мемуарное эссе
Это было то время, которое, я полагаю, бывает в жизни каждого мужика. Может в той или иной степени оно остро или не очень воспринимается. Была зрелая молодость, было ощущение востребованости обществом, была семья - основа земного стояния человека, была трудная, грязная, в прямом смысле слова, но интересная работа, была целая жизнь впереди...
И был заместителем главного энергетика металлургического комбината, выходец из деревни Деево, хитрый и умный старик Деев Александр Павлович. За его умность его и кидали на самые трудные участки энергетики металлургического комбината, и даже его кондовая крестьянская хитрость не помогала.
Кряхтя, матерясь в полголоса, когда был наедине с собой, он был грозен в отношении нас, молодых начальников производства. Но был и мудр, понимая, что при всей вроде бы открытости информации, каждое металлургическое предприятие в тогдашнем Союзе Советских Социалистических Республик имели свои технологии. И не публиковали их из-за простой причины - никто за это не платил. Поэтому он минимум раз в полгода посылал нас в командировки, говоря при этом, мол, ребята отдохните от семьи, попейте водки, посмотрите нашу огромную страну и побродите по аналогичным предприятиям.
Это окупалось сторицей, ибо действительно мы были увлечены своим делом и высасывали все новые технологии, попадавшиеся нам на глаза, вернее не всю, ту или иную технологию, а некие приемы, некие мелочи, на которые аборигены даже и внимания не обращали - "да бабушка всегда так делала". А наши "бабушки" и не подозревали, что этот "пирог" можно печь так. Тогда не существовало конкуренции в нашем большом первобытном стойбище, которое называлось СССР. Сейчас бы это назвали "экономический шпионаж", поскольку стойбище разбилось на роды, которым надо выживать в рыночной экономике, да еще отбиваться от государственных опричников, которым в принципе наплевать на государство - был бы свой карман полон.
Было начало ноября 1982 года. Билеты на "Малахит", фирменный поезд "Нижний Тагил - Москва", были уже куплены. Маршрут намечен: Нижний Тагил - Москва - Липецк - Москва- Череповец - Свердловск - Нижний Тагил. Командировочные деньги и удостоверения получены, "заначка" вынута и спрятана на дно чемодана. Грустные и подозрительные глаза жены с затаенной ревностью. Последняя ночь перед расставанием... Утро. Но что-то изменилось в окружающем мире. За завтраком какая-то напряженность и недосказанность по привычному "матюгальнику" - ретрансляционному радио. Только к обеду выяснилось, что умер "великий политический деятель" Леонид Ильич Брежнев.
Сразу вспомнилась сентенция, модная в то время:
-Кто такой Брежнев?
-Мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачевой.
Время доказало всю справедливость этого высказывания какого-то мудрого человека, подхваченную народом, ибо народ никогда не ошибается, чувствуя истину, определяя суть. Алла до сих пор "на троне"! Ей прощается и дочь и Филя, поскольку "королева в не критики". А Леониду Ильичу и тогда прощать ничего не надо было. Он и тогда вел четкую линию, принятую у малороссов и на Кавказе - "сам живи и людям дай жить".
Но, тем не менее, в то время , в душу мне закралось беспокойство: я то уже мечтал о путешествии, о встрече с новыми людьми, об элементарном отсыпе, когда не надо вставать полшестого и возвращаться домой полдевятого вечера.
Объявили, что Москва на время похорон будет закрыта. Поезда по этому маршруту отменяются и все в этом роде. Видимо боялись повторения давки и ее жертв, как это было при коронации Николая Второго и похоронах Иосифа Сталина.
В этой связи интересны воспоминания моей бабушки, урожденной Питерских, Александры Николаевны. Она, по ее рассказам, плакала три дня, когда умер Сталин. Ее, как и многих в то время, мучил вопрос - "Как дальше жить?". Мне из этого времени запомнились только траурные марши по радио, да красные флаги с черной каймой, развешанные на всех углах, тогда еще малочисленных, многоэтажных домов города. А смерть Ленина она и не помнила. Какой такой Ленин? Никто о нем и не знал в те времена. Это уже сталинская политика возвеличила его потом.
