Плацебо

Если все время человеку говорить, что он «свинья», то он действительно, в конце концов, захрюкает. (М. Горький.)

Сейчас, сидя в своей машине, я мысленно оглядываюсь назад, в четной попытке призвать к ответу собственную совесть. Но она отмалчивается, причём в своём безмолвии, она похожа на несокрушимого в своей вере архиепископа, а не на шкодливого хорового мальчика. С тех событий прошёл год, он казался мне скучным и ужасно долгим, ведь мои мысли не имели иной отрады, кроме воспоминаний о тех днях. Я пытался жить обычной жизнью, но единственное, что по настоящему завлекло меня в суете нашей повседневности, было общение с моим лучшим другом «Джонни Уокером» и его разноцветными этикетками. Да, я медленно, но верно спивался, накачиваясь скотчем. Когда это началось? На второй, нет на третий месяц, после того, как я вычеркнул из своей жизни всех тех, кто был неотъемлемой её частью в течение самого замечательного периода моего осознанного существования.
На пассажирском месте, где положено в сложные для человека моменты сидеть его лучшим друзьям, лежала бутылка виски. У меня есть немного времени, как раз достаточно, что бы прокрутить в голове все, что происходило в те дни, пусть уже и чёрт знает, в который раз.
Тогда все меня звали доктор Алан Фултон. У меня было всё, к чему стремятся обычные люди, но, к сожалению, как раз ваш покорный слуга стремился к несколько иным вещам.
Я уже не помню антураж, который сопровождал этот разговор, но очень отчётливо помню каждое слово произнесённое тогда. Они словно оказались вырезаны ножом на коре моего мозга.
- Алан, мне очень жаль, - скорбным голосом говорил мой друг, доктор Уильям Грин.
- И что теперь будет? – с отчаяньем вопрошал я
- Ну, сто процентов обвинение в халатности и всё, что обычно за этим следует, это в лучшем случае.
- Мои исследования прикроют?
- Алан, какие исследования, ты что не в себе? Тебя могут посадить! – тогда он ещё искренне за меня переживал и всеми средствами хотел мне помочь, – один человек ослеп, у другой слезло 50 процентов кожи, а третий и вовсе в коме, скорей всего не выживет. Ни каких положительных результатов. Лекарство не работает, оно лишь калечит!
- Мисс Харвуд чувствует себя значительно лучше!
- Чёрт, Алан, это не имеет абсолютно ни какого значения, она ведь была на Плацебо, её хорошее самочувствие, играет против тебя, твоя врачебная ошибка выглядит ещё ужасней на этом фоне!
- Согласен, лекарство оказалось опасным и не пригодным, как ты и предупреждал, но оно помогло сделать шаг вперёд. Да, это была ошибка, но любая ошибка - есть продвижение вперёд, ведь позволяет находить правильный путь, отсекая неверные. Быть может решение заключено в самом человеке, раз плацебо сработало! Ты только представь, какие это открывает горизонты!
Наверное, в тот момент я и правда был не в себе. Я всегда стремился к чему-то новому: в школе я поднимал вопросы, которые учителя старались опустить, в университете я брался за наиболее неизученные и спорные темы, а выучившись, я без колебаний занялся исследованиями новых способов лечения. Исследование всегда было моей сутью, моим воздухом, едой, водой и единственной любовью.
Меня не посадили. Что казалось верхом несправедливости для родственников мистера Харта, который так  и не вышел из комы. Меня лишили лицензии и запретили заниматься врачебной практикой, также я лишился части состояния оставленного мне отцом. Я стал клятвопреступником в глазах некоторых бывших коллег, и неудачником в глазах остальных, в итоге оказался оставлен практически всеми. Наверное, я должен был бы быть подавлен, своим новым статусом и положением, а также напуган угрозами старшего брата мистера Харта, но единственное что меня тяготило это невозможность продолжать исследования.
