолку.

— Тогда надо Марине сказать…

— Это уж Яркина забота, не моя. А то Гордон опять будет кричать, что я уделяю Марине больше внимания, чем тебе.

Славянчик снова спрятал лицо в подушку и прислушался: за стеной на кухне разговаривали родители.

— Эх, жаль, что диплом выдадут только послезавтра, — сказал Славянчик, поднимая, на этот раз, всю голову целиком. — Сейчас бы выйти на кухню и об стол — хлоп! Читайте, дорогие родители!

— Все бы тебе напоказ делать…

— А плохо разве? Главное, что делаю.

— Если это у тебя не из чувства противоречия, то ты ничего не делаешь вообще. Так что тебе почаще надо говорить, что ты чего-то не можешь, или на что-то не способен.

Славянчик засмеялся:

— Есть такое. Мне столько раз в детстве говорили, что из меня вырастет «неизвестно что» и будет работать дворником или продавцом в ларьке, что я по-другому разучился понимать.

— А чем ты теперь собираешься заниматься, мое дорогое неизвестно что?

— Я буду утопающих спасать! И снимать котят с деревьев. Девять-один-один, Славянчик слушает. Здравствуй, Мариночка! Что случилось? Матвей опять залез на березу и изображает мартовского кота? Спать не дает? Не волнуйся, сейчас подъеду и лично застрелю гада…

Мэй хохотала, закидывая голову и убирая ладонями падающие на лицо пряди светлых волос.

— Если бы ты при девушках был такой болтливый и остроумный! — воскликнула она.

— Я буду, — неожиданно для себя выпалил Славянчик. — Обязательно. Ради Марины я готов быть любым. Единственно, красавчика с длинными ресницами из меня не получится. Хотя хвост, года за два, могу отрастить.

— Что тебя переклинило на Матвейке-то? Если бы, при всей своей красоте и любвеобильности, он был хоть немного счастливее тебя.

— А он несчастлив? — удивился Славянчик.

— От счастья не мечутся, — категорично ответила Мэй.

Славянчик сел, проерошил пальцами спутанные черные кудри, обвел удивленным взглядом комнату, под самый потолок заваленную всяким хламом: в борьбе за диплом, хозяину помещения недосуг оказалось навести хотя бы видимость порядка.

— Как-то не верится. А чего ему не хватает-то?

— Идеала не хватает. Он же супер с завышенным самомнением. Значит, и девушка у него должна быть супер-супер. А как узнать, такая она, как нужно, или нет? Только перепробовав всех подряд. Кстати, с разгона он уже три или четыре идеала проскочил.

Славянчик прыснул, забыв прикрыть рот ладонью: присутствие Мэй его совершенно не стесняло. И вообще, все дальнейшее существование в мире представлялось ему в довольно радужных и блестящих красках.

— Как думаешь, если я ей позвоню? — спросил он, и пояснил, уже менее решительно, — Ну, узнать, как себя чувствует моя спасительница. Она же, наверняка, не всерьез обещала мне позвонить.

Мэй удивленно пожала плечами:

— Подожди, может, она еще спит. По будням она рано встает, так что по выходным Ярко бдит, чтобы у девочки была возможность отоспаться. Твой звонок он просто не пропустит.

— Не пропущу, — долетел откуда-то из угла хрипловатый голос Ярко. — Высоко сижу, далеко гляжу. Через часик-полтора звони, никак не раньше.

— А сам вчера Фила ругал за подслушивание, — расхохоталась Мэй.

— Фил все подряд подслушивает, а я фиксирую только про Марину.

— Исчезни, в таком случае! Сейчас у меня будет личный разговор, — сказал Славянчик.

— Удаляаааайууусссссь, — ответил Ярко, с постепенным затиханием к концу слова.

Мэй продолжала смеяться:

— А к тебе Ярко больше благоволит, нежели к Матвею.

— Это не удивительно. Я к себе тоже больше благоволю. Особенно по отношению к Марине. А кто такой Фил?

— Это такой ангел, который знает все и про всех. И постоянно вмешивается не в свои дела, чтобы добыть побольше информации. Раздражает, конечно, но иногда он просто незаменим. У него прозвище по классификации — ангел-файл.

— Как это — по классификации?

— Некоторые ангелы классифицированы, за те или иные заслуги. Например, из рук Гордона вышло уже такое невообразимое количество писателей, что его все знают, как ангела-прозу. Правда, это не единственная причина, по которой его так зовут.

— А какая еще?

— Он ужасно серьезный и приземленный. Вот, по контрасту с «ангел-стих», его так и зовут. Ангел-стих — это Ярко, мечтатель наш. Он и сам стихи пишет, и поэты у него получаются, легко и непринужденно. Такие же, как он сам.

— А ты?

— А я ангел-песня. Поэтому мы с Ярко и сдружились. Стих и песня всегда рядом.

— Это точно. А у тебя часто получаются певцы?

— Большинство моих подопечных любят петь и делают это весьма задушевно. Некоторые даже в знаменитости выбиваются, были случаи.

Славянчик улыбнулся и снова обвел комнату рассеянным взглядом.

— Какой у меня хороший ангел, — сказал он. — Может и хорошо, что вы нас перепутали. Ну, а четвертый ваш очкастый компаньон — он кто?

— Ангел-танец.

— Я так и думал. Какие вы все… из области искусства.

— Потому и работаем компанией уже лет так несколько тысяч. Я не помню сколько.

— А мне и неинтересно. Как думаешь, сегодня мы тоже всей компашкой в городе соберемся? Мне вчера понравилось…


— Ты в город сегодня пойдешь? — спросил Ярко. Он стоял на подзеркальнике и катал по нему босой ногой Маринкину кисточку для теней.

— Пойду, наверно. Не вижу причины, почему бы мне этого не сделать.
Ярко скромно улыбнулся и медленно поднялся на уровень Маринкиных глаз. Какое-то время она смотрела на него молча, а потом спросила:

— Что ты меня так внимательно разглядываешь? Забыл, как я выгляжу?

— Тебя? Забыть? Да за кого ты меня принимаешь? Просто мне, знаешь ли, приятно, что ты не смотришь сквозь меня, как это бывает обычно. Ты меня видишь.

— Вижу, не слепая. И, кстати, мне тоже приятно, что я тебя вижу. Почему ты раньше не проявлялся?

— Нам не положено. Если бы Тин вчера не обалдел так сильно, когда вы ввалились на терраску вчетвером, то ты бы и сейчас смотрела сквозь меня.

— Ну, что ж, — подытожила Маринка, одергивая на себе только что выбранную из гардероба футболку-топик, — спасибо Тинджелу. Как я сегодня выгляжу? Только честно.

— Честно? — переспросил Ярко, опускаясь обратно на подзеркальник. — Отпадно. Но мне не нравится.

— Опа! Заявочка!

— А чего ты удивляешься? Когда ты уже отрастишь волосы? Это прическа не подходит к твоей душе.

— Она подходит к моему лицу и шее.

— Ты из-за нее похожа на злую королеву из диснеевского мультика.

— Ну и что? Ведь не на пугало же из «Изумрудного города».

— Мне не нравится. Ты спросила мое мнение — я честно ответил. А вообще ты очень красивая, и эта майка тебе очень идет. Только не сутулься и лоб не морщи. Кстати, Славянчик скоро позвонит.

— Зачем?

— Это секрет.

— Ой, тоже мне секрет. Мальчик просто влюбился. Вот еще подарочек. Если бы не вчерашняя встреча в городе, я бы и дружить с этим утопленником не стала.

— Зря ты так. Он парнишка хороший, — тут Ярко смутился и добавил осторожно: — Лучше Матвея.

— Это чем же? — спросила Марина и взялась за косметичку, искренне надеясь, что сегодня ей не придется нырять в Неву.

— Он девушек не обижает.

— Просто он девушкам не нужен. Еще неизвестно, как оно будет, когда у него появится возлюбленная.

— Она у него уже есть, — напомнил Ярко. — А другой не будет.

— Будет, наверно, раз он такой хороший, как ты говоришь. Кому-то и такие нужны.

— Навряд ли. Он однолюб. Ему двадцать два, а он первый раз влюбился.

— Да? — Маринка удивленно вскинула брови, не донеся до них черный карандаш. — Что ж, это добавляет плюсов на его долю. Но он абсолютно не в моем вкусе.

— А Матвей в твоем?

— Да, пожалуй. Судя по твоему тону, ты что-то против него имеешь.

— Я против него все имею. Я его терпеть не могу. И с ужасом жду того дня, когда он доберется до тебя.

— Ойййй, нашел маньяка.

— От маньяка я тебя спасу. А от Матвея — не в моих силах, — Ярко тяжело вздохнул. — Чует сердце мое, день этот страшный все ближе. Если это случится, то я с собой покончу.

— Ангелы бессмертны, насколько я понимаю, — засмеялась Маринка.

— И на нас игла кащеева сыщется, если очень понадобится.

— Не надо иглы! Ради тебя я готова забить на Матвея большой гвоздь. В конце концов, парней много, а ангел у меня один. Угадай, кого я выберу?

— Ангела, конечно. Я в тебе не ошибся. Дай в щечку поцелую! — Ярко снова взмыл в воздух и, на лету, коснулся губами Маринкиной щеки, одновременно пощекотав ей ухо кончиком правого крыла.

Маринка подхватила ангела на ладони, поднесла к своему лицу и, смеясь, несколько раз поцеловала его, куда попало.

В этот момент пронзительно зазвонил телефон. Не отпуская ангела из левой руки, правой Маринка схватила трубку с подзеркальника и поднесла ее к уху:

— Ал-ло, — сказала она задумчиво. — А, узнала. Тебя трудно забыть, пожалуй. Разговор только что шел о тебе. С Ярко, разумеется. А что, твой ангел не при тебе? Ну, вот видишь… Слушай, я все понимаю, но не могу. Мы это сможем обсудить вечером в городе. Вот приходи, и поговорим. Нет, все сложнее: просто мой ангел категорически против тебя. Я спрошу, как-нибудь, когда настроение будет. Все, вечером увидимся. Пока.

Маринка выключила трубку, снова поднесла Ярко к лицу и сказала:

— А это был вовсе и не Славянчик. Это был Матвей.

— Я догадался, — сказал Ярко.

— Он в кино звал. Я отказалась. А жаль.

— Сходи со мной. Чем я не кавалер? Вот только вырасти прилюдно не могу: крылья некуда девать. А билетом вполне могу обеспечить.

— В том-то и дело, что тебя не видно. От девушки, которая ходит в кино одна, за версту веет беспробудным одиночеством. К тому же, со стороны будет казаться, что я сама с собой говорю. Еще за чокнутую примут.

— Расслабься. Мало ли кто что подумает. Пойдем в кино, часа на четыре, потом в город. Как думаешь?

Маринка засмеялась и вдруг закружилась, широко раскинув руки. От скорости у Ярко захватило дух: он, как мог, уцепился за Маринкину ладонь руками и пальцами босых ног. И тут, в другой ее руке снова зазвонил телефон. Вращение прекратилось почти так же стремительно, как и началось, и Маринка снова прижала трубку к уху. Ярко замер, настороженно глядя в лицо подопечной, и пытался сообразить: такой ли уж Матвей настырный, чтобы позвонить с тем же предложением второй раз? Вроде бы такой шаг можно было и предвидеть ангелу первой категории. Разве нет? Или нахлынувшее счастье, такое редкое в вечности Ярко, затмило все, даже чувство долга?

Но первые же слова, сказанные в трубку, развеяли опасения ангела в серебряную пыль:

— А, хрупкое создание! Привет-привет! А Ярко сказал, что ты скоро позвонишь… Я знала. Кстати, ты не хочешь сходить с нами в кино? Я тебе по дороге объясню, зачем мне это понадобилось. Ну, здорово. Бери с собой Мэй и пошли…

Ярко, забыв о своей классификации, исполнял на Маринкиной ладони какой-то сложный танец…


Артем один. Даже Тинджел, хоть и сказал, что будет приглядывать за ним из города, считаться присутствующим не может. Артему нужно подумать, а постоянная стрекотня ангела будет только мешать. Артему жарко и, через каждые двадцать метров, он окидывает окрестности быстрым взглядом: нет ли поблизости какого-нибудь киоска или лотка с мороженным? Вон один, на углу. Артем меняет курс, переходит улицу, на ходу вытаскивая из кармана деньги. Что же так гложет его сейчас, когда он один и бояться уже нечего?

А может, и с утра, бояться было нечего? И, тем ни менее, был же страх, выворачивающий душу, заставляющий сердце взрываться короткими сериями яростных ударов, от которых перехватывает дыхание. Беспричинный страх, каждое субботнее утро одно и то же. В чем же дело?

Если бы Артем догадался поговорить на эту тему с Мариной, то разговор мог получиться не короткий. Но для этого еще просто не пришло время. Позже такой разговор состоится, обязательно, но сейчас им обоим суждено мучаться от беспричинного, вроде бы, страха.

Минут пять Артем разглядывает разноцветные упаковки мороженного, застыв у лотка, как колонна Исакия. О мороженном он не думает: все его мысли сосредоточенны на внутреннем состоянии, в общем-то, ему несвойственном. В отличие от Матвея, Артем — человек со спокойной душой. В конце концов, он покупает бутылку лимонада, безумно холодную, запотевшую, как в рекламном ролике.

Путь Артема лежит через Лиговские проходные дворы к Московскому вокзалу. Он идет уже второй час, не понимая, куда и зачем. Мысли одолевают его, накатывают одна за другой. И всегда такой беспечный, с виду, парень бесцельно бродит по городу, удивляя прохожих своим настороженно-отрешенным выражением лица. Московский вокзал ему, в принципе, не нужен, просто Артем любит поезда. Может под их шум пройдет эта нескончаемая тревога? Или хоть станет понятно, откуда она приходит? Хотя, если верить несносному ангелу, то причина ясная, вся, как на ладони. Но мозг Артема упрямо отказывается верить. Если бы все было так, как говорит Тинджел, то страх, наверно, уже прошел бы. Ведь если знать причину, то… что? Опять непонятно. Мысли сбиваются в кучу, давят изнутри на затылок. Сердце вдруг снова выдает серию беспорядочных сильных ударов, и Артем останавливается посреди узкой длинной улицы.
Покоя хочется, боже мой, как хочется просто покоя! Не думать ни о чем, не заботиться. Чтобы в минуты одиночества радоваться тому, что ты один, а когда рядом есть люди, радоваться их присутствию. Вот подруга, с которой он провел этот день, живет и не беспокоится. Просто учится, просто работает, а вовсе не за тем, чтобы отвлечься, забыть, не думать. Один раз он спросил у нее: почему ее никогда ничего не беспокоит? Она рассмеялась и ответила, что у нее просто совесть чистая. Потом стремительно перешла в серьезное и чуть даже мрачное состояние и добавила: меня только ты беспокоишь. А тебя беспокоит все, кроме меня. И слова эти резанули Артема по сердцу. Стало так плохо, как никогда в жизни, даже тогда, пять лет назад…

Спокойной душе Артема и сейчас плохо. Не нравится ей кипеть в водовороте его мыслей и чувств, внезапно выбравшихся на поверхность. Обычно они лежат, не шевелясь, под сердцем, и Артем старается до них не дотрагиваться. Да, видать, сегодня их стало слишком много, вот и полезли они наружу, как осьминоги из подводной пещеры. Сердце Артема сжимается и дрожит, сдавленное их щупальцами.


— Тин, забери меня! — взмолился Артем, чувствуя, что сейчас сойдет с ума. — Я не могу так больше…

Тинджел возник мгновенно, полупрозрачным мотыльком, проявился из пространства и спросил грустно:

— Ну и что ты маешься, как приговоренный к смертной казни в последнюю ночь перед эшафотом? Куда тебя забрать?

— В город! К ребятам! Я же дороги не знаю!

— Ой ли… — засомневался Тин. — Ну, давай руки, мученик. Полетели…


БЕРЕГ СЛАВЯНЧИКА

— Где я? — спросил Славянчик, и голос его легко разлетелся по пустынному каменистому берегу.

Все изменилось и выглядело не так, как обычно. Не привычно, до ломоты в глазах. И не волнует Славянчика, что это только сон. Берег снился ему, кажется, от самого рождения, и никогда не менял ни формы, ни цвета. Но сегодня мелкий щебень, перемешанный с песком, стал крупной гладкой галькой, линия прибоя изогнулась в сторону берега. Даже цвет воды стал другим: раньше море было похоже на темно-серый Финский залив; теперь вода приобрела насыщенный ярко-зеленый с бирюзой оттенок южных вод.

И все-таки это был тот же берег. И Славянчику он нравился ничуть не меньше.

— Так даже лучше стало, — сказал он, осматривая новую местность. — Красивее.

Выразив свое мнение по поводу смены пейзажа, Славянчик сел на гальку и принялся стаскивать с себя легкие туфли (вот, опять же, нестыковка: обычно он снился себе на этом пляже босиком, а сейчас он оказался полностью экипирован, как при недавнем походе с Маринкой в кино). Море говорило незнакомым голосом, волны мягко урчали, накатываясь на берег, шевелили камни, шуршали, пробираясь между ними вглубь пляжа. Славянчик озадаченно смотрел на них и неторопливо стаскивал с уставших ног туфли.

— Кто бы мне объяснил, почему это случилось? — спросил он, после минутной паузы, не надеясь на ответ. — И зачем?

— А вот это несложно, — ответила Мэй. — Разрешишь проявиться?

— Давай, — великодушно разрешил Славянчик.

— Видишь, где берег дает изгиб? Ну да, как бы за угол заворачивает. Вот туда и топай. Как завернешь, все станет понятнее.

Славянчик посмотрел на Мэй, чуть щурясь от яркого солнца, улыбнулся и, ничего не говоря, зашагал по круглым камням к тому месту, где, как выразился его ангел, берег заворачивал за угол. Ходить по камням босиком ему было привычнее, чем в обуви, и даже там, где под ступни ему подворачивались недообработанные морем булыжники, он шел, как по ровной дороге. Правда, в такие моменты, ему вспоминалось, как он ползал по этому берегу еще не освоившим ходьбу на двух ногах карапузом. Вот тогда было трудно, а сейчас…
Мэй перехватила эту мысль и рассмеялась. Вторя ей, Славянчик добрался до невысокой полосатой скалы из песчаника (раньше и скалы, кстати, были гранитные) и завернул за «угол».

Как и обещала Мэй, все стало понятно. Мгновенно. Просто и ясно. И увидев за изломом берега беломраморные дома, Славянчик даже не особенно удивился. И даже мысленно упрекнул себя в том, что не догадался сразу.

— Вот оно как, — сказал Славянчик шепотом, слившимся с шумом моря.

— А ты как думал?

— Если честно, то я не знал, что и думать. А на самом деле все так понятно… и естественно… Иначе и быть не могло, правда, Мэй?


Глава пятая

Ранний вечер. Посиделки на терраске. Разговоры о непонятном. Классификация людей. Четыре, как основополагающее число. Разговоры серьезные. Разговор по секрету.


Матвей сидит в своей комнате и думает. Гордону велено не подслушивать, обе двери закрыты наглухо, в комнате полная тишина. Матвею необходимо перебрать все, что случилось за последние два дня, выяснить, что именно его раздражает и убрать это с дороги. Все в жизни должно быть хорошо.
У ног Матвея, на полу, валяется чайная чашка с трещинками на эмали. Он смотрит на нее и думает. На самом деле это не совсем чашка. Скорее индикатор его мыслей и чувств. Когда все вопросы будут решены, трещинки исчезнут. Такую роль может играть любой предмет в этой комнате, но, чаще всего, это делает белая чайная чашка. Он не знает, будет ли принятое им решение правильным или нет, этого трещинки на чашке сказать не могут. Просто по мере приведения мыслей в порядок и нахождения чего-то, что может успокоить беспокойную душу, трещинки будут исчезать, чашка, как и Матвей, превращаться в нечто целое. Последней исчезнет трещинка на ручке.

Так что же может раздражать его в этой истории? Вроде со всех сторон замечательная история. Фантастическая, конечно. И, наверно, стоило бы усомниться в ее реальности.

Может, кому и стоило, да только не Матвею, владельцу маленького замкнутого измерения. Уж его-то такими примочками не удивишь. Значит, нереальность происходящего отбрасывается. Одна из трещинок медленно затягивается.

Что еще? Сама компания? Возможно. Вся эта троица абсолютна непохожа на его обычное окружение. Ну и что с того? Да, ему непривычно общаться с задумчивым Артемом. Это только снаружи мальчик такой веселый, а приглядись — и видишь, как хочется ему отгородиться от всего мира, застыть, не шевелиться, не думать, молчать. Славянчик — полная ему противоположность. Может он и рад общению, да не умеет, не знает, как поддерживать контакт с присутствующими. Вот и мечется в карих глазах испуганное смущение… Не то это все, не то. Затягивается еще одна трещинка.

А главное, что в их присутствии, Матвею трудно общаться с Мариной. Разве нет? Ведь девушка, есть девушка, и нет такой юной особы женского пола, с которой Матвей не смог бы договориться. А вот с Мариной не получается. И еще этот ангел крутится под руками, крылья бы ему повыдергать. Сразу несколько трещинок исчезают с белой эмали. Значит, Матвей, наконец-то добрался до действительно важной темы.

А раз так, то все просто. Решение принимается за две секунды. Необдуманное, стремительное, и, абсолютно неважно, правильное ли. Мысли успокаиваются, душа тоже. Трещинки зарастают. Матвей усмехается, встает и, вместе со своим решением, выходит через вторую дверь в Маринкин город.
Единственная мысль его, оставшаяся в комнате, еще какое-то время кружит в замкнутом пространстве, а потом оседает на ручке чашки новой трещинкой. Ярко был не прав, когда утверждал, что у Матвея совершенно нет совести. Мысль, осевшая в комнате, была рождена именно ею. Вот только Матвей ее не услышал.


Артем сидел на терраске, наслаждаясь одиночеством, уже минут сорок, когда на каменной лесенке возник звук торопливых легких шагов, вслед за которым под виноградные лозы вбежал Славянчик. Босой, растрепанный и веселый, чем-то в таком обличии, напоминавший Тинджела. Светлые летние брюки его были закатаны почти до колен, рубашка застегнута только на одну пуговицу, где-то посередине. В левой руке он держал туфли, которыми весело размахивал на бегу.
Артема он заметил, но уделять ему внимание не стал. Пробежал мимо него сразу к бару, схватил со стойки высокий стакан с лимонадом и выпил его залпом. Потом со стуком поставил стакан обратно на стойку, стремительно обернулся вокруг своей оси, снова взял уже наполнившийся стакан и снова выпил, правда, на этот раз с двумя короткими передышками. Затем повторил операцию, снова взял стакан и с ним в руке пошел к столу.

— Вот мы и снова вдвоем за столиком. Что это с тобой сегодня? — спросил Артем.

— Да искупался сейчас в море, — ответил Славянчик. — Это вам не Озерки и не Лахтинские пляжики.

— Хм, — недоверчиво сказал Артем.

— Что «хм»?

— Веселишься ты явно не с купания.

— А ты, конечно, все насквозь видишь.

Артем хмыкнул и задумчиво посмотрел на стойку, размышляя, а не хочется ли ему чего-нибудь выпить?

— Понимаешь, какая фишка: у меня есть берег, — сказал Славянчик. — У Матвея комната, у Марины город. А мне с младенчества снится море и галечный пляж. Можно сказать, я на нем вырос.

Эту тираду Артем слушал уже с более заинтересованным видом. Он даже наклонился вперед и поставил локти на стол, не сводя с рассказчика удивленных и несколько завороженных глаз.

— В общем, раньше все было по-другому: скалы были высокие, серые; море какое-то прибалтийское, тоже серое, мелкое. А сегодня и берег не приснился, я на него просто вышел, когда мне захотелось. Выхожу и нутром чувствую, что берег тот же, а на нем все не так. А потом понял, что это не сон. Даже страшно стало.

— А что не так? — спросил Артем. По его осторожному полушепоту можно было понять, что он, если не испуган, то волнуется.

— Море стало другим. Оно зеленое, глубокое, теплое. Скалы из песчаника, совсем другой формы. Берег раньше был прямой, а теперь вот так, — Славянчик быстро прочертил в воздухе рукой ломано-изогнутую линию. — А самое главное, что… раньше, это был просто берег. Сам по себе. А сейчас он продолжение этого берега. Он стал вон там, — тут его рука, до сих пор метавшаяся в воздухе указала куда-то в сторону моря и направо. Артем приподнялся, стараясь разглядеть тот берег, о котором шла речь. Но не увидел: линию прибоя загораживали дома третьего и второго уровней.

— Отсюда не видно, — подтвердил Славянчик. — Можно будет потом сходить, когда все соберутся.

— А ты уверен, что все придут?

— Марина сказала, что придет.

— А ты уже успел с ней пообщаться? — удивился Артем.

— Мы в кино ходили, — ответил Славянчик и рассмеялся: — На самом деле, она пошла с Ярко. А меня прихватила только потому, что Ярко не видно, а ей не хотелось, чтобы все думали, что она идет одна.

— О, женщины!

— Вот именно. А вообще, получилось, что мы ходили вчетвером. С нами еще Мэй была. Ты бы видел, что такое ангел, питающийся попкорном. Мэй одну вот такую… как они называются? Вот и я не знаю. В общем, вот эту вот белую штуковину минуты три грызла. Сидит, по кусочку откусывает. Ярко хоть с той же скоростью ест, что и мы, просто по одной штуке, против нашей горсти. А Мэй…
Артем усмехнулся:

— А я сегодня подвиг совершил.

— Мм-мм, — ответил Славянчик, скрывая под этим многозначительным звуком смесь удивления и одобрения. Ничего более выразительного он сейчас сказать не мог, потому что рот его был занят лимонадом.

— Вот тебе и «мм-мм». Чтобы подвиг состоялся, пришлось позвонить одной юной леди и позвать ее на прогулку.

Едва не поперхнувшись от торопливости, Славянчик проглотил лимонад и спросил:

— И что леди?

— Согласилась. Только молчала почти всю дорогу. Пришлось еще и клоуном поработать.

Славянчик поставил одну бровь выше другой и вопросительно посмотрел на Артема. Понимая, что собеседник не въезжает, по какой-то причине в ситуацию, Артем пустился в разъяснения:

— Ну, я ей вчера сам настроение испортил. Сказал, что у меня дела, увидеться навряд ли сможем. Мне просто не хотелось, на самом деле. А сегодня с утра решил, что все-таки надо… она же не виновата.

— Он решил, вы видали нахала! — прокомментировал из пустоты Тинджел.

— Да, решил! — вспылил Артем. — Ты меня вообще на «слабо» взял, если уж на то пошло. Но решил я сам. И, вообще, либо появись, либо свали.

— Я за тобой присматриваю.

— Либо явно присматривай, либо никак. А то я уже почти сутки ощущаю за собой шпионское наблюдение.

Тинджел не появился, но и не ответил, из чего ребята заключили, что он решил на какое-то время оставить Артема без присмотра. Заключение было ошибочное: на самом деле Тин решил проявить вежливость и просто не слушать, о чем они говорят.

Впрочем, продолжить разговор им не удалось: на террасе, деловитый и шумный, возник Матвей. Первым делом он с грохотом отодвинул стул, сел на него и, громко бросил под стол маленькую кожаную сумку, с которой обычно не расставался, и только вчера, по странному наитию, оставил дома. Наитие, на самом деле, было работой Гордона, которого с утра донимали нехорошие предчувствия, но рассказывать Матвею о подобных тонкостях работы он не собирался.

— Здорово, мужики! — сказал Матвей. — А где прекрасная часть компании?

— Пошла домой, обещала скоро быть, — не без насмешки ответил Славянчик. Да и разве можно было упустить такой случай показать свое, хотя и весьма сомнительное, превосходство над Матвеем?

— А ты откуда знаешь?

— Я ее сегодня в кино сопровождал…

По лицу Матвея тенью промелькнуло откровенное возмущение, с которым он довольно быстро справился.

— Да? А со мной вот не захотела.

— Она и со мной не хотела идти. Она пошла с Яриком. А мы с Мэй изображали компанию.

— Что-то мне все меньше нравится Маринин ангел... — задумчиво сказал Матвей и, резко поднявшись, пошел к стойке. — Как думаете: ангела можно убить? Я бы с удовольствием.

В этот момент на терраску легко, как ласточка, прижимающая крылья к бокам, влетела Маринка.

— Матвей, возьми мне чаю! — крикнула она весело. С ее плеча вспорхнул под потолочную решетку Ярко.

Славянчик оживился: торопливо спрятал руки в коленях, откинулся на спинку плетеного стула и несмело улыбнулся, словно спрашивая: ты мне еще друг или на твой город это не распространяется?

— Привет, кого видела, и кого только слышала, и кого не видела, и не слышала, но зато вспоминала. Какие новости?

— Мой пляж переехал, — ответил Славянчик.

Маринка слегка озадачилась. О существовании пляжа она уже знала: Славянчик поведал ей о своем измерении, пока они сидели в кафе кинотеатра, ожидая начала сеанса.

— Я хотел посидеть немного на берегу, а потом поискать, как мне самостоятельно приходить сюда. А оказалось, что пляж весь изменился и передвинулся из ниоткуда сюда, вон за те горы.

Маринка посмотрела на горы, ограничивающие город с востока, потом перевела взгляд на Ярко.

— Видала, что творит? — сказал ангел. — А ты говоришь…

— Что? — спросил Славянчик и тут же смутился и отвел глаза, мечтая, чтобы Маринка немедленно забыла про этот вопрос.

Маринка не забыла, но и отвечать не стала. Только качнула головой и повернулась к Артему с Матвеем:

— Ну, а вы как, друзья любезные?

— Давай, я потом расскажу, — умоляюще сказал Артем. — Я уже Славянчику рассказывал, с Тинджелом обсуждал, да, и вообще, хожу с этим весь день, с самого утра. Я не хочу больше.

— Кстати, а где Тин? И все остальные пернатые…

— Да тут они, — сказал Ярко, свешиваясь с потолочной решетки. — Все наличествуют, только показываться не хотят, пока не позвали.

— Это правильно, — сказал Артем. — Меня этот очкастый еще утром достал до печенок. Но сейчас можешь передать, что мы их зовем.

— Зачем передавать? — спросил по-прежнему невидимый Тинджел. — Мы и так все слышим. В отличие от вас, мы уже по две чашки чая успели выпить тут наверху. Этот вы там разглагольствуете, а мы делом заняты. Но и вас из виду не выпускаем…

— Болтун, — отчетливо произнесла Мэй и, красиво развернувшись, опустилась на стол, на лету становясь видимой.

— А сама-то!

— Я стрекочу исключительно по делу.

— Интересно! Это по какому?

Тинджел не стал дожидаться ответа: вместо этого он лихо прыгнул на плечи Гордона и вместе с ним долетел до перекладины. Гордон, на удивление, ни только не рассердился, но даже и ничего не сказал. Очевидно, привык к Тинджеловским выкрутасам.

Что касается Ярко, то он сел на одну из перекладин решетки, уперся ногами в виноградные лозы и, похоже, не собирался спускаться.

— А ты чего? — спросила у него Маринка, роясь в рюкзачке, в поисках сигарет.

— Меня убить хотят, — ответил Ярко. — Вон тот, с хвостом. Так что я лучше уж тут…

— Спускайся, я тебя защищать буду.

— Не надо брать на себя мои функции. Вот докуришь, тогда спущусь.
Маринка щелкнула зажигалкой, неторопливо прикурила и переправила зажигалку Матвею.

— Надеюсь, лекции о вреде курения не будет? — настороженно спросил Матвей у Гордона. В ответ Гордон покачал головой и состроил насмешливую гримаску.

— А ты не куришь? — спросил Славянчик у Артема.

— Я то курю, то не курю. В зависимости от душевного состояния. А ты?

— Вообще не курю. Меня как-то никогда не привлекала идея дышания дымом.

Мэй усмехнулась:

— Дышание — замечательный термин. Хотя и не вполне верный.

— Считай, что это неологизм.

— Вы такие оба умные, — съязвил Матвей. — Я себя чувствую, ну просто второклашкой каким-то.

— Просто в твоем высшем образовании такие слова не нужны, — рассудительно заметил Гордон. — Кстати, даже и не спрашивайте меня, на кого он выучился. Не отвечу. Но я был резко против.

— А нам и не интересно, — заявила Маринка. — Лишь бы человек был хороший.

— Хороший, хороший, — торопливо уверил ее Матвей. — Самый лучший.

— Ой ли, — недоверчиво покосился на него Славянчик.

— Какие-то сомнения?

— Не берусь судить. Но вот Маринин ангел тебя за что-то недолюбливает. Неспроста ведь…

— Я ему еще крылышки-то пообдергаю!

— И что? — донесся сверху веселый голос. — Подразумевается, что я тебя после этого полюбить должен?

Матвей закинул голову и отыскал глазами среди виноградных листьев серые с пестринкой крылья Ярко.

— Маленький, а едкий. Как черный перец в горошинках.

— Чего не сделаешь для защиты подопечной!

— Ах, даже так? Ну, ладно. Весна придет.

— Твое время — лето, — неожиданно заявил Ярко. — Поэтому ты и сидишь с юга. Кстати, вы обратили внимание, как они расселись? Нет? А я уже давно понял, что Маринка всегда выбирает это стул, потому что он стоит с восточной стороны стола.

— А где логика? — спросил Гордон.

— Приглядись повнимательнее. Здесь полным полно твоей любимой логики.

Держась рукой за цепочку, Гордон свесился с перекладины и по очереди оглядел сидящих за столом, начиная с Маринки. Девушка сидела лицом к оградке, и, соответственно, и к морю. Напротив нее устроился Артем, уже второй раз выбравший именно это, не самое удобное место, отнюдь не потому, что других свободных не было. Были другие, и все-таки Артем предпочел подставить спину и плечи под обжигающее солнце, нежели сесть в тени. Гордон понял почему, и с удивлением спросил себя: как же он сам этого не заметил? И продолжал исследование. Славянчик сидел справа от Маринки, боком к солнечным лучам, которые сейчас, по случаю местного вечера, почти не проникали. Впрочем, щедро раскинувшаяся над входом виноградная лоза, бросала на Славянчика густую тень, и солнце ему практически не мешало в любое время суток. И уж тем более оно не могло помешать Матвею, сидевшему слева от Маринки, спиной к замшелой стене какого-то здания, примыкавшего к терраске прямо напротив барной стойки.

— Видишь? — спросил Ярко.

— Да, все до очертения логично.

— Удивительно, что тебе самому это в голову не пришло.

— Я уже удивлялся, спасибо. Больше не надо.

— А что случилось-то? — спросил Артем.

— Да все в порядке, — ответил Гордон. — Все логично и хронологично. То, как вы расселись за этим столом изображает, как минимум, три замкнутых круга. И несколько, как бы это выразиться?.. секций, что ли?