В восемнадцатом году, будучи женой мастерового Верхисетского завода в Екатеринбурге, довольно зажиточной, и к тому времени еще не имевшей детей, вспоминала, как, будучи в гостях у родителей в Тагиле, с подружками бегала на Красный Камень смотреть на похороны красноармейцев, которых свезли туда белогвардейцы после взятия Тагила. Да и штурма то, по ее рассказам, никакого не было: где то ночью постреляли на окраинах, а днем пособирали трупов пятнадцать и свезли на пустырь. По нашим временам мелочь. У нас за месяц отстреливают больше. Но всю жизнь вспоминала лицо молодого комиссара, у которого не было полчерепа, видимо пулей снесло, а комиссара, потому, что шикарная кожаная куртка была на нем. Уж больно он был красив своей смертельной белизной лица.
Но вернемся в восемьдесят второй год. Официально объявлено о смерти генсека, объявлен траур по всей стране, а "Малахит" отходит в девять часов вечера. Целый день, как на иголках - отправят поезд или нет. В городе началась лихорадка по снятию транспарантов с портретами усопшего.
Пришли на перрон, посадку не объявляют, хотя состав на путях. Народ толпится, проводницы тоже не в ведении примет ли Москва или нет. Сейчас бы я не задумываясь приложился к горлышку приготовленной в путь бутылочки и ждал бы спокойно, но тогда молодой и горячий я все метался вдоль состава, спрашивая у людей в форме, будь то милиционеры или железнодорожники, когда отправится поезд.
Наконец объявили посадку. Тронулись. Потихоньку народ стал утрясаться, успокаиваться, хотя проводники и сообщили, что возможно до Москвы мы и не доедем, возможно, затупикуемся где то в предместьях, и добираться до Белокаменной придется на перекладных. Для меня это уже было не важно. Главное едем! Главное относительная свобода и можно вытянуться на спальной полке - минимум две недели ни телефонных звонков, ни лопнувших водяных труб, ни сломанных агрегатов, ни хмурых лиц начальства и тупых в своем безразличии лиц подчиненных. Едем!!! Как приятен этот перестук колес! Трух-тух-тух, трух-тух-тух. На стрелках: Тух-тух, тух-тух, и опять, трух-тух-тух, трух-тух-тух.
Мой напарник, Кравченко Владимир Андреевич, или просто Андреич, как все его называли, разомлев от выпитого готовится спать. Я тоже забираюсь на полку, хотя мне и поговорить охота. Но Деев четко формировал командировочные бригады. Формировал, как не формируют, наверно, экипажи космонавтов.
Вот и со мной, у которого шило в одном месте, едет спокойный, несколько заторможенный внешне, человек. Я до сих пор мало, что о нем знаю. Как его, выпускника Одесского пищевого института, занесло в наш уральский город? Возможно по распределению, поскольку он долгое время работал механиком Тагильского мясокомбината. И в нашем цехе он занимал эту должность. Всегда угрюмо молчаливый, он выслушав слесаря или сварщика о невозможности выполнить ту или иную работу, брал из их рук гаечный ключ или электродный держатель с маской, шел и делал. Затем так же молча отдавал инструмент хозяину.
Деев постоянно ругал его за это. "Ты руководитель!" - кричал он, - "Организуй! Заставляй! Одной жопой все дырки не заткнешь!" Это было самое мягкое его высказывание. Обычно он выражался типа "одной рукой бабу за титьку и между ног не ухватишь". Но и меня, любящего посидеть в кабинете на телефоне, не миловал, заставляя находиться на месте аварийных объектов, которых каждый день было предостаточно. Хотя я, воспитанный на фильме "Чапаев", всегда приводил аргументацию, что командующий должен находиться сзади войск и на возвышенности. На что был ответ, мол он и есть на возвышенности, а ты лейтенантик мечись среди солдат, поднимай их пинками в атаку. Логика у Александра Павловича была железная, хоть и не бесспорная.
По привычке проснулся рано утром. Перестук колес и покачивание вагона напомнило, что никуда идти не надо, но сон уже не шел. За окном тянулся унылый пейзаж среднего Поволжья. Пермь проехали ночью, и теперь за окном мелькали чахлые перелески. Красноватая почва суглинка, припорошенная местами первым снежком, тянулась пологими холмами, открывая то черные русские деревушки с покосившимися избами, то беленькие ряды ровненьких улиц, с аккуратной кирхой на площади, немецких сел.