Я хорошо помню те неприятные две недели, проведенные  в одиночестве в своём загородном доме, единственной недвижимости, что осталось у меня. Я находился в странном состоянии, плохо ел, и совсем не общался с людьми, но зато я сумел выудить практически всю информацию, добытую моими коллегами при исследовании эффекта плацебо и скрупулёзно её изучить. Мое библией стало личное дело мисс Харвуд, я перечитывал его бессчетное количество раз и, казалось, уже выучил наизусть. Результатом этих недель одиночества стало рождение нового смысла моей жизни.   
Началась сложная стадия подготовки, я не был больше доктором, и помощи в моём деле ждать было не откуда, но силы я черпал в жажде исследования, и всё складывалось как нельзя лучше. Верь я в Бога, наверное, принял бы своё везение за его благословение. В своём доме я оборудовал все необходимые для моего исследования помещения, включая 3 палаты для подопытных. Именно так. Лишив меня моей профессии, суд не мог и помыслить, что тем самым они лишили тех, с кем я работал, звания пациентов, сделав их подопытными. Больше меня не сдерживала клятва Гиппократа.
Когда всё было готово, оставалось, только найти самих подопытных. Эта стадия казалась мне наиболее сложной, однако всё сложилось с необычайной  удачей.
Единственный, кто не отвернулся от меня, в тот злополучный день, когда меня признали виновным, был доктор Грин, на протяжений всех 2 недель моей депрессии он искал способ поговорить со мной, но на звонки я не отвечал и в дом его не пустил, ответив на призывы гробовой тишиной, стоило мне вновь начать осмысленную жизнь, как он тут же кинулся мне помогать. Я не хотел его посвящать в свои исследования, но Грин без сомнений что-то начал подозревать. Логично рассудив, что меня гнетёт одиночество, и я нуждаюсь в человеческом тепле и женской ласке, он попытался меня с кем-нибудь свести. Его выбор пал, на мисс Харвуд, которая испытывала ко мне огромную симпатию, ведь, благодаря моим стараниям, её самочувствие значительно улучшилась, она более не выглядела умирающей. Когда доктор Грин сообщил мне, что она хочет встретиться со мной и поблагодарить, я обрадовался, это была отличная новость, мисс Патриция Харвуд как никто подходила, для моих исследований. К тому же, в некотором роде, она была обязана мне жизнью, и это освобождало от любых моральных терзаний.
Это была чудесная молодая девушка. Её одиночество последних лет было связанно исключительно с болезнью, которая сильно подкосило Патрицию. Возможно не гений чистой красоты, но очень милая, не глупая и главное очень добрая, она без сомнений вполне могла бы скрасить жизнь любому одинокому и отчаявшемуся мужчине, но мою жизнь уже скрашивала навящивая идея.
Наш ужин прошёл в непринужденной обстановке, милых бесед и лёгкого флирта, я давно открыл в себе талант, быть по своему желанию, неотразимо обаятельным и невыносимо отталкивающим, эта способность присуща всякому, кто, хорошо разбирается в людях, не злоупотребляет полученными знаниями. Прошла всего какая-то неделя и мисс Харвуд переехала ко мне. Мне потребовалось сильно постараться, что бы ни чем не выдать истинные свои мотивы и казаться ей влюбленным по уши.
Я выжидал, мне требовалось найти ещё двух подопытных «кроликов». И они не преминули найтись самостоятельно. Мой друг решив, что я оказался в надёжных ласковых ручках, которые обязательно обо мне позаботятся, уехал работать за границу, чем здорово развязал мне руки, ведь теперь моя особа не вызывала интереса ни у одной живой души, кроме моей сожительницы, разумеется. Так я считал и, как оказывалось, заблуждался.
Как-то вечером, когда на улицы шёл дольно сильный дождь, про такие говорят: «репетиция вселенского потопа», к моему дому подъехал автомобиль, из него, словно страшные чёрные птицы, выпорхнули две тени. Ими двигала злоба и жажда мщения, именно это можно было прочитать на лицах, если бы конечно хоть одна живая душа их видела. Стоило им взломать дверь и войти внутрь, как я уже знал об их появление, благодаря моим приготовлениям к предстоящим исследованиям, дом перестал быть просто домом, повсюду были видео камеры и различные датчики, как в домах помешенных на безопасности своего барахла коллекционеров. С появлением этих людей, моей радости не было предела, ведь только их и не доставало для начала моей работы.