— Переведи, пожалуйста, — попросила Маринка и загасила сигарету, о которой успела забыть, и вспомнила только тогда, когда она медленно догорела до фильтра. — Я что-то ничего не понимаю. Вы с Ярко такие заговорщики.
Ярко отслоился, наконец, от потолка и завис над столом вне досягаемости Матвея, который явно не желал встать, чтобы поймать ангела, но, при этом, не оставил своих кровожадных планов.

— Ты не понимаешь, потому что не все знаешь, — сказал Ярко. — Поясняю сразу: Марина родилась весной. Весна — похожа на утро, все согласны? Природа просыпается и все такое. Утро — это восток. Возражений тоже нет?

— Ну, предположим, — сказал Матвей. — А я тогда лето… день и… юг. Так, что ли?

— Именно. И сидишь ты с южной стороны стола. А от Марины следующий, по часовой стрелке Артем?

— Все точно. Осень. Сентябрь. Значит, вечер и запад. Славянчик никого не удивит, если скажет, что родился зимой.

— В феврале, — обычным сдавленно-смущенным голосом откликнулся Славянчик. — Ночь, северная, полярная. А что такое секции?

— Это тоже четыре разновидности чего-то, что вы представляете, но, при этом, то, что нельзя замкнуть в круг.

— Приведи-ка примерчик, — попросила Маринка, снедаемая странным чувством, разобраться в котором она не могла, но точно знала, что возникает оно, когда Ярко начинает говорить. Словно хотелось, чтобы он говорил еще и еще…

— Например, стихии. Ну, земля, вода… Огонь, в твоем случае, радость моя.
— Огонь, — согласилась Маринка и повернулась к Матвею, как к «следующему по часовой стрелке».

— Вода, — сказал Матвей.

— Я — земля, — нараспев сказал Артем, — я своих провожаю, питомцев…

— Ну, а я, наверно, воздух, — неуверенно предположил Славянчик. — Никогда не интересовался.

— Водолей? — спросила Маринка. — Да? Значит, воздух.

— Вот вам и стихии, — заявил Ярко. — Можно и продолжить. Характеры. Вот, Артемка — яркий пример флегматика. И все ему по барабану и до лампочки.

— Кроме тех случаев, когда его никто не видит, — неожиданно резко и сердито сказал Тинджел. — Тогда это уже не флегматик, а параноик.

— Я бы попросил без комментариев, — сухо ответил Артем.

— Задело?

— Задело.

— Видишь, не такой уж он и флегматик, — заметил Славянчик. — А я кто?

— Меланхолик, — ответила Мэй. — Это абсолютно очевидно.

— А это что такое? — Матвей явно не понимал о чем вообще идет речь.

— Это грустный человек, — пояснил Ярко с некоторой ехидцей.

— Ну, и говорил бы по-русски. Не выпендриваясь.

— Это психологические термины, довольно распространенные, — торопливо сказал Славянчик. Он был рад тому, что Матвей показал себя не с самой лучшей стороны, и потому с радостью поспешил на выручку Ярко. — Вот ты, Матвей, — сангвиник.

— Очень тебя прошу: перестань ругательные слова говорить. Кем это ты меня обозвал?

— Я не ругаюсь. Сангвиник — это такой веселенький бодрячок. Опять же, наверно, пока никто не видит?

По лицу Матвея нетрудно было догадаться, что предположение Славянчика оказалось верным, и что самому «сангвинику» это не очень-то приятно. Тем ни менее, он нашел в себе силы кивнуть.

— Ну, а я, стало быть, холерик, — сказала Маринка, — вспыльчивый, неустойчивый, склонный к резким перепадам настроения и повышенной эмоциональности. Всегда знала…

— А вы специально набирали таких разных? — спросил Артем.

Тинджел рассмеялся:

— Набирали мы почти одинаковых: почти ровесников, всех из Питера. Это воспитывали по-разному... Вот и получилась сборная солянка.

На терраске повисло странное молчание, в котором по кругу, как планеты в солнечной системе, плавали мысли людей и ангелов. Каждого по-своему такая классификация зацепила и волокла теперь на крючочке-цепочке по дебрям души.

— Ерунду ты какую-то затеял, Ярко, — сказал Гордон. — Всех разобрал по запчастям и сравнил по техническим характеристикам.

— Если я хоть что-нибудь сказал неверно, можешь вырвать мне все маховые перья…

— Не дам перья рвать! — взметнулась Маринка.

— А незачем, — сказал Гордон и развел в стороны раскрытые ладони. — Все ведь правильно сказал, наглец такой. Не прикопаешься.

— Я же не просто так говорю. Сначала долго думаю.

— А пойдемте к морю, развеемся, — вдруг предложил Славянчик, довольно бойко, но тут же сник, как только все посмотрели на него. — Я сегодня купался, очень здорово, — добавил он нерешительно.

— Славчик, а чего ты так смутился? — с улыбкой спросила Маринка, внимательно разглядывая его — нервного, напряженного, сжатого.

— Просто, все так посмотрели…

— Ты просто очень неожиданно высказался, — сказал Артем. — Вот все и вздрогнули.

— В самом деле, что-то мы призадумались, — со вздохом согласился Матвей. — Предложение, я думаю, принимается. Давайте-ка на побережье, может отпустит.

— А меня и не заплющило, кстати, — сердито ответил Славянчик. Он был зол на себя, за свое недавнее, необоснованное смущение, насмешившее Маринку.
Сама же Маринка уже забыла об испуганных глазах и неуклюже вздернутых острых плечах Славянчика. Она вскочила, подхватила на ладонь своего ангела и затанцевала с ним по терраске. Славянчик тоже встал и вышел на лестницу. В этот момент он переживал не только злость на себя, но и боязнь находиться рядом с Матвеем. Уж очень тот пристально глядел на Маринку, просто глаз не отводил.

— Ты бы полегче, друг мой, — шепотом сказала ему на ухо Мэй. — Не напрягайся так, а то становишься похожим на марионетку, которую кукловод за ниточки дергает.

— Меня мучает что-то…

— Тебя круглосуточно что-то мучает.

— Сегодня сильнее, чем обычно. Артем, не толкайся! Я не могу одновременно с ангелом разговаривать и ступеньки искать. Навернусь ведь!

Не обращая внимания на возмущающегося Славянчика, Артем проскользнул мимо него и улепетнул вниз, к полукруглой площадке, на четвертом ярусе, где в маленьком палисаднике, среди цветов, прятались расписные деревянные гномы. Тинджел стремительно пролетел за ним следом, не забывая украшать свой полет разнообразными выкрутасами. Оба весело перекликались на ходу и лету.

— Умеют же веселиться! — завистливо вздохнул Славянчик.

— И ты веселись, — предложила Мэй. — Вспомни, что ты мне утром обещал.

— «Ради Марины я готов быть каким угодно», — процитировал юноша самого себя. — Вот не получается пока…

Мэй тут же внесла в диалог новое предложение:

— А ты начни с составляющих.

И заметив, как Славянчик вопросительно поднял бровь, скомандовала:

— Выпрямись! Нет, нормально выпрямись! Ты и так узкоплечий… ага, чахлик невмерущий. Голову подними, а плечи, наоборот, опусти.

Славянчик послушно вздернул подбородок, расслабил вечно сжатые плечи… подумал, что стоять в такой позе, хоть и непривычно, но удобно. Да и мышцы меньше устают.

— Вот так и ходи! — подытожила Мэй. — Только руки тоже расслабь, что ты их стиснул? Ну, сунь большие пальцы за хлястики, если тебе руки девать некуда, кроме как в карманы.

— Я привык в карманах…

— Это некрасиво. У тебя локти в стороны торчат, плечи сразу вверх ползут. Мужчина должен излучать уверенность. Понял? Ну-ка, самодовольную улыбочку! Учись у Тадьянова!

— Ты думаешь, что мне делать больше нечего?

— Изобрази свое над ним превосходство. Чем, ты думаешь, он берет? Исключительно тем, что может убедить любую девушку: «я лучше всех! меня и любите!» А ты? «Я маленький и бедненький! Почешите меня за ушком!»
Слушая Мэй, Славянчик уже не мог сделать «самодовольную улыбочку»: он смеялся, тихо, но от души. Чего он умел делать, так это смеяться над собой, если на то находился веский повод.

Маринка смотрела на них с терраски и тоже посмеивалась. И над собой тоже. В самом деле, раскованный и смеющийся, «самоуверенный», как выразилась Мэй, Славянчик оказался довольно симпатичным. Зря она сомневалась утром…

— Засмотрелась? — спросила Ярко. — Очень мило: ангел, нахально муштрующий своего, даже не подопечного, а, скорее, подчиненного.

— Она же его по делу воспитывает. Смотри, какой он стройненький. А так сразу и не скажешь.

— Ну, знаешь… Я — ангел мужского пола. Мне как-то дела нет до стройных мужчин. Женщины — другое дело.

— А если необъективно?

— Шучу я. Славянчик симпатяга. Еще бы прижилось в нем все, что в него сейчас Мэй вживляет.

Маринка коротко рассмеялась и обернулась к Матвею, который продолжал сидеть за столом и шептаться с Гордоном.

— Мужчины! Была команда идти к морю.

Матвей поднял глаза, усмехнулся. Неторопливо встал и пошел к стойке, где уже стояла бутылка неопознанной минеральной воды, без этикетки. Вид у Матвея был, мягко говоря, странный. Как будто его глодала какая-то навязчивая мысль, от которой хочется сказать присутствующим что-то резкое. Но делать этого нельзя.

— Что-то он у тебя нервничает, — заметил Ярко. — Был воспитательный процесс?

— Да не то чтобы. Но разговор был серьезный.

— Прошибло нас сегодня на серьезные разговоры. Вон Мэй учит своего обормота, как по улицам ходить, чтобы девушки столбенели.

— Правда? — весело удивился Гордон и перелетел со стола к оградке. Славянчик, в этот момент, под руководством своего ангела, начал шествие по лестнице, гордо вскинув голову и расправив плечи. Легко шел, непринужденно, как, наверно, могли ходить все люди на земле, да вот почему-то не ходили.
Мэй загляделась на своего питомца, застыла в воздухе неподвижно, чем Гордон и Ярко не преминули воспользоваться. Они хитро переглянулись, кивнули друг другу, стремительно сорвались с места, схватили Мэй за руки и вместе с ней умчались к пляжу. Насколько Маринка могла судить, девочка-ангел очень испугалась внезапного нападения.

— Бешеные ангелы, — сказал, подошедший сзади, Матвей.

— Они почти люди, — возразила Маринка, — а потому имеют полное право побеситься, если от этого нам не станет хуже.

— От этого нам хуже точно не станет. Может даже лучше. У меня, наконец-то, будет возможность поговорить с тобой, и точно знать, что твой ангел меня не подслушивает. И не ищет повода ко мне придраться.

Маринка вышла за оградку и начала медленно спускаться по лесенке.

— Не цепляйся к Ярко, — сказала она.

— Хорошо. Только пусть он не цепляется ко мне, о`кей? Я еще ничего плохого не сделал.

— Я же не могу указывать ангелу. Он меня старше на несколько тысяч лет. Это будет та самая ситуация, где яйцо будет учить курицу. Но попросить его я могу. Может и удастся установить между вами перемирие.

— Премного благодарен, леди.

— Так о чем ты хотел поговорить?

Улыбка Матвея показалась Маринке несколько скованной. Словно он собирался сказать не то, что хотел. Или говорил, что-то, чего нельзя было говорить. Это ощущение возникло уже второй раз за десять минут. Но на тот момент она ни о чем плохом не подумала.

— Знаешь, — сказал Матвей, — меня напрягает отношение твоего ангела ко мне. Я не могу позволить Гордону вмешиваться в мою жизнь, а уж, тем более, Ярко. Поэтому, считаю необходимым делать то, что я хочу.

— А что ты хочешь? — усмехнулась Маринка.

— Ничего особенного. Хочу пригласить тебя завтра на прогулку. И ничего больше.

— Ты собираешься утереть нос моему ангелу?

— Нет. Я собираюсь просто побродить с тобой по городу. Завтра в полдень, подойдет?

«Странное чувство», — подумала Маринка. — «Очень странное. Конечно, и гулять с ним не надо, но, с другого ракурса… я не могу теперь всю жизнь ориентироваться на мнение ангела. Прогуляться, всего лишь пройтись по улице с симпатичным парнем. Не больше. А Ярко поймет, что ему не о чем беспокоиться. Какой же у меня нервный ангел! С его появлением в моей жизни только добавилось заморочек. Не могу же предъявлять ему на оценку всех парней, которые появятся на моем пути. Не могу я…»

— Ну, что ты молчишь? — нетерпеливо спросил Матвей. И только тут Маринка поняла, что, задумавшись о важности мнения своего ангела, она прошла рядом с Матвеем уже почти три яруса. До берега теперь совсем недалеко, уже видно, как очертя голову носятся по пляжу Славянчик и Артем. Пора давать ответ.

— Я, пожалуй, соглашусь, — сказала Маринка. — Только обещай вести себя культурно…


Матвею кажется, что его мысли цельные и спокойные. Решение помогло создать действие, и теперь все будет в порядке. То есть так, как хочется Матвею. Ведь он — пожизненный победитель и навсегда останется таковым.
Проходя через свою комнату, он слишком поглощен составлением планов на завтрашний день, чтобы бросить хоть один взгляд на перевернутую чайную чашку. Он почти задевает ее ногой, но все равно проходит мимо.

Черная трещинка на ручке остается незамеченной. И ни одна мысль не может испортить Матвею настроения победителя.


Глава шестая

11:30 АМ. Беспокойство. Встреча в полдень. Крик. Жаркий день. Истерика и драка. Вечный драйв на голодный желудок. Последнее слово. Обморок и тишина.


Место, выбранное Тинджелом, как наблюдательный пост на этот день, было одним из любимых у всей четверки. Даже Ярко, со вчерашнего вечера не приходивший в нормальное состояние, оценил выбор Тина и перестал вздрагивать и рычать, когда к нему обращались.

— Тинджела иногда осеняют гениальные идеи, — шепотом сказала Мэй и Гордон не мог с ней не согласиться. Уж очень хорошим местом был садик на восьмом ярусе.

Зелень в нем росла буйно, но не беспорядочно. Виноградные лозы поднимались по вертикально натянутым шнурам. Цветы на узких газончиках были неяркие, мелкие, какими любят украшать альпийские горки. Под окном примыкающего к садику дома, бежал веселый ручеек. Чьи-то заботливые руки выложили по берегам ручья высокие стенки из круглых булыжников.

Вот на этих-то берегах ангелы и нашли себе пристанище в этот безумно жаркий воскресный день.
— Как думал вчера Тема: «отчего да почему в этом году такой жаркий июнь?» — сказал Тинджел, пританцовывая на камнях.

— Даже в Питер не смотаться, чтобы остыть, — согласилась сидевшая в сторонке Мэй.

Ярко, лишенный в этот день чувства юмора, угрюмо хмыкнул:

— Давайте смотаемся в Антарктиду. И остынем.

— Яринька, не злословь. Ну, что ты так вскипятился, в самом деле?

Ангел-стих поморщился и коротко ответил:

— Жарко.

Он сидел на высоко положенном булыжнике спиной ко всем остальным, смотрел на бегущую у его ног воду и старался молчать, хотя хотелось ему скорее ругаться во весь голос, так, чтобы на всех крышах от его крика метались флюгеры. Горько ему было, и от этой горечи сводило судорогой крылья. Не любил он Матвея, со всех сторон подопечный Гордона был ему неприятен. Но только в одной области: в общении с девушками. И вот теперь это чудовище шло на встречу с Мариной… Ярко крепко передернуло.

— Все напрасно, — прошептал он отчаянно, — все зря.

— Ярик, не говори так, — миролюбиво сказал Гордон. — Ты же знаешь, что Мари согласилась на эту прогулку только при условии, что дальше гуляния дело не зайдет.

Ярко обернулся, опустил на колени сцепленные в замок руки, до сих пор прижатые ко рту.

— У Матвея другие планы, и ты об этом знаешь, — сказал он и снова повернулся к воде.

— Парировать нечем, — ответил Гордон и сотворил из воздуха яблоко, по своему размеру. Есть не стал, начал перебрасывать из ладони в ладонь. Прислушиваясь к звуку шлепков ладоней по яблоку, Ярко начал в такт постукивать ногой по камню.

К тому моменту, как Маринка появилась на «козырьке» Гостинки, ее ангела уже била крупная дрожь.


«Интересно, какое это по счету, за всю мою жизнь, рандеву на «козырьке»? — подумала Маринка, сойдя с эскалатора. — «Еще ни разу так не волновалась. Это из-за Ярко, конечно же».

Матвей ждал ее под рекламным плазменным экраном. Поглядывал на проходивших мимо девушек, но без интереса, скорее по привычке. Мысли его были о другом.

Увидев Маринку, он оживился и поднял руку, чтобы девушке было легче его найти. Особой необходимости в этом, правда, не было: Матвей был достаточно высоким, что того, чтобы Маринке, при разговоре с ним, приходилось слегка запрокидывать голову.

— Привет, — сказала она, нарочито спокойно. — Давно ждешь?

— Нет, минут пять. Ты же вовремя пришла.

— Пунктуальность у меня в принципах.

— Похвально. Ну что, есть идеи относительно того, где можно побродить?

— Летний сад. Я там сто лет не была.

В плане Матвея место абсолютно не играло никакой роли. Гулять можно где угодно, лишь бы доставить Марине удовольствие, потому что этот пункт являлся главной темой дня.

— Да, куда хочешь, солнышко. Только давай водички купим. На улице так жарко, что мозги плавятся.

И, обняв девушку за плечи, он повел ее к выходу.


Ярко продолжал смотреть на бегущую воду, и остальные надеялись, что его это успокаивает.

— Может все еще обойдется, — осторожно прошептала Мэй. Ярко сделал вид, что не слышит, а про себя горько усмехнулся: как же, обойдется! Мэй просто наивный ребенок! А еще ангел первой категории. Ничего не обойдется, все будет, как всегда. И недели не пройдет, как Маринка начнет плакать по Матвею горючими слезами. А он, это красивое, но от этого не менее жуткое чудовище, будет смотреть на нее, как на очередной экземпляр в своей коллекции. И как жить с этим всю оставшуюся вечность? Ведь Марина не просто подопечная — она возлюбленная Ярко.

И, зная об этом, она так легко идет к Матвею, в расставленные сети?

— Ярик, прекрати, — сухо и резко сказал Гордон. — Ты не в тему думаешь. И перестань цеплять Матвея. Он еще ничего плохого не сделал.

— А ты подожди, — предложил Ярко. — Ждать, я думаю, недолго.

— Ярик, как тебе не стыдно? — возмутилась Мэй. — Зачем на Гордоне срываться?

— А на ком еще? Не на тебе же. А его я просил…

— А я тебе никаких гарантий не давал. Что мог, то и сделал. Дальше уже шло нарушение правил.

— О, да, правила ты хорошо знаешь… Только ими и живешь. Ну, а ты чем меня подцепить попробуешь? — обратился Ярко к, молчавшему до сих пор, Тинджелу.

Тин пожал плечами.

— Что я могу сказать? Все правы, со всех сторон. И всем хреново. Можно я буду в чем-нибудь неправ? Тогда хоть мне хорошо будет.

Ярко фыркнул, непроизвольно, без злости. И снова отвернулся к воде. Мэй перехватила взгляд Тинджела и, едва заметно, кивнула ему: давай, Тин, развивай тему.

Тинджел подошел к Ярко и сел рядом с ним.

— Не помешаю?

— Смотря чему. Поговорить хочешь? Отгородись тогда. Я не хочу, чтобы Гордон это слышал.

Тин плавно повел крыльями, в следствие чего вокруг него и Ярко возник тугой энергетический кокон, за пределы которого не могло выскользнуть ни одно слово, оброненное мысленно или вслух.

— Ярик, теперь скажи, что с тобой? — спросил Тинджел и голосе его сквозили нежность и жалость.

Ярко опустил голову, помолчал несколько секунд, а потом резко выдохнул:

— Мне страшно! Я очень боюсь!

— Чего ты боишься? Потерять Марину?

— Потерять? — удивился Ярко. — Разве это возможно? Нет, она всегда была и будет моей любимой, моей подопечной. Даже когда ее самой уже не станет.

— Тогда чего?

— Я не знаю. Как это… Вот скажи мне, Тинджел, разве можно прожить всю вечность без любви? Без взаимной?

Тинджел озадачился и не ответил.

— Всю вечность любить и знать, что никогда тебе не будет ответа? Это, наверно, также больно, как не любить совсем.

— Тут я тебе ничего не могу ответить. Я не знаю, как живут вообще не любя.

Ярко вскинул голову и заглянул в глаза Тинджела. Обычно, глаза ангела бездонны и, если смотреть в них очень долго, можно получить ответы на все вопросы. Но глаза Тинджела, особенно сейчас, когда он снял очки, были очень похожи на обычные, ясные человеческие, что означало: ангел не следит за своим подопечным. Впрочем, ответ на один вопрос Ярко все же получил.

— Ты влюблен? Да?! — спрашивал он безостановочно, волнуясь, вскакивая на ноги и хватая Тинджела то за плечо, то за рубашку. — Не может быть! В кого? Или это секрет? А она знает? Ты говорил с ней?

— Нет, пока не рискнул. Да сядь, что ты разнервничался? Мне, в любом случае, проще: она из ангелов и времени у нас еще … — Тин присвистнул. — Так что с тобой мне не сравниться.

— Да… пожалуй. Но ты скажи ей, пожалуйста. Поговори с ней, как можно скорее. Ты давно ее любишь?

— От начала времен.

— Ого! Это столько тысяч лет вы уже могли быть вместе.

— Это если бы она согласилась.

— Пока ты ей не скажешь, совершенно точно, ничего не изменится. Если она скажет нет, то все равно, все останется, как есть. Тогда какая разница? Используй шанс в вечности. Пока он есть… Ведь у тебя он есть, да?

— Да. И у тебя он тоже есть.

— Ох, нет!

— Ах, да!

— Тин, не надо!

— Надо. Шанс в вечности есть у каждого.

— Значит, время еще не пришло.

— Или уже упущено? — Тин хлопнул себя по лбу, найдя, наконец, ответ на свой вопрос. — Вот чего ты боишься! Что если сегодня Матвей осуществит свой план, то использовать твой шанс будет уже поздно?

— Да! — крикнул Ярко. — Да! Ведь ты знаешь! И я знаю! Мы все четверо знаем, что происходит! И никто не рискнет сказать вслух: Матвей просто хочет отомстить мне! А Марина ему на фиг не нужна!


Ярко был не совсем прав. Во главе угла Матвеева плана действительно стояло поставить наглого ангела на место. Но утверждать, что он таскает Маринку по паркам и улицам, развлекает ее байками и анекдотами, рассказывает ей какая она красивая и необыкновенная, только для того, чтобы досадить Ярко, было, пожалуй, неправильным. Что же Марина, не девушка что ли? Симпатичная, неглупая, весьма необычная. Да к тому же ей, единственной, можно рассказывать о своей тайной комнатке и о том, какие мысли его там посещают.

Правда, Матвею казалось весьма странным, что именно эта тема персонального мира оказалась единственной, которая интересовала Маринку в их беседе. Весь остальной набор тем, который обычно безотказно действовал на любую девушку, на нее оказывал какое-то левое действие. С того момента, как они перешли Невский и направились к Летнему саду, девушка, казалось, глубоко задумалась и воспринимала Матвея только наполовину (вопрос только на какую именно?). Рассеяно слушая его болтовню, она негромко смеялась, иногда вставляла короткие реплики, но все это получалось у нее невпопад. А мысли Маринки были настолько в другом пространстве, что под конец прогулки она попыталась даже сама расплатиться за мороженое, чем повергла Матвея в окончательный шок.

— С тобой сегодня невозможно общаться. Ты же с мужчиной гуляешь, как мне показалось. Может, разрешишь ему немного о тебе позаботиться?

Маринка хихикнула.

— Где ты вообще витаешь?

— Сложно сказать. Просто я всю ночь не спала и думала, думала…

— И что же?

— И пришла к одному интересному выводу. Только позволь мне его пока не оглашать.

Матвей пожал плечами и спросил:

— Ну, куда дальше?

— Проводи меня домой, — сказала вдруг Маринка.

— Прогулке финиш?

— Ты же сам видишь, не клеится сегодня. В другой раз погуляем. А сегодня меня мысли достают, не отделаться никак.

— Да ладно…

— Мне, в любом случае, надо зайти домой и переодеться. А вечером у меня дела. Я даже не знаю, пойду ли сегодня в город.

— Хорошо, — сказал Матвей, немного угрюмо, но тут же взял себя в руки и улыбнулся, хоть и через силу.

Нет, план явно шел не в ту колею. Впрочем, оставался еще и план «Б». В таком случае, может это и неплохо, что Марина попросила проводить ее домой.


Горький крик Ярко расколол кокон, вылетел наружу и зазвенел в маленьком садике, до икоты напугав Мэй и разозлив Гордона.

— Что за человека ты вырастил?! — кричал ему Ярко. — Что это за змей?! Его же утопить надо было позавчера, и никаких бы проблем!

Гордон не выдержал, одним прыжком подскочил к приятелю и с размаху залепил ему звонкую пощечину. Мэй взвизгнула, Тинджел ахнул, а Ярко, не размениваясь на размышления, бросился в драку. Не ожидавший такого отпора, Гордон грохнулся спиной на камни, сильно ударился затылком и лопатками, что, правда, не помешало ему быстрым точным ударом разбить противнику губы, а затем вцепиться ему в волосы и медленно начать переводить схватку в свое преимущество. Тинджел кинулся было их разнимать, но Мэй схватила его за крыло:

— Не лезь! — сердито сказала она. — Вас никто не разнимал. Подрались и помирились, делов-то.

— А, ну да, — ответил Тин. В глубине души его снедала жалость к Ярко, дерущемуся отчаянно, но абсолютно неумело. Глядя на то, как он пытается освободить голову от хватки крепыша Гордона, а в это время из его глаз от боли брызжут слезы, Тинджел сам готов был заплакать.

— Я, вообще, только «за», чтобы они уже подрались, — сказала Мэй, прижимаясь щекой к его крылу. — Быстрей разберутся.

Тем временем, Гордон изловчился вывернуться и, не выпуская Яркиных волос из левой руки, правой два раза сильно и коротко ударил его под дых. Ярко сразу ослаб и откатился в сторону, с трудом хватая ртом ускользающий воздух.

— Когда он только драться научится, — сердито сказал Гордон, медленно поднимаясь на ноги и пытаясь привести в приличный вид измятые шорты и рубашку.

— Знаешь, — заметила Мэй, — даже не умея драться, он очень не слабо тебя обработал. — Она имела в виду несколько мелких ссадин на левой щеке Гордона, оставленных кольцом, которое Ярко носил на среднем пальце правой руки.

— Все равно. Он же постоянно лезет в драку. Но драться не умеет.

Ярко все еще корчился от боли и задыхался, но явно хотел снова ринуться в бой. В отличие от него, Гордон не пылал благородным гневом, а потому сразу же остыл и потерял интерес к защите своего подопечного от посторонних недоброжелательных высказываний. Он даже пожалел на какое-то время о том, что начал драку. Потому что события, развернувшиеся за это время ТАМ, откуда ангелы на три местных минуты отвели глаза, благодаря Матвею шли не самым лучшим образом. Для находящихся в городе людей время в обычном мире стоит. Но для ангелов оно всегда идет, хоть и не везде равномерно. Вечность течет безостановочно и три минуты здесь обернулись часом и шестью минутами там. И этот час с ломтиком Матвей исхитрился использовать на полную катушку.
Увидев, что происходит, Ярко застонал, как будто от боли, еще более сильной, нежели та, что причинил ему Гордон.


— Я не знаю, — сказала Маринка. — Я вообще спиртного ни разу в жизни не пила.

— Как это ни разу? — от услышанного Матвей просто остолбенел. — Сколько же тебе лет? Ты школу-то закончила?

— Мне двадцать один. И при чем тут школа? Что, став взрослым, человек обязан сразу же напиться? Я зато курю, почти безостановочно.

— Я заметил.

— Это ты еще ничего не заметил, я сегодня мало дымила.

— Мало? Ну, тебе виднее. Будешь? Оно легкое, как пиво. Ну, может чуть-чуть крепче, я не знаю. И пьется, как сок.

— Одну, — не очень уверенно согласилась Маринка. — Маленькую.

Матвей снова повернулся к киоску, у которого они остановились выйдя из метро, отдал продавщице деньги и получил взамен две запотевшие банки «Вертолета».

— Маленькую, я сказала, — возмутилась Маринка. — Ты меня споить решил?

— И в мыслях не было. Просто нету маленьких. Можешь спросить…

Маринка забрала у Матвея одну банку, зачем-то взвесила ее на ладони. По золотистому ободку над нарисованной этикеткой тянулись надписи на русском и английском: «Вечный драйв».

— Можешь всю не пить, — великодушно разрешил Матвей. — Отдашь мне, когда решишь, что тебе хватит.

От первого глотка, конечно, ничего не случилось. Только привкус напитка напомнил Маринке, что она сегодня ничего, кроме мороженого еще не ела, а такие обстоятельства вроде бы вредно мешать с алкоголем.

— Не умерла? — съехидничал Матвей.

— Вроде нет. Но много я этой бодяги все равно не выпью.

— Никто и не просит. Я предложил, ты согласилась. Ведь надо же когда-то начинать.

— Так уж и надо?

Матвей улыбнулся:

— В жизни надо все попробовать. Хотя бы для того, чтобы знать.

— А ну тебя! Ты как хулиган, подбивающий образцового пионера на какую-нибудь гадость.

Оба рассмеялись и пошли к Маринкиному дому.

После второго глотка тоже ничего не переменилось, и Маринка почувствовала себя несколько разочарованной. Елки-палки, это алкоголь или компот? Она сделала еще глоток, но все оставалось по-прежнему. Только на скулах появилось какое-то необычное напряжение.

Нет, это уже любопытно. Четвертый глоток, пятый. До дома триста метров, а Маринка не чувствует ничего необычного. Абсолютно.

— А с какого глотка должно начаться? — спросила она и не узнала свой голос.

— Черт знает. У всех по-разному. А что?

Маринка не стала отвечать, только вертела головой, пытаясь определить, кажется ей или нет, что вокруг что-то не так? Как будто мир куда-то отодвинулся, и все выглядит ненастоящим, киношным. Даже Матвей.

— Ты в порядке? — спросил ее спутник. — Это твой дом?

— Да, — ответила девушка и, машинально, сделала еще глоток, чтобы узнать что будет дальше. — Второй подъезд, — добавила он и остановилась, чтобы мир перестал качаться. Ощущения стали более знакомыми, но не очень приятными.

— Да что с тобой? — всполошился Матвей.

— Не знаю. Но где-то такое уже было.

— Ты такая бледная…

— Вот и проводи меня до квартиры, чтобы я не упала, — выдавила Маринка.


Четыре ангела, двое из которых начисто забыли о своих подопечных, смотрели на Маринку и Матвея и молчали. Тишина в садике на восьмом ярусе была нехорошая: никто даже не думал.

— Ловок твой обормотень, — нарушил тишину Тинджел. — Она же пьяная, в хлам.

— Она меньше полбанки выпила, — спокойно возразила Мэй. — Я следила.

— По жаре, да на голодный желудок, — убитым голосом сказал Ярко. — У него все рассчитано, кажется. Теперь уже все… поздно… все пропало…

Гордон медленно повернулся и заглянул в безумные глаза Ярко. Он работал с ним вместе, крыло к крылу от начала времен, и еще никогда, даже в самые трагические минуты карьеры, Гордон не видел у друга таких глаз, не слышал таких нот в его хрипловатом голосе. Иногда он видел и слышал такое у людей. Не у своих подопечных, конечно же, такого он просто не допустил бы. Зря он что ли высшую категорию носит? В некоторых случаях ему удавалось вовремя предупредить нужных ангелов и беду удавалось предотвратить. Но не всегда, и тогда дело неизменно заканчивалось суицидом или попыткой такового.

— Яр, молчи! — закричал Гордон, бросаясь к другу. — Ни слова!

Тинджел понял, налетел на Ярко сзади, зажал ему рот ладонью. Мэй тоже сообразила, стала хватать его за руки, которыми он пытался оторвать от своего лица ладонь Тинджела.

— Ярик! Яринька! — кричала она в ужасе. — Родной, не делай этого! Не надо!

Гордон тоже схватил Ярко, заломил ему руки за спину, и все трое теперь кричали, умоляюще глядя в его глаза. Как и всегда, когда ангел смотрит в другой мир, его глаза были бездонными. Он видел, как Матвей обнимает Марину и ведет ее, шатающуюся, ничего не понимающую, к подъезду.

«Все кончено», — подумал Ярко и услышал голос Марины, как она почти шепотом говорит Матвею: «Мне надо сказать тебе… Хотя это секрет…»

«Ничего не осталось. Даже это у меня забрали. Матвей забрал».

Резким движением плеч и всего корпуса Ярко отшвырнул в сторону Гордона, оттолкнул освобожденными руками, припавшую к его груди, Мэй, вырвался из рук Тинджела и остался стоять один, свободный и обезумевший. Такое опасное сочетание… Ярко сделал большой глоток воздуха и крикнул, цепляясь напряженными пальцами за пуговицу рубашки, ту, что была на уровне сердца:

— Я отказываюсь!

Еще две секунды трое ошеломленных ангелов смотрели на его бледное, все в капельках пота и голубоватых жилках, отчаянное лицо, а потом Ярко начал падать, закинув назад голову. Но не упал. Воздух за его спиной стремительно скрутился в черную воронку, так же стремительно втянул в себя ангела и исчез. На камни медленно оседали крупинки серебряной пыли…


В ту же секунду у подъезда своего дома Маринка, оставшаяся без оберега, почувствовала, что ее тело стало ей чужим, и она уже не может им управлять.

— Понимаешь, какое дело, — пробормотала она в направлении испуганного лица Матвея, которое исчезало в сером тумане, — я ведь… влюбилась в Ярко. Дура я, правда?

Мир кончился, свет погас, и Маринка всем телом повисла на руках Матвея. Банка выпала из ее руки и ударилась об асфальт с глухим стуком.

«Банка-то почти полная», — подумал Матвей, беря девушку на руки. — «С чего же ее так? Индивидуальная непереносимость, что ли?»


Будущее покажет, что организм Маринки плохо переносит алкоголь…


Глава седьмая

Вторая половина дня. Недобрая жара. Магическое обещание. Утешители. Шанс на приключение. Третья арка. В полный рост. Тэрика и ангел-файл.
Выход на дорогу.