Частенько, проезжая по этим местам, все удивлялся этой разницей в укладе жизни соседних поселений. Неужели менталитет народа все-таки играет такую огромную роль в жизнеустройстве. Неужели справедлив анекдот: англичанин имеет жену и любовницу - любит жену, француз имеет жену и любовницу - любит любовницу, еврей имеет жену и любовницу - любит маму, немец имеет жену и любовницу - любит порядок, русский имеет жену и любовницу - любит водку.
Водка, как иллюзия свободы, в вечно порабощенном теле. Водка, как побег в просторы России, к новым землям, новым победам, новым богатствам. Жилье - временное пристанище, которое не надо обихаживать и доводить до совершенства. Так Русь последние четыреста лет шла на Восток, за Урал, в просторы Сибири, оставляя за собой неказистые деревеньки, которые превращались в суть бытия этой бесшабашной нации. Вот уж воистину поверишь сравнительной характеристике о том, что русский - это судьба, еврей - это состояние души. Как мы не любим заглядывать к себе в душу! Лучше хапнуть водки и побуянить, выливая всю безысходность этого пути: пройти не успеть, и обустраивать "за падло".
Не смотря на наши опасения, ранним промозглым утром Российский Вавилон, встретил нас пугающей тишиной. Такой Москву я никогда не видел. Да и мало кто видел ее такой. Может Наполеон обозревал припорошенное снегом пепелище, или Сталин, затемненную и вымерзшую в сорок первом, если, как утверждала пропаганда тех лет, находился в столице.
Улицы напоминали рабочий день захолустного городка. Шли редкие прохожие, правда, по московски, почти бегом. Кабаки и кинотеатры закрыты - траур. До поезда на Липецк целый день. Чем заняться? И решили мы с Андреичем попрощаться "лично с Леонидом Ильичем". Почему "лично"? Да потому, что последние лет десять постоянно слышали, что все наши победы на полях, на заводах и в космосе была заслуга ученых, инженеров, рабочих и "лично Леонида Ильича". Жаль, что последняя наша победа досталась "свободолюбивому вьетнамскому народу".
Андреич, как человек западный, да еще немного одессит, Москву знал лучше меня. И повел он наш десант через пересадки метро поближе к Красной площади, где в Доме Правительства было выставлено "тело". По мере приближение в громкоговорителях объявлялось, что, то та станция работает только на посадку, то другая. Андреич четко перерабатывал эту информацию и тащил меня то в один поезд, то в другой. Ему бы в спецназе служить.
Удивляли полупустые вагоны подземки и почти свободные эскалаторы, по которым мы лихо бежали то вверх то вниз. Наконец Андреич выдохнул:
- Все! Выходим! Ближе не подобраться.
За спиной захлопнулась дверь метро. Ужас! Совсем пустая улица! Ну просто ПУСТАЯ!
- Кажется мы с тобой попали. - задумчиво пробормотал Андреич.
- В каком смысле - попали?
- А в том, что сейчас и эти двери закроют, и до ближайшей работающей станции километров десять придется топать.
Из-за угла показалась группа людей человек в двадцать. Одни мужчины. На некоторых были красные повязки с траурной каймой. Группа направлялась в нашу сторону. Андреич инстинктивно отступил за мою спину. Покосившись на него, я понял, что сейчас моя подача.
Небрежно закурив, стал смотреть в сторону приближающихся. Люди шли с тупыми усталыми лицами. На нас никто не смотрел. Они даже между собой не разговаривали. Сзади вприпрыжку догонял их плюгавенький мужичек, то и дело наклоняясь и поправляя сползающий в ботинок носок. Люди прошли мимо, и когда с нами поравнялся догоняющий, я обратился к нему.
- Извините! Как нам пройти к месту, где прощаются с Брежневым?
Ошалело подняв на нас глаза, мужичек спросил:
- А вы с какой организации?
- Да мы командировочные, проездом в Москве, хотели бы попрощаться с Генеральным Секретарем.
- Вы с ума сошли!!! Списки людей и не просто людей, а передовиков с каждой организации утверждены на самом верху. Вот мы опоздали на метро и уже около двух часов идем пешком.