Заперев Патрицию в спальне, я кинулся в кабинет, где можно было понаблюдать за незваными гостями. Они разделились и стали обыскивать в поисках хозяев первый этаж, внимательно изучив их маршруты, один как раз намеривался подняться наверх, я достал пневматический пистолет со снотворным, на вроде тех, которыми усыпляют животных. Пистолет я приобрёл, как раз для подобного случая, если вдруг «кролики» сами заглянут ко мне. Возможно, это было очень опасное предприятия, охотится на вооруженных людей, но в тот момент, мой инстинкт самосохранения пребывал в летаргическом сне. В конце концов, у меня было преимущество, это был мой дом, и в темноте я мог совершенно спокойно бродить по нему с любой скоростью, не рискуя поминутно натыкаться на всё подряд. Гостям это было не под силу. Я предпочёл далеко не ходит, а устроить, что-то вроде засады.
Стоило голове первого незваного гостя вырасти над перилами, как я узнал брата, скончавшегося по моей вине, мистера Харта. Он не увидел меня, надёжно укрытого в самой непроглядной тени коридора. Дождавшись, пока жаждущий мщения джентльмен пройдёт немного по коридору, и ему не будет угрожать возможность сломать шею, скатившись по лестнице, после потери сознания, я выстрелил. Мужчина отключился не сразу, секунд десять он пытался справиться с потерей координации и вырвать всаженный между лопаток дротик, но безуспешно. К сожалению, теряя сознание, он сумел издать нечленораздельный, но довольно громкий крик, без сомнений способный привлечь внимание второго гостя, и, судя по грохоту, раздавшемуся немедленно, тот во всю прыть спешил на крик.  В тот момент я едва не  запаниковал, понимая, если вдруг у второго мстителя имеется огнестрельное оружие, то всё висит на волоске. Я спрятался в кабинете и стал ждать.
Звуки за дверью сообщили мне, что мистера Харта нашли и сильно удивились его бессознательным состоянием. Именно этот момент я нашёл идеальным, дабы распахнуть дверь, надеясь, что гость отвлекся на товарища. И оказался прав, второй мститель совсем не ожидал, моего появления. Я немедленно выстрелил, с удовлетворением отметив, что попал, и тут же нырнул обратно, опасаясь ответного выстрела. Его не последовало.
Так в моём распоряжении оказалось трое подопытных. Незваные гости были вооружены только деревянными палками. Меня захлестнула волна эйфории, мне казалось я в силах свернуть горы, однако я не спешил терять трезвость мышления. Кое-что ещё предстояло сделать: перетащить «кроликов», успокоить Патрицию, избавится от машины.
К утру всё это было сделано, плюс ко всему я запер мисс Харвуд в точно такой же палате, что ночных гостей, воспользовавшись её доверчивостью. Думаю, дабы избежать различных инсинуаций на мой счёт, необходимо отметить в каких условиях я содержал подопытных. Каждая палата имела площадь 12 квадратных метров и делилась на два не одинаковых помещения, в первом пусть и без излишеств, была обустроена жилая комната, со всем необходимым, включая телевизор. Мне не хотелось, что бы кролики страдали от скуки, потому я удовлетворял все их просьбы в плане развлечений, сколь необычными они не были, я имею виду книги и фильмы, в том числе, по желанию мужчин, весьма специфического содержания. Во втором располагался санузел, включающий туалет, раковину и душ.
Когда я готовил эти палаты, мне пришлось отчасти перестроить дом, но зато я добился великолепного результата, двери в палаты, были надёжно скрыты от посторонних взглядов, а отличная звукоизоляция пресекла все попытки подопытных, докричатся до помощи. В связи с исчезновением Мистера Харта и его лучшего друга мистера Джонсона, в мой дом наведались полицейские, встретив их со всем радушием, ответив на все их вопросы и позволив осмотреть дом, я завоевал их расположение, и впредь меня больше не подозревали и не беспокоили.