Матвей донес Маринку до третьего этажа и только там сообразил, что не знает, куда он ее несет. После легкого похлопывания по щекам, девушка пришла в себя ровно настолько, чтобы назвать ему номер квартиры и сказать, в каком кармане лежат ключи. Ориентируясь на эти показатели, Матвей поднялся на четвертый этаж, но открывать дверь ему не пришлось: у дверей квартиры стоял тощеватый парнишка с сигаретой в руке. Увидев Марину, обморочно обвисшую на руках Матвея, он испуганно вытаращил глаза и спросил:

— Что?! случилось…

— Алкогольное отравление, — объяснил Матвей.

— Много выпила? — еще больше испугался парнишка. — Нет? Тогда понятно. Это может быть, это она в нашего отца. Ему тоже пить нельзя, совсем. Наследственность, видать…

— Ты ее брат? — спросил Матвей. — В таком случае, забирай сестренку и… и я не знаю.

— Да не парься. Родителей нет. Я ее спать уложу и подежурю. Надеюсь, скорая не понадобится.

Матвей помог парнишке дотащить бесчувственное тело до ближайшего дивана и торопливо покинул квартиру.

«Нет, ну кто же мог знать», — думал он, спускаясь по лестнице. — «Я не знал, не знал, не знал… но на оправдание это тянет очень слабо. Ох, ты, совесть моя, ты не гложь меня, мне и так плохо».

В общем, настроение было… «левое» — это не то слово. С ним-то Матвей и вышел из Маринкиного подъезда прямо в свою комнату, а оттуда, через дверь южного корпуса школы, на площадь.

Город вдохновенно окатил Матвея совсем не обрадовавшей его жарой. Словно город чувствовал, что юноша в чем-то провинился перед его повелительницей и решил, по-быстрому, без лишних разговоров, расплавить обвиняемого, прямо на площади. И Матвей даже готов был расплавиться. Лишь бы не думать о том, что он сейчас будет говорить тем, кто ждет его и Маринку на терраске.

— Ну, не прав был, — зло сказал Матвей в ярко-голубое небо.

Небо промолчало. Жара стала душной и липкой. Подошвы Матвейкиных ботинок, казалось, хотели навсегда склеиться с брусчаткой. А может, просто ему не хотелось идти наверх? Да, пожалуй, не хотелось. А надо было. На терраске-то ждут. Ребята ждут, ангелы ждут. Хотя ангелы, наверно, не все. Ярко сейчас, по всем правилам, должен опекать спящую беспокойным сном Маринку, а Гордону положено виться где-то рядом.

— Гордон, — негромко позвал Матвей.

— Чего? — спросил в ответ ангел, материализуясь прямо перед носом подопечного.

От неожиданности Матвей сделал инстинктивный взмах ладонью и сшиб Гордона, отчего последнего быстро крутануло в воздухе на полтора оборота. Дальнейшее беспорядочное вращение Матвей успел остановить, поймав ангела в ладони.

— Это за что ты меня так, а? — спросил Гордон.

— Это бесплатно и, кстати, не нарочно. Я шуганулся слегка.

Гордон встал на ноги и сделал два плавных взмаха крыльями.

— Все нормально, — сказал он. — А мог быть и вывих крылового сустава. Хорошо звучит?

— Неплохо. А еще мог быть перелом маховых перьев.

Гордон рассмеялся:

— Мы как-то с Тинджелом подрались, так он, падла такая, мне просто кучу перьев повыдергал.

— А ты?

— А я ему нос разбил и очки поломал.

— Это что же вы так не поделили?

— А ситуация была, как сегодня с Ярко. Тоже не могли решить, кто из подопечных прав, а кто нет.

— А что с Ярко? — уже чуть встревожено спросил Матвей.

Гордоно, наконец-то, отвлекся от своих крыльев и перевел взгляд на Матвея:

— Свалил наш Ярик из Маринкиных ангелов по твоей милости. Не выдержал.

— Это почему… по моей? — попробовал возмутиться Матвей, но голос его подвел и сорвался на середине фразы. — При чем тут я? — закончил он уже тихо и неуверенно.

— Ну, ты же знаешь, его чувства к Марине отнюдь не только ангело-покровительственные. Он ее любит. А ты нет. Так что мог бы и не спаивать девушку с целью уложить ее в постель на третий день после знакомства.

— Она была не против, вообще-то, — огрызнулся Матвей. — Мне так показалось…

— Давай-ка, пойдем на террасу, — предложил Гордон, — вот там и поспорим. А я тебе по дороге расскажу, в чем прикол.

Матвей медленно пошел к лестнице. Гордон, вспорхнув с его ладоней, полетел рядом.

— Ну, так в чем дело? — спросил юноша, загробным голосом.

— Дело в том, что если за разного рода неприятности с подопечным ангел несет, так сказать, административную ответственность, то за сегодняшний случай Ярко идет уже по уголовной статье. Ангел не имеет право бросать подопечного, ни при каких обстоятельствах. Даже если это маньяк-убийца, специализирующийся на поедании живьем маленьких детей.

— Вроде, сам воспитал — сам и отдувайся.

— Да нет, дело еще проще: сотворяя оберег над младенцем, ангел дает обещание. Да не простое, а магическое. А ты себе представить не можешь, насколько это серьезно. Это тебе не отстранение от работы на пару тысячелетий. Тут дело попахивает вечным заточением, если не вообще полным развеянием ангела в серебряную пыль. Так что… с Яркиной стороны это было практически самоубийство.

Матвей остановился на середине второй лестницы.

— А зачем он это сделал?

— Из-за тебя.

— Ну, при чем тут я? У нее других парней, кроме меня, за всю жизнь что ли не было?

— Ну, во-первых, ты не просто парень, ты мой воспитанничек. А это как родственничек. А, во-вторых, у тебя к Маринке никаких чувств не было. Так, постельный интерес. И плюс еще одно нехорошее желаение, так ведь?

— Ну, неправда! — возмутился Матвей.

— Это ты мне говоришь? Да я же тебя, как фаршированного, изнутри вижу.

В другой момент это сравнение показалось бы Матвею забавным, но сейчас он даже внимания не обратил на этот своеобразный юмор.

— В общем, Ярику и так было тяжело: он же точно знал, что это безнадежно.

— Почему?

— Ты хоть разницу понимаешь, между жизнью и вечностью? Он-то знает, что Маринке и так немного времени отмеряно, а уж в сравнении с его временем это вообще крупица. Для него этот отрезок промелькнет, как день, и не станет Маринки. И что ему останется?

Матвей молчал, мрачно разглядывая щербатые ступени.

— Поэтому и нельзя ангелу-мальчику воспитывать девочек, понимаешь?

— Понимаю…

— Это изначально было полное нарушение правил. Это не могло хорошо закончиться и… в общем, я не знаю, что теперь делать…


Терраса встретила Матвея и Гордона драматичным вздохом. Славянчик сидел, опершись локтем на стол и, свободной рукой, гонял по поверхности стола пятирублевую монетку. При появлении Матвея монетка скатилась со стола и со звоном улетела сквозь оградку в кусты акации.

— А вот и Матвей пришел, — грустно констатировал Артем. — А где Марина?

— Дома, — ответил Матвей. — Спит.

— Придет?

— Навряд ли.

Славянчик слегка качнул головой и тяжело вздохнул.

— Бить тебя пора, — сказал он. — Да некому.

— Ну, вот ты и побей, — предложил Матвей.

— Не могу. И даже не потому, что мы в разных весовых и силовых категорий. Я бы с удовольствием предпринял такую попытку, даже не взирая на последствия. Но… во-первых, мне воспитание не позволяет, а, во-вторых, уже поздно. Ярко уже не вернется…

— Ты так сложно выражаешься, — недовольно сказала Мэй. — Тебя всегда так трудно понять.

Славянчик в ответ только бровью дернул: манерой своей речи он гордился и считал, что это неплохо выделяет его среди, по большей части, косноязычных и просторечных собратьев.

Маринка все-таки пришла. Возникла на лестнице совершенно неожиданно, бледно-зеленая, мрачная, шатающаяся. Матвей поднялся было ей навстречу, но Славянчик резким жестом ладони вернул его на место.

— Даже не подходи к ней, — злым шипящим шепотом сказал обычно робкий Славянчик и сам бросился через терраску к Маринке, чтобы помочь ей дойти до стула.

— Ты осторожнее, — сказала девушка, судорожно сглатывая воздух. — Меня тошнит…

— Зачем ты вообще пришла? — возмутился в ответ Славянчик. — Тебя же от ветра шатает.

— А тебе-то что?

— Представь себе, я за тебя переживаю. Потому что ты мне нравишься.

Маринка согласно кивнула и медленно опустилась на свой стул. Лицо ее все больше сливалось с зеленью виноградных листьев. Тинджел несколько секунд разглядывал ее, свесившись с перекладины, потом поменял угол наклона и обратился к Гордону, сидевшему на столе возле рук Матвея:

— Горди, можно?

— Что? А, это… ну сделай, — рассеяно отозвался Гордон. — Ей же надо рассказать, а она не в себе…

Тинджел кувыркнулся через голову (он, вообще не умел летать просто так, без акробатики), завис на уровне Маринкиного лица и сделал несколько широких и плавных взмахов крыльями, словно обмахивал девушку двумя перистыми веерами. Маринка сделала глубокий вздох, стала более естественного цвета, уронила ладони на стол и шепотом сказала:

— А чаю дадут?

Артем усмехнулся:

— Да ты, девушка, кажется, наркоманишь чаем!

— Есть такое. Вот и нарисуйте мне кто-нибудь чашечку. И побыстрее. А заодно скажите: что не так?

— Все не так! — резко вскрикнула Мэй. — У нас все не так! Тин, ты заметил?

— Оберег? Заметил. Гордон?

— Пропал оберег. Учитывая обстоятельства — это закономерно.

— Мой оберег? — спросила Маринка. — А почему пропал?

Тинджел обвел всех вокруг быстрым взглядом, словно спрашивал: мне сказать? Потом снова повернулся к Маринке:

— Ярко от тебя ушел. Крикнул в порыве эмоций: «Я отказываюсь!» и все…

— Что — все? — как-то слишком спокойно спросила Маринка.

— И исчез. После таких заявочек забирают мгновенно.

— Куда?

— Я не знаю. Я там никогда не был и, ни в коем случае туда не собирался.

Маринка медленно легла головой на стол и обхватила ладонями затылок. Все остальные, кроме Матвея, смотрели на нее молча, пока ее плечи не начали вздрагивать от судорожных рыданий. Тут Славянчик и Артем одновременно бросились ее утешать. Без слов. Матвей продолжал разглядывать виноградные лозы на потолке-решетке, потом встал и пошел к стойке, чтобы принести Маринке обещанный чай.

— Беда, братцы, — тихо сказал Тинджел, обращаясь к Гордону и Мэй. — Мари и так нервная, а эта фишка ее вообще может сдвинуть.

— Вся в Ярика, — сердито откликнулась Мэй. — Два психа…

— Так, может, скажем?

Лицо Гордона напряглось, глаза сощурились, губы сжались в узкую полоску.

— Расслабься, а то у тебя колючки вместо крыльев вырастут, — сказал Тинджел.

Матвей принес чашку с чаем, поставил ее на стол, а сам сел у Маринкиных ног. И сказал шепотом:

— Маринчик, прости меня. Я же не мог такого предвидеть… Я же не хотел.

Маринка молча погладила большим пальцем его висок, а потом откинула голову назад, в руки Артема и замерла, в объятиях трех ребят, жаждущих ее утешить.

— Наши-то, наши, — сказала Мэй. — За три неполных дня!

— Можно подумать, история не знала случаев, когда люди под воздействием сильных эмоций, коннектились за относительно короткий отрезок времени… Было такое и неоднократно.

— Было, конечно. А я думаю, что можно им сказать. Ведь это же шанс…

— Это рискованно. Можем все загреметь.

— Ты зануда. Ты скучное, плоское, банальное создание. Тебя в начале времен из серебряной пыли слепили от не фиг больше делать. Может быть, это и есть наше приключение…

— Один шанс в вечности…

— Но у нас одного не хватает.

— Вот мы и пойдем его искать. Он, скорее всего, еще ждет. Там…

— Ты хочешь туда? Ты в своем уме?!

— Горди, не кипятись. Успокойся.

— Нам ничего не грозит. Мы же пойдем вместе с ними. И официально оформим приключение.

— С ними… — сказал Гордон и закрыл глаза, осмысливая сказанное. — Мы не можем. Мы не имеем право. Это может кончиться чем угодно!

— Одно слово — ангел-проза! А рискнуть ты можешь? Один раз рискнуть! Ведь второго может не быть!

— А ты, ангел-танец, попрыгунья-стрекоза, с каких пор так активно рискуешь подопечными?

— Ничего им не будет.

— Только без ангелов останутся! Об этом ты не думал?

— Не думал. Я не буду об этом думать. Я останусь с Артемом. Потому что я так хочу. А ты, кажется, слишком часто допускаешь мысль о том, что Матвей может остаться без тебя. Во что же ты себя оцениваешь, ангел высшей категории?

— У нас один уже вот так додумался… — напомнила Мэй.

Гордон раскинул руки и выгнулся назад всем телом.

— Сдаюсь. Обезоружен и готов к капитуляции. Кто пойдет устанавливать контакт?

— Я! — завопил Тинджел, подпрыгнул и снова кувыркнулся в воздухе, растрепав краем крыла прическу Мэй. Оставалось только удивляться, как при подобных пируэтах он не терял свои очки.

Маринка встрепенулась, вывернулась из-под успокаивающей ладони Артема. Спросила испуганным голосом:

— Что?

— Поступило предложение идти искать Ярко, — весело ответил Тинджел, пропустив мимо ушей колкое замечание Мэй, по адресу «бескрылых неуклюжих летунов, мнящих из себя юных чкаловцев со всеми навыками».

— А можно? — спросила Маринка. — Я пойду…

— Можно, но при одном условии: — Тинджел посерьезнел, — идут все. Или вообще никто никуда не идет.

Маринка растеряно обвела взглядом собравшихся вокруг нее ребят, но, к ее удивлению, ни один из них не отвел глаза и не начал бормотать отмазки. Вместо этого Славянчик сказал упрямым шепотом:

— Я с тобой. — И сердито мотнул головой, словно кто-то пытался его удержать или отговорить.

— И я тоже, — откликнулся Матвей. — А время будет так же идти?

— Как захочешь, так и будет идти, — сказал Гордон, пряча непроизвольную усмешку.

— Тады я готов. Без проблем. Я же кашу-то заварил. Если откажусь идти — это будет свинство.

— И да вырастут пятачки и закрученные хвостики у всех твоих потомков до четырнадцатого колена, — согласился Славянчик.

— Слушай, зачем такая страшный вещь говоришь, а?

— Из вредности.

И тут, троица уже согласных, одновременно подняла головы и спросила:

— Артем?

— Что?

— Чего — что? — возмутился Славянчик. — Ты с нами или как?

— Они еще спрашивают, — с видом оскорбленной невинности произнес Артем.

— В Теме попрошу не сомневаться, — сказал, сидящий на краю сахарницы, Тинджел. — Если Тема откажется, то его загложет совесть. Я же объяснял позавчера. Хотя, в принципе, он идти совсем не обязан. Но пойдет. Он такой. И это неисправимо, как бы я не старался…

— Все выложил. Всю подноготную. И, что самое противное, ни слова не соврал.

— Так мы идем? — волновалась Маринка.

— Гордон? — спросила Мэй. — Мы идем?

— Вы не ангелы, а черти, — ответил Гордон и вдруг, метеоритом сорвавшись с места, врезался в Тинджела и сшиб его в сахарницу. — Вот тебе! Провокатор! Что ты там застрял?

— Я ушибся. Весь, — глухо сказал Тин. Из сахарницы теперь торчали ноги в растоптанных спортивных тапочках. — Ты забыл, что здесь сахар кубиками. В следующий раз роняй меня в сахарный песок. Я не против.

— Я учту…

Артем запустил пальцы в сахарницу, вытащил своего ангела и усадил его себе на плечо. Вид у ангела был оригинальный: весь в царапинках и сахаринках, запутавшихся у него в волосах и перышках. В его масштабе они вполне за драгоценные камни средней величины.

— Давайте-ка пошевеливаться, — сказал Гордон. — Это у вас там время стоит, а Яркино капает потихоньку.

Маринка вскочила, раскидав своих утешителей:

— Куда идти? — спросила она.


За двенадцатым ярусом город превратился в скопище темных закутков и родных, для всех присутствующих смертных, двориков-колодцев. Что касается заборов и оград, то они густо сплетались паутиной с решетками окон и бесконечным множеством флюгеров всех форм и величин.

Маринку эта путаница не удивила. Во-первых, за двенадцать лет прогулок по городу она была здесь раза два или три. Во-вторых, ее, одержимую мыслью найти и вернуть своего ангела, сейчас ничего не могло удивить (быть девушкой-без-ангела оказалось страшно). Зато на парней это зрелище произвело абсолютно нормальное воздействие.

— Офигеть, — сказал Артем, слегка запыхавшийся после подъема по бесконечным лесенкам и уклончикам.

Матвей нашел в какой-то нише маленький фонтан, бьющий прямо из стены в обшарпанную каменную чашу, и начал торопливо пить ледяную воду, зачерпывая ее ладонями. Прокуренный до мозга костей, он запыхался больше остальных, даже Маринки, которая, хоть и курила не меньше его, но к таким подъемам была абсолютно привычна. Тем более, что на город ее привычка не распространялась.

— Вверх до упора что ли? — обреченно спросил Матвей, отфыркивая воду.

— Нет, — сказал Тинджел. — Уже почти пришли. Сейчас на восток, мимо дома с корабликом и под третью арку.

— К Тэрике, — добавила Мэй.

— А это кто? — спросил Славянчик.

— А это тоже ангел. Она должна оформить вас — что вы пошли в приключение с нами, и нас — что мы согласны сопровождать вас до упора. Причем, кому-то из нас придется взять на себя заботу о двух подопечных. Кто готов?
Тинджел вскинулся было, но тут же сел обратно, на край чаши фонтана.

— Я двоих не потяну, — сказал он.

— Вот именно, — язвительно подтвердил Гордон. — И я понимаю благородный порыв Мэй взять себе Маришу хоть на пару дней. Но вынужден возложить эту почетную миссию на себя. По этическим соображениям.

— Это по каким? — поинтересовалась Мэй.

— Мне надо беречь ее от своего основного подопечного, вплоть до передачи ее Ярко.

Матвей фыркнул:

— По-твоему, я с первого раза плохо усваиваю?

— А кто тебя знает? Сейчас ты еще в отходняке от шока. Что будет, когда ты из него выйдешь?

Матвей не ответил, только покосился в сторону Маринки.

Славянчик, тем временем, не только вычислил место расположения востока, но и нашел упомянутый Тинджелом дом с корабликом, то есть с роскошным тяжелым флюгером в виде многомачтового парусного корабля.

— Ты знаешь, как туда пройти? — спросил он у Мэй.

— Не особенно точно, — призналась девочка. — Обычно мы туда летаем. И делаем это не так уж часто.

— Ты поднимись наверх, проследи нам дорожку.

— Вот без тебя бы не догадалась…

Мэй, а вслед за ней и Тинджел, взмыли в воздух и зарыскали над крышами домов, как два миниатюрных ястреба.

— Вон слева есть проход, — сказал Тинджел. — Видишь?

— Вижу. Между палисадниками.

Гордон тоже поднялся до уровня крыши, проследил глазами за указаниями Мэй и опустился на плечо Матвея.

— Идем. Обходим эту домину слева.

Слева от "домины" оказалась темная церковь в готическом стиле. Судя по состоянию стен и оконных витражей, здание стояло здесь еще со времен великой инквизиции, если таковая в здешних местах могла быть.

Сразу за церковью расположились два маленьких садика за решетчатыми оградами. Правда проход между ними был почти полностью скрыт пробравшимися сквозь прутья решетки ветками кустов и деревьев. И, тем ни менее, Гордон повел маленький отряд в эти дремучие заросли.

Артем, видимо распереживавшийся в очередной раз за других, ломанулся сквозь кусты, прокладывая дорогу остальным. Однако, благородный порыв не помешал ему упустить гибкую ветку, которая, выскользнув из-под его поднятой руки, больно хлестнула Славянчика по щеке.

— Ой, — шепотом сказал Славянчик. — Мэй, куда ты смотришь?

— Извини, родной. Я все время отвлекаюсь на Маринку. У каждого свой, мешающий жить задвиг.

— Ага, — откликнулся из позиции форварда Гордон. — И, что самое паршивое, очень скоро на придется убедиться в этом на собственной шкуре.

— У ангелов тоже есть задвиги? — спросила Маринка.

— Она еще спрашивает! Если бы у твоего ангела не было задвигов, то мы бы сейчас сидели на терраске и пили чай с мороженым…

Джунгли кончились. Над очередной маленькой площадью возвышался дом из рыжеватого камня. Его темную четырехскатную крышу венчал искомый флюгер. В обе стороны от дома отходил каменный забор с несколькими арками, над каждой из которых блестел большой медный номер.

— Ну, а это что? — озадаченно спросил Артем.

— Это, братец, проходы на распределительные пункты, — ответил Гордон. — Для каждого случая своя арка. Всего разновидностей случаев бывает семь.

— Это какие?

— Перво-наперво, ребенок скоро родится и ему нужен ангел. Второй — ангел без работы и ему нужен ребенок. Это не одно и то же, хотя некоторые так думают.

— Это я так думаю, — сказал Матвей.

— Я слышу, дорогой. Продолжим. Третий случай — бригада ангелов ищет себе приключений на место между крыльями. Это, кстати, мы. Да еще с подопечными. Потом… — Гордон задумался.

— Потом отстраненные, — напомнил Тинджел.

— Конечно же. Ангел, отстраненный от работы, исчерпал срок и хочет снова пополнить ряды хранителей. Ой, и заморочное же это дело. Еще, ангел, совершивший недопустимый промах — это наш Ярко. Это пятый случай.

Маринка нервно вздохнула.

— Есть еще «ангел по вызову». Одного отстраняют, чтобы жизнь человеку перестал портить, а другого, в срочном порядке, вызывают. Могут взять из ранее отстраненных, получается обмен шила на мыло. Если Ярко не вернуть, то тебе Мариш, будет именно этот случай.

— Я не хочу другого ангела…

— И я не хочу. Мы с Ярко работали вместе еще пять тысяч лет назад. Тинджел и Мэй появились позже, намного.

— А седьмой случай…

— …просто высококачественный нагоняй, — хором сказали все три ангела. Было ясно, что этот случай уже неоднократного выпадал на долю каждого из них.

— А теперь, — скомандовал Гордон, самочинно беря на себя обязательства предводителя команды, — ноги в руки и вперед. В арку номер 3!

— Я не буду всю дорогу порхать, над ними, как надоедливый мотылек, — упрямо сказал Тинджел. — Вы двое, как хотите, а я пойду ногами.

— Ты уверен? — спросила Мэй.

Тинджел кивнул и стремительно приземлился на асфальт. Встал на ноги, покачался из стороны сторону, словно раздумывая о чем-то. Потом резко согнулся и так же резко выпрямился… и стал ростом на полголовы выше Маринки, которой пришлось схватить Тинджела за плечи, чтобы он не упал.

— Ты чего? — испуганно спросил Артем и, заметив, что у его ангела подгибаются ноги, бросился на помощь.

— Как же высоко, — тяжело выдохнул Тин, цепляясь за Маринку. — Это всегда так, не волнуйся. В первый момент всегда такое ощущение, что смотришь на землю с Эйфелевой башни.

Какое-то время Тинджел стоял, прижавшись крыльями к Артему. Дышалось ему явно нелегко. Маринка продолжала крепко держать его за плечи.

— И кто из нас подопечный? — насмешливо спросил Артем.

— Сейчас я, — ответил Тин. — Иногда, ты нужен ангелу не меньше, чем ангел тебе. Так что ты, уж будь добр, не влипни в какую-нибудь неприятность, пока у меня голова не перестанет кружиться.

— Сильно кружится?

— Вот опять, — неожиданно рассердился Тинджел, не открывая при этом глаз. — Ну, какого черта? Тёма!

— А че я сделал? — поинтересовался Артем.

— Переживай за себя! Занимайся своей жизнью! А со мной ничего не случится, пока я сам не захочу.

— А что, если захочешь? — спросила Маринка.

— Могу даже исчезнуть. Закончить свою вечность. Был бы повод.

Тинджел медленно открыл глаза и осторожно оглянулся вокруг.

— Надо же, — сказал он, поймав Маринкин взгляд, — какие у тебя горячие руки…


В увеличенном варианте, два парня и девушка, оказались явно старше, чем казались раньше. Хотя, возможно, они просто подстроились под своих подопечных, чтобы не казаться нахальными детьми, которые вздумали позаботиться о взрослых.
Мэй превратилась в очаровательно хорошенькую девушку, не красавицу, а именно, очаровательную. Навряд ли нашелся бы человек в здравом уме, который не засмотрелся бы мягкие пухлые губы, аккуратно закругленный носик и, особенно, большие серые глаза, доверчивые и серьезные… все лицо, доверчивое, внимательное, серьезное… волосы длинные, прямые, светлые… крылья «русые», с золотистым отливом…

— Жаль, что я уже влюблен, — честным шепотом сказал ей Славянчик, когда Мэй, пережидая головокружение, сидела на скамейке, в нише одного из домов.

— А?

— Ты такая хорошенькая, прямо удивительно.

— Я же ангел-хранитель, — улыбнулась Мэй. — Мы все такие, даже покрасивее есть.

— Охотно верю. А мальчишки? Тинджел, например…

— Он обаятельный.

Пришедший в себя Тин, в это время, развлекался тем, что прикалывался над попытками Гордона стоять без поддержки. Гордон не то, чтобы сердился, но несоответствие серьезности момента и поведения Тинджела, отражалось на его лице недовольной гримаской. Кстати, о лице: оно у ангела-прозы оказалось вполне добродушным, улыбчивым, но его портила резкая вертикальная складка, перечеркнувшая переносицу, между густых светлых бровей. А так… нормальное лицо. Почти такие же, как у Мэй, пухлые губы, быстрые яркие глаза и шапка густых золотистых волос — украшение, с лихвой искупавшее все мелкие изъяны его лица, как то веснушки на носу или близкое расположение глаз.

Тинджел действительно не отличался красотой, но все его лицо, живое, подвижное, лучилось от неистребимого внутреннего света, и глаза его поблескивали за очками каждый раз, как ангел-танец задумывал очередной выкрутас. Вот и сейчас, сверкали искры в глазах, изгибались в улыбке тонкие губы насмешливого рта… Гордон смотрел на озорное не замирающее создание, и злился, не столько на Тина, сколько на свои ноги, которые, как он не старался, отказывались его держать…

Мэй встала, шевельнула плечами и перешла из своего нарядного невесомого платья в узкие темные брючки и обтягивающий свитерок с ромбовидным вырезом ворота.

— Мало ли что, — объяснила она всем. — Все-таки, приключения. Вдруг придется лезть куда-то, в платье-то неудобно.

— Неудобно, — согласилась Маринка. — Мне так повезло, что я решила сегодня в брюках на свиданку пойти.

При упоминании о свиданке, Матвей скромно потупил взор и прикусил нижнюю губу. Но на него особого внимания никто не обратил.

— Я тогда тоже, — сказал Гордон и поменял свою одежду на широкие брюки до середины голени и рубашку с большими накладными карманами. И то, и другое было цвета хаки. Сандалии превратились в кроссовки под цвет одежды, а сам Гордон стал похож на скаута с крыльями.

Тинджел не стал переодеваться, только превратил свою рубашку в футболку-безрукавку и штанины шортов оттянул вниз, чтобы они стали более солидной длины. Все-таки, теперешний возраст ангелов требовал некоторых приличий.

— Понимаете, — сказал Тинджел, — первое появление Марины застало нас в шортиках и рубашках, что само по себе не очень напрягает, но со временем осточертевает. Потому как мы вынуждены были двенадцать лет возникать перед ней на перекладине именно в этой одежде. Ну, чтобы не наводить на излишние размышления.

— А я вас все равно расшевелила, и без размышлений.

— Ну… что теперь делать? Один выход, тащить вас, милые, на приключения. Гордон, как голова? В порядке? Ну, и шевели ногами, быстрей разойдешься. Какое же ты статичное существо…


За третьей аркой начинался странно изломанный коридор, невидный снаружи. Достаточно широкий, чтобы семеро людей могли идти по нему не гуськом, а парами или даже по три. Но его отрезки были настолько коротки, а повороты начинались так неожиданно, что идущие сзади регулярно натыкались на спины тех, кто шел впереди.

Коридор завершался широким тупичком, где под небольшим высоко расположенным окошком, расположился обычный письменный стол, за которым сидела коротко стриженная рыжеватая (мастью, как волос, так и перьев) девочка-ангел. Мордашка у нее была нахальная, глаза рыже-карие, руки-ноги длинные и крепкие, какие могли бы быть у спортсменки.

— Салют пернатым, — сказал Гордон, жестом руки останавливая свою команду у стола.

Рыженькая подняла голову, обвела компанию задумчивым взглядом и сказала, слегка растягивая слова:

— Я вижу здесь ангелов вперемешку со смертными. И что же их сюда привело?

— Заморочные обстоятельства, — ответил Гордон. — Тэри, золотко, оформи нам приключение на семерых… пожалуйста…

— Почему нечет? — удивилась Тэрика.

— Мы идем искать, — грустно пояснила Мэй.

Тэрика снова обвела компанию рыжим взглядом, на этот раз подробнее приглядываясь к каждому. Видимо, пересчитывала присутствующих.

— А где Ярко? — спросила она наконец.

— Это как раз то, что мы тоже хотели бы знать, — резко ответила Маринка. Ее манера речи как-то уж слишком резко отличалась от Тэрикиной.

— Смертные ищут ангела, — подытожила Тэри. — Ну-ка, давайте посмотрим.
С этими словами она вытащила из стола ноутбук, без особой осторожности брякнула его на стол, открыла крышку и начала торопливо стучать по клавишам угловатыми пальцами. Ее движения больше походили на Маринкину манеру разговаривать.

— Как он пишется? — спросила она. — Через «я» или через «йа».

— Через «я», — подсказал Тин.

— Я-рко… Тогда вижу. Так. Димина Марина?

— Именно.

— Твой ангел в средних уровнях одной из башен. Ожидает решения своей судьбы. Или как у нас говорят: «слушания дела по факту отказа». Хотя это образно, конечно. Весомых причин отказываться от тебя у него не было. Не принимать же за таковые нарушение правил по приему с последующей влюбленностью. Так что если ты его срочно не заберешь, то вместо Ярика получится кучка серебряной пыли. Правда, это худший из вариантов. Но я всегда надеюсь на худшее.

— Это почему? — осторожно спросила Маринка.

— Потому что худшие варианты случаются редко, и я, почти всегда, получаю приятный сюрприз.

— А у нас не так, — сказал Артем. — Настроился на кирдык — кирдык и получил.

— На то вы и люди, на то мы и ангелы, — ответила Тэри, а Тинджел прыснул, прикрыв лицо кепкой.

— Не обращайте внимания, сколько я его знаю, столько ему и смешно от всего, что он слышит. Ужасное создание этот ангел-танец.

Маринка вернула разговор в прежнее русло.

— А я могу забрать Ярко?

— Не все сразу. Забрать можно, но только если докажешь, что ангел тебя хорошо воспитывал, а, следовательно, заслуживает полной реабилитации.

— Чем доказывать?

— Ну, как чем? Они тебе не объяснили?

— Не успели еще, — снова ввинтился Тин. — Ты же квалифицированный спец, вот и объясни. У тебя это лучше получится.

— Хаар-рашо. Доказывать необходимо путем прохода через приключения. Лучше это делать компанией, потому как в одиночку и без помощи это сделать нереально. Просто психика не выдержит. Пойдешь — поймешь, — добавила Тэрика, заметив озадаченное выражение Маринкиного лица. — Итак… компания. Сколько участников — столько и приключений. Пройдете все и без потерь — найдете Ярко.

— Форт Байард, — сказал Матвей.

— Похоже на то, — согласилась Тэри. — Продолжаем. Если хоть один откажется идти, то приключение отменяется. Это потому, что ангелы ваши работают исключительно вместе. А, следовательно, ответственность за каждого лежит на всех. Кстати, из того, что вы все находитесь здесь, я могу заключить, что это вы уже знаете.

Компания дружно кивнула головами, а Тинджел выдал звонкое «угу», похожее на голос кукушки.

— Атличненька! — сказала Тэри. — Значит, приключение для временно разлученной неразлучной четверки и их подопечных. Семь! — хорошее число, хоть и нечетное. Здесь поставить смайлик!

Тут из-за стенки кто-то замолотил кулаком:

— Тэри! Что за бред ты послала в печать?

— Что есть, то и послала. А бред — это когда ты мне во сне являешься.
За стеной что-то с грохотом упало, потом где-то недалеко послышались торопливые шаги, и в тупик вбежал еще один ангел, облаченный в широкую, светлую майку, узкие брюки болотного цвета и сандалии на босу ногу. В руке ангел нес несколько листов бумаги, с отпечатанным на принтере текстом. На ходу он бормотал:

— Какое, на фиг, приключение? Да еще всемером! Разве этот ангел-проза когда-нибудь на такое согласится?

— А ты когда-нибудь попадал под гнет общественного мнения? — спросил Гордон.

— О, все тут! — воскликнул новоявленный ангел. — Приветствую! — и он торопливо пожал руки Гордона и Тина. — Так куда это вы собрались? Да еще со своими…

Тинджел взял незнакомца за лямку майки, притянул к себе и что-то прошептал ему на ухо.

— А, понял, — сказал ангел и торопливо пробежал глазами по свежесмятым листам. — Ах, вот как даже… Между прочим, я предупреждал, что добром это не кончится. Правда, Мэй?

— Правда, — согласилась Мэй. — Кстати, познакомьтесь: это Фил. Помнишь, Славчик, я тебе рассказывала? Главный по назначениям. Не ту карточку двадцать два года назад я взяла именно у него. И нагоняй…

— Высококачественный? — спросил Славянчик.

— А то! В общем, тоже от него.

— Он у нас ангел-файл, — заметила Тэрика, осторожно высвобождая из пальцев Фила листы.

— А ты?

— А я не классифицированный ангел. Я тяну, разве что, на ангела-болтушку. Но у нас таких много. Особенно среди не работающих. Скучно нам… Вот и треплемся безостановочно.

Выдавая всю эту информацию медленной тягучей фразой, Тэрика, тем не менее, стремительно разгладила листы, сделала на их полях несколько карандашных пометок, потом схватила откуда-то из воздуха круглую печать и лихо оттиснула ее на бумагах.

— Все, — заявила Тэрика. — Чешите отсюда. Скатертью дорога, флаг в руки, барабан на шею, электричку навстречу.

— И пинка, чтобы бежалось веселее, — добавил Фил, на всякий случай, отодвигаясь в коридор.

Тинджел молча запустил в него кепкой, но Мэй успела перехватить ее на лету.

— Хватит дурака валять! — сказала она. — Идем уже!

