Повесть о первой любви

                   Ленке, с любовью.

То было в пятом классе средней школы,
Для точности - семьсот сорок второй.
Подросток был я складный  и веселый,
Со склонной больше к чтенью, чем к футболу
Курчавою еврейской головой...
 
Я брел домой, влача портфель зеленый,
Вы знаете, - весенняя Москва:
Звонок трамвая  резкий, удивленный,
Раскисший снег. Свежо. И я, влюбленный.
В девчонку по фамилии Саква.
 
Я, впрочем, как обычно, усложняю:
Привычка. Я не знаю, почему,
Где надо прозой, -  рифму подбираю,
В конце концов, я просто вспоминаю,
И значит рифма абсолютно никчему.
 
Ленка Саква была не самая красивая
девочка в классе, но удивительно стройная
и тоненькая в маминых туфельках и укороченной
до колена школьной юбке, и когда ее вызывали
к доске, то она, стоя  спиной к классу, нарочно тянулась писать мелом повыше, потому что она знала, что у нее красивые ноги и мальчики будут смотреть.

Я старался не смотреть, я заставлял себя отводить взгляд, сопротивляясь неведомой воле, гипнотизирующей тайне девчоночьих ног выше колена, но это было сильнее меня, и поэтому  вызывало внутренний протест - я был очень непокорным мальчиком, и как-то даже рассказал об этой своей мучительной борьбе  товарищу и соседу по парте Коле, хотя он, конечно, не понял, о чем я говорю, и в ответ стал мне сбивчиво нашептывать совсем не то: назначение двух симметричных выпуклостей груди... Черт знает что, причем здесь это.

В Ленке было что-то такое, я не знаю, как сказать.   Хотя, конечно, и ноги тоже, само собой,  и еще эти губы, очень волнующие, - такие красивые, но  не бантиком: верхняя коротенькая с едва заметным нежно-шелковым пушком, и полная нижняя, и еще одна причина нефизического свойства, по которой я тянулся к Ленке, хотя это наверное не следовало бы рассказывать, а впрочем ладно,  я расскажу все, потому что это было давно, это когда я думал, что на свете есть всего два мира людей, два разных народа  - один большой народ с правильными окончаниями фамилий: на  –ов или –ев, ну или там –ин,  фамилии у них были  довольно понятны и чаще всего  происходили от Петра,  вороны или  шапки, и был еще другой маленький  народ, - это те, у кого фамилия оканчивается на какую-нибудь совершенно не подходящую для этого букву, так что никак нельзя  было точно знать, от чего именно она произошла. Вот хоть, например, моя фамилия: непонятная и с совершенно несуразным окончанием, или  у Ленки - на букву "а", то есть не просто "а", а целое «ква», или тот же   Колька Барабаш, и еще может быть трое в классе, но зато, например,  фамилии обеих татарок, -  Ахмеровой и Чемболаевой, -  очень правильно оканчивались на "ова" и "ева", и, таким образом,  принадлежали-то они к  тому, другому, большому миру людей  с   нормальными фамилиями, в  кругу которых я чувствовал себя немножко неловко, то есть не так, как среди своих,  – Ленки, Коли или там Вадика Сыча... Но я, конечно, никогда никому об этом не рассказывал.
А  Лена меня вообще как будто даже и не замечала,несмотря на такое наше «родство»,
и только иногда на контрольной оборачивалась 
и спрашивала, как пишется трудное слово, 
но это лишь подогревало мою любовь,
И я тогда любил ее всем сердцем, -
Хотя рассудок тоже не дремал,
И под большим секретом другу Коле
Порой я странные вопросы задавал.
То было в пятом классе средней школы...

Ей нравился, по-моему, веселый
Сосед по парте Колька Барабаш.
Он тоже был влюблен определенно,
Хоть мог держаться менее влюбленно,
И отвечать весьма  непринужденно
На просьбу дать ей ластик: - «Дашь на дашь!»
 
Мне, впрочем, Коля был соперник  не опасный:
На вид задирист, но - добрейшее нутро,
Всегда спокоен и во всем со мной согласный.
Хотя драчун был Коля  тоже классный,
И кулаки имел  с железное ведро.
 
Ну вот... Пора б уже  под общий знаменатель.
Теперь осталось только несколько штрихов.
Ах... То-то я гляжу – сердит читатель:
Вот черт, опять... Ты прав, прости, приятель -
Я дальше постараюсь без стихов.