В то утро, когда, наконец, все подопытные были на своих местах, мой голос зазвучал в их палатах. Я старался всячески придать своим словам и тону, с которым я их произносил, оттенок безумия и помешательства, я глупо и не по делу хихикал, я регулярно использовал ласковые слова и уменьшительные суффиксы, я пускался в долгие заумные разъяснения, имитируя при этом звуки, словно захлёбываюсь слюнями от восторга, надо полагать я был достаточно убедителен, ведь мои «кролики» не на шутку испугались.
Весь мой не малый монолог содержал в себе не такую уж и объёмную суть, которую я и хотел донести до подопытных. Раз теперь я не врач, и лишён возможности исследовать и открывать, новые лекарства или способы лечения, я буду работать в противоположном направлении, и им предстояло помочь мне в этом, испытав на себе новую болезнь. Сказав это, я продемонстрировал наглядное доказательство, включив их телевизоры и запустив на экранах специально подготовленную запись. На этой записи я вкалывал каждому «кролику» в вену шприц с каким-то веществом.
Продемонстрировав это, я объявил, что теперь они больны и что достаточно скоро у них должен проявиться первый симптом - зуд, а затем прийти общая слабость. Я подкрепил свои слова жутковатыми записями, различных исследований в области биологического оружия, найденными мною в Интернете. После чего оставил находившихся в глубоком шоке подопытных вариться в собственных страхах и тревогах. Я позволил им общаться, создав небольшую телефонную сеть, состоявшую из 4 аппаратов. Включая и мой собственный, с целью, если подопытным что-либо понадобится, они могли немедленно мне сообщить. Правда для начала мне пришлось набраться терпения, выслушивая оскорбления и угрозы от мужчин и мольбы и клятвы в вечной любви от Патриции.
Не прошло и недели, как все трое, буквально до крови изчесались. А вскоре мистер Харт, пожаловался, что еле ноги волочит и всё валится из рук, довольно быстро к нему присоединилась и мисс Харвуд. Мистер Джонс несколько отставал в симптомах, впрочем, постепенно и он почувствовал слабость. К этому моменту все трое уже вполне дружески общались, положение в котором они оказались, без всяких сомнений, сплотило этих людей. Уверен помимо стандартных разговоров о прошлом, об интересах, о болезни, они также плели заговор против меня, но я, разумеется, это предусмотрел, и не волновался. Все их действия направленные против меня, являлись не более чем неудобствами.
Между тем моё исследование продолжалось по плану, через три недели я сообщил подопытным, что вскоре должен проявиться новый симптом болезни: покраснение шеи. Через несколько дней шея Патриции приобрела багровый оттенок с чётко выраженными границами, будто при раздражении. Это довольно сильно напугало всех «кроликов». Через пару дней и у остальных покраснела шея.
Патриция продолжала регулярно разговаривать со мной, вспоминая то время, что мы проводили вместе. Её голос при этом становился мечтательным и нежным, сейчас я понимаю, несмотря на то, что я с ней делал, она всё ещё любила меня. Остальные же, поняв, что угрозы не производят должного эффекта, сменили стратегию, всё чаще мужчины говорили со мной почтительно и сулили различные блага, но всё также безуспешно, меня не интересовали их обещания, скорей раздражало не умение «кроликов» лгать, за их посулами было слишком много ненависти, потому они звучали не натурально.
Время шло, я рассказывал подопытным про болезнь, а она прогрессировала, открывал им всё новые симптомы, которые должны были проявиться в ближайшее время, и они проявлялись. «Кроликам» становилось всё хуже и хуже. Однажды утром, приблизительно через три месяца после начала исследований, я сообщил им:
- Болезнь, мои дорогие, наконец-то, вступает в последнюю стадию, темпы прогрессии должны снизиться, то есть развитие симптомов и усугубление вашего самочувствия прекратится, однако с этого момента вы можете умереть в любой момент, всё зависит от особенностей иммунной системы и в целом уязвимости перед этим заболеванием каждого из вас. В последней своей стадии, происходит последовательное поражение всех частей сердца, в конце концов, не выдерживает, например, один из желудочков, происходит разрыв, это довольно быстрая смерть, разве что процесс поражения сердца мог бы быть не приятен, но к счастью, всё протекает очень быстро. Я рад, что наши исследования подходят к концу, мы проделали впечатляющую работу, и, должен отметить, ваш вклад просто не оценим! – в ответ я услышал жалобные рыдания и грубые проклятья.