— Через третью дверь, — крикнула им вслед Тэрика.


За высокой светлой дверью, которой закончилось одно из ответвлений коридора, начиналась пыльная дорога, тянущаяся в полумгле, почти неизменно, по прямой. Едва сделав два шага, Артем вдруг опустился на колени, а потом сел в пыль и замер.

— Тема, ты чего? — заволновался Тинджел.

И не получил ответа. Артем только озирался растерянно по сторонам и шмыгал носом.

У Матвея была комната, наполненная необходимыми вещами, тишиной и покоем.
У Марины был город с морем и кафе на терраске.
У Славянчика был пляж, плавно переместившийся из ниоткуда в окрестности Маринкиного города.
У Артема была дорога, снившаяся ему с тех пор, как он начал осознавать свои сны. Хотя может и еще раньше… Может быть. Конечно. В этой истории все может быть.

Артем нашел свой собственный мир.

ДОРОГА АРТЕМА

О чем всегда думал Артем, когда видел перед собой дорогу? Всегда об одном и том же:

«Это не сон!»

«Я вижу это, когда сплю, но это не сон. От страха просыпаются. А я все стою и стою. Я умираю от страха, но не просыпаюсь. Значит это не сон».

Эти короткие мысли на одну и ту же тему проносились в его голове, с жизнеутверждающим постоянством, словно Артему необходимо было доказать кому-то, что пыльная пустая дорога под муторно-темным небом так же реальна, как он сам. В собственной реальности он не сомневался. А вот дорога… Если она сниться, то почему так страшно? Может потому что чей-то голос (возможно, его собственный, внутренний) настойчиво шепчет в ухо:

— Один шаг.

И, услышав эти слова, Артем снова сжимался от страха. Всем своим существом он хотел одного: проснуться! проснуться немедленно!

«Я бы проснулся. Но это же не сон».

Он никогда не оборачивался, догадываясь, что у него за спиной всего лишь дверь. Она закрыта и нет такого ключа, который мог бы ее открыть. Артем пришел из этой двери и обратной дороги нет.

— Тогда делай шаг, — с присвистом шепчет ему тихий мягкий голос.

«Куда?» — спрашивал Артем. — «В это беззвучие? Бесцветие? Я не хочу! И не пойду!»

Возможно его пугало именно сочетание всех оттенков серого в раскинувшемся перед ним пейзаже. В глазах возникала ломота, и он судорожно начинал искать глазами хоть что-то цветное и не находил. Он переводил взгляд на свои руки и одежду, но в местном освещении они казались тусклыми и не настоящими.


— Сделай шаг, — сказал Тинджел, наклонившись к уху Артема.

— Скажи-ка еще раз…

— Один шаг… Задело, да?

— Задело. Это был ты? Все время это был ты. Надо было еще вчера догадаться.

— Какая разница — вчера, сегодня… Сделай шаг.

Артем молчал и улыбался.

— Может тебя подпихнуть? — нахально спросил Матвей.

Тинджел бросил через плечо сердито-озорной взгляд:

— Тадьянов, не лезь. Это наше дело. Артем, делай шаг.

Тогда Артем, не глядя, протянул руку назад, сорвал с головы Тинджела кепку и, размашистым движением выкинул ее на дорогу. Она упала на дорогу и лежала теперь в пыли, яркая такая, синенькая. Не сводя с кепки глаз, Артем подошел к ней, поднял и начал хлопать ею по колену, выбивая от пыли. Надо заметить, что первые несколько шагов по дороге он сделал легко, словно танцуя.

— Так что, кто-нибудь идет со мной? — спросил Артем. — Или теперь вас надо уговаривать сделать шаг?

Уговаривать, конечно, никого не пришлось. Только Гордон задержался на несколько секунд, глядя в сторону двери и производя какие-то неторопливые пассы руками. На террасе, на спинке Маринкиного стула в этот момент появился лист бумаги с крупными, от руки написанными буквами:

МЫ УШЛИ ИСКАТЬ ЯРКО

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПРИКЛЮЧЕНИЯ

МОРЕ

Сначала все шли молча, потом начали переговариваться негромкими короткими фразами, потому что, откровенно говоря, идти было скучно. Ничего не происходило, пейзаж оставался неизменным и теперь уже даже Матвей понимал, почему Артем так долго не хотел делать тот самый шаг.

— Вышли всемером мы на дорогу, — мурлыкал он себе под нос, чем смешил всех, кто мог его расслышать. Но от этого менее скучно не становилось.
Наконец, понимая, что времени, наверно прошло уже очень много, Маринка не выдержала:

— Я, конечно, не сильно против, — заявила она, — но мне кажется странным, что мы идем уже полчаса, а ничего не происходит.

Ангелы переглянулись и расхохотались:

— Яркина девочка!

— Выраженная наследственность!

— Провокаторша!

— Ну, держись теперь! Сама напросилась!

— Небось, твое приключение и будет первым!

Земля дрогнула у ребят под ногами. Ангелов это не коснулось: от толчка все трое все трое взмыли в воздух и с метровой высоты продолжали наблюдать за происходящим, готовые в любой момент прийти на помощь.

От второго толчка Матвей и Артем шлепнулись на дорогу. Славянчик и Марина устояли только потому, что успели уцепиться друг за друга. В ожидание третьего толчка, упавшие не спешили подниматься. Артем сел, а Матвей вообще не потрудился покинуть горизонтальное положение. Только приподнялся на локтях, как сфинкс.

— Еще трясти будет? — спросил он у ангелов.

— Уже навряд ли, — ответил Тин. — Интересно, что это будет? Горди, их пора уже спасать?

В качестве ответа на его вопрос, последовало стремительное исчезновение не только дороги, но и всей земной поверхности вокруг. Образовавшаяся дыра разрасталась от центра, как-то странно клубясь по краям, словно сворачиваясь в рулоны… Само собой разумеется, что все четверо ребят с криком провалились… в бушующую воду, неожиданно возникшую вместо исчезнувшей равнины. На сколько хватало глаз, бешеная мутная вода!

Вопль перепуганных ангелов мог соперничать не только с криками их подопечных, но и с грохотом пенящихся волн. Особенно после того, как до них дошло, что спуститься к воде и подобрать ребят так, чтобы не намочить крылья и сохранить летучесть, практически невозможно. Впрочем, такой виртуоз, как Тинджел, не мог не рискнуть. Отвопив положенное, и отметавшись над «седой равниной моря», как «глупый пингвин», он изменил тактику. Замер, выискивая среди волн рыжий свитер Артема, снял и убрал в карман шортов очки, потом сложил, по-соколиному, крылья, метнулся вниз и вернулся на исходную позицию, держа в объятиях мокро-ошалелого парня.

— Как? — спросил ангел.

— Путем, — ответил Артем. — Остальные?

— Сейчас увидим. В любом случае, это не мое и не твое приключение.

Славянчик плавал плохо, но продержаться на воде минут пять, даже в таких разъяренных волнах, было в пределах его возможностей. Тем более, что заметив Артема в заботливых руках Тинджела, он, почти полностью, успокоился. У него есть Мэй, она поможет. А где Маринка? Земной ангел, первая и единственная любовь Славянчика, спасательница утопающих, не умеющая плавать?! У нее только половина ангела, а может и нет совсем… Может у Славянчика есть шанс отдать ей долг? Блин, какая романтика! Сам-то продержись, пока Мэй не придет на помощь!

— При чем тут я? — крикнул Славянчик своему внутреннему голосу. — Я хочу найти Марину!

Новая волна с грохотом обрушилась ему на голову. Он глотнул воды, начал захлебываться. Вот, значит, как тонут. В тот раз и не узнал. Теперь понятно. Но разве так можно? Ведь ангелы говорили, что это безопасно!

Сильная рука попыталась схватить Славянчика за волосы, но соскользнула. Со второй попытки рука ухватила его за шиворот и подняла над водой:

— У меня дежа-вю, — сообщил Матвей, обладатель руки, державшей Славянчика, который, в свою очередь, выплюнул фонтан воды и заорал, как резаный:

— Где Марина?!

— Да не ори ты! Найдет Гордон твою Марину! Держись за меня, психованная личность, сейчас тебя надо отдать Мэй.

Славянчик покорно вцепился в плечи Матвея и зашарил глазами по небу, если эту высокую, но явно плотную и ровную поверхность, можно было так назвать. В «небе» он увидела Гордона, который в приступе ярости тряс за плечи Мэй. И это вместо того, чтобы спасать Марину!

— У них что-то случилось, — сказал Матвей. — Похоже, Маринку нам придется спасать самостоятельно. Ты ее видишь?

Славянчик начал лихорадочно вертеть головой во все стороны: ни дать, ни взять, механический робот с оборотом головы на 360 градусов.

— Там! Матвей, смотри, она там!

— Вижу! — весело ответил Матвей, замети в девушку, которая лежала на воде, раскинув руки, и смотрела на дерущихся ангелов. — Неплохо держится подруга, лучше тебя! Давай-ка подгребать к ней поближе, а то, пока они там разберутся, спасать будет уже некого.

— Но почему Гордон ее не спасает?

— Я у него спрошу, когда он освободится и вспомнит обо мне…

Гордон не забыл ни о Матвее, ни о Марине. Не даром ему уже почти семьсот лет назад была присвоена высшая категория ангела-хранителя. За несколько секунд после того, как ребят захватило бушующее море, он понял две вещи: во-первых, поплавать можно дать всем, даже Маринке. Их жизням ничего не угрожает и даже простуда навряд ли кого прихватит. Во-вторых, (и это было куда как менее весело), если иллюзия все-таки дойдет до того, что кто-то из ребят «утонет», то приключение будет проиграно. И, забыв о Ярко, вся компания вернется в город.

Работа Тинджела предстала, в глазах Гордона, безукоризненной. Может и в самом деле пора парню поднимать категорию? Только валерьянкой напоить, чтобы не прыгал и через голову не кувыркался. А вот чем занята Мэй? Ей уже давно пора вытащить своего, явно недостаточно водоплавающего, подопечного.

— Мэй! — крикнул Гордон, глядя, как девочка мечется над водой. — Ты повторяешься! Где твой Славик?

— Я не вижу! — ответила Мэй. — Марину вижу, а больше никого!

Хороша заявочка! Особенно, если учесть, что порхает она практически над головами, сцепившихся вместе, Матвея и Славянчика. А Маринку уже отнесло метров на двадцать и даже самому Гордону уже трудно удерживать ее в поле зрения.

Марину Мэй видит! А Славянчик, под самым своим носом, не замечает! Не может увидеть! Или не хочет…

— Мэй, вот он! — Гордон плавно проскользил по дуге, так, чтобы оказаться прямо перед Мэй и, в тоже время, не потерять из виду Маринку.

— Я не вижу!

— Мэй, прямо перед тобой! Как же ты не видишь?!

— Никак! Не вижу и все!

Неожиданно для самого себя, Гордон взбесился. Потеря эмоционального равновесия привела к тому, что он бросился к Мэй, схватил ее за плечи и начал трясти, задыхаясь от злости:

— Ты не отвечаешь за Маринку! Твое дело — спасать Славянчика! Отпусти ее и занимайся парнем!

— Как?! Я его не вижу!

— Как хочешь, так и спасай!

— Гордон, ты же можешь его вытащить! Ты же его видишь…

— Нет, родная, я не стану его спасать, чем бы это не кончилось. Это твое приключение! И ты не поможешь Марине, если провалишь его!

Выкрикнув все это в бледное лицо Мэй, Гордон отшвырнул девочку от себя и завис на равном расстоянии, между Маринкой и Матвеем, чтобы спокойно подождать, чем закончится дело. Судьба собственных подопечных, Гордона, похоже, не волновала.

От толчка Мэй отлетела в самом нужном направлении, но Славянчика, по-прежнему, не видела. Зато Марина, словно магнит, притягивала к себе ее взгляд.

— Сила привычки, — вздохнула Мэй, закрыла глаза и начала медленно спускаться к воде, шаря в темноте руками. Глаза, в этой ситуации, не могли ей помочь, скорее даже наоборот. Ибо единственной целью было — найти Славянчика. Ничего больше в темном пространстве не существовало: ни бешеной воды, ни обозленного Гордона, ни Маринки, которая, кстати, и не собиралась тонуть… Только Славянчик, где-то там, внизу, в темноте, ждет помощи…

Волна, накрывшая Мэй, прошла сквозь нее, не намочив ей крыльев, не оставив даже брызг в волосах. Руки Славянчика нашлись раньше, чем она Мэй могла ожидать. Просто и быстро. Если бы она могла видеть, то знала бы, что при ее приближении, Матвей схватил Славянчика под мышки, как маленького ребенка, и приподнял ей навстречу. Руки Славянчика сплелись вокруг шеи Мэй и, сделав несколько сильных взмахов крыльями, девочка-ангел легко поднялась в воздух.

— Вот чего еще не было в моей жизни, так это случая, чтобы девушка несла меня на руках, — сказал Славянчик и тогда Мэй осмелилась открыть галаза.
Все в порядке: Славянчик живой и почти спокойный, прочно держится за ее шею. Весу в нем, наверно, раза в полтора меньше, чем полагается парню в его возрасте. Обнимать его — все равно, что мальчика-подростка. Глаза у него карие и доверчивые, как у доброй собаки, только в выражении лица проскальзывает какая-то хитринка…

Мэй озирается: по-прежнему, все в порядке. Гордон уже выловил Матвея и они вдвоем поднимают над водой Маринку. Девушка не выглядит ни напуганной, ни уставшей. Может быть, все эти приключения, на просторах водоемов, научили ее плавать? И теперь Мэй может не волноваться за Маринку, хоть на эту тему? Или вообще перестать за нее волноваться? Она взрослая, у нее есть собственный ангел! А у Мэй в руках Славянчик, которого, к сожалению, пока нельзя назвать ни взрослым, ни самостоятельным. Да и другого ангела у него нет, и никогда не будет.

— Славка, ты бы походил в бассейн. Для успокоения моей души, — шепотом попросила Мэй. — А то ты слишком часто, в последнее время, пытаешься утонуть.

— Подумаю на эту тему, когда вернусь домой. Почему ты так долго не приходила?

— Я не видела тебя открытыми глазами. А закрыть догадалась не сразу.
Вода начала сворачиваться с краев, превращаясь в ту же серую равнину. Дорога на ней сначала не обозначилась, но когда Мэй опустилась на землю, пыльная тропа просто началась прямо от ее ног.

— Это логично, — сказал Славянчик.

— Что?

— Новая дорога началась от тебя…

— А-а. Я не заметила. Вся в переживаниях.

Гордон опустил Матвея и Маринку и тут же сел прямо в дорожную пыль. Вид у него был усталый: все-таки большую часть работы в этом приключении выполнил он.

— Ну и мороки с вами со всеми, — тяжело выдохнул он. — Тин, спускайся! Хватит самолет изображать!

— Горди, ты когда-нибудь прекратишь командовать? — спросила Мэй. — Потому ты вечно и вымотанный такой, что все на себя нагружаешь.

— Кто бы говорил. Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы я тебя не встряхнул там, наверху.

Тинджел продолжал кружить в воздухе, а Артем, в его руках, болтал ногами и смеялся.

— Вот, пожалуйста, — сказал Гордон. — Нам идти надо, а никто, кроме меня и не подумает сказать этой парочке, что аттракцион пора заканчивать.

— Тинджел! Артем! — закричала Маринка, закинув голову.

— Спускайтесь, птеродактили, — вторил ей Славянчик.

Тин нырнул в глубокое, почти отвесное, пике и, затормозил сантиметрах в двадцати над дорогой, не выпуская из рук Артема.

— Что за шум? — спросил ангел-танец. — Пора идти? А в чем была приколка? Мэйка быстро справилась, правда, Гордон? А я-то! Ты видел, как я его вытащил? Я крут! Я просто ас!

— Поставь-ка лучше подопечного на планету, хвастунишка, — сказал Гордон. — Его уже укачало. Но сделано было мастерски, не спорю. Посмотрим, как ты справишься со своим приключением, а там подумаем, не подвесить ли тебя во вторую категорию.

— Ни капельки меня не укачало, — возразил Артем, силясь дотянуться ногой до земли. — Но я уже хочу дальше идти. Я тоже хочу свое приключение!..
Тинджел расцепил руки, и Артем ловко спрыгнул на дорогу.

— Что это тебя, родной, на приключения потянуло? — спросил Тин. — Я же знаю твое подсознательное кредо: ни одного активного шага! Брать только то, что тебе само на голову упадет.

— Да? — удивился Артем. — Вот не подумал бы! Ну, видишь, я исправляюсь.

— Еще бы знать, к чему это приведет, — с мрачным цинизмом в голосе, заметил Гордон. — Мэй, высуши их и двигаем дальше…


ЗЕРКАЛО

Дорога, до сих пор тянущаяся по прямой, начала забирать вправо. Полумрак вокруг сгущался, и Маринка уже боялась отпускать руку Гордона, чтобы не потерять его.

— Мрачно как-то, — сказала Матвей. — Это вся дорога такая будет?

— Откуда мы-то знаем? — откликнулся Тинджел. — Мы здесь тоже первый раз. Возможно, что-нибудь изменится.

— Я что-то вижу, — сообщил Славянчик. — Вон, впереди какие-то завихрения.

То, что он назвал завихрениями, представляло собой скорее колебания воздуха, какие бывают видны в жаркие дни над металлическими крышами. Но в отличие от обычных «завихрений», при ближайшем рассмотрении, глянцевые змеящиеся струйки воздуха не исчезли, а продолжали мягко переливаться. Да и веяло от них чуть заметным холодком.

— Что это? — спросил Артем, осторожно поднося ладони к поблескивающим змейкам.

— Да леший знает, как это называется, — ответил Тинджел. — Скорее всего, здесь переход куда-то в другое место, а это змеение включили, чтобы мы не испугались.

— Проходить? — спросил Славянчик. — Просто вот пройти? А что случиться может? Опять будет трясти?

— Да навряд ли. Просто шаг вперед и мы идем в новое приключение. Только рекомендую взяться за руки, а то рассеяться можем по разным пространствам.

— Тин, тебе точно пора категорию поднимать, — сказал Гордон. — Умнеешь на глазах. Я бы и не вспомнил, что расшвырять может.

— Прикалываешься или?..

— Или. Я серьезно забыл. А ведь могло.

— Ну, вот видишь, какой я умница. Дети, возьмитесь за руки.

В воздухе рассыпался короткий многоголосый смешок. Слишком уж учительственный тон выбрал Тинджел.

Славянчик улыбнулся своей обычной застенчивой улыбкой и осторожно взял Маринку за руку. Глянул на нее из-под упавших на лоб колец волос: «Можно?»
Маринка усмехнулась: все-таки, что же ей делать с этим чудиком влюбленным? Но поразмыслить на эту тему ей не удалось. Гордон стиснул в своей руке ее свободную ладонь и, убедившись, что все сцепились в одну тесную шеренгу, тихо сказал:

— Порядок. Можно.

Мир содрогнулся, контуры дороги исказились и начали рваться. Глянцевые прохладные струйки воздуха разлетелись в разные стороны, пропуская ребят, а затем, также стремительно, сложились вокруг них огромными прямоугольными формами. Со вторым шагом контуры стали четче, а с третьим обрели полную неподдельную реальность.

Матвей не удержался от колкости:

— Стакан граненый, — сказал он шепотом. И, в общем-то, не сильно согрешил против истины.

Восемь светильников на длинных, золотистого металла, подставках, были расставлены правильной четырехлучевой звездой. А вокруг расположилось нервное, давящее на психику, пространство.

Это была не комната, а необозримо большой зал. Пространство казалось бесконечно огромным, уходящим вглубь и вширь настолько, что света ламп не хватало на его края, и они утопали в серо-голубом мраке. И от этого головокружительного пространства захватывало дух. Все семеро застыли между высоких светильников, боясь шелохнуться, совершенно зачарованные многогранностью и нереальным освещением зала.

Впрочем, Матвей быстро развенчал эту иллюзию:

— Это же зеркала! — сказал он, и голос его прозвучал без эха, как ему и положено было звучать в замкнутом пространстве.

— И правда, зеркала, — сказал Тинджел. — Надо же!

Обманчивое пространство действительно было вылеплено из отражений самого себя в восьми огромных зеркалах. Сама же комната при правильном взгляде не казалась такой уж огромной. Всего лишь большой. Этим же объяснялась и безумная многогранность якобы зала.

— Если это зеркала, то где же мы? — спросила Маринка.

Теперь стало ясно и то, почему вошедшие с первого взгляда не поняли, что находятся среди зеркал: они не видели в них себя. Только пустое, граненое, пространство. Дополняя этот оптический обман, не отражались в зеркалах и светильники. От них оставались лишь пятна света, постепенно растворяющиеся вдалеке.

— А нас нет, — ответил Маринке Тинджел.

— Почему же нет? — возразил Славянчик. — Я себя вижу. Но только в одном зеркале…

— В каком?

— Вон в том…

Все дружно обернулись в том направлении, куда указывал Славянчик. Зеркало действительно отражало. Но только паренька в бежевых джинсах и серой футболке.

— А я поняла! — весело воскликнула Мэй и бросилась к зеркалу справа от того, где был виден Славянчик. Потом перебежала к тому, которое было слева.

— Вот мое, — сказала она. — Не стойте, ищите каждый свое зеркало!

Компания рассыпалась по комнате, торопливо переходя от одного стекла к другому, разыскивая свое отражение. Слышно было, как Гордон сердитым шепотом сказал: «Артем, куда ты лезешь? Видишь же, что это мое!» Мэй рассмеялась, Маринка вторила ей. Но тут оказалось, что у каждого уже есть своя отражающая поверхность и только одно зеркало, слева от Маринки, пустовало.

— Это Яркино, ясен свет, — сказал Артем.

— И что нам теперь делать? Мы не сможем пройти без Ярко?

— Нет, тут фишка в чем-то другом. У нас же не было цели застрять где-нибудь, потому что мы не смогли найти его. Цель была «найти, пройдя через любые препятствия». Так ведь?

Маринка обернулась к Гордону, выдавшему эту тираду.

— Мы должны пройти через зеркало?

— Скорее всего, да.

Сразу несколько пар рук опустились на холодные поверхности зеркал, проверяя их на прочность и проницаемость.

— Не поддаются, — сказал Матвей. — Может того… грохнуть их?

— Ну и кто тебя воспитывал? — сердито воскликнула Мэй.

— Я его воспитывал, — ответил Гордон. — Матвейчик, если ты думаешь, что это проверка, сможем ли мы разбить семь из восьми зеркал, то ты ошибаешься. Либо зеркала небьющиеся, либо, расколотив его, ты наткнешься на такое препятствие, которое уже не сможешь пройти. Или же просто навсегда останешься здесь. Законы магического пространства просты: либо проходишь через то, что дают, либо не проходишь вообще.

На несколько секунд воцарилась тишина, а потом испуганный голос Маринки произнес:

— Ну, как? Все поняли?

— Что?

— Что нам здесь дают?

— Зеркала, — в один голос сказали Тинджел, Матвей и Артем.

— Глупыши, — ответила Маринка. — Нам выдали…

— …самих себя, — закончил фразу Славянчик. — Это довольно трудно. Я где-то читал, что в таком зеркале можно увидеть свою сущность. И иногда про то, какой ты настоящий, ты не знаешь. И реакция на то, что узнаешь, бывает самая неожиданная. От смеха до крика ужаса.

— Я тоже читала, — сказала Маринка.

— Так что же здесь трудного?

Славянчик обернулся и посмотрел на Матвея:

— Уж для тебя-то, Тадьянов, ничего трудного нет. Ты же у нас супер-герой. Давай посмотрим, чего ты стоишь в своем зеркале?

— А давайте! — хмыкнул Матвей. — Какие есть идеи по поводу того, как это делается?

— Для начала просто смотрим в зеркало? — предположил Тин. — А потом, процентов девяносто девять гарантии, что нам нужно на ту сторону. Видишь себя, какой ты есть… потом проходишь.

— А условие? Загвоздка? Фишечка?

— Тадьянов, ты иногда меня удивляешь! Если ты увидишь в зеркале полуразложившийся скелет, с намеком на то, что на самом деле ты давно умер, ты сможешь согласиться с этим и пройти на ту сторону?

— Навряд ли. Я же живой. Но фишечку понял.

— А теперь всем ша! — скомандовал Гордон. — Увидимся на той стороне.

Стало тихо. Все напряженно смотрели в зеркала, ожидая неизвестно чего. Кое-кто волновался, некоторым было просто страшно. Только Тинджел, как всегда, веселился.

Потом отражения начали меняться…

Первым, ко всеобщему удивлению, прошел Славянчик. Не особо задержавшись у стекла, он окинул свое отражение быстрым взглядом снизу вверх, резко тряхнул головой, словно соглашаясь со всем, сразу и безоговорочно. И, без напряжения, сделал шаг вперед. Уже сквозь стекло, которое беспрепятственно его пропустило.
Маринка нервничала. От первого же взгляда в зеркало, ее мелко затрясло. Гордон вытянул руки вперед, так, чтобы ладони оказались за стеклом (сигнал самому себе: я уже готов пройти, но не могу оставить их здесь без присмотра), и продолжал спокойно наблюдать за своими подопечными.

Мэй улыбалась. Видимо, то, что она видела в зеркале, ее не напрягало. Заметив, как легко Славянчик преодолел зеркало, она тихо рассмеялась и, еще раз заглянув в глаза своему отражению, раскинув руки и крылья, буквально впорхнула в глянцевую поверхность. Впрочем, если учесть, что свое приключение она уже отыграла, это не выглядело удивительным.

И вот тут Артем жалобно сказал:

— Оно трескается…

Тинджел, уже готовый прыжком проскочить на ту сторону, вздрогнул и отошел от своего зеркала на два шага.

— А ты перестань сопротивляться, — задумчиво посоветовал он.

Стиснув виски ладонями, за зеркало шагнула Маринка. Ей явно хотелось заплакать.

— Я не могу, — прошептал Артем. — Я ведь не знал…

— Все ты знал, — резко возразил Тин. — Уж догадывался, как минимум. Просто боялся, что придется изменить хоть малую толику своей жизни.

— Я не думал, что так…

— А надо было и думать… Задело?

— Задело, — сказал Артем и его крепко передернуло.

Матвей, с перекошенным от ужаса лицом, почти упал в дрогнувшую поверхность. Несмотря на то, что увиденное его явно не устроило, зеркало пропустило его. Вопрос не в «нравится — не нравится»...

Гордон, оставив Тинджела и Артема внутри зеркального круга, легко прошел в зазеркалье.

На той стороне было темнее и холоднее. Дул несильный, но пробирающий ветер. В двух шагах от зеркала, из которого вышел Гордон, стояла Мэй, обнимая крыльями, замерзшего Славянчика. Возле соседнего зеркала, на сухой сероватой земле, сидели друг против друга испуганные Матвей и Маринка.

— Вы чего? — всполошился Гордон.

Маринка попыталась что-то сказать, что Матвей протянул руку и коснулся ее губ.

— Понимаешь, Горди, — сказала он сиплым шепотом, — мы просто кое-что узнали не только о себе лично, но и друг о друге.

— И что же?

Матвей пожал плечами, а Маринка вдруг закрыла глаза и отчетливо произнесла, перекатывая языком слова и роняя их, как бусинки из порвавшегося ожерелья:

— Мы оба не умеем любить.

— Оп! — сказал Славянчик. — Считайте, что я в шоке…

Ветер усилился. Гордон торопливо распахнул крылья и кивком головы позвал Маринку укрыться от холода. Девушка не отказалась от приглашения, а Матвей встал и медленно растворился в воздухе. Славянчик и Маринка одновременно вздрогнули, но Мэй рассмеялась и сказала:

— Да не пугайтесь вы! Это он в свою комнату пошел. За свитером или курткой, очевидно. Вот за кого мне страшно, так это за Тинджела и Тему. Где они? Почему так долго?

В этот момент Тинджел вышел из-за поворота зеркального круга.

— А где Артем? — крикнула Маринка.

Тинджел молча мотнул головой в сторону зеркал. Лицо у него было мрачным.

— Он не может?! — изумилась Мэй.

— Не может!

— Что за бред?! Я была уверена, что он пройдет первым! Что ТАКОГО он мог о себе узнать?

— Старые грехи всплыли, — яростно ответил Тинджел. — А Тема два года не мог сознаться самому себе, что это его ответственность. И на этот раз продолжает делать то же самое…

— И надеется на другой результат, — усмехнулся Гордон. — Это и называется шизофренией.

Вернувшийся из своего мира, Матвей, накинул на плечи темный пиджак, джентльменским жестом протянул обеим девушкам тонкие ветровки (кстати, на спине курточки для Мэй были предусмотрительно созданы разрезы под крылья), и пошел вдоль зеркал, разыскивая то, за которым остался Артем.

— Идите-ка сюда, — крикнул он, стараясь перекричать завывания ураганного ветра. — Сейчас наша осень расколет это зеркало на фиг!

Тинджел сорвался с места и подбежал к Матвею. Тот стоял возле зеркала, которое медленно выгибалось наружу, покрываясь длинными зловеще-блестящими трещинами.

— Вот это сопротивление! — почти восхищенно, но не без язвинки, сказал Гордон. — Тинджел, тебе не кажется, что такую энергию можно было бы направить на какие-нибудь полезные дела? Не только зеркала громить…

— Издевайся, — обреченно согласился Тинджел. — Мне крыть нечем.

— А что он такого натворил? — спросил Славянчик.

От зеркала начали отлетать мелкие крупинки серебристой краски.

— Он любил девушку, но не мог впустить ее в свою жизнь. Как собачку, на жестком поводке: не уходить дальше, но и подходить не ближе. А то еще, не дай бог, что-нибудь пойдет не так! Ведь может быть и больно!

— Она ушла от него?

— Сбежала. Промучилась с ним почти год, потом сбежала, как от огня. Ее ангел со мной до сих пор не разговаривает! Еще бы: девочка в психушку загремела на нервной почве! Так что не такое уж идеальное создание у меня выросло…

— Еще полминуты такого напора и зеркалу капец! — сказал Славянчик. — И завалим мы приключение.

Маринка, уже успевшая облачиться в предоставленную ей ветровку, аккуратно прошла между стоящими плечом к плечу Матвеем и Гордоном. Тинджел хотел ее о чем-то спросить, но она мягким и, одновременно уверенным жестом, призвала его к молчанию. Лицо ее светилось какой-то вдохновенной идеей и волосы трепетали у висков, как вымпелы.

— Артем, — сказала она, протягивая руки вперед. Случилось то, чего, судя по удивленным возгласам, ангелы явно не ожидали: кисти Маринкиных рук беспрепятственно прошли сквозь изрытую трещинами изнанку зеркала. И зеркало стало прозрачным. Неизвестно, что увидел в этот момент сам Артем, но то, кто стоял по другую сторону стекла, увидели его: напряженного, посеревшего лицом, не похожего на себя…

Ветер замер. В воздухе повисла глухая тишина. Растопыренные пальцы Маринки встретились и сплелись с пальцами Артема. Зеркало вздрогнуло и надрывно заскрежетало. Маринка дождалась, когда кончится этот сводящий зубы звук, и медленно сделала шаг назад. Потом еще один. Сцепленные руки прошли сквозь стекло, наполнив воздух каким-то мягким гудением. Тинджел встал позади Маринки, из-за ее спины обхватил ладонями запястья Артема… Гул стих, тишина снова обступила команду, и этой тишине изнемогающий Артем, прошел, наконец, в зазеркалье.

Стекло снова скрежетнуло, хлопнуло и вдруг развалилось на куски. Осколки плоско и тяжело попадали на землю за спиной Артема. Защищая своего подопечного, Тин стремительно сложил свои крылья над его головой.

ЛУНИ

Минуты на две все застыли в испуганном, но облегченном молчании. Артем дышал тяжело, его пошатывало из стороны в сторону. По бледным щекам бесконечным потоком катились слезы. Маринка видела опустевшие глаза Артема так близко, что могла разглядеть каждую намокшую ресницу. Ей ни на секунду не пришло в голову попытаться утешить плачущего. Слезы свежепрочищенной души не останавливаются, пока не закончатся сами…

Тинджел не плакал, хотя и всхлипывал. Очевидно, ангелы тоже были подвержены нервным стрессам.

Что касается Гордона, то он откровенно злился. Остальные блуждали в неопределенных эмоциях.

— Что ты ему сказала? — шепотом спросил Тинджел, прижавшись губами к самому уху Маринки.

— Это секретная информация, — улыбнулась девушка. — Захочет — сам скажет.

Несмотря на предосторожности, Артем услышал. Сделал глубокий вдох и просипел сквозь слезы:

— Она меня простила. Понимаешь?

Тин удивился:

— А разве ты можешь? Ведь ты не она…

— Я девушка. Женщина. Обида, нанесенная одной из нас, касается всех.

— Я поговорю с той девушкой, когда вернусь, — пообещал Артем. — Она поймет. Я помню, она добрая.

— И что? — допытывался настырный Тин.

— И кое-что еще…

Тин сложил крылья и разжал руки. Усмехнулся и повернулся к остальным.

— Гордон, что ты бесишься?

— А почему нет? Зеркало-то разбилось!

— Но он прошел…

— Он не прошел, его проволокли.

— Ну и что же? Это моя ответственность, тебя не касается. Посмотрим еще, каких дров твой умник наломает. Я так понимаю, что его отношения с девушками еще круче завернуты! — выражая свои мысли по этому поводу, Тинджел подпрыгнул, дрыгнул ногами, круто перевернулся в воздухе по спирали и через голову одновременно.

— Посмотрим, — согласился Гордон. — Вы двое, расцепитесь! Или вы собрались так стоять до конца приключения?

— Че пристал? — спросил Артем. Голос его вырывался из горла, как эхо из гулкой трубы.

— Вот бы сейчас чаю, — сказала Маринка.

— Чего проще, — откликнулась Мэй. — Я думаю, что до ближайшей комнаты отдыха уже недалеко. А отдых нам положен…


Никого не удивило, что дорога на этот раз начиналась именно от разбитого зеркала Артема. Учитывая предыдущий опыт, это уже можно было назвать тенденцией.

Однако идти пришлось всего каких-то триста метров, за которыми возникла, обещанная Мэй, комната отдыха. Как и все прочие помещения в этом мире, она плавно соткалась из ничего, прямо вокруг путешественников. Большая светлая и абсолютно пустая комната, застеленная, правда, светлым бежевым ковролином.

— Ну, вот, — прокомментировала Мэй. — Горди, честно говоря, я вымотана. Сделай что-нибудь.

— Опять я должен за всех отдуваться? — спросил Гордон и тут же, легким взмахом руки, создал в комнате самую уютную обстановку: диваны, кресла, два столика с чайно-кофейными принадлежностями…

— А вот теперь я верю, что ты мой ангел, — сказал Матвей. — Диванчик-то, совсем как мой, в комнате! Только синенький.