Тот еще не окончил фразу, а Андреич схватил меня за рукав и просто втолкнул в двери метро. Я только успел увидеть за стеклом вытаращенные глаза моего собеседника. Навстречу, из глубины зала бежали две женщины в униформе. За нашими спинами щелкнули засовы дверей. Андреич молча снял шапку и вытер пот со лба. Так же молча встали на эскалатор и, уже никуда не спеша, спустились на перрон станции. Сели в полупустой вагон.
- Проводили!!! Идрит, твою за ногу!
Мой спутник молчал, а из репродуктора дребезжащий женский голос объявлял о закрытии станций. Андреич встал, подошел к схеме метро, поводил по ней пальцем, шевеля губами, стал читать названия.
- Слава Богу, успели! Ты знаешь, сколько бы нам пришлось топать?
- Сколько?
- Километров двенадцать, не меньше!
- Так это что получается? Надо быть передовиком, да еще топать пешком, что б сподобиться? Это, как на контрамарку по покупке "Жигулей" - лет тридцать отработай на одном производстве, в сторону начальства не плюй и тогда тебе разрешат за свои же деньги машину купить.
Прямую трансляцию похорон мы слушали по радио дня через два в биндюжке одного из цехов Новолипетцкого металлургического комбината. Диссонансом прозвучал какой-то грохот в момент опускания гроба. И потом, когда уже вечером в гостинице смотрели повтор по телевизору, опять прозвучал этот грохот, похожий на звук упавшего деревянного ящика. Кто говорил, что это салют, кто, что гроб вырвался из рук "жмуровых мальчиков". Во всяком случае, для меня это осталось загадкой.
В Белокаменной мы оказались дня через три после похорон. Этот всероссийский вертеп бурлил, как обычно. Поймешь Чатского с его возгласом "Вон из Москвы!". Поймешь и Петра с его европейскими взглядами. Может и надо было прорубать "окно в Европу", но, мне кажется, всего больше ему хотелось построить столицу по образцу чистеньких голландских городов, хоть на болоте, хоть на костях сотен тысяч рабов, но только подальше от этого несуразного города. Эта смесь клоаки и "сердца России" производила ошарашивающее действие на психику нормального человека. Она, ко всему прочему, как водоворот, засасывала все больше и больше народа, развращая и губя его, оголяя границы огромного государства. Это, как нельзя лучше, показала последняя перепись населения, согласно которой каждый десятый - восьмой россиянин живет в Москве или Московской области, в то время, как пустуют богатейшие сибирские земли.
Эти центростремительные силы сказались даже на выборе вопросов при, теперь ставших традиционными, ежегодными президентскими ответами. Сделали закладочку на вопросе девочки из Бирабиджана, новогодняя елка на площади, мол, искусственная. На что Владимир Владимирович только пожал плечами. Это пожатие стоило казне Еврейской автономной области в полмиллиона рубликов, на вертолет, который притаранил огромную елку прямо на площадь.
Самое интересное, что и старая была естественная, только распилена на части, для экономичной транспортировки. Где вы, евреи! Умнейший народ, которому отдана была богатейшая земля! Уж вы то придумали бы, как сэкономить. Зачем вам эта Аравийская пустыня с непокорными арабами? И этот знойный Хамсин, и унылые поселения Сектора Газа? Бывал в Бирабиджане пару раз. Если этот чернявый народ цыганского вида, вечно пьяный и оборванный - евреи, то я эфиоп, однозначно, как любит повторять господин Жириновский, у которого папа не эфиоп, но юрист.
На это так и подмывает крикнуть:
Но главный то вопрос зашухарили,
Владимиру не дали на ответ,
Что б там про НАТО, ПРО не говорили,
Про холод батарей и морозЯки силе,
Про трудность к русскому попасть российской ксиве,
Не это нам грозит вагоном бед!
Грозит экспансия нам желтокожей расы.
В Сибирские просторы и Восток.
Не хватит нам людской российской массы,
Разбросанной вдоль транссибирской трассы,
На партии разбитой и на классы,
Сдержать сих шустрых ручейков поток.
Достаточно умов за эти веки
Ломали головы свои, мол как же быть?
И шли этапом каторжане, зеки,
Столыпин пряником манил людей в те клети,
Концлагерей ГУЛАГ раскинул сети,
Но нет людей , сколь Бога не просить.
Но мы же "от сохи" с тобой, брательник!