Первым скончался мистер Харт, это произошло через три дня ночью, предварительно, будто предчувствуя непоправимое, он сильно нервничал и истерил. А на утро его чуть тёплое тело не поднялось и не притронулось к завтраку. К обеду остальные уже знали о смерти Харта, что подействовало на них угнетающе, мистер Джонсон и без того похудевший и осунувшийся, стал совсем походить на серую призрачную тень. Вечером я вскрыл «кролика» и результат подтвердил мои предположения о причине смерти, и самое главное он доказал мою теорию. В тот момент, когда я, сидя в своём кабинете, вкушал самодовольство от правоты и гениальности исследования, запивая его лучшим вином, что сумел найти, умерла Патриция. Она умерла тихо, обнимая подушку и беззвучно плача, я не могу и помыслить, сколько всего перемешалось в её одинокой и уставшей от болезни душе. Видимо и мне там было предоставлено место. Губной помадой на зеркале было написано «Алан, прости». Я не знаю, за что она извинялась, возможно, считала, что мои поступки следствие её вины. А может, это просто было прощание с дорогим её сердцу человеком… Я не стёр эту надпись, что-то внутри воспротивилось.
Я проводил второе вскрытие, когда впервые, наверно за целую вечность, в моём доме прозвучал дверной звонок. Это оказался доктор Грин, светившийся, словно только начищенное столовое серебро, он не замедлил обнять меня, застывшего от удивления.
Около получаса Уильям рассказывал о своих делах, когда же все неизвестные мне события его жизни подошли к концу, разговор переключился на меня:
- Ну, а ты тут как? Кем работаешь? – я прекрасно понимал, что любой его вопрос, вызовет тень беспокойства и смущение на моём лице, ведь заставит лгать, а он, к сожалению, отлично меня знает и без труда поймёт, что я говорю не правду. Я понадеялся на полу правду, ту точку компромисса между двумя крайностями, что никогда не делает чести, но всегда является отличным средством спасения.
- Ты ведь знаешь, я не могу заниматься врачебной деятельностью, но я всё ещё не плохой биолог и исследователь. Я занялся бактериологией. Изучаю новые болезни.
- О! Это замечательно, я боялся, что ты так и не оправишься после того случая, и всё ещё будешь жить на наследство родителей.
Я лишь кивнул, Уильям тем временем продолжал:
- Хотя я не уверен, что тебе следует опять заниматься открытиями, ты всегда полагал, будто… это твоё призвание, и, сколько тебя помню, это слепило и затуманивало твой разум. Знаешь, мне кажется, исследование это не совсем то, что тебе нужно, ты просто вбил себе в голову: «Я должен этим заниматься». Ты просто-напросто убедил, внушил себе, что такова твоя судьба. Но в тебе развиты совсем не те качества, которые на самом деле должны присутствовать в исследователе, вместо терпения и упорности, необходимых, для битья головой в кирпичную стену неизведанного, в тебе преобладает наглость и беспринципность завоевателя. Ты пытаешься не пробить узкий лаз, а взорвать всю стену, завалив при этом себя кирпичами.
Во мне начал вскипать гнев от слов, этого человека, который был и, наверное, в тот момент всё ещё оставался моим другом, он, пусть жутко смущаясь и жалея меня, но, не останавливаясь ни на секунду, резал мне по сердцу своими словами. Они вызывали неприятные эмоции и чувства, а значит даже я сам, не только мой друг, видел в них зерно истины. Такова, к сожалению, особенность правды. Умного человека не задевает чужой глупый бред, но если в глубине своего сердца она находит в чужих словах отражение своих собственных мыслей, то это приводит в смятение даже самых стойких.