— А ты свой сам придумал?

— Нет, я такой в детстве увидел и долго требовал, чтобы мне такой купили. Импортный, кожаный… Странное такое требование для семилетнего парня…
Несерьезное подразделение искателей приключений (Мэй, Маринка и, разумеется Тинджел) с визгом попадали на ближайший диван и начали устраиваться на нем поудобнее. Славянчик, поразмыслив полминуты над своим будущим поведением, присоединился к свалке, из которой тут же вылетели куда-то в сторону очки Тинджела. Гордон сел в одно из кресел, свесив крылья с подлокотников. Лицо у него было усталым.

— Два из семи, — сказал он. — Начали неплохо. И леший с ним, с расколотым зеркалом.

— В кои-то веки слышу от Гордона разумные речи, — сказал Тин, пытаясь вытащить из груды довольно подвижных тел свою кудрявую голову. — А кто будет делать чай?

— Мы сделаем, — то ли ответил, то ли спросил, то ли предложил Артем, обращаясь, как ко всем в целом, так и к Матвею, единственному, кто до сих пор никуда не рухнул.

— Это моя судьба, что ли, чай постоянно делать? — спросил Матвей и, не получив ответа, направился к столикам, где посреди изящных фарфоровых чашечек, к своему удовольствию, нашел, заботливо созданное Гордоном, свое любимое печенье…


— Артем? — спросила Маринка. Она сидела в одном с Гордоном кресле, положив голову своему временному ангелу на плечо.

— Что?

— А что было самое страшное там, у зеркала?

Артем замялся, подыскивая слова.

— Говори, говори, не молчи! — затараторил Тинджел. — Не думай, просто говори, что в голову приходит. Страшного уже нет!

— Я увидел себя и ту девушку, — тихо сказал Артем, глядя в чашку с чаем. Кстати сказать, чашка была украшена символом его знака зодиака. Надо думать, тоже неспроста. — Мне показалось, что ей холодно… я хотел дотронуться до нее, чтобы согреть… коснулся, а она… Она превратилась в старуху. И это я сделал, понимаете?

— Не очень, — признался Славянчик.

— Оно и видно, что ты редко общаешься с девушками. Она была всегда такая добрая, милая, а из-за меня превратилась в старуху, злющую такую, которая будет делать гадости всем подряд, и никто от нее доброго слова не услышит. Может, на самом деле, так и не было, но…

— … но могло быть, — закончила Маринка, задумчиво перебирая витки черного шнурка на своей шее. — Я ведь тоже не от рождения такая. Когда-то, кажется, умела и любить.

Глаза Славянчика вспыхнули, он закусил губу, но ничего не сказал. Переварил эмоцию в одиночку, решив, что позднее выберет более удобный момент, чтобы выразить ее Маринке. Девушка перехватила его взгляд и тоже ничего не сказала, просто запомнила этот момент, чтобы спросить об этом странном выражении лица и глаз когда-нибудь потом…

— И это все я! — продолжал Артем. — Это там, перед зеркалом, я не мог сказать такого. Не мог просто поверить, что это мое… но это, действительно, мое. Я это сделал.

— Гордон, — спросил Матвей, — а за мной ТАКОГО не числится?
— Похожее есть. Но ты несерьезный, тебя и забыть легче. Тут все круче. Твои две-три сотни девушек ни в какое сравнение не идут с одной этой.

— Все равно, я больше не буду… Мне пока хватает истории с Ярко.

— Посмотрим, что будет, когда история с Ярко придет к завершению. Я тебя уже который год перевоспитываю? А ты все не умнеешь. Уродился же красавец!

— Гордость Гордона, — ввернул Тинджел.

— Ну, поязви, поязви, может полегчает.

В комнате, тем временем, появился новый персонаж: девочка-ангел, невероятной красоты. Даже Матвей, человек куда как опытный, и тот замер с открытым ртом, заворожено глядя на крылатую незнакомку, бесшумно ворвавшуюся в комнату через закрытую дверь.

— Луни! — вскрикнула Мэй и попыталась поставить чашку на подлокотник дивана. — Луни! Луночка!

Чашка все-таки упала на ковер и Мэй, тут же забыв о пролитом чае, бросилась обнимать Луни. Несмотря на грустный и немного испуганный вид, та стремительно раскинула руки и порывисто заключила Мэй в объятия.

— Луночка! Сколько же мы не виделись?! Ой, как я соскучилась! Ты могла бы хоть со мной видеться? Кстати, познакомьтесь, это Луни. Тема, она ее ангел.

Артем вздрогнул, как от удара тока.

— Ты! — резко сказала Луни, глядя в упор на перепуганного Артема. — Иди и позвони ей прямо сейчас. Может быть, еще можно что-то исправить.

— А что? — неуверенно спросил Артем. — Что-то случилось?

— Уже давно. Ты ни разу не поинтересовался, как она там. Она все решила сама, а ты и рад был, что на тебе никакой ответственности. Ты не знаешь, во что она превратилась. — Луни нервно всхлипнула. — Моя лучшая работа, моя гордость, такая умница! А теперь циничная, злая! Разогнала всех друзей, никого не любит, никому не верит. Ничего не хочет. И ей это нравится, представляешь?

— С трудом, — признался Артем и покосился на Тинджела. Видимо, и тут умудрился попереживать за другого: ореол качественной работы, засветившийся было над крылатым танцором, начал стремительно угасать.

— Иди, звони, — крикнула Луни. — И говори ей что хочешь, только верни ее мне!

— А… откуда звонить?

— Телефон за дверью. Специально для тебя. Просто сними трубку, номер сам наберется.

Артем встал, снова обернулся на Тинджела, ища у него поддержки. Но тот кивком головы указал ему на дверь и отвернулся. Впервые Маринка увидела на лице Тинджела то выражение, которое до сих пор замечала только у Ярко: как будто он только что при всех получил пощечину и не может на нее ответить.

— Тема, — шепотом сказала Маринка. — Давай быстрее. Нам надо идти, искать Ярко.

— Я быстро, — ответил Артем и торопливо вышел за дверь.

Луни устало опустилась в свободное кресло и вытерла ладонью злые слезы.

— Тинджел, ты бездарь, — сказала она. — В следующем заходе я подамся работать от тебя подальше, чтобы никогда с тобой не встречаться.

Тин усмехнулся, слез с дивана и сел у ног Луни, пристально глядя ей в глаза.

— Я тебя все равно найду, — пообещал он. — Сяду вот так же, рядом и скажу то, что должен был сказать еще там, у начала времен, где нас с тобой сделали из серебряной пыли. Впрочем, на это может уйти слишком много времени, поэтому я воспользуюсь уже сложившейся ситуацией и скажу: Лу, ты самый прекрасный ангел из всех и я люблю тебя с тех пор, как увидел впервые.

На протяжении всего этого монолога, лицо Луни делалось все более удивленным, и она медленно наклонялась к сияющему лицу Тинджела. Все ближе и ближе…

— У начала времен? — спросила она.

— Ага, — сказал Тин и, приподнявшись ей навстречу, поцеловал ее в губы. Луни ответила на поцелуй, не утруждая себя сомнениями и размышлениями, как будто ждала его от начала времен.

— Похоже на то, что в следующем заходе мы будем работать впятером, — сказала Гордон. — Если, конечно, найдем Ярко.

— Найдем, — откликнулась Мэй. — Ты вот мне лучше объясни, как он столько времени скрывал от нас такую любовь? Не удивительно, что Артем никогда не проявляет своих чувств. Наследственность!

— Ангелы целуются красивее, чем люди, — неожиданно заключила Маринка, чем рассмешила всех, включая Тинджела и Луну, которым, впрочем, это не помешало продолжать целоваться запоем еще минуты полторы, пока не открылась дверь, и не вошел Артем. Вид у него был самый потерянный, какой только возможен в природе.

— Меня только что послали… при дамах я даже не могу сказать куда, — задумчиво произнес он, с любопытством разглядывая целующихся ангелов. — А что здесь происходит?

Услышав голос Артема, Луни вдруг шарахнулась в сторону и резким движением закатила Тинджелу звонкую оплеуху.

— Ну, ты нахал! — выпалила она. — Ты просто… — и, не договорив, бросилась к выходу, по дороге плечом оттолкнув Артема. В дверях она обернулась, к Тинджелу. Тот сидел, откинувшись назад, опираясь на руки. По его лицу не было понятно, заметил он эту оплеуху или нет. Скорее всего, заметил, но всерьез не воспринял.

— Не надо смотреть на меня ангельскими глазками, — сказала Луни. — И ты, и твой Тема — вы оба у меня еще получите!

Невозмутимый Тинджел, в ответ, чмокнул губами, словно пытаясь поцеловать Луну на расстоянии. Девочка вспыхнула от негодования, но, выбегая за дверь, успела обернуться и вернуть поцелуй Тину.

— Теперь можно с чистой совестью рассыпаться в серебряную пыль, — сказал ангел-танец и, убрав руки, упал спиной на светлый ковер, которым был застелен пол комнаты.

— Ля-муррр, — мурлыкнул Матвей и кинул очередной плотоядный взгляд на Маринку.

Тинджел закинул руки за голову, сплел пальцы, запел что-то негромко…

— Тинчик, — спросила Мэй, словно прыжком покидая глубокую задумчивость, — а к чему это все? Я что-то не понимаю…

Ангел не ответил. Продолжал урчать и елозить крыльями по ковру, устраиваясь поудобнее.

— У вас тоже бывает любовь? — рассеяно спросил Артем, садясь в покинутое Луни кресло. Видно было, что он до сих пор пребывает под впечатлением телефонного разговора.

— А у Ярко что, по-твоему? Не любовь, двадцать восемь раз?

— Любовь.

— Или ты думал, что мы тут ведем платонический образ жизни?

— Ничего я не думал. Просто по легенде ангелы бесполые.

— Так это ТЕ ангелы, — Мэй указала глазами куда-то наверх. — Они никаких чувств не испытывают, кроме, разве что, праведного гнева. А мы — хранители — другие. Почти как люди. Любовь, радость, боль, счастье — это все нам вполне доступно.

— В нас, правда, всякой гадости не позакладывали, — добавил Гордон. — Предательства, зависти, злорадства… Иначе, от начала времен, мы бы уже все передрались.

— А я хочу… кофе, — сказал Тинджел.

— В постель? — спросил Славянчик.

— В штаны, — сердито сказал Гордон.

— И после этого он утверждает, что в него не заложили отрицательных качеств, — вздохнул Тинджел и медленно сел, нашел на полу свои очки, но надевать не стал. — Мариша! Сделай мне кофе, пожалуйста. Мне надо прийти в ресурсное состояние. И вообще, надо бы обмыть мое удачно завершенное приключение.

— Твое что? — задушено вскрикнул Гордон, как-то неуклюже бросаясь вперед и проливая кофе себе на колени.

— Это было мое приключение! Знал бы ты, чего мне это стоило. А если бы она меня послала? До сих пор колени дрожат. Мэй, ротик закрой. Мариш, кофе, ну плиз…


Через полчаса они покинули комнату, гадая о том, чье приключение окажется следующим. Тинджел шел последним, поэтому только он видел, как вынырнувшая из темноты Луни, тронула Артема за плечо и, когда он обернулся, сунула ему в руку сложенный вдвое блокнотный листок. Потом, на ходу, коснулась губами щеки Тинджела и снова растворилась в пространстве.

— Вот оно — счастье мое, — прошептал Тинджел Артему на ухо. — А я-то столько тысячелетий размышлял: люблю я ее или нет.

— Ты не знал?

— Не хотел знать.

— А я, ту девушку, кажется, любил. Мы с тобой просто два сапога на одну ногу…

— Что теперь делать будешь?

— Как вернусь — позвоню той, о которой мы говорили. Одного такого эксцесса мне вполне хватит. Не надо второй создавать.

— А что тебе Луни написала?

— Что? Ах, да, — вспомнил Артем и развернул листок, предчувствуя что-то, что должно было сразу все расставить по местам. Круглым почерком в завитках на листке было написано.

Живи дальше.
Тебя только что простили.
Спасибо.

АТТРАКЦИОНЫ

Отчего-то Мэй было весело, и она кружила по дороге, мурлыкая себе под нос какую-то простенькую и веселую мелодию. Пыль клубилась у ее ног и покрывала серой пленкой штанины ее брюк, щиколотки и сандалии. Но это неудобство казалось ей самой мизерным и, постучав одной ногой о другую, но не добившись никакого результата, она снова раскидывала крылья и руки, и кружилась, едва касаясь дороги, в каком-то легком, очаровательном вальсе.

Впрочем, Гордону этот танец не казался очаровательным.

— Может хватит уже? — спросил он. — Ты же не ангел-танец.

Мэй слишком резко остановила вращение и чуть не упала. Славянчик схватил ее за плечи и помог удержаться на ногах, параллельно отметив, что в последнее время, он и его не крылатые попутчики все чаще берут на себя, по отношению к ангелам, их же собственные функции.

— Танцевать может не только Тинджел, — сказала Мэй. — К тому же, если я сейчас начну петь, ты взбесишься еще больше.

— Я не бешусь. Просто лишние движения меня нервируют.

— Ты бесишься, — возразила Мэй, но танцевать перестала. Обняла Славянчика, прижалась к нему щекой и они пошли вместе, о чем-то перешептываясь.
Гордону шептаться было не с кем: Маринка и Матвей шли рядом и молчали, причем делали это совместно и на одну тему. Тинджел с Артемом плелись где-то в хвосте и тоже общались какими-то своими методами. А Гордон шел один, поглядывая то на одну компанию, то на другую, но не желая ни к кому присоединяться. Мысли у него в голове были тяжелые, как рельсы, и такие же гулкие и звенящие, словно по ним поезд катился. Уж очень внезапно, а главное, незаметно для Гордона, пронеслось мимо третье приключение. И вот Тинджел, который должен был намертво застрять в своей безалаберности, и дать в будущем Гордону несколько аргументов, которыми он будет удерживать кудрявого хулигана в рамках хорошего поведения, проскочил приключение, даже не коснувшись вышеупомянутой проблемы… да была ли она для Тинджела вообще проблемой? Может, от того его дикий нрав и вырисовывался? Эмоция, бушующая внутри от начала времен, искала хоть какой-то выход на поверхность? Ну, может быть и так, будущее покажет. В любом случае, Гордон ожидал чего угодно, но не настолько, а потому, по окончании приключения Тинджела начал понемногу нервничать. Выражалось это весьма неоднозначно: то он вырывался впереди процессии и шел, отвечая на оклики с опозданием секунд на десять-пятнадцать, то начинал метаться среди идущих, удивленно вглядываясь в их лица… Потом начал огрызаться на танцующую Мэй…

Ко всеобщему удивлению, ни с того, ни с сего пошел снег — сухая мелкая крупа, оседавшая в кудрях Тинджела и на ресницах Матвея, словно ему больше приткнуться было некуда, снегу этому. Плюс ко всему, он был не холодный, но щекотливый, чем окончательно вывел Гордона из себя. Ангел-проза замедлил шаг, поравнялся с Тинджелом и резким взмахом руки выбил из его волос целую метель. Тинджел мотнул головой и звонко чихнул.

— Это крупа манная какая-то, — сердито сказал Гордон. — Сэр Дьяченко,
что за климат в вашем мире?

— Не надо так официально, — ответил Артем. — И вообще, а ко мне-то какие претензии? Я же не местная небесная канцелярия.

— Ха! Вот бери пример с мадемуазель Диминой: она свой город до последнего закоулочка знает, и погодка там всегда на загляденье.

— Перебарщиваешь, — возразила Маринка. — Весь город я не знаю. Да и погоду я там не придумываю. А ты, кажется, только и ищешь, с кем бы поспорить. Мэй, что это с ним?

Вопрос возник вследствие того, что Гордон вдруг остановился посреди дороги и начал разглядывать свои пальцы, отплясывавшие, помимо его воли, какой-то неврастеничный танец.

— Это с ним что? — снова спросила Маринка, останавливая Мэй легким прикосновением к пальцев к плечу.

— А это… Так у ангелов, которые не любят доверять своим внутренним всяким ощущениям, проявляются предчувствия.

— А он не любит?

— Преимущественно, он им не доверяет. Что вы хотите: если бы у него из лопаток не росла пара красивых сильных крыльев, он бы сказал, что ангелов-хранителей не существует.

— Мэй, не злословь, пожалуйста, — попросил Гордон. — Предчувствие предчувствию рознь. Сама же знаешь: работаем на одной только голой интуиции. Но, если бы, я верил всему, что пролетает мимо моей головы, то я бы высшую категорию не схлопотал. Скорее всего, я бы с ума сошел. А психбольниц для ангелов пока нет.

— И то верно, — рассмеялся Тин. — Расскажи-ка лучше, что тебе там предчувствуется?

— Да вроде как Тин скоро устроит очередные шаманские пляски с детским визгом на ближайшей лужайке.

— Ай, открыл Америку! — восхитилась Маринка. — Он же светится от счастья, и я удивляюсь, как он до сих пор никакого номера не отколол.

— Я занят! — гордо пояснил Тинджел.

Гордон фыркнул, и тут же вздрогнул, оттого, что теперешний форвард — Славянчик — вскрикнул и остановился, взмахнув руками и отпрянув назад. Было, пожалуй, отчего шарахнуться: у ног Славянчика неожиданно возник крутой обрыв, замыкавшийся кольцом и образовывавший яму, которая глубиной и размерами напоминала котлован для многоподъездного дома.

— Вот, ведь копал кто-то для нас, старался, — сказал Артем. — И кому же сие произведение предназначается?

— Пустая яма, — восхитился Тин. — Надо же. Как хотите, так и понимайте, хоть голову сверните. Метнусь-ка я на разведку.

Его никто не успел остановить: таланта бы не хватило удержать Тина, задумавшего очередную шалость. Только Гордон сердито втянул воздух сквозь сжатые зубы, когда ангел-танец подпрыгнул, уже в воздухе рывком раскрыл крылья и, очертя голову, ринулся вниз. В полуметре от земли он хотел затормозить, но тут его ноги столкнулись с какой-то невидимой, мягко спружинившей преградой. От неожиданности, Тинджел потерял равновесие, коротко и резко вскрикнул, и боком упал на неизвестную поверхность.

— Когда голова пустая, ее беречь не надо, — сказал Гордон, убедившись, что Тин в порядке, лежит, оперевшись на локоть левой руки, а правой осторожно ощупывает то, на чем лежит.

— Ты цел? — спросил Артем, без особой тревоги в голосе. Скорее по привычке.

— А то нет, — ответил Тин. — А красиво меня крутануло?

— Не очень. Можешь встать?

— Даже попрыгать могу, — Тинджел вскочил и, как было обещано, начал довольно высоко подпрыгивать, не помогая себе крыльями. — Это же батут!

— О, батут, классно! — воскликнула Маринка. — Тинчик, если я упаду, ты меня поймаешь?

— В лучшем виде. Падай, не сомневайся.

Не заметив укоризненного взгляда Гордона, девушка отошла на несколько шагов от обрыва, разбежалась и прыгнула вниз. В ту же секунду Тинджел стрелой взмыл в воздух, на лету подхватил Маринку и, сделав вместе с ней красивый пируэт, снова упал на поверхность радостно загудевшего батута. Маринка тут же вырвалась из рук ангела и, с воодушевлением, начала прыгать, стараясь, при каждом прыжке, взлететь как можно выше.

— Кого еще поймать? — крикнул Тинджел.

— Давай меня! — Матвей повернулся к провалу спиной, раскинул руки и ухнул вниз. Разумеется, Тин легко подхватил его и, также изящно, опустил вниз, с той лишь разницей, что не приземлился вместе с ним, а уронил его с высоты среднего человеческого роста, после чего уже упал сам.

Если бы кто-нибудь мог в этот момент почувствовать каких нервов стоило Гордону спокойно перенести эти прыжки! При каждом ударе его сердце делало тройное сальто, но, к чести ангела, стоит заметить, что глядя на такой беспредел со стороны своих подопечных, он не проронил ни звука. Даже гримасы никакой не сделал. Даже кулаки не сжал, как он делал всегда в подобных случаях. Гордон был очень ответственным, а главное, умным ангелом, и ему не составило особого труда понять, что происходящее относится именно к нему.

— Ну, что же, — сказал он шепотом, глядя, как Мэй, обняв Славянчика, стремительно падает вниз, ловко придерживаясь крыльями. — Это для меня.

— Горди! — закричал снизу Матвей. — Давай к нам!

— Сейчас! — откликнулся Гордон, но сразу прыгать не стал. Присел на корточки, у края провала и погрузился в раздумья, позволяя падающему снегу оседать в воротнике своей рубашки.

«Что?» — ехидно спросил его внутренний голос. — «Не можешь?»

«Могу», — ответил Гордон самому себе. — «Мне только надо выяснить, что именно для меня будет значить прыжок вниз».

«А сам как думаешь?»

«Много вариантов. Надо только выбрать нужный, признать и прыгнуть».

«Что признать? Ну, приведи пример. Надо же с чего-то начинать».

«Я… я часто злюсь на Тинджела, за то, что он веселится, там, где не нельзя».

«И что же в этом такого?»

« Так ведь это я считаю, что нельзя. А Тин может думать и по-другому. Ему можно, даже нужно, вот он и прыгает. У нас с ним разное восприятие мира. Тин никогда не сможет быть таким, как я. Кстати, по-моему, кроме меня это никого особо не раздражает. Ну, или не так часто, как меня».

«Хорошо. Что еще?»

«Я слишком зациклен на правилах. И придирчив. Знаю об этом. Но ничего менять не собираюсь».

«Почему?»

«Потому что все знают меня таким. Они привыкли, и я тоже».

«Ну, допустим. Ангелы тоже всякие нужны. Давай еще!»

«Еще я критик. И, опять же, с перебором».

«Еще!»

«Ну, что… я занудствую, нахожу проблемы там, где их нет, постоянно
держу в напряжении всех вокруг. Почти не рискую».

«Неплохо. Продолжай».

«Все идет, но так медленно, а я хочу быстрее. Но мне же надо не семь, а
семьсот раз отмерить, прежде, чем отрезать. А я так боюсь ошибиться».

«Все боятся».

«Да, но они же все равно делают, а я…»

«А что ты?»

«А я все меряю… Интуиции не доверяю, только если уж совсем за душу защиплет. Нам ведь нельзя без интуиции работать, правда?»

«Правда. Только зачем ты спрашиваешь? Ты и сам это знаешь. Или ты работаешь как-то иначе?»

«Нет, так же. Как бы я добрался до высшей категории?»

«Ты добрался. Вперед многих. В том числе Мэй и Ярко, которые никого не раздражают, не занудствуют, не гоняются за выполнением всех правил… Много чего «не»».

«Да. Но… как же так?»

«Очень просто: все, что ты говорил сейчас, абсолютная чепуха и дело совсем не в этом. Бред сивой кобылы. Ахинея пьяного страуса».

«Ересь шизоидного медведя».

«Именно. Кроме одного момента».

«Какого?»

«Сам вспомни».

«Я знаю: я сказал, что меня все знают таким. Меня таким даже любят!»

«Да! В самое яблочко!»

«Если я не буду таким, я не буду Гордоном!»

«Бинго!»

— Есть! — закричал Гордон, рывком взмывая в поднебесье. — Я нашел!

Опускался он красиво, по-олимпийски, словно прыгун с десятиметровой вышки. Отточено сделав в воздухе несколько переворотов, и только в последний миг отклонившись, чтобы не приземляться на руки, Гордон упал на левый бок и тут же, со всех сторон, на него налетели все остальные.

Образовалась свалка, вырываясь из которой, ангел-проза вдохновенно повторял:

— Я — Гордон! Я — Гордон! Я такой, понимаете, я — Гордон!

И тут Славянчик завопил, показывая рукой куда-то вдаль:

— Смотрите! Да смотрите же!

Нехотя, через силу, один за другим, они выбирались из свалки и замирали на месте, пораженные увиденным.

Пространство провала раздвинулось и превратилось в безумный, от мигающего разноцветья огней, парк аттракционов. Карусели, автодромы, качели, батуты, тиры, игровые автоматы, чертовы колеса…

— ЦПКиО имени ангела высшей категории Гордона, — вполне серьезно сказал Тинджел.

— Пойдемте веселиться! — азартно крикнула Маринка, а Мэй зааплодировала.

И тут, повинуясь одновременно охватившему всех порыву, все повернулись к Гордону с вопросом в один голос:

— Можно?

Гордон расхохотался:

— А я почем знаю? Сами решайте. Лично я первый на «цепочки»…


По аттракционам носились долго, забыв о времени и даже самом факте путешествия и приключения. Да, разве можно было упустить возможность повеселиться, как в детстве только мечталось: без тревожных мыслей, окриков взрослых, рамок приличия и прочего, в этом духе. Ангелам такие чувства, конечно, не были знакомы, и они оттягивались просто так, от всей души и по полной программе, причем Гордон, принявший себя до заусенцев на ногтях, ходил на ушах, не уступая в этом деле даже Тинджелу.

Карусели запускались одним желанием. По мысленному приказу, в подставленные ладони сыпались горы узорчатых пластиковых жетонов для игровых автоматов. Грохотали вагончики американских горок и «мертвых петель», раз за разом отправляя хохочущую компанию в головокружительные путешествия. В глубине пространства обнаружились комнаты смеха и пещера ужасов. Чудовища, выполненные с фантастической правдоподобностью, внезапно возникали в самых неожиданных местах и заставляли всю компанию орать от ужаса, в галерее кривых зеркал смеялись до икоты и судорог, и не могли остановиться. Не прекращающийся снег разлетался вокруг и, даже не таял, а испарялся на разгоряченных руках и лицах. Крутились огни, звенели сигналы, играла незнакомая веселая музыка, и казалось, что все пространство работает только за тем, чтобы людям и ангелам ни на секунду не стало скучно.

Стоит ли удивляться, что компания выбралась из «парка», их, единым хором, начало клонить в сон.

— У меня ноги совсем не идут. Сколько же мы веселились? — с трудом шевеля губами и тяжело наваливаясь на плечо Гордона, спросила Маринка.

— Сам бы знать хотел.

— Я спать хочу, — скромно признался Артем.

Тинджел, чтобы не утруждать свои ноги (кстати, надо заметить, что где-то на аттракционах он потерял сандалию, и теперь был бос на правую ногу), подвесил себя на крыльях и медленно поплыл над дорогой, которая, как водится, возникла, как только из «парка» вышел Гордон.

Через десять-пятнадцать метров такого кособокого полета, в процессе которого Тин напоминал подвешенную за лопатки марионетку, в пространстве возникла и сама собой открылась дверь, за которой оказалась уже знакомая комната. Возле стола, на корточках, сидела Луни. Очевидно, именно она позаботилась о том, чтобы на столе были не только чай-кофе-печенюшки, но и две тарелки с более питательной продукцией: бутербродами и пирожками.

— Кормежка! — детским голосом сказал Славянчик и, опередив всех остальных, схватил с тарелки два пирожка.

— Вы, наверно, с ума сошли, — с упреком сказала Луни. — Столько времени не есть. Тин, иди сюда, чудовище, кормить буду!

Тинджел с готовность рухнул на ковер между Луни и ближайшим к ней креслом, сбросил оставшуюся сандалию и начал торопливо поглощать все, что подсовывали ему заботливые тонкие руки девочки-ангела.

— Может мне тоже своего ненаглядного притащить? — спросила Мэй в пространство.

— Ой, не надо! — взмолился Гордон. — Он у тебя нервный.

— Он у меня ангел-электричество, — уточнила Мэй.

— Не надо нервов, — попросил Артем. — И электричества не надо. Это все мы и сами можем. Дайте, пожалуйста, покоя немножко.

— Перебесились мы слегка, как мне кажется, — заметил Славянчик. — О, какао! Мэюшка, твое творчество?

— А кто же еще о тебе позаботится, зайчик мой! — Мэй обняла ладонями лицо подопечного, так, чтобы у того образовались пухлые щеки и губы. Надо заметить, что в связи с болезненной худобой Славянчика, цель достиглась только наполовину: губы у парня и так были довольно ярко выраженными, а вот щек, как не было, так и не возникло, что немедленно рассмешило всех присутствующих.

— Эк у вас быстро все срослось, — с едва заметной нотой зависти, сказал Матвей, обращаясь к Луни и Тинджелу.

— А чего канителиться? — спросил Тин. — И так сколько времени от начала времен зря потеряли. Может, это и не был мой шанс в вечности, но ведь и вечность один раз дается.

— А что такое шанс в вечности? — удивленно спросила Маринка, стараясь одновременно не подавиться куском пирожка.

— Не болтай с набитым ртом, дорогуша, — сказал Гордон. — На, вот, запей.
Тинджел положил голову на плечо Луни и тяжело вздохнул:
— Про шанс в вечности тебе, Мариночка, знать не надо. Доведется — узнаешь, а рассказывать не буду…

Спали в повалку, кто где, и Славянчику была предоставлена счастливая возможность обнимать во сне Маринку, которая решила, что ей это абсолютно не мешает, даже наоборот, создает некоторый уют. Матвей неодобрительно покосился на них обоих и мгновенно уснул на полу, у ног Гордона. Мэй спала по другую сторону Славянчика, уткнувшись носом ему в спину. Луни, для такого случая сотворила в комнате полумрак и полностью предоставила свои колени в распоряжение головы Тинджела.

Гордон не спал, молча сидел, откинувшись на спинку кресла, размышлял о чем-то и улыбался.
— А ко мне покой нейдет, — тихо пропел он, когда Луни спросила какого черта ему не спиться. — Сон-истома не берет…
Тинджел тяжело вздохнул во сне, зашевелил губами. Луни торопливо очертила над ним оберег.
— Зачем? — удивился Гордон. — Ты собралась его всю вечность пасти?
— Ну да…
— С ума сойти! Ты его любишь?
— Полюблю, если захочу. Хватит и того, что он меня любит.
— Тебя много кто любит. Почему же именно Тинджел.
— Не знаю. И знать не хочу. Ты хоть раз слышал, чтобы в таких случаях находилось логичное объяснение?

Гордон хитро прищурился, сжал губы, подавил смешок.

— Я тоже влюблюсь, — сказал он. — Вот хоть в Тэрику, возьму и влюблюсь. Или в первую, кого встречу.

Тут обоих ангелов пробило на глуповатое хихиканье.

— Давай-ка, пока они спят, пойдем поищем тебе первую встречную, — стараясь говорить тихо, произнесла Луни.

— Спортивным шагом, навстречу влюбленности! — вторил ей Гордон.

— С олимпийским факелом, освещая все закоулки!

— Любимая, ты не спрячешься от меня!

Несколько минут они упражнялись в остроумии, прыская в ладони и
подлокотники кресла (кому что подворачивалось).

— Что с тобой, ангел-проза? — спросила наконец Луни. — Ты же всегда не одобрял такое поведение.

— Это была мера защиты, — Гордон смущенно улыбнулся. — Знаешь, всегда хочется быть лучшим, держать марку. Ни на секунду нельзя расслабиться, мало ли что подумают, скажут, сделают.

— А мне наплевать всегда…

— Мне теперь тоже.

— Правда? Ну, надеюсь, что твое общество теперь для всех станет приятнее.

Гордон пожал плечами и откинул голову, собираясь все-таки уснуть. Но тут же снова посмотрел на Луни:

— Сколько мы там были? В парке.

Луни покачала головой:

— Ужас сказать, вот сколько. Две недели. Тринадцать дней и шесть с половиной часов, точнее. Время все идет и идет. Скорость непостижимая.

— Хорошо, что вернутся они в ту же секунду, из которой ушли.

— Хорошо. Только не давай им смотреть на свои мобилки, там на экранах уже конец июля высветился…

БАШНИ


Местность изменилась. Казалось, что она подстраивается под настроение выспавшихся ребят: небо поднялось вверх, посветлело, в долине появились камни и редкие кустики, дорога шла не по прямой, с изгибами.

Тинджел тоже шел не по прямой, пританцовывал, ритмично переступал босыми ногами, разворачивался. Гордон не обращал внимания.

— И впрямь что-то не то, — заметила Мэй. — Обычно он начинает «зубом цыкать».

— С вами, ангелами, — задумчиво откликнулась Маринка. — Разве ж вас поймешь. Я думала — ангелы, идеальные существа.

— Я объясняла уже, мы не те ангелы. Мы бы не могли вас хранить, если бы не проникались вашими проблемами и чувствами. Отсюда тот или иной характер, а с ним задвиги, затыки…

Снег все еще сыпал, редко и суетливо. В ложбинках по краям дороги наметало влажные сугробы. Из тех же ложбинок пополз вверх и повис в воздухе сухой теплый туман. Одновременно с этим стало чуть светлее, словно за туманом проклюнулось солнце. Гордон снова нелестно отозвался о местном климате, но уже не качестве нарекания, а скорее с подколкой. Артем, как предположительный и весьма сомнительный, надо заметить, собственник мира, в котором компания шаталась в поисках Ярко, дерзко хмыкнул, мол: в своем измерении, что хочу, то и устраиваю, а ты не выступай. Тинджел поддержал своего питомца и они вдвоем спихнули Гордона в ближайший кювет, откуда он выбрался в промокших до колен штанах и раскисших от талого снега кедах. Мстить не стал и, с гордо поднятой головой ушел вперед, где вклинился между Матвеем и Маринкой и деловито спросил:

— Как боевой дух?

— Падает, — ответила Маринка. — Идем, идем, а приключения все нет и нет. Я уже устала на философские вопросы отвечать.

— А кто их задает?

— Матвеюшка старается. Сыпет в избытке.

— Мотя, — строго сказал Гордон, — не забивай девочке голову проблемами мироздания. Она тоже знает «почему». Ее это даже е волновало никогда.

— Есть проблемы и позанятее, — подтвердила Маринка.

— А как мне узнать? — спросил Матвей, как бы в пустоту.

— Ой, оно тебе надо? — воскликнул Гордон. — Ты никогда не думал, что любая информация по данному вопросу может оказаться еще страшнее, чем ее отсутствие.

Матвей криво улыбнулся, подавил тяжелый вздох. А, заметив, что Маринка смеется и, абсолютно точно, над ним, отвалил в ближайший сугроб, где ему немедленно полегчало.

— Хвост отморозишь, — деревянным голосом сказал Гордон, протягивая Матвею руку. Тот с готовностью уцепился за нее и, выпрыгивая из сугроба на дорогу, мотнул головой куда-то вперед по направлению движения:

— Это что там?

Гордон перевел взгляд и удивленно приствистнул:

— Надо же! Это вам не котлован с аттракционами… даже не знаю, что сказать…

Тин резко закинул голову, силясь разглядеть сквозь легкую дымку острые шпили башен, и, как обычно, с его головы на дорогу соскользнула кепка. Артем подцепил ее носком ботинка, подкинул, поймал на лету и сказал, отвечая Гордону:

— А не надо ничего говорить. Оставь лишние слова, друг мой. Сейчас мы подберемся поближе и разберемся, что к чему.