Вопрос для нас - два пальца... обмакнуть.
Российский люд попрет хоть в понедельник!
И если Путин умный, не бездельник.
Услышит нас, как пред судом подельник,
Тот злобный рок сумеем обмануть.
А просто надо рядом с Енисеем.
В местах блаженных, красотой тайги.
Заложить град, назвав хотя б "Россеем".
Пророками: Буддой и Моисеем,
Христом и Магометом освящяем,
Туда столицы дух перенести.
И враз, согласно физики законам,
Как крУги по заснувшему прудУ,
Селенья россиян по тем отрогам,
По вновь возделанным асфальтовым дорогам,
По бывшим зековским заброшенным острогам,
Россию возродят, призрев судьбу…
Ну, да ладно! История рассудит, как говорится. А пока был восемьдесят второй год двадцатого столетия, ноябрь месяц, восемнадцатое число. Запомнил, потому, что в этот день родилось мое единственное чадо, тагильчанин в двенадцатом колене.
Была Москва, была бурлящая площадь "трех вокзалов" и мы, двое варягов, пропившихся в драбадан, опухших и голодных, еле унесших ноги от липецкой приблатненой компании, с которой познакомились в баре гостиницы. Притязания этой компании были к моему обручальному кольцу, по тогдашней моде, в сантиметр шириной. Ох уж это кольцо - символ супружеской верности: и повисал то я на нем, спрыгнув со стелажа (сустав так повредил, что уже не мог носить на правой руке), и снимал в муках с мылом два раза, первый, когда зацепился часами за токоведущую шину, и рука стала опухать, второй, когда в старости, по пьяне, решил сделать приятное жене и одел его. Ох уж мне эти золотые атрибуты, чего либо, на показ людям!
Смотрю на прекрасный картон маслом с изображением Лисьей горы, этого брэнда Нижнего Тагила, висящий в моем кабинете, работы тагилького художника Маркова, который тоже одел огромный "болт" - золотую печатку, и пошел поужинать в ленинградский ресторан. Убили при выходе и печатку сняли!
- Денег то сколько осталось? - пробурчал Андреич.
- Считай, все у тебя.
Молчание, и угрюмый взгляд.
- Мало! Что в Череповце жрать будем?
- Слушай, у моего сына сегодня День Рождения, я червонец заначил, возьми если надо.
- Это святое! Ладно, прорвемся, как-нибудь. Что делать будем до вечера, поезд только в десять часов?
- Ну, если генсека не проводили в последний путь, давай хоть на могилу к другому великому сходим.
- Это к кому?
- К Володе Высоцкому.
- А ты знаешь, где он похоронен?
- На Ваганьковском кладбище.
- Где это?
- Это тебя надо спросить, ты у нас одесский следопыт.
- Не знаю. Я в основном по магазинам да рынкам специализировался.
- Ну, давай спросим, смотри людей сколько вокруг.
Наивный провинциал! Полчаса спрашивали у встречных, никто не знал никакого Ваганьковского кладбища. Один, интеллигент потрепанного вида, наконец, сказал нам направление и остановку метро. Еще минут сорок ехали. Вышли на окраине. Моросящий дождь, редкий березнячёк, кварталы многоэтажек в беспорядке разбросанные окрест. Какое кладбище? Какое Ваганьковское? На нас смотрели непонимающе и с опаской.
- Тэкс! Ну и, что делать будем?
- Не знаю.
- Думай, Андреич, думай! Ты же хохол, после которого еврею делать нечего!
- Надо в гормоссправку обратиться.
- И где эта справка?
- Здесь то точно нет. Это район спальный.
- Какой?
- Ну, спальный. Спать сюда ездят, никакой культурной инфраструктуры. Отпахал человек на производстве или в конторе, в метро и домой спать.
- А нам то, что делать?
- Ехать ближе к центу.
- Че ж ты раньше думал, мы же только оттуда!
- Да меня этот мужик с панталыку сбил, уж больно убедительно объяснял.
- Вот и ржет наверно сейчас над нами, москаль проклятый!
- Он не москаль, он москвич. Москаль это ты!
- Вот, вот, если по Москве всю Россию мерить, то мы все сволочи.