- Извини, наверно мне не стоило тебе всё это говорить, но ради нашей дружбы, я должен тебе обрисовать, как это смотрится со стороны. Прошу не злись на меня, понимаю, мои слова не приятны, но задумайся о них, пожалуйста.
Я овладел собой и заставил голову сделать кивок. Кажется, доктору Грину полегчало от этого неуверенного жеста, он поспешил сменить тему, явно смутившись тому, что наговорил:
- А что у тебя с Патрицией Харвуд? Вы всё ещё живёте вместе?
- Она умерла – холодно и отстранённо ответил я.
- Что?.. Как?.. Господи, что произошло?!
Я внимательно смотрел в глаза доктора Грина, взвешивая все доводы «за» и «против».      
 Пожалуй, стоит сделать небольшое научное отступление, дабы рассказать, что такое плацебо, так вы поймёте, о чём пойдёт речь дальше. 
Плацебо в переводе с латинского языка означает лесть. Это абсолютно инертное вещество, использованное в качестве лекарства. Лечебный эффект в данном случае достигается благодаря психологическим ожиданиям пациента. Плацебо не действует конкретно и напрямую, а вызывает самообман пациента, который верит, что принимает настоящие лекарство, либо любые иные виды лечение, на самом деле замененные на бесполезные процедуры. Степень проявления плацебо-эффекта зависит от внушаемости пациента и внешних обстоятельств «лечения», от убедительности всех процедур, степени доверия врачу, авторитета клиники.
- Помнишь те две недели, когда я сидел в этом доме, будто Робинзон, в полном одиночестве, это было сразу после объявления приговора. Я думал о своём исследовании, из-за которого я и был осуждён. Точнее об успехах, что удалось достичь, пусть и не тем способом, на который рассчитывал. Об эффекте плацебо, благодаря которому Патриция практически излечилась. В моей душе возродилась жажда жизни, а в голове сложился план будущей работы. Подумать только, наша физиология находится под полным контролем нашей психики. Нам нужно просто заставить себя поверить, что мы здоровы, и мы выздоровеем, организм найдёт ресурсы необходимые для этого.
Уильям прищурившись, смотрел на меня, видимо он предпочёл пока помолчать, ожидая, что я скажу дальше.
- Да, безусловно, не от любой болезни можно спастись, таким образом, но кто знает, вдруг наш организм, может самостоятельно справиться с раком, просто мы не в состояние убедить его в этом.
- Всё это конечно на словах замечательно, но слабо верится, нужны доказательства, нужны долгие исследование, которые вряд ли подтвердят твою теорию. Одного случая мисс Харвуд недостаточно. А всё-таки что с ней случилась, болезнь вновь начала прогрессировать?
- Нет.
- Тогда почему она умерла, и зачем ты завёл этот странный разговор.
- У меня есть доказательства, и она стала одним из них.
- О чём ты?
- Я поразмыслил и решил, раз я не могу больше заниматься исследованием лекарств, я попытаюсь доказать что с помощью плацебо можно достичь помимо положительного эффекта ещё и отрицательного. Я вколол трём подопытным безвредные витамины, а самих их убедил, что это болезнь, они поверили в заражение и в итоге проявились симптомы, которые я им скрупулезно предсказывал, тем самым, надеясь их вызвать, включая и последний симптом – смерть.
- Ты что делал?! – Грин побледнел и затрясся в ужасе, - Скажи, что это шутка!
- Нет, это чистая правда. И более того всё сработало именно так, как я и рассчитывал, эта болезнь, которой на самом деле не было и в помине, оказалась смертельной.
Уильям схватился за голову.
- Мисс Харвуд стала первым подопытным, она уже испытала на себе эффект плацебо, что говорило о её внушаемости. К сожалению, невольно ты стал виноват в её участии. Я выбрал её благодаря твоим попыткам свести нас.
- О, господи! Ты сумасшедший!
Он быстро покинул мой дом. Больше я его не видел, доктор Грин вновь уехал за границу, видимо он попытался всё забыть, сомневаюсь впрочем, что ему это удалось. Я благодарен ему, что этот опрометчивый разговор остался только между нами, хотя и уверен, его до сих пор очень тяготит это тайна.