— Нечего тут разбираться, — решительно вмешалась Мэй. — Предупреждаю сразу: я Славянчика через площадь не пущу. Он свихнется.

— С чего это? — возмутился Славянчик.

— Не выступай, — отрезала Мэй. — Опять в противоречие ударился. Сделать что-то наперекор для тебя не вызов. Здесь не в этом дело…

Туман медленно рассеивался, открывая глазам путешественников смешанный готико-урбанистический пейзаж. Небо наливалось глубокой синевой, и в эту синь врезалось не меньше сотни узких заостренных башен, от разглядывания которых кружилась голова. Причудливые многогранные поверхности башен, отделанные от основания до шпилей тонированным стеклом, блестели от неустановленного источника света и до боли резали глаза. Между башен, над широкой мощеной камнем площадью, клубился полумрак. И было непонятным одновременное единство и, в то же время, несоответствие этих потрескавшихся камней, очевидно очень древних, если не сказать вечных, и дизайна башен, словно перенесенных сюда из фантастического фильма о будущем или о неземных сказочных цивилизациях… Небо над башнями тоже казалось мутным и гладким, как бы застекленным…

— А это… зачем? — судорожно переглотнув, спросил Матвей.

— Что тебя испугало?

— Не знаю. Вы знаете, что тут надо делать? Их так много, этих башен…

— Надо пройти через площадь, и найти ту башню, в которой сидит наш Ярко.

— Ярко там? — вскинулась Маринка, порываясь сразу броситься на площадь.

— Стоять! — почти рявкнул Гордон. И, не обратив внимания на обиженно-укоризненный взгляд Маринки, продолжил уже спокойнее: — Пойдет только один. Один, из тех троих, разумеется, кто еще не проходил приключения. Он пройдет и найдет башню. Вопрос только в том, что будет происходить вокруг, пока он будет идти…

— А что будет?

Гордон пожал плечами и смешно оттопырил нижнюю губу:

— Как обычно: давление на совесть и выцарапывание грехов. Не удивительно, правда? В общем, Мэй абсолютно права в том, что не хочет отпускать туда Славянчика. Я бы тоже не пустил. Он оттуда психом выйдет.

— С какой еще радости?!

— Чего ты возмущаешься-то? Психика у тебя слабая. Шизофрения на пороге, только встретить осталось.

— Врешь ты…

— Так! Хватит! Ты на площадь не пойдешь и даже думать об этом перестанешь: может быть ты пройдешь, может даже найдешь нужную башню… но на это у тебя уйдут годы. А у Ярко столько времени просто нет.

Славянчик сердито отвернулся и спросил в сторону:

— А кто пойдет? Если Марина, то я буду против.

— Марина, в отличие от тебя, пройдет, и даже без особых последствий для психики.

— Это почему?

— А ей терять нечего. Кроме Ярко.

— Мне тоже… кроме Марины…

Маринка пропускала все высказывания Славянчика мимо ушей, и даже на последнее никак не отреагировала. Все ее мысли и чувства были намертво прикованы к башням на площади…

Мэй взяла подопечного за локоть и оттащила назад.

— Пройти эту площадь из чувства противоречия ты можешь, я в этом не сомневаюсь. Ты бы хоть что-то сделал просто так, вот это сложность, не правда ли? — Мэй явно сердилась. — Я не дам тебе пройти через эту площадь. Нет, нет и еще раз на фиг. Пусть Тадьянов идет, он всепофигист.

— В таком случае, как лучшего всепофигиста, надо было бы Артемку запустить, — сказал Гордон. — Только он уже отыгрался…

— Прикалываешься? — спросил Тинджел.

— А то!

— Мощно тебя отпустило… Так что, отпустишь Матвейку на площадь. Он справится.

— Это почему ты так думаешь?

— А у него мораль полудохлая, и ему не нужная. Так что ему никакие взывания совести не страшны. Да и что такого он по жизни натворил? Сам посуди.

— Ой ли… ты же второй по счету, вслед за Ярко, возмущался его поведением.

— Это тебе в отместку, за Тему. А в принципе… что, после него хоть один неизгладимый след остался? Да забыли его все, кроме, разве что, последних трех-четырех. Да и они скоро забудут.

— Я не забуду, — сказала Маринка вредным голосом.

— Ну, ты точно не забудешь, — согласился сам Матвей и вздохнул. — Но ты не сердишься. Ну, только чуть-чуть. И то перестанешь, когда мы Ярко найдем.

Маринка насмешливо улыбнулась и спросила у Гордона:

— Так что дальше-то?

— Дальше? Мы берем вас троих на руки, поднимаемся вверх и оттуда смотрим, как Матвей перейдет площадь, найдет какой-нибудь знак и, таким образом, определит нужную башню. Потом он откроет дверь и мы должны будем доставить вас к плите у этой двери, так, чтобы вы ни в коем случае не шагнули на камни площади. Хотя, это уже и не сложно будет сделать. Плиты там большие…

— Так ты согласен? — спросил Матвей.

— Доводы вполне убедительные. Ты сможешь. Это будет очень сложно, но ты сможешь.

— Я тоже смогу, — упрямо сказал Славянчик.

— Ты не сможешь, — мягко ответил Гордон. — Ты слишком впечатлительный. Через пять минут ты начисто забудешь о знаке, о башне, о Ярко… заплутаешь там навсегда, и придется все закончить. Не рискуй Маринкиным счастьем.

— Я бы мог ради нее…

— А на площадь идут только ради себя. Так что забудь.

Славянчик насупился и метнул в Матвея гневный взгляд. Тот не заметил, потому что смотрел на широкую площадь, со смешанным чувством страха и удивления. Потом, не оборачиваясь, медленно пошел вперед, к площади. Гордон шагнул за ним, но остановился и вернулся к Маринке. Молча обнял ее обеими руками и взмыл в стеклянное небо.


Сверху было видно, как Матвей идет через площадь. Медленно, шаг за шагом преодолевал он широкое пространство площади. Смотрел он вверх, и тем, кто витал сейчас в небе над площадью, было видно, как ежесекундно меняется выражение запрокинутого лица. Эти частые перемены, как и стремительные, короткие повороты головы, создавали впечатление, что Матвей слышит какие-то звуки, каждый раз с нового места, и постоянно пытается найти глазами источник звука, в каком-нибудь из окон. Не находит, и снова, повинуясь уже новому зову, поворачивает голову, показывая выражением лица, радует его этот звук или огорчает, тревожит или просто зовет, зовет…


— Почему меня не пустили? — спросил Славянчик, не поднимая отяжелевшую голову с плеча Мэй.

— А зачем тебе? Только чтобы доказать, что ты можешь? Это лишнее. У тебя, я думаю, еще будет возможность преподнести Марине свою привязанность.

— А мне и не нужно ничего Марине доказывать. Разве можно доказать любовь? Или она есть, или ее нет, и так все понятно. У меня к ней есть, а у нее ко мне… нет.

— Откуда ты можешь это знать? Ты же у нее не спрашивал.

— Я же говорю… впрочем, это не важно. Ты хоть понимаешь, какую вы с Гордоном совершили ошибку?

— О чем ты? Какую ошибку?

— Матвей не пройдет. Даже Гордон не знает, что Матвей не такое уж бездушное существо, каким хочет казаться. А преодолевать боль душевную он не умеет. Опыта у него нет на эту тему.

— Ты хочешь сказать, что ты умеешь.

— Не знаю. Но, в любом случае, опыта у меня в этом деле побольше, чем у Тадьянова в общении с женщинами.


Лицо Матвея озаряется улыбкой. Он ищет глазами кого-то зовущего и делает новый шаг. Его движения замедленны, словно он спит на ходу.


— Интересно, что он сейчас слышит? — спросила Маринка.

— Если захочет, сам потом расскажет, — ответил Гордон.

— А меня ты почему туда не отпустил? Ведь я тоже могла бы пройти, ты сам сказал.

— Солнышко, я просто уверен, что тебе незачем проходить через это. Что там у тебя на совести? Мелкие брызги, плюс довольно незначительное чувство вины перед Ярко. Последнее, надо заметить, ты сама себе придумала: не познакомься ты со свои ангелом, с Матвеем все закончилось бы мимолетным романом…

— Сексом бы все закончилось, — резковато возразила Маринка.

— С этого бы началось. Обычно у него все так и происходит, — Гордон рассмеялся.

— Не надо хаять подопечного. Кстати, вполне возможно, мы с Матвейкой больше и не встретились бы, если бы я их в город не вызвала.

— Возможно. А могло случиться, что он не стал бы тебя завлекать, если бы сам Ярко его не разозлил. Это уже вопрос из области поливариантности развития событий. Фильмов на эту тему снято множество, книг еще больше понаписано. Кстати, мне кажется (наверно, это секрет, но, так и быть, возьму на себя этот грешок), твое приключение будет замыкающим. И решающим.

— Решающим что?

— Как что? Освободят Ярко или нет. Твоя роль тут, пожалуй, главная.

— Н-да, лучше бы ты продолжал держать это в секрете…


На лице Матвея стремительно меняются все возможные выражения и эмоции. Так сменяют друг друга теневые и световые пятна, на лице человека, который смотрит в окно стремительно несущегося поезда. Вот лицо побледнело и напряглось, и тут же густые брови взлетели вверх, глаза распахнулись, словно окна. Губы то улыбаются, то удивленно приоткрываются, то по очереди попадают в плен нервно сжимающихся зубов.


— Вовремя мы с тобой проскочили, — заметил Тинджел, наблюдая за калейдоскопом мимики на лице Матвея. — Ему там, кажется, не сладко.

— Да уж. Я бы один не прошел, — согласился Артем. — Лег бы и в камни зарылся.

— Ну, те, кто выдает нам приключения, тоже не дураки. Они не заинтересованы в развеянии Ярко в серебряную пыль. Меня или Фила можно, кому нужны такие разгильдяи? Четвертая и седьмая категории…

— Тин, не шути так. Ты хороший ангел, мне другого не нужно. Что ты смеешься?

— Ты так говоришь — можно подумать, ты знаешь всех ангелов и, на этом основании утверждаешь, что я лучший.

— Я не говорил, что лучший. Ты такой, как мне нужно. А лучшее — враг хорошего. Это давно известно.

— Такой как тебе нужно. Но ничего удивительного в этом нет, мы ведь воспитываем питомцев, настраиваем их на свой лад и характер. Каждый ангел стремиться воспитать себе лучшего друга.

— Правда?

— Конечно. Не всегда получается, само собой, мы ведь не штампованным производством занимаемся. Ну, вот с тобой вроде получилось.

— А Ярко?

— Что?

— В этом и было нарушение? Что он воспитывал не друга, а любимую?

— Причем идеальную, — Тин согласно тряхнул кудрями. — Идеала не получилось, Ярко сорвался и вот — мы в путешествии. Хотя, мы можем и ошибаться.

— И славно, обойдемся без стопроцентной гарантии правильности ответов. Не нужны они. А кто это «те», кто нам приключения дает?

— А вот это не твоего ума дело. Надеюсь, что с ними нам встречаться не придется.

— Это почему?

— Потому что тогда даже у Матвея, которого такие проблемы мучают всю его сознательную жизнь, съедет крыша.

— Да почему, Тин, ты можешь сказать?

— Да потому, что там никого нет.

Артем фыркнул:

— А кто же тогда воду в аквариуме меняет?

— А никто… Сами фильтруем, по мере надобности.


Все чаще и чаще лицо Матвея приобретало жутковатое выражение, которое бывает у насмерть испуганного человека. То и дело на глаза наворачивались слезы. Он часто спотыкался и начинал шататься, теряя равновесие, поминутно вздрагивал и шарахался от того, что слышал.


— Что с ним? — спросила Маринка.

— Откуда я знаю? Видать не легко парню…

— Не рычи на меня. Мы можем чем-нибудь помочь ему?

— Чем? Я, лично, не в курсе.

— Я имела в виду: у нас есть на это право?

— Есть. Почему его может не быть?

— Тогда давай к Тинджелу и Теме поближе. Надо посоветоваться.

Гордон, до сих пор просто паривший в воздухе, согнул ноги и, словно оттолкнувшись ими от чего-то невидимого, стремительно приблизился к Тинджелу, который развлекался тем, что, поднявшись повыше, подкидывал Артема, давал ему почувствовать, что такое свободное падение, и, выделывая красивые пируэты, подхватывал подопечного в воздухе.

— Привет, — сказал ангел-танец, в очередной раз подхватывая Артема, которого такие полеты явно радовали: хоть он и ругал ангела, если тот ловил его слишком низко, это звучало слишком весело, для серьезных нареканий.

— Что-то вы не в тему развеселились, — сказала Маринка.

— Ты взяла на себя роль Гордона? — спросил Тинджел и спрятал голову за плечом Артема, когда Маринка шутливо замахнулась на него рукой.

— Нам просто скучно стало, — объяснил Артем. — Сколько он там еще ходить будет?

— Сколько потребуется, столько и будет, — чеканя слоги, ответил Гордон.

— Похоже вы с Мэй в чем-то ошиблись. Его нельзя было туда пускать.

— Ты не ангел и не решай это за нас.

— Ему нужна помощь! — сдавленно воскликнула Маринка. — Он даже не смотрит на башни: ушел в процесс и забыл о главном.

Подлетела Мэй. Глаза у нее были испуганные, в отличие от Славянчика. Тот откровенно злился и смотрел на всех, в том числе и на Маринку, явно недоброжелательными глазами.

— Он не справился, — мрачно сказал Славянчик. — Вы его туда отправили…

— Нам тоже не дано всего предвидеть, — не менее мрачно огрызнулся Гордон. — Ни один ангел в здравом уме не подумал бы, что надо отправить тебя.

— И сейчас, кажется, так никто не думает, — добавил Тинджел.


Матвей остановился посреди площади и зажал уши руками…


— Эк его колбасит!

— Тин, оставь свои остроты! Что делать будем?!

Славянчик хмыкнул:

— Давайте, решайте. Я же говорил вам, что пройду. Нет, выпустили этого…

— Мы ошиблись! — крикнул Гордон. — Давай теперь будем разбираться! Ты был прав, а мы нет. Но ты бы тоже не прошел, это однозначно!

— Я бы не прошел. Да. Согласен. Поэтому у меня нет выбора. Мэй, — Славянчик закинул голову и через плечо посмотрел в лицо девочки-ангела, — отпусти меня.

Мэй непроизвольно сжала руки и вскрикнула:

— Куда?!

— Вниз, на площадь.

— С ума сошел!

— Именно. Или ты меня опускаешь вниз, или я прыгаю, — он смерил глазами расстояние от своих ботинок до брусчатки. — Метров пятьдесят будет? Лучше опусти меня.

— Да ни за что!

— Тогда извини, — сказал Славянчик как-то очень спокойно и всем телом навалился на Мэй, одновременно яростно вцепившись ногтями в ее запястья. Крича от боли, Мэй напрягала все силы, чтобы не разжать руки… но она была девочка. И Славянчик, каким бы не выглядел маленьким и тощим, на поверку оказался довольно сильным. К тому же, как и полагается, в минуты сильного душевного напряжения, у человека открываются внутренние ресурсы. Кипящий от злости Славянчик, убедившись, что Мэй не отпустит его без боя, не по-джентельменски ударил ее локтями, сорвался и полетел вниз. Мэй бросилась за ним, подхватила в нескольких метрах от брусчатки.

— Славка, не надо!

Славянчик висел, удерживаемый за руки маленькими ладонями Мэй. Ему ничего не стоило вырваться, но он не шевелился. Вместо этого, он очень серьезно сказал, пристально глядя в лицо ангела:

— Мэй, ты понимаешь, что происходит? Мы проигрываем.

Девочка молча всхлипывала.

— Матвей не справляется. Сейчас Гордон передаст Марину Тинджелу, спуститься вниз и заберет Матвея. У него нет другого выхода. Он не может оставить Матвея на площади. И мы проиграем…

— Проиграем, — шепотом повторила Мэй, медленно поднимаясь обратно в небо.

— Ярко останется в башне, — с нажимом, словно гипнотизируя, говорил Славянчик. — Марине дадут другого ангела. Все наше путешествие будет напрасным. И знаешь почему?

— Нет...

— Потому что никто не заметил, что Матвей рискнул пойти на площадь, чтобы доказать, что он может ее пройти. Потому что ему надо быть лучшим. Я понимаю, что это моя примочка, но сейчас ею воспользовался он. Ему до сих пор важно выглядеть красиво в глазах Марины, понимаешь?

— Славчик…

— Отпусти меня, Мэй! — теперь Славянчик уже кричал. — Пока не поздно! Мне все равно, могу я это сделать, или нет. Я делаю это даже не ради Марины. Ради нас всех. Или ты меня отпускаешь, или мы все возвращаемся в город. Без Ярко.

— Я не могу. Ты не пройдешь.

— У меня нет сил с тобой спорить. Отпусти, или я вырвусь, и на этот раз ты меня не поймаешь. Давай же…

И тогда Мэй, убедившись, что подопечный оставил ей права выбора, начала медленно опускаться. Славянчик держал ее за руки, хотя она и не могла понять, как это получилось: ведь только что она его держала, а не наоборот. В десяти метрах от земли, он разжал пальцы и упал на камни…


ЗНАК


Длинный испуганный вздох пролетел над площадью, когда Славянчик, весьма неудачно —ладонями, пятками и пятой точкой — приземлился на брусчатку, метрах в двадцати от Матвея. По сердитому лицу тенью пронеслась гримаса боли. Морщась и шипя сквозь зубы, Славянчик встал и побежал к Матвею. Быстро бежать он не мог, а потому у него была возможность хорошенько оценить ситуацию, за время преодоления расстояния…

Идущий через площадь плакал, зажимая уши руками. Он не понимал, где находится, забыл о башне, знаке и ангеле, которого нужно было найти и вернуть. Все, что он хотел, это чтобы прекратились голоса, которые звали его из каждой грани башен.

Несметное количество голосов, исключительно женских, сначала изредка и по очереди, окликали его по имени. Ни одного слово больше, только имя. Он узнавал их, не всех, но многих, отвечал тем, кого мог узнать. Иногда удивлялся, когда неожиданно в памяти всплывали имена тех, кого он подсознательно считал навсегда забытыми. А иной раз его сердило то, что он слышал голоса тех, кого когда-то гнал от себя. И вот теперь они вернулись, чтобы просто окликнуть его, напомнить о себе.

«Матвей».

Он испугался, потому что среди редко звучащих голосов неожиданно возник голос той, что когда-то бросила его. И сразу же затем его начали окликать все чаще и чаще.

«Матвей, Матвей, Матвей»

Голоса отдавались эхом среди башен, сливались с ним в один звук и заполняли собой все пространство. И вот уже некуда идти, куда не шагнешь, всюду голоса, оклики, всюду его имя.

«Матвей-Матвей-Матвей»

Голоса громкие, сильные, плотные, осязаемые, и непонятно, чего они от него хотят, зачем и куда зовут. Он должен что-то сделать, что-то найти, но как пройти среди этой толщи звуков, которая пружинит, как натянутая пленка, давит, не пускает… и вот уже весь мир состоит только из одного слова, бесконечно длинного, тянущегося, как лента…

…лента, которая опутывает его со всех сторон, оплетает, не дает дышать…

— Матвей!

Резко выделяющийся на фоне общего хора голос.

— Матвей!

Что происходит? Чей это голос? Знакомый, но не женский, и еще ни разу не слышал Матвей, чтобы обладатель этого голоса кричал, да еще так отчаянно…

— Матвей, да что с тобой?! Приди в себя, что ты встал?!

Матвей открывает глаза и удивленно озирается: он-то ожидал увидеть вокруг множество девушек и женщин, равное количеству слышимых им голосов, но площадь пуста, только туман прячется между башнями от бликов на стеклянных поверхностях. Снег давно прекратился, но по площади мечется сумасшедший ветер, треплет волосы и одежду. Это он создал впечатление чего-то плотного, что нельзя преодолеть, опутывающего со всех сторон. Славянчик бежит, яростно молотит по камням подошвами ботинок. Он-то что здесь делает? Откуда взялся? И почему такой злой? Ему-то Матвей ничего не сделал, во всяком случае, к тем, кто продолжает безостановочно звать, он не может иметь никакого отношения.

Сильно припадая на левую ногу, Славянчик подбежал к Матвею, схватил его за плечи и сильно тряхнул.

— Ты слышишь меня?! Что ты стоишь? Хочешь все завалить?

— Славянчик…

— Да что вы все заладили? Я восемнадцать лет, как Славянчик!

— Ты как сюда попал? Тебя же ангелы не пускали…

— А кто их спрашивал? Ты долго будешь тут стоять? Или уже возьмешь себя в руки и пойдешь искать башню?

Матвей отчаянно замотал головой:

— Я не хочу ид…

И тут Славянчик оборвал его слова несильной, но звонкой оплеухой. Даже голоса притихли…

— Молча. И вперед. Ты нас втравил в эту историю, теперь без разговоров пойдешь и выполнишь свое приключение.

— Здесь столько башен… и голоса… Ты слышишь их?

— Я свои слышу, — смягчив тон, сказал Славянчик и взял Матвея за руки. — Пойдем вместе. Справимся.

— Кто тебя зовет?

— Родители, сестра… другие родственнички… учителя из школы… Все, кто на протяжении моей жизни говорил мне, что из меня ничего не получится. Что я ни на что не способен.

— А ты что?

Славянчик сделал шаг и Матвей, волей-неволей вынужден был тоже шагнуть вперед.

— А я, им на зло, делал великие вещи. Но как только они замолкали…

— ...ты снова…

— Ага. Ударялся в ничегонеделание. Для себя-то зачем делать? Что себе доказывать?
Шаг за шагом, медленно они шли через площадь, крепко держась за руки, не сводя друг с друга пристальных и напряженных глаз.

— Сейчас они тебя зовут? Или говорят, что ты не можешь?

— Говорят, что не могу, — почти весело согласился Славянчик.

— Меня просто зовут. Но от этого только страшнее. Такие равнодушные голоса.

— Кто зовет?

— Я слышу своих женщин. Всех.

— И много их у тебя было?

— Тебе столько и не присниться, даже под гипнозом.

— Мне столько и не надо. Мне нужна только одна.

— Марина?

Им нелегко было идти вместе. Еще недавно один относился к другому с высокомерным снисхождением, другой отвечал ему хорошо скрываемым презрением.

— Разумеется. Только она. Ты ее тоже слышишь?

— Нет. Она же не была моей. Это даже очень хорошо, что я ее не слышу…

Шаг за шагом, через бесконечную площадь, для каждого свой хор голосов, своя страх, своя боль. Час назад для любого из них мнение второго значило не больше, дуновение ветра, звучало не громче, чем снежинка, осевшая на дорогу. Сейчас, не прислушивались ни к чему, кроме голоса партнера по прохождению через площадь. Матвей и Славянчик, вечный любимец и вечный изгой, нарушитель правил и примерный отличник, фактически поменялись ролями. И шли, с каждым шагом все больше отвергая собственную суть, и площадь стала их жизнью, новой и неизведанной, где все будет «по-новому — вишневому», все будет «супер-круто», где они — два молодца — способны на все…

Тем, кто смотрел на них с высоты ангельского полета, оставалось только скрещивать пальцы и шепотом упрашивать идущих:

— Спокойно, все хорошо.

— Еще шаг, еще…

— Башня. Не забывайте про башню.

— Мальчики, вы молодцы.

— Еще шаг, спокойнее, ребята.

— Все хорошо. Все будет хорошо.

— Вы пройдете.

— Вы пройдете…

— Вы пройдете!

Матвей остановился, отпустил правую руку Славянчика и дальше пошел с ним рядом. Теперь он смотрел вперед, но слушал только идущего рядом с ним. Голоса по-прежнему заполняли собой все пространство, но на мозги уже не давили, и голос Славянчика был слышен отчетливее. Матвей отвечал, потом начинал рассказывать что-то свое, изредка даже смеялся. Но все разговоры отступили на задний план, и целью пути снова стала башня. Та, неизвестная, отмеченная каким-то знаком. Одна из многих, сотен, а может и тысяч. Как найти нужную? Обойти и осмотреть все? Или довериться интуиции и почувствовать? Почувствовать…

— Нам не туда, — сказал Матвей и указал рукой влево от курса.

— Ты уверен? — спросил Славянчик.

Матвей кивнул.

— Хорошо. Но откуда ты знаешь?

— Чувствую.

— Направление? Или саму башню?

— Саму… вон ту, которая самым краешком… ты видишь?

— Если я правильно тебя понял, то да. Бежим!

Они сорвались с места и, не расцепляя рук, помчались по площади, к той башне, которая неожиданно поманила к себе Матвея. Внешне она не особенно отличалась от других, даже при ближайшем рассмотрении. Тот же шпиль, взлетающий к высоким мутным небесам, те же бесчисленные, тонированного стекла, грани, те же серые плиты у основания. Но Матвей уверенно выбрал ее из массы остальных и вывел Славянчика к высокой, едва заметной двери.

— Ты уверен? — снова спросил Славянчик, закидывая голову, чтобы рассмотреть башню по всей длине и узнать, что именно привлекло сюда его спутника.

— Конечно, — ответил Матвей. — Вот, смотри.

Он наклонился и поднял с каменной плиты какой-то маленький, отливающий серебром предмет. Славянчик подставил ладонь и поймал в нее брошенную Матвеем находку: это был небольшой, но тяжелый серебряный перстенек, с плоской аметистовой вставкой.

Откуда-то они оба точно знали, что это кольцо принадлежит Ярко.


АРБАЛЕТ


— Да, — со странной улыбкой на лице, подтвердил Гордон, беря перстенек в руку. — Это Яркин. Он его из старинного клада взял, который его тогдашний подопечный нашел, около полутора тысяч лет назад. Клад потом, все равно утопили, и до сих пор никто на него не наткнулся. А Ярко всегда прикалывался, что отдаст это кольцо тому, кто найдет сундучок на дне морском.

— Дай мне, — попросила сидящая на плите Маринка. От нервного напряжения у нее кружилась голова и подгибались ноги.

Гордон вытянул руку и уронил перстенек в подставленную ладонь, но промахнулся, и кольцо упало в рукав Маринкиной ветровки. Она засмеялась и начала трясти подол, пока искомый предмет не упал со звоном на плиту.

Тинджел тем временем неторопливо придумывал себе новую обувь: прорезиненные спортивные тапочки диковинного фасона.

— Года через два все в таких ходить будут, — сказал он Маринке, которая с интересом разглядывала получившуюся обувь. — Колечко-то спрячь, чтобы не потерялось. Надеюсь, что скоро ты сможешь вернуть его хозяину.

— Я тоже надеюсь.

— Неужели мы все-таки дошли? — удивленно спросила Мэй и тоже рассмеялась. — Я не верила, честно говоря. И уж совсем не ожидала такого от… него… — она указала на Славянчика, который беззаботно слонялся возле двери, не зная, чем заняться.

— Если бы мы всегда знали, чего ждать от подопечных, — усмехнулся Тинджел.
Артем усмехнулся ему в ответ, словно у них был какой-то заархивированный секрет, и пошел к Славянчику, который как раз начал выяснять, можно ли открыть дверь просто так, или для этого тоже надо совершить какой-нибудь подвиг?

Но с этого момента все шло как-то слишком легко: начать с того, что двустворчатая дверь открылась, едва только ребята положили на нее ладони. Створки открывались не внутрь или наружу, а разъезжались в стороны, как это делают двери в больших магазинах и офисных центрах. Разлетелись быстро и бесшумно, но, от неожиданности, Славянчик и Артем вскрикнули, напугав остальных. Впрочем, этот испуг не испортил никому настроения, и прошел так же быстро, как и возник. Никто не сказал ни слова, но все сразу заторопились. Кто сидел — вскочили на ноги, их уже тащили к дверям, не давая найти равновесие. Не понятно почему, но все почувствовали, что их путь тянулся очень долго, и теперь надо спешить, скорее всем миром протащить Маринку через последнее приключение, забрать Ярко и валить вместе с ним в город, пока высшие силы не дали пинка на добрую дорогу обратно…

Внутренняя отделка башни хранила футуристический стиль ее внешнего вида. За раздвижными дверями — стеклянными снаружи и холодно-хромовыми изнутри — открывался широкий, выгнутый подковой холл, похожий на гостиничный. Под высоким потолком сияли люминесцентные лампы, бросая ровный голубоватый свет во множество отражающих поверхностей. Ответно блестели мраморные плиты пола и стен, стеклянные двери в глубине холла, металлические перила двух широких лестниц устремлявшихся вверх вдоль стен, хромовая отделка, присутствующая на всем, что попадалось на глаза…

В общем, растрепанная и запыленная компания, в которой каждый был одет в походно-спортивном стиле, ярко контрастировала с идеально чистым в холодноватом освещении помещением, а заодно и с ангелом, симпатичной улыбчивой девушкой, стоявшей точно по центру между двумя лестницами. Видом своим новоявленная напоминала стюардессу в нежно-голубой униформе. Короткая юбка и узкий жакетик выглядели так, словно сию секунду появились на свет из-под гладильной машины, к тому же сидели они на девушке, как влитые. Белоснежные крылья тоже блестели, как блестят в рекламе шампуней волосы моделей, волосок к волоску, то есть перышко к перышку, идеально гладко; то же можно было сказать и о короткой прическе из светлых, почти белых волос…

— А она настоящая? — недоверчиво спросил Артем и тут же, за его спиной, громко фыркнул Тинджел:

— Конечно. Представитель вышколенного обслуживающего персонала. Зовут Наоми. Только не обманывайтесь ее внешним видом. Она еще та хулиганка.

— Спасибо, Тин, — мягким и абсолютно невозмутимым голосом ответила Наоми. — Когда меня снова допустят к работе, я с тобой посчитаюсь за эти слова. Всем остальным, добро пожаловать. Рада, что вы все-таки добрались.

— Спасибо, — сказал вежливый Славянчик, несколько озадаченно.

— Также рада сообщить, что тот, ради кого вы решились на это безумное мероприятие, специально ради вас был оставлен в башне на дополнительный срок, до окончания вашего путешествия и рассмотрения его результатов.

— Чего? — не поняла Маринка.

— Даю перевод: — встрял насмешливый голос Тинджела, — Ярко хотели-таки развеять, но решили подождать и посмотреть, выгорит у нас дело или нет. Я правильно понял? — обратился он к Наоми.

— Абсолютно точно, дорогой. Рекомендую вам поспешить. У вас осталось всего одно приключение, для его прохождения вам следует подняться в средние уровни. Лифт к вашим услугам. Надеюсь, что на приключении вас не заклинит.

Голос Наоми на протяжении всего разговора сохранял очень ровный и доброжелательный тон, что не помешало ей, с той же радостной улыбкой, дать, направившемуся к лифту Тинджелу, хорошего подзатыльника.

— А, что я говорил? — спросил Тинджел. Видимо, это в природу его было заложено: не обращать внимания на оплеухи, получаемые от девушек. — У этой прелести прошлое потемнее моего.

— Иначе бы я здесь на испытательном сроке не торчала, — все тем же тоном согласилась Наоми. — Идите в лифт, пока у меня лицо в этой дурацкой улыбке не закостенело.

Они прошли мимо, и каждый, так или иначе, счел своим долгом выразить Наоми свою признательность за душевный прием. Кивком головы, тихим «спасибо», легким прикосновением пальцев к щеке, а Гордон даже расщедрился на поцелуй в уголок пухлых губ.

— О! — сказала Наоми уже другим тоном, более живым, немного восхищенным. — Не ожидала! Что с тобой сделали в приключении?

— Разрешили делать все, что не запрещено, — ответил Гордон. И шепотом спросил: — Там есть кто?

— Луни ждет, не дождется. Только ей запрещено появляться, до окончания приключения. Странно, у нее же давние счеты с вашей командой.

— Счета уплачены. А Лу теперь подруга Тинджела.

Тут Наоми окончательно потеряла марку: открыла рот, вытаращила глаза, а потом отчетливо произнесла:

— Да чтоб я так жил! С вами не соскучишься.

— Еще бы, — кивнул Гордон и почти бегом бросился к лифту в глубине холла, где его в полном нетерпении поджидали остальные.

Как и следовало ожидать, лифт оказался строгой коробкой из нержавейки, с уже знакомыми беззвучно скользящими дверями, хромированными кнопками на панели с какими-то непонятными обозначениями под пластиком. Разобраться в них никто не успел: двери закрылись, и лифт поехал вверх, плавно, но быстро, так, что пол толкнулся в ступни, и колени подогнулись у всех сразу.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь добровольно поднимусь в башню, — нервно вздрогнув, сказал Гордон.

— Сейчас предъявят нам обвинение, о втягивании подопечных в несанкционированное приключение, и оставят вместе с Ярко, — мрачным официальным тоном сказал Тинджел.

— Не каркай, чучело, — мягко упрекнула его Мэй. — Все хорошо должно быть. Мариночка, не бледней, чего ты испугалась?

Маринка и вправду была очень бледной и напуганной.

— Это как на мосту, — сказала она. — Когда надо делать шаг в пустоту, и не знаешь, появится мост у тебя под ногами или нет. Дрожишь, боишься, но знаешь, что шаг делать все равно придется, и каждый раз умираешь от страха. Делаешь шаг, мост появляется, но дальше-то снова пустота… и снова надо делать шаг, а моста нет…

— Марин, ты о чем? — спросил Славянчик, в полном смятении от дрожащего голоса и слез, совершенно неожиданно брызнувших их глаз девушки. Ответить ему она не смогла, задыхаясь в нервных рыданиях.

Гордон обнял Маринку, прижал к себе, нашел в кармане платок и принялся вытирать ей щеки.

— Это сон, — ответил он Славянчику. — Ярко как-то раз поделился, что она часто видит сон, про мост в пустоте. Каждый новый фрагмент моста появляется только после шага в пустоту. Жуть, в общем. И сколько Ярко ее не бережет от этого сна, он все равно приходит.

— Не приведи господи, привидится же, — высказался Матвей, слишком молчаливый после нервотрепки на площадь.

— Вот и я о том же.

— Я боюсь! — тихо взвыла Маринка в рубашку Гордона, — Вдруг сейчас выйдем из лифта, а там этот мост!

— Откуда же мост в башне, Мариша?

— Тут все может быть, все!

Но тут Маринкин приглушенный крик оборвался, потому что лифт остановился и, на этот раз, пол как бы ушел из-под ног. Двери разъехались, открыв на всеобщее обозрение широкое пустое помещение, от которого в разные стороны расходились длинные коридоры. В отличие от холла, здесь царствовал полумрак, что несомненно больше соответствовало назначению башни: тюрьма, как ни как, если такое понятие существовало у ангелов.

Тинджел вышел из лифта, осмотрелся и сказал, нарочито весело:

— Не волнуйся, Мариш, моста нет.