Ехали в обратную сторону еще около сорока минут. Вышли на какой то остановке. Тут Андреич опять путеводительные бразды взял в свои руки. Нашли будку московской справки, заплатили, получили бумажку с маршрутом. Через десять минут были на месте.
Вернее попали опять в кварталы заштатного российского городка, с "хрущевками" и более ранними блочными домами. Спросив один раз какую-то женщину, прошли насквозь пару кварталов и уперлись в ажурные кованные ворота кладбища. Вправо и в лево от ворот тянулся кирпичный забор с колоннами, между которыми, где виднелась кованная же решетка, где просто дыры были зашиты или листом железа или досчатыми щитами.
Так и напахнуло чем-то родным. В городе Березовском, под Екатеринбургом, на родине моей матери, почти в центре находится точно такое же кладбище. С такими же воротами и такой же решеткой, правда, целой, ухоженной, покрашенной кузбаслаком. И так же церковь стоит слева от ворот немного в глубине кладбища. И так же небольшая площадь и главная алея, по которой мы и пошли с Андреичем. Вот могила артиста Столярова, главного героя всех сказочных фильмов моего детства, Вот клоун Енгибаров, заслуга которого была в том, что рано умер, блеснув своей эзоповской, непонятной большинству, пантомимой на советской сцене. Вот богатый красивый памятник, но имя ничего не говорит.
- Андреич, здесь где-то Есенин похоронен.
- Ты же, вроде к Высоцкому пришел, его и ищи.
- Не язви, найду и Высоцкого!
Убыстряя шаг, начал лихорадочно читать надписи на могилах, но разогнаться не успел: уперся в заднюю ограду кладбища, составленную из старых спинок железных кроватей, кусков сетки рабицы, каких то кольев, опутанных мотками проволоки, листов ржавого кровельного железа. За оградой был не то пустырь, не то железнодорожное полотно. Разглядывать не стал, озадаченный проблемой поиска. Андреич сел на лавку около какой то могилы, достал газетный сверток.
- Иди перекусим.
Сжевали по бутерброду, распили бутылку минералки, закурили.
- Вот гатство, Андреич, так где его искать? И спросить не у кого.
Действительно, кладбище, как вымерло, ни одной живой души. Выкурили еще по сигарете, встали и медленно пошли по алее к выходу. Подходя к площади, заметил, что от церкви по диагонали семенит какой то толстенький мужичек с красной повязкой на рукаве.
- Поготь-ка, Андреич!
Сказал своему спутнику и побежал наперерез мужичку. Тот приостановился, видя, что встречи со мной не избежать.
- Извините, не подскажете где могила Высоцкого?
- Да вот же она!
Мужичек указал за мое левое плечо. Обернувшись, увидел на краю площади огороженную металлическими стойками, которыми на демонстрациях отгораживают зрителей, небольшую площадку, устланную свежими еловыми ветками. Рядом куст акации метра два высотой весь увешан разноцветными ленточками.
Андреич, проследив мой взгляд, уже шел в этом направлении. Поблагодарив служителя, я тоже направился к могиле. Молча остановились около ограждения. Маленький, не более полуметра, памятник, спаянный из полос нержавейки, свитой в вензеля. Прислоненная плита из мраморной крошки, на ней надпись "Владимир Высоцкий", год рождения и смерти.
Через пару лет, отдыхая на теплоходе курсирующим по Волге, слушая, непомерно большую, по тем временам, и непривычно качественную фонотеку песен Высоцкого, на магнитофоне, какого-то "синего", но, видимо, бывшего в почете, поскольку он занимал один из двух имеющихся люксов. (второй занимал, сейчас бы сказали - мэр, города Глазова, в общем то простой и компанейский старикашка, сухонький и подвижный), у меня родятся строки:
В закатной дымке древний Плес
Парит своими куполами,
И левитановские дали
Кудрятся шапками берез.
А у причала теплоход
Сверкает окнами надстроек,
И рвет надрывом меж построек
Шальная песня, как исход.
Исход тоски по лучшей доле,
И жизнь уставших, и блатняг,
И алкашей угрюмый взгляд,
Все в этих песнях на ладони.
Летит Володи хриплый голос
Над Волгой-Матушкой... Постой!
Я рад, что ты опять живой,
Как ставший хлебом павший колос.