Я не ожидал, но встреча со старым другом сильно выбила меня из колеи, что-то во мне надломилось, наверное, пришло осознание, я потерял последнего человека на этом свете, которому на меня было не наплевать. В тот день я с трудом, но всё же заставил себя закончить вскрытие Патриции. У меня оказалось ещё одно доказательство, её сердце, абсолютно здоровое до того, не выдержало и разорвалось. Она поверила, что так должно случиться и так случилось.
Мистер  Джонсон обладал более высоким порогом внушаемости, я давно это заметил, у него несколько позже проявлялись все симптомы, зачастую требовалось подтверждение приходившее со стороны других подопытных, и только тогда он верил, стадный инстинкт великая вещь. Он прожил ещё неделю, видимо его убеждённость и страх были не достаточно сильны, что бы преодолеть инстинкт самосохранение и вызвать смерть. Я начал уже опасаться, вдруг он так и не умрёт, ведь со временем должны были ослабеть всё факторы влияющие на эффект плацебо. Если бы он выжил, это создало бы ряд проблем. Однажды он прямо спросил меня:
-Я выживу?
- Это болезнь смертельна и, боюсь, неизлечима, нет вы в итоге умрёте, просто скорей всего что-то затормозило её, а значит, вам придётся испытать все неприятные последствия умирающего сердца - и я описал ему всё-то, что сопровождает страдающих сердечной недостаточностью перед смертью.
- Это ужасно!
- Да, довольно неприятная смерть, в ней есть, что-то абсолютно жалкое и уродское, умирать, задыхаясь, лёжа в собственной блевотине. Какая злая ирония, самый сильный уйдёт наименее достойным образом. Так часто бывает на этом свете, лучшие воины по жизни доживают до глубокой старости, что бы оказаться жалкими и немощными, в то время как слабые умираю гордо, в бою в рассвете лет покрыв себя славой.
На следующий день  мистер Джонсон покончил с собой, тем самым несколько подпортив результат моих исследований, впрочем, его случай я подверг наиболее внимательному разбору, сумев преобразовать все, что было против меня себе в поддержку.
Моё исследование самым тщательным образом было обращено в бумагу в течение следующей недели после смерти Джонсона. В своей работе я во всех подробностях и деталях рассказал и доказал, что человеческий мозг осознано введенный в заблуждение способен убить тело, а значит вполне возможно может и спасти тело с точно таким же успехом. К моему глубочайшему сожалению ни одна из статей, написанных мною по этой работе, не была напечатана ни в одном научном журнале. Не без оснований подозреваю, причина пролегала в средстве, благодаря которому я добыл эти знание, стоило мне их скрыть в достаточной мере, дабы избежать подозрений, как вся статья теряла всякое правдоподобие и не выдерживала никакую критику, в случае же если я раскрывал кое-какие события, сопровождающие это исследование, журналы приходили в ужас, наотрез отказываясь от статей.
Я всё больше впадал в уныние и апатию, постепенно прекратив и рассылать статьи, я будто гнил и покрывался плесенью тоски и скуки. В тот момент я с новой силой, которая была необыкновенно сильна, почувствовал, что крайне не достаёт родных душ, я страдал. Вместе с разочарованием в исследование пришло чувство одиночества, словно две болезни, они съедали мою душу каждая на свой лад, мне не хватало  Грина, не отвечающего на все мои попытки связаться с ним, и, к своему удивлению, я мучился без Патриции. Только после того, как её не стало, я осознал, сколько значила для меня эта девушка. Возможно, я в принципе не способен кого-то из людей полюбить, но то чувство, что я питал к мисс Харвуд, смогло бы, пожалуй, даже заменить любовь. Мне так кажется, ведь иначе не так мучительно было бы томление после её смерти. Я пытался утопить весь этот перепутанный клубок в алкоголе, заливая желтоватую жидкость до тех пор, пока она не скрывала все чувства в своей глубине, как море в прилив скрывает рифы. И порой мне даже удавалось забыться, превратившись в отвратительное подобие человеческого существа.