Маринка несмело подняла мокрое лицо, удостоверилась, что Тин говорит правду и, также несмело, вышла в непонятное помещение, по-прежнему крепко держась за Гордона. Вся компания остановилась на полутемной площадке, соображая, что же может им готовить пространство на этот раз.

На тихое шуршание закрываемых дверей все обернулись и увидели, что лифта теперь нет, а на его месте возник еще один коридор, такой же узкий и длинный, как все остальные, коих насчитывалось бесконечное множество.

— Сколько их? — спросила Маринка глухим полушепотом.

— Да как радиусов в круге, — ответил Гордон.

— Мне надо найти Ярко?

— Сомневаюсь. Времени, наверно, отпущено не так уж и много, а на обход всех коридоров тебе понадобится несколько дней. Думаю, что все должно быть проще. Или сложнее, смотря с какой стороны на это смотреть.

В этот момент под потолком вспыхнул очень яркий прожектор и белым лучом выхватил из темноты непонятной формы предмет, лежащий на полу, в центре развилки. Матвей подошел к нему и тронул носком ботинка.

— Это очень странно, — сказал он. — Это арбалет.

Он поднял голову и обвел всех недоуменным взглядом.

— Чего тут странного? — спросила Мэй. — Ты думаешь, что это легко? Значит, ты никогда не стрелял по-настоящему.

— Это как?

— А вот так. Когда надо не только попасть в цель, но и выбрать, что именно является целью…

— Все равно не понимаю. А Марина-то тут при чем?

Все замолчали, а Маринка медленно вошла в круг света и подняла арбалет, не тяжелый и не легкий, словно специально сделанный под ее руку.

— В общем, выбери цель и стреляй, — сказал ей Артем.

— А… какая цель? — спросила Маринка.

— А как ты думаешь?

— Найти Ярко. А куда стрелять?

— Да в цель же! Марин, ты чего?

Маринка стояла с опущенным арбалетом в руке и обводила всех вокруг обиженным и удивленным взглядом.

— Я же не знаю, где он. Куда мне стрелять? А если я выстрелю не туда? Я же не вижу его.

— А ты собралась стрелять в Ярко? — притворно изумленно, с незамаскированной иронией, спросил Тинджел.

— Ну, вот как ей объяснить, — внезапно уставшим голосом спросил Гордон. — У меня иссякла фантазия. Ребята, сделайте что-нибудь.

Все молча смотрели на растерянную Маринку и не знали, что сказать.

Еще в лифте Славянчик мучался от желания подойти к ней, обнять, утешить, сказать что-то такое, от чего станет легче им всем, и, в первую очередь, самой Марине. Но природная застенчивость, так удачно переломленная в воздухе над площадью, накинулась на него с новой утроенной силой.

«Не дури», — сказал себе Славянчик. — «Значит, для Матвея ты мог это сделать, а для нее нет? Да, в тот раз ты тоже, в конечном счете, старался для нее, но об этом, кроме тебя и, может быть, еще Мэй, никто не знает. Просто сделай это еще раз и будешь умницей».

— Я не понимаю, чего тебя замкнуло? — спросил он.

Маринка подняла арбалет и внимательно рассмотрела, заряженную в него, блестящую металлическую стрелу. Она выглядела очень острой.

— Ей можно, наверно, и убить кого-нибудь, — сказала Маринка.

— Это если плохо прицелиться.

— А как можно прицелиться хорошо, если не видишь куда стреляешь.

— Когда видно, то каждый дурак может, это уже сто раз в ста книгах обсуждалось.

Славянчик подошел к Маринке, взял своей рукой ее руку с арбалетом и поднял, приблизительно на уровень ее глаз.

— Ничего сложного тут нет. Сделай выстрел и заканчивай эту тягомотину. Все устали, все домой хотят. Держи арбалет сама, нечего на меня опираться.

Взгляд Маринки затвердел, левая рука напряглась, правая легла на ложе арбалета снизу.

— Просто выбери цель, — отчетливо разделяя слова, прошептал Славянчик.

— Я хочу найти Ярко.

— Молодец. Тебе не надо видеть. Матвей не видел башню, он просто нашел ее.

— Знаешь, что шаг в пустоту, что выстрел в никуда — одинаково страшно.

— Это точно. Но страх — это так, временно. Ведь все равно, стрелять придется.

Рука Славяника, вытянутая вдоль Маринкиной руки, указывала в пустоту. Девушка смотрела на нее и мысленно протягивала нить от кончиков ее пальцев, до невидимой цели.
«Верните мне ангела», — подумала она, а вслух сказала:

— Пригнитесь, я стреляю.

Она развернулась и, краем глаза, успела заметить, как падают на пол ее спутники. Славянчик отдернул руку и стрела со свистом ушла в темноту, чуть не задев его пальцы. А через секунду помещение наполнилось звоном битого стекла, и все, как по команде, закрыли ладонями уши. Маринка не слышала, но угадала по движению губ, что Гордон кричит:

— Это восьмое зеркало! Оно тоже разбилось!

Темнота, раскроенная стрелой, кусками валилась в бездонную пропасть. В ту самую, над которой в своих кошмарных снах, Маринка шла по несуществующему мосту. Сейчас мост был: он тянулся из бескрайней пустоты и упирался в ровный каменный край, с которого сыпались обломки темноты и мнимых, как выяснилось, коридоров. Достаточно широкий и прочный на вид, чтобы у Маринки не было повода заорать, при виде него, от ужаса. Да и не было необходимости подниматься на этот мост: надо было только подойти к нему и протянуть руку тому, кто торопливо шел по мосту к Маринке.

Девушка положила арбалет обратно в круг света и, вытирая вспотевшие ладони об одежду, пошла навстречу Ярко.

Она боялась, что найденный ангел окажется испуганным и виноватым, и, следовательно, не похожим на себя. Но Ярко не разочаровал ее: когда он спустился с моста, вид у него был взбудораженный и веселый.

— Вот это тряхнуло, — сказал Ярко, оборачиваясь к мосту. — Если бы ты не предупредила, что стреляешь, меня бы снесло, наверно.

— Ничего страшного, ты же летать умеешь.

Ярко обнял Маринку, прижал к себе и, только после этого, наконец-то посмотрел на нее.

— Все равно, страшно, — сказал он и торопливо очертил над головой своей любимой ярко вспыхнувший оберег, видимый не только ангелам…

— Ты куда же это от меня свалил? — спросила Маринка, стараясь, чтобы ее голос прозвучал без упрека и протянула Ярко на раскрытой ладони его перстенек.

Вместо ответа ангел взял кольцо, надел его на палец Маринки и свернул ее пальцы в кулачок.

— Он больше не будет, — сказала неизвестно откуда возникшая Луни. — Не ругай его.

— Я не ругаю. Но я просто не знаю, что говорить…

— Ничего не говори. Забирай всю компанию, и валите отсюда. Ангелам здесь не место!

Луни подняла руку и пощелкала пальцами. За спинами тех, кто ждал Маринку и Ярко на площадке, открылись двери лифта. Влетали в него с такой скоростью, словно за ними кто-то гнался. Последней вбежала Луни и, как только двери закрылись, едва не прищемив ей крылья, она, расталкивая всех, добралась до Тинджела и крепко обняла его.

— Куда мы? — спросил Гордон.

— Давай в комнату, — ответила Луни. — А оттуда в город и забыть про эту башню, как про сон кошмарный.

Гордон наклонился к панели с кнопками и начал набирать какую-то сложную комбинацию. Видимо непонятные обозначения не вызвали у него затруднений.

— Зачем забывать? — спросил Тинджел. — Я так с удовольствием похвастаюсь, что, дескать, я тут был и живым ушел.

— Все бы тебе хвастаться, — заметил Ярко. — Мне там абсолютно не понравилось. Особенно, когда сказали, что я виновен и подлежу развеянию.

— Хорошо, ты забудь, а я не буду…

В этот момент лифт сильно тряхнуло и все, кроме Гордона, дружно попадали на пол, с хохотом и воплями. Лифт теперь шел под явным уклоном, его болтало из стороны в сторону. Мэй закричала: «ты мне крыло отдавишь» и Славянчик бросился на помощь своему ангелу, вследствие чего свалка только уплотнилась, и теперь уже кричал Артем, которому острая коленка Ярко уперлась под ребра… но тут лифт выровнялся и резко остановился. Вместо двери неожиданно открылся пол и все с криком попадали на диваны и кресла комнаты отдыха.

— Шиза! — сказал Тинджел, поднимая с пола упавшие очки. — Надеюсь, на этом все и кончится?

— Ну да, — подтвердила Луни.

— Отлично, — сказал Гордон и встал. — А теперь…

Тинджел не дал ему закончить фразу: вскочил и, со сдавленным криком, бросился к Ярко. Слезы, которые душили его с момента Яркиного исчезновения, наконец-то прорвались на свободу…


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ШАНС В ВЕЧНОСТИ

Глава восьмая

Неопределенное время. Комната отдыха. Коррекция часов. Возвращение.
Новое утро. Имя. Тревога. Разговор о любви. Второе падение. Скорая помощь.


Маринка чувствует оберег. Теплое и знакомое чувство, которого, как она теперь поняла, ей очень не хватало. Зубная боль нужна для того, чтобы мы знали, как без нее хорошо. Пока не поживешь без оберега над головой, не поймешь, как тяжко жить без его защиты. И Маринка греется в факте существования оберега, словно над ее головой засветилось маленькое теплое солнце. Светильник, наполненный любовью ангела, как шепнула ей на ухо Луни.

Ярко разделяет ее чувства и тоже упивается ими. После того, как он очнулся в башне и осознал, что натворил, его ни на секунду не отпускало чувство вины. И лишь незадолго до того, как искатели приключений подошли к башне, он понял, что его совести определенно стало легче. Страх перед развеянием и горечь по оставленной без присмотра Марине, казалось, полностью искупили вину Ярко перед ним самим. А кому еще могло понадобиться это успокоение?.. Не Маринке же, которая и на секунду не усомнилась в непогрешимости своего ангела.

Нет страха, нет обиды. Есть Маринка и Ярко, забывшие о лежащей между ними пропасти. Есть девять пар сияющих от счастья глаз, девять сердец, наполненных чувствами. Есть что-то еще, непонятное пока, но реально ощутимое. Вроде все в порядке, но ничего еще не закончилось, и что-то будет еще… что-то будет…


Детский визг на лужайке, посвященный возвращению Ярко, длился около семи минут. И в нем оказалось достаточно намешано всего: и радости, и слез, и даже нескольких тумаков, которые ангел-стих получил за свой необдуманный «финт ушами». Но сил на долгое сумасхождение ни у кого не было, и скоро все отвалились кто куда, утрамбовывая в сознании тот факт, что приключение все-таки закончилось, ангел возвращен, все хорошо, можно двигать назад.

— У тебя так волосы отрасли, — сказал Ярко, разглядывая сонную Маринку, устроившуюся в его объятиях.

— Да? — недоверчиво спросила девушка и провела по своей голове. Очевидно, что с волосами действительно что-то случилось, потому что на ее лице отразилось крайнее удивление. — А зеркала нет ни у кого?

Луни показала рукой на стену, и на ней немедленно возникло большое овальное зеркало, без рамы. Маринка подошла к нему и долго смотрела на себя, оттягивая пальцами отросшие прядки волос.

— Сантиметра четыре, — констатировала она. — Как это могло случиться?

— Местное-то время на месте не стояло, — заметил Гордон.

— И сколько его натикало? — спросил Славянчик. — А я тоже оброс?

— Прошло около двух с половиной месяцев, — ответила Мэй. — Ты не оброс, я за тобой смотрела, колдовала помаленьку. Кстати, мужчины, заметьте, что бриться вам тоже не приходилось. А за Мариной никто не смотрел…

— Забавно получилось, да? — спросила Маринка, приглаживая ладонями пушистый светло-каштановый шарик прически.

— Красиво получилось, — уточнил Ярко. — Сбылась моя мечта.

— Мечта мечтой, но я представляю себе глаза моего брата. Сфотографировать бы…


Глаза у Маринкиного брата действительно стали очень выразительными. Чтобы посмотреть на них, ангелы временно оставили без присмотра своих подопечных и, невидимками, наблюдали встречу брата и сестры, и хохотали до упаду. Хорошо, что у брата не было возможности их слышать. Ему хватило потрясения в тот момент, когда, через пять минут после того, как он оставил бессознательную сестру в комнате на диване, она вышла в абсолютно трезвом состоянии, незнакомой черной ветровке, да еще и с отросшими волосами…

Потрясений в тот день хватало и в других домах. Так, например, девушка Артема тихо «выпала в осадок», когда он позвонил ей и заявил, что желает познакомить ее со своими родителями. А родители Славянчика наконец-то оценили своего младшего отпрыска, когда он спокойно и без пафоса, сообщил им о красном дипломе. Хотя это и не помешало им так же спокойно сообщить сыну о том, что на солнечные крымские пляжи они отправляются без него, зато с его старшей сестрой.

— Ничего, я скучать не буду. Без обид, — сказал Славянчик, заметив, что родители явно смущены.

— А что будешь делать? — спросила мать.

— Работу искать. И добиваться расположения одной очаровательной юной леди…

И, оставив родителей в полной прострации, Славянчик ушел в свою комнату, где и проспал почти сутки. Проснувшись, он обнаружил, что родители, не добудившись его, уехали не попрощавшись. Не смотря на то, что на ближайшие три недели он был оставлен полновластным хозяином квартиры, Славянчик предпочел трехкомнатным хоромам простор жаркого города.

Душ, завтрак, свежая одежда. Дверь, темнота, еще одна дверь, на этот раз северного корпуса школы. Узкая лесенка, круто забирающая вверх, оградка терраски, кафе…

— О, Славянчик пришел, — сказал Матвей. — А мы уж по тебе соскучиться успели.

— Здравствуй, солнышко-дружок, — радостно сказал стоящий у стойки Артем. — Выходи к нам на лужок. Какое мороженое будешь?

— Без шоколада, а в остальном — на твое усмотрение.

Артем сгреб вазочки и, как заправский официант, ловко перенес их на стол.

— Вот оно — счастье, — радостно сказала Маринка. — Я как брата удивила, пошла, приняла душ и завалилась спать до самого ужина. Потом поела и снова спать.

— Меня на душ не хватило, — признался Славянчик. — Спал беспробудно. Родители уехали, я даже не слышал.

— А я кучу дел успел сделать, — сказал Артем. — Только я пока не расскажу. Но Тинджел может подтвердить, что я был, типа, супер-человек.

Тинджел, снова приобретший уменьшенный размер, и потому сидевший на столе, на краю сахарницы, молча кивнул. А Ярко сообщил с перекладины, где он соседствовал с Гордоном и Мэй:

— Я, конечно, в курсе, что с вами там — в пути происходило. Но такого от Дьяченки не ожидал. Просто герой. Снимаю шляпу.

С этими словами Ярко спрыгнул на стол, снял с Тинджела кепку, надел ее на себя, снова снял, отвесив глубокий поклон, вернул кепку хозяину и взлетел обратно на перекладину. Получив обратно, свой головной убор, ангел-танец не менее вдохновенно раскланялся:

— Горжусь, знаете ли, — объяснил он. — Мне три часа назад все-таки подняли категорию.

— О! — отреагировала Маринка. — И во что же оценены Артемкины подвиги?

— Вторая, — ответил Тин. — Хоть и с испытательным сроком. Так что не подведи меня, дорогой…

— Можешь на меня надеяться…

Славянчик лениво поковырял мороженое ложечкой и отодвинул от себя вазочку.

— Аппетита нет, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Мэй. — И вообще, у меня какое-то смятение в душе. Ты знаешь почему?

Мэй опустилась на его плечо и что-то зашептала ему на ухо.

— А, — сказал Славянчик, — понятно. Ладно, разберусь. Хорошо все-таки такого вот подсказчика на плече носить.

— Даже не верится, что мы там два месяца гуляли, — невпопад заметил Артем. — Мне, конечно, надо было вчера подумать, прежде, чем подруге звонить. — Он обвел ребят задумчивыми глазами и объяснил: — Я-то с ней давно не виделся, даже соскучился. А для нее мы только вчера расстались, договорились созвониться на следующих выходных… И тут звоню — здравствуй, лошадь, я Буденный…

— Ах, вон в чем главный подвиг заключался, — улыбнулась Маринка. — Ну что же, это стоит и более высокой категории.

Матвей хмыкнул:

— А у меня восемь сообщений на автоответчике. Причем семь голосов из этих звонков я слышал на площади.

— А восьмой?

— Мама позвонила.

Все рассмеялись, а Славянчик добавил:

— Тебе эта площадь еще лет десять будет сниться.

Матвей кивнул:

— Будет. И наяву, в качестве глюков являться будет. У меня даже по дороге сюда
стихи сочинились. Вот послушайте:

День сегодняшний, день вчерашний
Удлиняются понемногу,
Я увижу во сне башни
И опять уйду на дорогу

— Я тебе уйду, — в шутку пригрозил Матвею Гордон.

— А мне понравилось, — сказала Маринка. — Жду продолжения. Сотвори-ка поэму в честь нашего путешествия.

— Не могу, — усмехнулся Матвей. — Я же воспитанник ангела-прозы, так что продолжать придется тебе.

— Точно, — подтвердил Гордон. — Особенно, если учесть, что он стихи пишет со среднего школьного возраста.

Артем прыснул:

— А я тогда пойду в студию бальных танцев.

Маринка тем временем, встала коленками на стул, дотянулась до Матвея и поцеловала его в лоб:

— Будь умничкой, пиши поэму, — сказала она.

— Не люблю, когда в лоб целуют, — поморщился Матвей. — Никогда не поймешь, что бы это значило.

— Так покойников целуют, — на привычных ехидных нотах подколол Ярко.

— Вот именно, — согласился Матвей. — То ли «покойся в мире», то ли «сдохни, скотина».

Над столом снова пролетел смешок.

— Я имела в виду то, что сказала. Мне понравилось, Матвейка, запиши мне этот стишок, — попросила Маринка. — Есть на чем? Сейчас найду.

Она порылась в плоском кармашке у пояса своих брюк и вытащила мятую разлинованную бумажку.

— Здесь можно наверно… номера какие-то. Не знаю чьи. Пиши здесь, на обороте.

Матвей взял листочек, осмотрел его и улыбнулся:

— А я знаю. Это мы номерами обменивались в первый день знакомства, помните? Вот мой номер. Вот Артемкин. А это…

— А это мой, — сказал Славянчик, ложась локтями и грудью на стол, чтобы заглянуть в мятую страничку из записной книжки.

— Как это твой? Здесь инициалы: «П.С».

— Ну, правильно…

— Логики не прослеживаю, — сказал Матвей. — Почему первое «П»? Ведь должно быть «С» или… как у тебя полное имя?

И тут Славянчик расхохотался. От всей души, весело и заливисто. Мэй тоже рассмеялась, но комментировать внезапный приступ смешливости своего подопечного не стала. Просто сидела на перекладине, болтала ногами в полуразвязанных сандалиях и смеялась, переводя взгляд с одного озадаченного лица на другое.

— Они… Мэй, ты можешь поверить? — задыхался Славянчик от смеха. — Они даже не курсе… как меня зовут… За все время… никто…

— В самом деле, не поинтересовались, — заметил Артем. — Я был уверен, что тебя зовут Славой. Вопрос только в том, от какого славного полного имени этот корешок произведен?

Вместо ответа Славянчик взял вазочку со стола, зачерпнул ложечкой мороженое и проглотил его, стараясь остановить душащий его смех. Потом со стуком вернул вазочку на стол и обвел всех своим обычным серьезным взглядом.

— Вообще-то, меня Петей зовут, — сказал он и, не удержавшись, снова захохотал, сползая куда-то под стол.

Это заявление не уменьшило озадаченности сидевших за столом. Но Славянчик объяснить ничего попросту не мог.

— Петрослав, — сказала Мэй. — Его зовут Петрослав. Он родился в машине скорой помощи, в поселке Петрославянка. На полтора месяца раньше срока и практически нежизнеспособный. Поэтому я в панике, что ОНО возьмет, да и помрет, сотворила в спешке оберег, даже не увидела, что младенчик-то не мой, а Яркин.

— Кстати, ангелу его матери потом был от Ярко высококачественный нагоняй, — мрачно напомнил Гордон.

— Был, — с удовольствием подтвердил Ярко с Маринкиного плеча. — Я тогда за всех перепугался, не хуже Артема. За новорожденного, за мать его, за Мэй, а самое главное, за себя! Если бы новорожденный Славянчик склеил ласты, то досталось бы не Мэй, а мне.

— Это еще с чего? — спросила Маринка.

— По контексту: «если бы оберег творил тот, кому положено, может мальчик бы и не отконнектился». Хотя, опять же, логически доказать, что другой ангел мог бы справиться с тем, за чем не доследил… ну, в данном случае, Мэй…

— Я поняла, — остановила его Маринка. — Не продолжай…

Славянчик, наконец-то, выбрался из-под стола, вытирая подолом рубашки выступившие слезы.

— Уморили, — просипел он.

— Смотрите-ка, а мы про него много чего не знали, — как всегда, с насмешкой, сказал Матвей. — Он, оказывается, смеяться умеет. Ни за что бы не подумал!

— Что ты вообще про меня знаешь? Тебе же никогда до меня дела не было.

— Знаешь, после площади, пожалуй, есть… Петя. Надо же.

Славянчик снова взял вазочку и выпил полу растаявшее мороженое через край.

— Можно и так, — сказал он. — Меня сестра всегда так зовет.

И неожиданно снова рассмеялся, взахлеб и от души.

— Ладно, — сказала Маринка, поднимая с пола свой рюкзачок, — я домой иду. Перестань хохотать и скажи мне «до свидания», как положено хорошему мальчику.

Но остановить смех оказалось не в пределах возможностей Славянчика.

— Петя, — строго сказал Матвей, — хватит ржать.

— Да брось ты, он сто лет так не смеялся, — вступилась Мэй и спрыгнула с перекладины на стол. — Имеет право…

Матвей сложил ладони на груди и смиренно склонил голову:

— Прошу меня простить, леди, я затронул больные струны вашей ранимой души. Отныне я во всем с вами согласен: пусть ваш подопечный поржет, сколько ему влезет, я потерплю.

— Ойййй, — сказал Славянчик и начал делать один за другим глубокие вдохи.

— Прошло? — спросила Мэй.

— Ага. Марин, подожди, я с тобой. Пойдем-ка прогуляемся, красавица.

Маринка удивленно подняла брови.

— Ну, вопрос к тебе есть, — пояснил Славянчик. — Только пусть ангелы не подслушивают.

Мэй и Ярко сделали невинные лица и переглянулись: «а-чего-сразу-мы?»

— Вот-вот, именно вы двое. Не подслушивать, и все тут!

— Какие мы решительные стали! — сухо заметил Гордон с перекладины.

— Да, вот такие мы, а тебе и завидно, — ответил Славянчик. Получилось немного по-детски, но его самого это не смутило. Могло бы даже вызвать новый приступ смеха, но Маринка схватила его за локоть и повела к выходу с терраски.

Ярко и Мэй начали медленно растворяться в пространстве, собираясь последовать за своими подопечными. Гордон сердито зашипел, и бросил на них сердитый взгляд: «вас же просили!», на что оба ангела демонстративно заткнули уши пальцами: «подслушивать мы не будем», и исчезли.

— Гордон не меняется, — заметил Матвей.

— Крылатого могила… — начал Тинджел и, получив снятой с ноги Гордона сандалией между лопаток, завопил: — А что я сказал-то?!

Гордон хмыкнул и начал рассматривать, сжимать и разжимать, внезапно задрожавшие пальцы — верный признак того, что скоро случится что-то из ряда вон выходящее и, скорее всего, неприятное.

— Кто? — спросил Тин и стремительно взлетел на перекладину.

Гордон молчал. Серые глаза в длинных ресницах открывались все шире и в них, без дешифратора, читалось сверхъестественное удивление.

— Кто? — снова спросил Тинджел и, не дождавшись ответа, сильно тряхнул приятеля за плечо. — Кто?

— Славянчик…

Тинджел отполз назад, уперся спиной во вторую цепочку, и начал внимательно разглядывать Гордона, от шапки пшенично-золотых волос до босой ноги, которую тот поставил на перекладину. Насмотревшись, он сказал тихо и медленно, словно загипнотизированный:

— Точно, Славянчик. Что делать, ангел-проза?

— А ты, ангел-танец, сам не чувствуешь? Уже поздно… Разница во времени…

— Все равно, давай к ним. И ребят надо взять, пусть там решают, что им делать.
Ребята, то есть Артем и Матвей слушали их молча, не понимая о чем идет речь.

— Надо в Питер идти, парни, — сказал им Тинджел. — Сам не верю, но что-то случилось. И снова на мосту… Тянет туда что ли нашего младшенького?


Они вышли из какого-то безымянного подъезда на Невском и пошли к лавре, нарочно цепляясь друг за друга локтями и веселясь на эту тему, тем более, что Славянчик продолжал, время от времени, фыркать, вспоминая сцену со страницей из записной книжкой Артема.

— Эк тебя торкнуло, — сказала Маринка. — Ты не забыл, что хотел у меня спросить?

— Не забыл. Просто вопрос серьезный, а меня на ха-ха пробило.

— А ты начни…

Славянчик улыбнулся, исподлобья посмотрел на Маринку:

— Возле зеркал, ты помнишь? И потом в той комнате, куда пришла Луни. Ты сказала, что не умеешь любить.

— Сказала. Это ведь не всякому дано, правда. Кое-кто не научен от рождения. Или разучивается…

— Но ведь потом можно научиться…

— Можно, — согласилась Маринка. — Вот уж чего-чего, а научиться любить может каждый. Было бы желание.

Славянчик, кстати сказать, к этому моменту, его вспышки веселья окончательно угасли; напряженно подбирал слова, стараясь найти самую точную версию вопроса. Но версия так и не нашлась, поэтому после длинной паузы он просто спросил:

— А у тебя оно есть?

— Желание учиться? Уже нет. Есть желание от такой любви избавиться.

— От какой? — опешил Славянчик.

Снова возникла пауза: теперь уже Маринка подбирала нужные слова. Эта пауза тянулась дольше, чем первая, и девушка так и не нашла, что сказать, чтобы не выдавать свою тайну и одновременно объяснить Славянчику сложившуюся ситуацию. Более того, она так и не решилась говорить напрямик, а отделалась коротким вопросом:

— Зачем тебе знать?

— Надо.

— Смею предположить: ты хочешь знать, не смогу ли я научиться любить тебя.
Невский кончился, перед ними, бесформенным пространством раскинулась площадь Александра Невского, а за ней красовался одноименный мост, при виде которого у Славянчика нехорошо екнуло сердце.

— Ты очень конкретно выразила целый набор моих мыслей. Считай, что вопрос задан. И я жду ответа.

— Ответа… — как эхо повторила Маринка. — Где же я тебе его возьму, а, Славчик?

— Стреляй без раздумий, — предложил ее спутник.

Маринка молчала.

— Я люблю тебя, — сказал Славянчик. — Вот, я сказал.

Тогда Маринка подняла глаза и долгим задумчивым взглядом всмотрелась в его лицо. Лицо это было ей незнакомо: не было в нем ни щенячьей преданности, ни робкого вопроса «ты мой друг? ты меня не обидишь?». Спокойное лицо, чуть напряженное…

«А мальчик изменился», — подумала она. — «Впрочем, какая разница. Что же ему ответить?»

— Может тебе просто время нужно? — спросил Славянчик. — Я готов подождать.

— Ждать, не зная чего?

— Я знаю. Ты все равно к этому придешь. Жизни без любви нет.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Просто многим нужно время, чтобы это понять.

— Я это знаю, — почти крикнула Маринка. — Знаю, не хуже тебя. И не во времени тут дело.

— А в чем? — спросил Славянчик и протянул руку, чтобы стереть слезу, сбежавшую по Маринкиной щеке. Но девушка отбросила его руку:

— Я люблю другого, понимаешь? — крикнула она сердито. — И никакой надежды, никакой!

— Никакой? — удивился Славянчик, и по лицу его прошлась судорога: уже давно знакомое Маринке выражение, когда человек, оскорбленный морально или физически, не может или не знает что ему ответить. Впрочем, Славянчик нашелся, хотя и прозвучало это, на Маринкин вкус, весьма неуклюже:

— Никакой? Тогда зачем тебе это? Ведь любовь должна радовать. Это глупо, Марина. Ты ведь можешь быть со мной, и...

— …это тоже глупо, — замотала головой Маринка. С ее щек разлетались блестящие брызги. — Глупо! Я не люблю тебя! Быть с тобой и ждать, что старая любовь пройдет? Да не пройдет она никогда! Я люблю Ярко! Только его, никого больше! Он — мой ангел!

И, прижимая ладони к заплаканному лицу, девушка быстро пошла по мосту, бормоча срывающимся голосом: «это как проклятие, как одно на двоих проклятие, за нарушение правил». Почти бегом, пройдя шагов двадцать, Маринка остановилась, вытерла лицо ладонями и обернулась, чтобы убедиться, что Славянчик не идет за ней (она очень этого не хотела, даже боялась этого). Но нет, Славянчик остался стоять на месте, там же, где его застало Маринкино признание, в том месте, где мост проходил над заасфальтированной набережной, а не над Невой.

В памяти всплыло: мост, жара, глянцевая Нева, мутная дымка по горизонту, падение с моста в воду…

из размышлений Славянчика
Я устал. Как же я устал. Тяжесть-то какая, я сейчас упаду. Я так надеялся, а теперь… Как больно. Что же делать, что же делать? Уйти в темноту, не видеть, не слышать. Главное, не думать. Ну, за что? Что я сделал? Я сейчас сделаю что-нибудь, и будет темно. И не жарко… Сделать хоть что-нибудь!

Славянчик стоял неподвижно, прижавшись спиной к ограде моста. Взгляд его, направленный в небо, не выражал ничего, словно в этот момент разум Славянчика полностью отключился. Одновременно с этим его лицо было искажено гримасой почти физической боли. И глядя на это лицо, Маринка не удержалась и пошла назад. И не успела.

Неожиданным и, скорее всего, неосознанным движением, Славянчик резко откинулся назад и перебросил себя в бездонное пространство за оградой. Для того, чтобы оторваться от чугунных перил, ему потребовалась всего одна секунда. И за эту секунду Маринка успела сделать две вещи: подумать «а понимает ли он что делает?» и перегнуться через ограду, чтобы увидеть, как Славянчик будет падать.

Он падал с высоты, как ангел, внезапно лишившийся крыльев. Другого сравнения Маринке в голову не пришло. Зрелище падения заворожило ее и за те несколько секунд, пока Славянчик падал, к ней не пришло ни одной эмоции. Она просто смотрела, как юноша, которого она знала, который, собственно говоря, любит ее, летит с моста, и как поток воздуха треплет его одежду. Картинка была лишена даже звука.

И только когда голова Славянчика столкнулась с асфальтом, Маринка услышала глухой хлопок, какой бывает всегда, когда что-то мягкое падает с высоты на асфальт. Потом дико, как истеричная девица, завизжала тормозами машина. Ее развернуло, и она боком остановилась рядом с упавшим мальчиком. Потом Маринка услышала, как беспомощно и отчаянно кричит Мэй. И голос Ярко, где-то совсем рядом, торопливо, но так же беспомощно, бормочет: «Мэй, перестань, держись, Мэй, держи его! Не отпускай, Мэй!»

«Да, в самом деле», — подумала Маринка, — «может он еще жив».

И тут эмоции нахлынули на нее одним общим потоком. Сначала запоздалый испуг рванул ее сердце, и оно застучало под горлом, выдавая, наверное, двести ударов в минуту. Потом на Маринку накинулась паника и она заметалась вдоль ограды, пытаясь придумать, что ей сделать, чтобы вернуть все на свои места. Но тут безжалостно хорошее зрение донесло ее сознанию новый файл с информацией: вокруг головы Славянчика медленно растекается лужа темной и очень блестящей крови.

— Все, — сказала Маринка и медленно села на тротуар спиной к ограде, обхватив ладонями виски. — Теперь все.



К тому месту, где лежал Славянчик, Маринка добралась одновременно с машиной скорой помощи, которую сама и вызвала, спускаясь с моста. Молодой и очень беспокойный врач, выскочил из машины и остановился, глядя на Славянчика с сомнением. Потом наклонился и взял его безжизненную руку за запястье.

— Пульс! — вдруг крикнул он в сторону машины, возле которой стояли два санитара. — Носилки, быстро!

Услышав этот крик Маринка вздрогнула и быстро подошла к машине.

— Это мой парень, — крикнула она в лицо санитару, вытаскивающему носилки. — Куда его повезут?!

— В дежурную, на Костюшко, — ответил санитар. — Только, боюсь, не довезем.

— С вами нельзя? — спросила Маринка.

Санитар оглянулся через плечо и увидел ее глаза: безумные, дикие.

— Сядь в кабину, — сказал он.


Артем и Матвей, со своими ангелами на плечах, наблюдали за происходящим с моста.


Солнце лежит на Маринкиных коленях. Такое же жаркое и радостное, как и двадцать минут назад, когда они со Славянчиком стояли на мосту. Это правильно, летом должно быть жаркое солнце, и всем положено радоваться этому. И только для девушки, сидящей в кабине кареты скорой помощи, эти лучи кажутся нелепыми и непривязанными к моменту. Сейчас бы тучи, низкие серые глухие облака, и моросящая взвесь осеннего дождя, плачущего по разбившемуся юноше. Но на улице солнце, и все люди, которые не знают о происшествии на мосту, продолжают наслаждаться прекрасным летним днем.

«Зачем он так, все-таки?» — думает Маринка, нервно стискивая пальцы. — «И зачем я сказала, что он мой парень? Душу что ли облегчить хотела? Чтобы хоть на том свете он был счастлив? Какие все-таки глупости лезут в голову. Не о том надо думать… а о чем? О чем обычно думают в такие минуты? Наверно, молятся о чуде. Вполне возможно, только не могу я молиться, ведь это будет молитва тем, кто дает и отнимает ангелов. Они навряд ли услышат… у них же столько забот… им нет дела до мальчишки, прыгнувшего в припадке истерии с моста, чтобы хоть чем-то заглушить свою боль. Молись, не молись, а Славянчик умрет… Славянчик умрет…»


В общем счете, у Славянчика оказалось восемь диагнозов, из которых, как минимум, три классифицировались как «травмы, несовместимые с жизнью». Проще сказать: одних только переломов свода черепа у него было четыре, да плюс сильнейшее сотрясение мозга, да плюс перелом шейного отдела позвоночника… И зачем, спрашивается, Мэй понадобилось удерживать его на этом свете? А Ярко? Он не понимал что ли, о чем он ее просит?

Маринка блуждала по коридору больницы, то и дело бросая взгляд на двери операционной, откуда доносилось тихое позвякивание инструментов. Каждую секунду она ожидала, что сейчас откроется дверь, из нее выйдет усталый хирург и сообщит Марине, что спасти Славянчика не удалось. Что там спасать? Там хоронить пора! Из человека, которого можно спасти, столько крови не вытекает!