Все, я больше не буду отвлекаться, я  уж теперь просто расскажу, что было дальше, так вот, значит... ах да,  я шел домой с зеленым портфелем,  и это именно так и было,  я думал о ней и о том, как было бы хорошо вдруг сейчас ее встретить и проводить домой, а в детстве, как многие  наверное точно  помнят, часто исполнялись самые невероятные  желания, если только они были честными, а не какими-нибудь сиюминутными: найти  кошелек с деньгами или объесться конфет, - и когда она  сбежала по ступенькам булочной на углу улицы 1812-го года, размахивая авоськой с хлебом,  я сначала сильно растерялся и некоторое время шел молча  несколько позади нее, шмыгал носом и гонял  консервную банку, а потом   мы, конечно,  разговорились и мне даже удалось ее немного   посмешить, а потом я уже попросил разрешения  проводить ее до дома и она пожала плечами, сделала гримаску и сказала так: ну, проводи, если хочешь, а когда мы зашли в ее подъезд,  это который рядом с хозяйственным магазином,  то я не знаю что со мной произошло, -  я вдруг взял Ленку на руки и понес ее по лестнице вверх, а она сперва испугалась и хотела взвизгнуть, но как-то передумала и стала покорно ждать, чем это все кончится и даже одну руку положила мне на плечо, а в другой, вытянутой, как-то торжественно держала
авоську с хлебом, и я чувствовал правой
ладонью жгучую тайну ее ног выше колена
и может быть потому, что я тогда прочитал
«Повесть о первой любви» и был под
сильнейшим впечатлением того удивительного 
места, где девочка упала с обрыва, поранила
ногу и не могла идти, и мальчик тогда 
по-взрослому  взял ее на руки, а она 
беспомощно к нему прижалась и тогда он
нечаянно поцеловал ее  в губы... и тут я 
вдруг понял, что  именно это сейчас и
произойдет, и повинуясь неизбежному,
приблизил к ней свое лицо с вытянутыми
губами и поцеловал, хотя и очень неловко: как-то по-птичьи клюнул в нос, а она в ответ прошептала
три тех заветных слова, три главных слова,
Что не забыть мне до последних дней:
Гримаску сделала, и вдруг, пожав плечом:
«Ведь ты еврей» - сказала тихо, незлобиво,
Пошла по лестнице одна, неторопливо,
Но губкой, верхней, как-то сделала, брезгливо,
Той самой, - с нежно-шелковым пушком...

Кто думает, что я тогда заплакал,
Тот ничего не понял... и потом...
И потом,  я и без нее знал, что я еврей,  но ведь  мы  с Ленкой, по моему глубокому убеждению,  были  одним народом  людей с неправильными  фамилиями, а теперь оказывалось, что это совсем не так, и что я, значит,  другой и совсем для них не свой, а они все, оказывается... и потом... И потом, я всегда думал, что девочкам безразлично, еврей ты или русский, в отличие  от  Юрки Гусева, который хотя  и был очень смешной  и лучше меня  играл  в шашки, но  все-таки он был ужасный дурак, потому что каждый раз, когда наш классный руководитель Андрей Ильич Пискун, хороший и добрый человек, хотя и с отчасти неприличным прозвищем, зачем-то выходил из класса, он тут же подбегал к столу, брал в руки  журнал и даже одевал на нос забытые учителем очки и тщательно, в который раз, изучал последнюю страницу, - ну на которой  записаны всякие анкетные данные учеников,   имена родителей и национальность, и, найдя наиболее интересные с его точки зрения сведения, с восторгом поднимал палец и зачитывал: - "Клевицкий Миша. Еврей. Родители: Клевицкий Григорий Моисеевич, бухгалтер", на что Мишка всегда  с завидным спокойствием ему отвечал: - "Ну и что?", но Гусев  торопился объявить следующего и,  делая особое ударение на последнем, - решающем, по его мнению, - слоге моей фамилии, зачитывал злополучную запись в журнале, национальность и место работы моих родителей, а я, в свою очередь, привычно напоминал ему, что у него отец дворник,  и тогда он как правило успокаивался, и  вобщем я на него и никогда даже не обижался, но услышать такое от девочки... Ведь девочки хорошо учатся и много читают, и еще девочки добрые и поэтому должны понимать, что еврей это совсем не то, что думает Гусев,  и потом, ведь отец у Гусева пьет, и это всем известно, а у девочек, я заметил, как правило родители интеллигентные... мне это было непонятно, странно... недели две я даже чувствовал – болит, но пустяковой оказалась рана, и мы 
сто раз встречались, без обид, и у нее, я
знаю, все прекрасно, и у меня  счастливая
судьба, и жив Пискун, руководитель классный,
и сорок лет прошло, все это ясно...
Но, знаешь, Лена... все же ты напрасно
тогда на лестнице была со мной груба.


Рецензии
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.