И вот теперь я сижу в этой машине, купленной на последние деньги, что остались от состояния отца. Как врач, я прекрасно знаю, алкоголь убивает, а так как я пью последнее время, больше года мне не прожить. Только жизнь ли это будет? Наверно предпочтительней завести сейчас мотор, да и протаранить ограждение какого-нибудь моста, чтобы подобно камню, брошенному в сердцах, ударится о воду, и поднять в воздух тысячи песчинок воды. А затем медленно и плавно погружаться в тёмные глубины, баламутя поверхность пузырьками воздуха, во весь опор спасающимися от чужой стихии, словно подавшиеся паники люди. Пожалуй, это будет красиво, а быть, может даже символично для кого-то.
Я оглянулся назад. Там лежал, поблёскивая хромированными пряжками, чёрный кожаный портфель. То ради чего я жил и единственное что у меня осталось. Говорят бессмертие в детях, в моём случае в детище, оно всегда будет нести тень своего отца.  Я изогнулся и достал его, ласково погладил и прижал к груди, подобно великой драгоценности. Я покинул машину и вошёл в здание центрального отделения почты с одной единственной целью подарить моему детищу будущие. Портфель я отправил Грину, сопроводив его письмом. Уильям не сможет меня простить, но это и не нужно, в портфеле потенциально средство спасение многих безнадёжных больных, без сомнения лучший стимул для такого моралиста, как мой старый друг.
Никто не знает, что случилось со мной, после того, как я вышел из здания почты.
Быть может, я просто исчез из жизни?
Но так ведь не бывает, ни что не исчезает бесследно.
Прошло несколько лет. Стараниями доктора Грина, работа Алана Фултона легла в основу новейших способов лечения. Грин раскрыл во всех подробностях сопутствующие этим исследованиям преступления, в результате полиция бросилась искать автора. Долгое время их старания оставались тщетны, но рано или поздно им должна была улыбнуться удача, случайный след привёл уже порядком разуверившееся в успехе следствие в небольшой городок, где под другим именем, находился подозреваемый. Все ниточки сходились, и не оставалось ни каких сомнений, они нашли того, кого искали, как гончие в приступе безумной радости и ажиотажа охоты, когда мозг отключается и остаются только жажда схватить, они задержали его, лишь для того, что бы отпустить. Все современные методы идентификации личности утверждали одно - это абсолютно другой человек. Грин, вызванный для очной ставки, не узнал в нём старого друга. Это было лицо кого-то абсолютно другого. И как бы интуиция следователей не вопила в исступление, что этот человек тот самый убийца, факты утверждали обратное. Факты ведь не врут…
Поиски постепенно прекратились, все сошлись во мнение, что Алан Фултон умер.      
Что ж они не сильно ошибались 
Я прекратил быть тем, кем являлся до того. Я взял всю свою суть и вырезал её из себя, а затем оставил в чёрном портфеле. Мне кажется, я перестал жить в том смысле, что раньше придавал этому слову. Ведь то, что осталось от меня, было обычной банальной особью человеческого вида. Он без труда сделал недоступное мне, влился в толпу, став её частью. Тем самым, обезопасив себя, но потеряв способность на Поступки, на Свершения. Он сменил имя и уехал существовать в  другое место, а там он, возможно, живёт до сих пор, смотрит по вечерам телевизор и встаёт рано утром на работу, может даже женился. Он убедил себя, что не имеет ни какого отношения к Алану Фултону, перестал думать о нём, как о себе, теперь этот новый человек думает о докторе исключительно в третьем лице.
Мозг может многое, он может убить, а может спасти тело, в котором находится, он даже может это тело полностью изменить, стоит только поверить, что ты кто-то другой. Сначала изменятся черты лица, затем рисунки отпечатков пальцев и сетчаток глаз, и наконец цепь ДНК перестраивается, совершая акт творчества. У нового человека, которого, когда-то звали доктор Алан Фултон, не осталось с ним абсолютно ни чего общего.


                Санкт-Петербург
                15.08.09 – 22.08.09
               

Новелла, разумеется, не претендует, ни на какую достоверность в плане биологии и медицины.