Дверь открылась на исходе второго часа, когда у Маринки уже начали подламываться ноги. Тот же врач, что разрешил ей ехать в машине, вышел из дверей, устало вытирая вспотевший лоб и, когда Маринка бросилась к нему, вдруг усмехнулся.

— А, верная подруга. Все ждешь?

Маринка кивнула.

— Он пока жив. Каким чудом — не знаю. Должен был умереть еще в момент удара об асфальт. Хочешь к нему? — снова порывистый кивок. — Вообще-то, это запрещено, но с другой стороны… я тебя понимаю. У самого недавно друг умер. В реанимацию не пускали. Даже попрощаться с живым не дали, ни мне, ни жене его. Сегодня начальства нет, так что пойдем провожу… Твоему парню это уже все равно не повредит…


Глава очередная


13:00 АМ, Больница. Степень вины. Пять минут. Разговор мыслей.
Шанс в вечности. Помогите ему! Серебряная пыль. Тихие посиделки.
Руки Славянчика. Любовь ангела.


Темнота да скроет меня. Темнота, в которой нет ничего, а главное, того чувства вины, которое, как по наследству, перешло ко мне от Ярко. Нет вопроса «что я наделал?» и «как все исправить?». Нет отчаяния Маринки, нет слез Мэй… злой досады Гордона и Матвея, трагического сочувствия Тинджела и Артема…

Ничего. Только темнота и спокойствие. Скоро даже мыслей, медленно вползающих в разбитую голову, не будет. Очень скоро я узнаю, что там, за гранью неизвестности. Если только там что-то есть.

Темнота и тишина, и только чей-то голос, далекое призрачное эхо настоящего звука, произносит настойчиво и проникновенно:

— Петрослав! Думай обо мне!

Незнакомый голос, знакомый голос… Ангел-стих, будь ты неладен, дай мне умереть… что тебе от меня понадобилось… какой еще шанс в вечности?..


«И в чем я виновата?» — подумала Маринка. — «В том, что чем дальше, тем труднее мне становится допустить до сердца любовь? Славчик, Славянчик, да если бы тебя, столько же раз, сколько и меня, посетила несчастная любовь, ты бы и тогда не имел права так поступать! Ведь ты же, там на мосту, говорил мне о том, как важно уметь любить. И что теперь? Скажи мне, человечек с разбитым сердцем и, кстати, с разбитой головой, где же будет твоя любовь после того, как тебя покинет жизнь? В глазах твоего изображения на немногочисленных фотках? Нет, ее там не будет. И в твоем остановившемся сердце ее не будет. Мое сердце будет биться, и любовь в нем еще появится. Твоей любви уже не будет. Ты сказал: нет жизни без любви. Я отвечу: нет и любви без жизни. Так что же ты сделал?»
В больничной палате было холодно и как-то очень уж угрюмо, несмотря на то, что попытка откачать Славянчика производилась на каком-то суперсовременном оборудовании. Все равно, окрашенные в бледно-зеленый цвет снизу и пыльно-белый сверху стены нагоняли жутковатую тоску. Узкое окно было забрано пыльным пластиковым жалюзи, что как-то не соответствовало понятием о больничной стерильности. Аппарат искусственного дыхания монотонно гудел и пищал через слишком долгие и неровные промежутки времени, как бы намекая, что Славянчик еще жив, но это ненадолго…

«Ты же умираешь, Славянчик», — мысленно продолжала разговор Марина. — «Да и фиг с тобой, раз ты такая бестолочь. Но хоть на секунду ты задумался о том, что теперь будет с Мэй? Тебе досталась редкая возможность: знать, что не только тебе нужен ангел-хранитель, но и ты ему… ей… нужен».

— Мэй, ты здесь? — спросила Маринка.

— Нет, — ответил дрожащий от слез голосок, — я в Крыму загораю.

— Проявись-ка, плиз. Где ты есть-то?

Мэй медленно сгустилась из облачка тумана на левой руке Славянчика, лежащей поперек его тела. Девочка была настолько подавлена внезапно обрушившимся на нее несчастьем, что была похоже не на ангела, а на бабочку в стадии умирания. Казалось, что даже ее крылышки промокли от слез.

— Самоубийств в моей практике еще не было, — полушепотом заявила Мэй, прервав фразу на середине резким длинным всхлипом. — Что ты ему сказала?

— Что не вижу смысла начинать какие-либо отношения без любви. Ну, не люблю. Я. Его.

— А Матвея? — осторожно спросила Мэй.

— И Матвея не люблю. И Артема, на всякий случай тоже. И вообще, из мужчин я сейчас никого не люблю. Так что: я теперь виновата в том, что он сделал?

— А никто еще не говорил, что ты виновата, — огрызнулась Мэй. — Не придумывай ничего.

Маринка откинулась на спинку стула и не сильно хлопнула себя по коленкам.

— Пойдем-ка, подруга в коридор, поболтаем, — сказала она.

— Мне здесь лучше.

— Ничего не лучше! Я этого умиральщика уже видеть не могу!

— Ну что ты говоришь?! — взвизгнула Мэй. — Тебе даже сейчас его не жалко!

— А с какой-такой радости я должна его жалеть? Ему, в отличие от нас, сейчас хорошо: лежит в коматозе и ни о чем не волнуется. А мы из-за него мучаемся. Это тебя надо пожалеть. И тебя мне жалко. А его нет. Пойдем в коридор.

Мэй снова всхлипнула:

— Я не могу его сейчас оставить…

— Мэй! — медленным и раздраженным тоном произнесла Марина. — Давай смотреть объективно: он все равно умрет, даже если ты будешь здесь еще сто лет сидеть. Ему осталось жить несколько часов. А может и минут. Я вообще не понимаю, зачем его подключили к этой фиговине. С точки зрения любого милосердного человека, лучше всего было бы выдернуть из него все эти трубочки-проводочки и дать ему поскорее отвалить в полный покой.

— Эвтаназия пока незаконна, — сказала Мэй. — А быть с ним до конца — это моя обязанность. Р-р-работа у меня така-ая-а… — и девочка-ангел зарыдала в полный голос.

— Пойдем.

— Не пойду. Вдруг он сейчас умрет!

— А тебе будет легче, если он умрет в твоем присутствии?

— Я хоть буду знать, что боролась за него до упора.

Маринка пожала плечами.

— Ну, что я могу сказать?.. Ярик?

— Ась? — откликнулся Ярко, проявляясь на подоконнике в позу великого думальщика: локоть в колено, ладонь в подбородок.

— Последи, чтобы он тут не выключился, пока мы курить будем.

— Что, и Мэй будет курить? — без иронии спросил Ярко.

— Если захочет… Просто мне надо с ней поговорить, а курево — это так, до кучи. Последишь?

Вместо слов Ярко рывком сорвался с подоконника и приземлился на спинку кровати.

— Пять минут, — безапелляционно заявил он.

— Успеем и за пять, — сказала Маринка. — Мэй идем.

— Я имел ввиду: не меньше, — уточнил Ярко.

Маринка в очередной раз дернула плечами и пошла к выходу. Мэй медленно поднялась на ноги, оттолкнулась от руки Славянчика и вылетела в коридор. Маринка вдруг остановилась, вернулась от двери к кровати, наклонилась и поцеловала Славянчика в висок. Показалось ей или нет, что веки юноши чуть вздрогнули?

— Не умирай пока, мы скоро придем, — прошептала она и быстрым шагом покинула палату.

Ярко проводил ее долгим тоскливым взглядом.

— Вот так и ушла, — сказал он шепотом. — Лучше бы она меня поцеловала.

Все тем же затравленным взглядом Ярко обвел палату, остановил взгляд на бледном лице Славянчика, наполовину скрытом прозрачным колпаком.

— Петрослав, — позвал Ярко и замер, стоя на круглом поручне спинки кровати — опоре, надо сказать, весьма неустойчивой. Видимо то, чего он ждал от этого оклика, не произошло, потому что, выждав несколько секунд, Ярко снова позвал:

— Петрослав! Думай обо мне!

Внешне ничего не случилось. Но окажись в этой комнате посторонний человек, он, возможно, почувствовал бы, как в помещении что-то сдвинулось. Словно пространство стало больше, чем душное помещение реанимационной палаты и ему стало тесно в бело-зеленых стенах. Воздух наполнился зудящей вибрацией, от которой Ярко зашатался и едва не сорвался с никелированной трубы. Он пару раз взмахнул крыльями, чтобы удержать равновесие и уже открыл было рот, чтобы позвать еще раз, но тут в вибрирующее от напряжение пространство ворвался испуганный приглушенный шепот. Ворвался и заметался между стен, отталкиваясь от них, то налетая на Ярко волной, то отступая в дальние углы…

— Ярко! Отпусти меня! — шелестел шепот по всей комнате. — Зачем ты меня держишь? Я хочу уйти!

— Ах, Славянчик, — с заметной язвинкой сказал Ярко, — если бы ты знал, каким бесполезным и беспомощным созданием ты выглядишь со стороны.

Шепот мгновенно отступил в угол:

— Не надо, Ярко! Оставь меня, не мучай!

— А я, знаешь ли, безмерно счастлив, что не стал твоим ангелом. Жаль, что это ноша легла на плечи Мэй. Ты ей много крови попортил за свои двадцать два года.

— Отпусти, не надо… — прорыдал шепот Славянчиковых мыслей. — Зачем? За что?

— За что? За твою жизнь, Славянчик, — ответил Ярко и вдруг рассмеялся. — За жизнь, которая не нужна даже тебе. Зачем? Затем, что ты нужен мне. Ты еще упасть не успел, а я уже понял: это и есть мой шанс в вечности. Это ведь я придержал тебя, иначе разбился бы сразу и вдребезги. Думай обо мне, Петрослав! Я не сержусь на тебя. Я даже готов простить тебе все, что ты сделал себе, Мэй и, в особенности, Марине. И все это — только за то, что ты ее так сильно любишь.

— Я люблю ее! — снова разлетелся в пространстве шепот.

— Я знаю, — усмехнулся Ярко. — Скажу тебе по секрету, который итак всем известен: я тоже ее люблю. Самое интересное, я знаю, что и она меня тоже любит. И ради нее я готов сделать тоже, что и ты. С той лишь разницей, что твой прыжок всем только головной боли добавил. А у меня немного другие устремления по жизни.

Ярко взмахнул крыльями и приподнялся в воздух.

— Последний полет, — сказал он. — Понимаешь?

— Почти, — ответил шепот.

— Ты будешь жить. И я буду жить. И мы оба будем любить и беречь ее. Твоя задача будет сделать так, чтобы она не чувствовала себя «девушкой без ангела». Сможешь?

— Да…

— Обещаешь?

— Обещаю. И даже клянусь.

— Она будет с тобой. И не напрягайся, когда поймешь, что она с тобой из-за меня. Это не важно. В тебе есть много хорошего. Она и тебя полюбит. Согласен?

— Да! — шепот теперь гудел, усиливая вибрацию. — Ярко, скорее! Они сейчас придут!

Ярко снова усмехнулся:

— Каков наглец, а! А ты думаешь, мне не страшно умирать?

— Страшно?

— Очень. Даже больше, чем тебе, когда ты летел с моста. Ты смертный, а я ангел. Я не должен умирать! — Ярко заметался в воздухе, время от времени наталкиваясь на вполне осязаемые мысли Славянчика.

— Что мне делать?! — бормотал он в отчаянии. — Я хочу жить! Летать! Беречь! И любить я тоже хочу! Не разрываться же мне всю свою вечность! Ну, скажи, Славянчик, жизнь стоит того, чтобы распрощаться с вечностью?

Славянчик мысленно рассмеялся:

— Вечность не кончится. И мы в нее вернемся. Но жизнь стоит всего, Ярко! Я теперь знаю это. И ты это знаешь. Решайся…

— Я давно решился, — удивленно сказал Ярко и завис над головой Славянчика. — Выбор сделан. Помни, что ты мне обещал, Петрослав. Помни…


Разговора никакого не было. Сидя на подоконнике, на лестничном пролете, Маринка одну за другой выкурила две сигареты, третью не докурила, на середине бросила в пепельницу. Мэй сидела в открытой форточке, качала ногой и глубоко дышала. После душной палаты это доставляло особо качественное удовольствие. Слезы на ее лице высыхали, оставляя едва заметные дорожки, растрепавшиеся волосы она убрала с лица, расчесала их пальцами и сразу стала больше похожа на саму себя.

— Пойдем обратно, — осторожно попросила она, глядя сверху на Марину.

— Уймись. Что тебе на месте не сидится?

— Мне страшно. Я не знаю почему.

Маринка открыла пачку, задумчиво посмотрела на последнюю оставшуюся в ней сигарету и тихо сказала:

— Мне вот тоже почему-то страшно. Такое чувство, что зря мы там Ярика оставили. — Маринка скомкала пачку и бросила ее следом за недокуренной сигаретой. — Курить, что ли, бросить? — спросила она в пространство.

— Ярко? — переспросила Мэй. — Я тоже из-за него боюсь. Он что-то задумал, как мне кажется…

Маринка подняла глаза и застыла, глядя в наполняющиеся ужасом глаза Мэй. Прошло секунд десять или больше, прежде, чем до них, остолбеневших от осознания дошло, что в тишине коридора разносится ровный тонкий звук, похожий на длинный гудок в телефонной трубке. Сигнал остановившегося сердца.

— Ой, мама! — выдохнула Марина, срываясь с подоконника. Беззвучным стремительным метеорчиком метнулась за ней Мэй. Но когда они, преодолев двадцать метров от лестницы до нужной им двери, ворвались в палату, страшный звук сменился на отдельные короткие сигналы. Частые и ровные. Три сигнала в две секунды. Прозрачная маска на лице Славянчика покрылась изнутри маленькими капельками.

— Мэй… он сам дышит.

Девочка-ангел молчала. Ее качало в воздухе, как бывает, шатает человека, в преддверие обморока.

— Это же невозможно! — с трудом выговорила Марина.

И тут, прижимая ладони к перекошенному рту и мотая головой, Мэй зарыдала, забилась в воздухе, сотрясаемая истерикой. Марина смотрела на нее ошарашенными глазами: в тот момент, когда у Славянчика появился реальный шанс выкарабкаться, его ангел сходил с ума от ужаса и горя. И это было, мягко говоря, не логично.

— Мэй, что?! — Марина заметалась между Славянчиком и его ангелом. — Да скажи мне, Мэй!

— Йа-арк-ко…— выдавила Мэй, указывая трясущейся рукой куда-то в сторону кровати.

— Что Ярко? — спросила Марина упавшим голосом. — Где он?..

Ярко лежал лицом вниз, распластавшись на груди Славянчика, словно слушая ровное биение его ожившего сердца. Казалось, что на груди юноши уснула маленькая серая птичка. Уснула навсегда, чтобы отдать свою жизнь умирающему…

— Ярко, — жалобно и чуть нараспев сказала Марина, делая несмелый шаг к кровати.

— Что же он сделал? — рыдала Мэй.

— Он умер. Чтобы Славянчик жил. Он отдал ему свою жизнь.

— Он бы так не сделал!..

— Сделал, как видишь. Это вполне в его стиле. Он же такой благородный.

Мэй бросилась к Ярко, опустилась рядом, обняла его. Марина все стояла у дверей, не шевелясь. Потом вдруг, услышав в коридоре торопливые шаги, прыгнула к кровати, сгребла обоих ангелов в ладони и, прижимая их к груди, выскочила обратно в коридор. К дверям палаты бежала дежурная медсестра, высокая женщина средних лет.

— Что случилось? — спросила она. И Марина, не выдержав, заплакала. Она не рыдала во весь голос, как это делала Мэй, просто слезы ручьями потекли по ее лицу, и она уже не предпринимала ничего для того, чтобы их остановить. Ей хотелось крикнуть в лицо этой женщины, так, чтобы стекла зазвенели по всей больнице: «мой ангел только что умер! Он умер вместо Славянчика! Это нечестно, но это так!»

— Он дышит, — сказала Маринка. — Помогите ему. Он выживет.

Сказав это, она бегом помчалась по коридору к лестнице. Она не могла больше оставаться в больнице, потому что боялась не сдержаться и придушить Славянчика каким-нибудь проводом или трубкой от капельницы или, на крайний случай, голыми руками.


Когда Матвей и Артем подошли к воротам больницы, они увидели, что Маринка сидит на парковой скамейке, и, согнувшись, закрыв лицо руками, безудержно плачет. У нее на коленях рыдала Мэй. Умершего Ярко они не увидели: к тому времени его тело рассыпалось и превратилось в серебряную пыль, из которой в начале времен были сделаны все ангелы.
Тинджел тяжело, как подбитый истребитель, упал рядом с Мэй и медленно стащил с головы кепку. Гордону снимать было нечего, и он неловко повис над скамейкой, вздрагивая от нервных всхлипов…


Надо заметить, что Славянчика, во время его пребывания в больнице, никто не навещал. Артем несколько раз звонил ему домой, но неизменно слышал только гудки и сообщения автоответчика. Родители Славянчика вместе с его старшей сестрой, уехали отдыхать. У тех же, кто продолжал вшестером собираться в городе у моря, на такое благое дело, как прийти в больницу, не хватало сил.

Первые три дня посиделки на терраске проходили в полном молчании, иногда со слезами. Даже Матвей время от времени начинал вытирать слезы и шмыгать носом, что уж говорить об Артеме, которого пробивало на слезы каждые полчаса и о девчонках, которые плакали без перерыва. Отсутствие Ярко слишком отчетливо всплывало именно в те моменты, когда кто-нибудь начинал говорить.

Недлинный разговор завязался только на третий день, когда Артем принес всем по второй чашке чая со льдом и лимоном.

— Только не ругайте его, когда он придет, — грустно попросила Мэй. — Он и так все понял. Ему тоже очень больно. И Ярко он жалеет.

— Это кого не ругать? — спросил Матвей. — Славянчика? А что толку его ругать? Ярика этим не вернешь…

— Жив остался и ладно, — сумрачно сказал Гордон. — Хоть на тебе это все не отзовется.

— Ты часто у него бываешь? — спросил Артем.

— Все время, пока я не здесь. Он так плакал, когда очнулся…

— Оно понятно, — сказал Артем. — Я бы тоже плакал. Меня бы совесть загрызла.

— Он очень боится, что вы его прогоните.

— Не прогоним, — великодушно заявил Матвей и ухмыльнулся. — Пусть приходит поскорее, давно нам никто мозги не компостировал.

— Нет уж, пусть молчит, — взвилась Маринка. — Я и так его не убила тогда только исходя из соображений, что жизнь Ярко не должна пропасть даром! — тут ее голос снова задрожал от подкатившихся слез, и она торопливо прижала к губам перстенек, подаренный ангелом.

— Не жизнь, а вечность, — поправил Тинджел. — И зачем ему это понадобилось?..

— Может, ему стало жалко Мэй? — предположил Артем.

— Гадать начнем? — сердито спросила Мэй. — Мы никогда не узнаем, что им двигало в тот момент. Может благородство, как Марина говорила, может и жалость, может еще что-нибудь…

Над террасой снова повисло молчание, нарушаемое только шумом волн, пятью ярусами города ниже. Гордон медленно прогуливался по своей перекладине, удерживая равновесие с помощью крыльев. Мэй сидела на краю сахарницы и теребила пальчиками край свитерка. Тинджел стоял рядом с ней и напряженно следил за выражением лиц сидевших за столом.

— А знаете, — сказала Маринка, — я совершенно не чувствую себя девушкой без ангела. Странно, правда?

— Нет, отчего же, — мгновенно откликнулся Тин. — Ты, между прочим, до сих пор под оберегом, можешь мне поверить. Что-то тут нечисто, тебе не кажется, Горди?

— Кажется. Еще бы знать, что именно. Не торопи события, Славянчик придет, и разберемся.


Славянчик пришел на следующий день, когда солнце клонилось к закату. Он появился на террасе босиком, в клетчатой рубашке навыпуск и длинных джинсовых шортах. На голове у него красовалась белая повязка, закрывшая ему уши и лоб, но открывающая обритую наголо макушку.

— О, явился, живчик, — сказал Гордон, и все повернулись к лестнице.

— Наше вам, — почти весело сказал Матвей. — А чего босиком?

— А в чем? — спросил Славянчик. — В драных больничных тапочках?

Голос у него стал незнакомый, глуховатый, с хрипотцой. И двигался он неуверенно, словно у него кружилась голова. Видимо, сказывались последствия травмы.

— А одежда откуда?

— Я ее в твоей комнате взял. Пришлось через нее сюда выбираться. Там у тебя много чего валяется…

— Ну надо же, — усмехнулся Матвей. — Догадался. Да не шатайся ты, сядь, пока тебя ветром с площадки не сдуло.

Славянчик смущенно улыбнулся и торопливо, хотя и несколько неуклюже, обошел Артема и сел на свой стул. Маринка резким движением убрала колени под стол.
Мэй и Артем, напротив, были безумно рады появлению Славянчика. Никто еще не успел придумать, что такого ехидного спросить у вновь прибывшего, а Артем уже нес от стойки четвертую чашку с чаем. Что касается Мэй, то она села у руки Славянчика и не сводила с него настороженных и, одновременно с этим, благодарных глаз.

Матвей откинулся назад, насмешливо оглядел Славянчика издалека, и сказал, привычно растягивая слова:

— Ну и оболванили тебя. Как репку.

— Да ладно, — с виноватой улыбкой ответил Славянчик и провел ладонью по короткой щетинке, оставшейся от его кудрей. — Отрастут ведь.

— А что врачи говорят? — спросил Артем. — Когда тебя на свободу выпустят?

— Не говорят пока. Я для них феномен, они меня изучать собрались, видимо. И к тому же, это я здесь такой здоровенький, а там даже встать не могу. Голова-то вдребезги… — тут Славянчик осторожно вскинул глаза на Марину, боясь увидеть в ее глазах злость и боль.

И не увидел.

Маринка смотрела на него внимательными изучающими глазами. Иногда, замечая что-то новое, она удивленно приподнимала брови и думала: «неужели никто, кроме меня не видит?» А между тем, каждое слово, сказанное Славянчиком, каждый его жест, давал понять, что на террасу вернулся совсем другой человек.

Прежде всего голос: едва заслышав его, Маринка задрожала без какой-либо очевидной причины. Можно было свалить это изменение на то, что Славянчик не вполне оправился от потрясения, но это было бы неправдой. Новый голос заставлял Маринку нервничать.

Не понимая отчего, Маринка постоянно цеплялась взглядом за руки Славянчика, разглядывала их и думала, что в принципе никогда раньше их не видела, если не считать истории с арбалетом. А между тем, это были красивые руки, с маленькими ладонями и длинными гибкими пальцами. И просто не могло такого случиться, чтобы зная человека больше двух месяцев и пройдя вместе с ним невероятно длинную дорогу, она не заметила бы красоты его рук? Но это все-таки случилось, и назревал новый вопрос: почему она заметила эту красоту только сейчас и именно сейчас? А ответ был прост: всегда и везде стеснительный Славянчик прятал руки под стол, или в карманы, или за спину. Его руки были, скорее всего, такие же, как и всегда, а вот то, что они лежали на столе, было не характерно для Славянчика.

А самым пугающе не его жестом был легкий взмах ладонью около лба. Со стороны могло показаться, что он по привычке убирает со лба остриженные и уже несуществующие волосы. Но эта отмазка могла сгодиться только для того, кто не знал, что до травмы волосы у Славянчика были короткими и завивались в жесткие кольца. Они никогда не лезли в глаза, не щекотали лоб, не мешали… и не было у него никогда привычки убирать их со лба резким взмахом ладони. И все-таки движение выглядело абсолютно автоматическим, словно оно повторялось по нескольку десятков раз на дню. Как будто на его лоб всю жизнь спадали тонкие непослушные пряди.

Такие волосы были не у Славянчика…

«И шатает его вовсе не от травмы, — подумала Маринка, все так же настырно разглядывая сидящего рядом юношу. — Я помню, про это Тинджел говорил. Высшие силы, дающие нам ангелов, неужели бывает в жизни такое счастье?»

Действительно, Тинджел говорил про это, когда, выйдя на площадь перед арками, он заявил, что ему удобнее идти ногами и стал ростом с Артема. Его тоже тогда зашатало, и Маринка с Артемом минут пять удерживали его от падения.

«В первый момент всегда такое ощущение, что смотришь на землю с Эйфелевой башни».
Вот и вся разгадка. Маринка улыбнулась и прикрыла рот сцепленными в замок руками. Его шатает оттого, что он не успел привыкнуть к новой высоте. Разница между ростом ангела и человека ощутимая, сколько еще времени пройдет прежде, чем глаза научатся контролировать ноги с высоты метра и семидесяти сантиметров, да еще и не в своем теле?

Маринка протянула руки вперед, положила ладони Славянчику на виски и повернула его лицо к себе.

— Ты раньше сказать мог? — спросила она.

— А я тебя еще не видел, как очнулся, — ответил Славянчик, смущенно морща нос. Тоже не его гримаска, но такая до боли знакомая.

— Сговорились, да? Спелись, сболтались…

— Нуу… да.

Маринка опустила руки и положила их на колени Славянчика, словно боялась, что он сбежит от нее, если она отпустит его хоть на секунду.

— Я тебя сейчас бить буду, не взирая на все твои увечья, — сказала она. — За двоих побью.

— Мариш, — спросил Матвей, с удивлением наблюдавший за этой сценой, — что происходит-то?

Маринка осторожно обняла Славянчика за шею и притянула его к себе. Славянчик, без сопротивления, положил голову ей на плечо и прижался забинтованным лбом к ее шее.

— Ты, Матвейка, слышал, что в людей вселяются бесы? Ну, или демоны?

— Слышал, — ответил Матвей. — Их еще изгоняют потом.

Тинджел вдруг охнул и тяжело опустился на скатерть, рядом с Мэй. Видимо девочка-ангел уже давно все знала, потому что происходящее не вызывало у нее никаких бурных эмоций. Матвей же не только не знал, но и не понимал, что такого может происходить, чтобы после всего случившегося Марина добровольно обняла Славянчика.

— Я так и не въехал, что за фильм мы снимаем? — спросил он.

— Это такой фильм, где в человека вселяется ангел, — пояснил Гордон. — И что теперь делать с этим гибридом совершенно не понятно.

Маринка засмеялась:

— Я его себе возьму. И пусть он меня охраняет.

— Марина! — взвыл Матвей. — Это нечестно.

— Извини, мон ами, мне это существо нужнее. Оно меня не спаивает на голодный желудок.

Матвей нахмурился и с нескрываемой неприязнью сказал:

— Петька, лучше б ты все-таки умер.

— А я и умер, — негромко ответил Славянчик. — Просто меня забыли похоронить. Она же не меня любит, а Ярко.

— То есть ты — это не ты? — удивился Артем.

— Это я, но не совсем я. Нас двое.

— И ты чувствуешь Ярко?

— Наверное. Я не уверен. Просто все, что происходит вокруг, я воспринимаю не так, как раньше. Как будто кто-то думает за меня.

Артем расхохотался:

— Тогда пойди в свой деканат и сдай обратно красный диплом. Ярко на него явно не тянет!

Славянчик поднял голову и снова сморщил нос от смущения.

— Тема, ты не прав. По-твоему получается, что мои мозги отключились полностью, а это не так. Мы думаем по очереди. А чувства у нас, в общем, схожие, — добавил он, окончательно смутившись, и даже покраснел. Маринка отметила и это: румянец был совершенно неприсущ вечно бледному Славянчику… Это была черта Ярко.

— Ну что, ангелочек, пойдем-ка, поговорим, — сказала она, заглядывая Славянчику в глаза. Тот кивнул и торопливо встал.

Маринку увела его на соседнюю терраску, совсем крошечную, спрятанную за высокими бронзовыми перилами и сетью виноградной лозы. Желтые пятна заходящего солнца медленно скользили по листьям, отпечатывались на каменных плитах дымчатым узором. Маринка снова обхватила лицо Славянчика ладонями и заглянула ему в глаза.

— Я даже не представляю, как теперь тебя называть, — задумчиво сказала она.

— Лучше Славянчиком. Или Славой. Или Петей. Я себя больше ощущаю им… — и, заметив мелькнувшую грусть в глазах Маринки, он торопливо добавил: — Но Ярко здесь, ты не волнуйся. Он сказал, что теперь мы будем заботиться о тебе вместе. Но ты… может ты не согласна?

— А ты местами все такой же, — с улыбкой заметила Маринка. — Сомневающийся и недоверчивый.

— Я просто больше не хочу создавать кому-либо проблемы и неприятности. И недосказанности… И так нахлебались из-за меня, — Славянчик опустил глаза и замер, ожидая упрека или подколки.

— Забудь, ладно? — сказала Маринка. — Сейчас все не так, как раньше. Все будет хорошо.

— Честно-честно?.. — спросил Славянчик, наклоняясь к Маринкиному лицу.

— А я тебе врала когда-нибудь? — успела спросить Маринка прежде, чем Славянчик, забыв про свою робость, поцеловал ее в губы.


ЭПИЛОГ


В конце августа сухая шелестящая жара накрыла Питер и, плюс к нему, еще несколько областей, плотной завесой дыма от полыхающих торфяников. К тому времени, уже выписанный из больницы, но еще неокончательно выздоровевший Славянчик, подхватил на фоне такой замечательной экологической обстановки суровый кашель и, как следствие этого, мучительные головные боли.

К родителям он пока не собирается возвращаться, живет у Маринки. Увидев, как после очередного приступа кашля, Славянчик бессильно роняет голову на руки и тихо стонет от боли, она бросается ему на помощь.

— Очень больно? — спрашивает она.

— Не то слово, — бормочет Славянчик. Его волосы, едва отросшие за полтора месяца, сразу делаются мокрыми от испарины.

Маринка не может этого видеть. Избегая резких движений, она помогает Славянчику встать и медленно ведет его к любой двери, что оказалась поблизости, будь это даже дверь стенного шкафа. Осторожными шагами она проводит парня сквозь дверной проем и, через дверь восточного корпуса школы, на горячую от жара площадь.

С первым же глотком местного воздуха, легкие и горло Славянчика покидает яростное жжение. Вслед за ним улетучивается и головная боль. Маринка помогает Славянчику подняться и они, взявшись за руки, бегут к морю.

Матвей и Артем иногда встречают их на берегу, но чаще, ждут на терраске, в задумчивом молчании. Между собой им не о чем говорить, по жизни у них почти нет общих интересов. Но они любят сидеть рядом, молчать и ждать, когда в кафе появятся неразлучные теперь Маринка и Славянчик.

Матвей, по-прежнему, недолюбливает гибрид Славянчика с Ярко, и не упускает случая, чтобы сказать ему какую-нибудь колкость, но все эти выпады не имеют теперь особого успеха. Они уже давно превратились в традицию, и потому их никто не воспринимает всерьез, равно как и сам Матвей. Тем более, что к самому Славянчику отношение Матвея было совсем иным…

— Тебе просто завидно, — говорит Славянчик и примирительно улыбается. — Не волнуйся, найдешь себе кого-нибудь. Хотя, я навряд ли буду тебе когда-нибудь завидовать.

Маринка смеется. Общество ее ангела, даже в таком необычном обличии, делает все, что раньше ее вызывало у нее душевный дискомфорт, абсолютно неважным. Мир сияет, все удается с первого раза…

Ей нравится все, что происходит вокруг. Нравятся люди, с которыми она общается в Питере, нравится компания, с которой она встречается в городе. Матвей успокоился, стал менее вредным, более взрослым. Его общение с Гордоном стало походить на разговоры двух послушников монастыря. Они настолько погружаются в обсуждение мироздания и поиска ответов на вечные вопросы, что с ними становится откровенно скучно… Но это терпимо, как любые тараканы у каждого нормального человека.

Тинджел часто вырастает в полный рост и, вместе с Артемом, разучивает сложные танцевальные движения. Частенько от их парочки до остальных доносится привычное:

— Задело? — это спрашивает Тин в тот момент, когда его воспитательные беседы достают до какого-нибудь больного места в душе Артема.

— Задело, — с дерзким вызовом отвечает ему Артем, и на этом их споры всегда заканчиваются.


Впрочем, сейчас в Питере ночь, в которую никто не спорит и не выясняет отношений. В эту ночь, еще озаренную сквозь дым отблесками питерского лета, все крепко спят. Кроме ангелов, разумеется, потому что именно от них зависит, какие сны будут видеть их подопечные. Хороший ангел оберегает своего человека даже от плохих снов.
Матвей спит и видит во сне стеклянные башни, упирающиеся в густую синеву неба. Площадь у их основания — это начало новой дороги в неизвестность, которой Матвей теперь не боится. Он лишь немного расстроен, оттого, что теперь ему придется, как в песне, выходит на дорогу одному. А может ему посчастливится встретить кого-нибудь в пути? Матвей спит и ждет, когда придет к нему уверенность в том, что пора ему снова отправиться в никуда. И не боится, потому что знает: за него отвечает Гордон, воплощение ангельской ответственности. И его ангел счастлив и горд, оттого, что лицо Матвея, даже во сне, излучает радостное спокойствие.

В отличие от Гордона, Тинджел оберегает Артема от любых видений дороги. «Юноша, переживающий за всех» превратился в «юношу, тратящего себя на одну девушку». Он называет ее своей будущей женой и ни на секунду не сомневается в этом. Он боится расстаться с ней даже на день, а потому видение дороги вызывает в нем душевное смятение. И хотя Тинджел не очень заботливый ангел, он настойчиво оберегает Артема от этих снов. Возможно, лишь потому, что Луни далеко, а Тинджелу сейчас нечем заняться, Артем спит спокойно.

Славянчик вздрагивает во сне. Несмотря на усилия Мэй, в его сон часто возвращается видение стремительно приближающегося асфальта и удара, за которым неизбежно последует глухая непроницаемая темнота. Сон повторяется снова и снова, и Мэй не знает покоя, отгоняя от Славянчика навязчивый кошмар. Хороший ангел знает, как тяжело работать с неспокойными душами… а Мэй считается хорошим ангелом.

Марина не спит. Не потому, что ее мучает отсутствие Ярко. Не смотря на то, что его руки уже никогда не сойдутся над ее головой в оберегающем жесте, Марина вовсе не считает себя «девушкой-без-ангела». В отличие от Матвея, у нее нет больше необходимости отправляться в неизвестность. Она лежит, прижавшись щекой к подушке, держит Славянчика за руку, смотрит ему в лицо и ждет. Она может ждать долго: и час, и два, и полночи. Она знает, что наступит момент, и лицо Славянчика изменится. Вечно напряженные резковатые черты лица растворятся, уступая строгим тонким чертам ее ангела. Лицо Ярко озарится радостной улыбкой, и с губ сорвется успокаивающий душу шепот:

— Я здесь. Я рядом. Я с тобой.

март 2002 — 22 августа 2004
Питер-Москва