Но это будет через два года. Сейчас же мы стояли с Андреичем несколько подавленные и ошарашенные тем фактом, что прошло уже два года после смерти кумира миллионов людей, а памятник на его могиле был самым скромным из всех виденных нами на этом кладбище.
Как мы были глупы! Сейчас, задним числом, когда на этом месте стоит бронзовый монстр, напоминающий статую Командора из "Маленьких трагедий" Пушкина, который душил когда-то Дон Гуана, гениально сыгранного человеком, прах которого и в реале попран безвкусным монументом. Когда ковер из свежих еловых веток заменили мраморные плиты, когда нет и в помине куста акации, увешанный платочками, ленточками от морских бескозырок и какими то бумажками, можно горько сокрушаться, можно верить, что Марина поставила бы более интересный памятник. В одном из интервью она описывала его - некая глыба камня перечеркнутая падающей звездой.
Кем для нас был этот Человек? Когда поселился в душах россиян? В середине шестидесятых, тренькая во дворах на стареньких отцовских гитарах - семиструнках, мы уже пели его песни. Пели и думали, что это народные, настолько они были просты и глубоки своей правдой и лирической непосредственностью. Они укладывались в три - четыре простеньких аккорда, а "восьмерочный" бой придавал им звонкость.
К началу семидесятых, у более зажиточных стали появляться катушечные магнитофоны, вот тут и выяснилось авторство многого напетого моим поколением пацанов. В конце семидесятых уже ходили по рукам распечатки текстов песен. И я, тыкая пальцем по клавишам пишущей машинки, вечерами пытался собрать воедино, то что удалось найти.
Затем появился сборник "Нерв", который тоже размножали, кто как мог. Популярность была феноменальная его песен. И вот восьмидесятый год, Олимпиада в Москве, и почему его смерть совпала именно с этим событием? Сейчас можно только гадать. Но многие враги потирали руки, видя замешательство советских идеологов. Все-таки эта смерть была выгодна только противникам нашим в той "холодной войне", которая на время затихла. Не зря сказано - поэт в России больше чем поэт. Удивляет отношение к Высоцкому, сейчас, по прошествии четверти века после его смерти. Муссируются его жены, его дети, его пьянки, его друзья. Мемуарные воспоминание близких. И ни одного глубокого исследования его творчества. Даже не глубокого, просто качественного не существует. Что это - боязнь притронуться к святому или глобальность его разносторонних тем, непосильная литературоведам?
Звучит его голос в современных УКВ-матюгальниках каждый день, будя ностальгические воспоминания. Вслушиваясь в слова, с высоты прожитого, восхищаешься проницательности и точности понятий. Кто ты Володя? Апостол какой веры? Или может ты Мессия, показывающая нам грешным всю мерзость нашей жизни, и в то же время свет своей лирикой?
-
Андреич, надо бы хоть цветов купить.
- Во первых, где ты их купишь, во вторых, на какие шиши жить еще неделю будем?
Шарю по карманам - ничего подходящего. Что у меня в заднем кармане брюк? Хм, носовой платок, заботливо приготовленный женой, постиранный и поглаженный. Достаю, отрываю полоску и завязываю бантиком на ветке куста. Оригинал, однако! Андреич производит те же манипуляции со своим платком, подозреваю, не первой свежести.
Вот и вечер, сидим на краю перрона, за какими то ящиками: боясь милиции, поскольку идет очередная компания за оздоровление советского народа и даже за распитие бутылки пива в общественном месте можно схлопотать пятнадцать суток ареста. В стаканах водка, на газете скорбный ужин.
- С именинником тебя! Вздрогнули!
- Спасибо, Андреич, вздрогнули!
"...мы не успели, не успели, не успели оглянуться, а сыновья, а сыновья уходят в бой..."
Шалфей (Sage), 25.01.2000г.
P.S. Действительно, «не успели оглянуться»! Сын с войны пришел в девяносто пятом. Израненный и злой. Шока у него не было, поскольку и здесь шла война, которая не затихает до сих пор.
Насчет исследования творчества Владимира Семеновича, то весь инет пестрит «глубочайшими» монографиями о еврейских корнях в его поэзии. Почему никто до сих пор не нашел отзвуки африканских бубнов в творчестве Пушкина, или завывания шотландской волынки в рифмах Лермонтова? А прошло со времени написания моего эссе всего десять лет…
25.07.2010