Разлука

               
 ,,Война отнимает у человека всё — кроме надежды’’
 
                Летняя ночь. Издалека доносился монотонный шум мотора. С каждой минутой звук становился всё ближе и громче.
 Автомобиль, покачиваясь на ухабах, въехал в село. Его фары лениво скользили по пыльной улице, освещая изгороди и низкие крыши домов. Машина замедлила ход, тормоза тихо скрипнули — и свет фар погас, оставив улицу в густом мраке.
Из автомобиля вышли трое сотрудников НКВД. Хлопнули дверцы. Луч фонаря осветил двор и задержался на крупной собаке. Та с громким лаем кинулась к воротам.
Раздались два сухих выстрела. Пёс жалобно взвизгнул и повалился на землю. Люди в форме, не замедлив шага, направились к дому.
Глухо застучали кулаки в дверь.
— Открывайте! — послышался властный голос.
Вскоре в окне вспыхнул мягкий свет лампы. Дверь приоткрылась, и в дом вошли трое. Один из них безразлично развернул бумагу и предъявил ордер на арест сельскому учителю — хозяину дома.
— Собирайтесь, — коротко приказал офицер.
В дверях показались заспанные лица детей — они смотрели испуганными глазами на чужих людей. Мужчину вывели на улицу и посадили в машину с решётками на окнах. Его жена осталась стоять на пороге, пока свет фар не растворился за поворотом. Только тогда она медленно вернулась в дом и тяжело опустилась на табурет. Ноги подкашивались, всё тело словно лишилось сил.
Старший сын, Александр, — высокий, плечистый шестнадцатилетний подросток — ходил по комнате, не скрывая ярости. В его взгляде не осталось детской наивности — только холодная злость. Тринадцатилетняя Ольга обняла мать, стараясь её поддержать. Одинадцатилетняя Катя стояла в стороне, прижав ладони к лицу, молча, глядя в пол.
Позже стало известно: причиной ареста была лишь национальность учителя — немец. Его предки жили в России издавна, но в тревожные предвоенные годы это не имело значения.
Через несколько дней началась война. Семье учителя велели готовиться к депортации. Возчик на скрипучей телеге привёз распоряжение: брать только самое нужное — одежду и провизию на несколько дней.
На вокзале теснилась толпа: люди с узлами, чемоданами, корзинами. Одни сидели прямо на земле, другие устало переговаривались, прижимая к себе детей. В воздухе висела тревога, словно сама станция затаила дыхание. Только на следующий день после полудня, всех людей погрузили в товарные вагоны. Внутри — грубо сколоченные нары,  запах досок и теснота. Два маленьких окошка пропускали тусклый свет. Люди сидели молча.
В их взглядах застыл страх перед неизвестностью: может, всё ещё обойдётся, может, дорога приведёт не к концу, а к началу чего-то иного.
Громыхнули сцепки, поезд тронулся. Вскоре гул колёс убаюкал, пассажиры начали переговариваться шёпотом, кто-то просто неподвижно сидел, глядя в никуда.
К вечеру состав остановился у небольшой станции. Рядом, на соседнем пути, застыл эшелон с открытыми грузовыми платформами. На них мрачно поблёскивали танки, а длинные стволы пушек тянулись к небу, будто настороженно вглядывались в будущее. От холодного металла веяло тревогой.  И вдруг над вагоном раздался нарастающий рокот. Кто-то вскрикнул:
— Самолёты!
Через мгновение загрохотали взрывы — сначала глухо, будто где-то далеко, а затем всё ближе, отчётливее, оглушительнее. Земля заходила ходуном, тяжело дрожали стены вагона. Воздух наполнился криками, плачем. Женщины закрывали головы руками, кто-то молился вслух, кто-то звал по имени своих детей. Мальчики и девочки, ошеломлённые происходящим, цеплялись за матерей, не понимая, почему взрослые кричат и плачут. Конвоир, всё время дежуривший в вагоне, бросился открывать двери. Мать Ольги и Кати, побледневшая, но собравшая всю волю, крепко схватила дочерей за руки. Её взгляд метался по вагону — только бы успеть, вывести детей, подальше от адского гула. Она  подтолкнула дочерей к дверям, почти вытолкнула вперёд, будто отрывая от сердца.
— Бегите! — её голос сорвался на крик. — Быстрее! Мы вас догоним!
Девочки, с рюкзаками за спиной, рванули к лесу. Мать с Александром тащили тяжёлые чемоданы и заметно отставали. Катя бежала впереди, Ольга держалась позади, стараясь прикрывать сестру. Наконец они добрались до тёмной опушки, где густые ветви обещали укрытие. В тот же миг  прокатился новый взрыв, тяжёлый, гулкий, будто сама земля содрогнулась.



*******

             Девочка с трудом приоткрыла глаза. В висках стучало, в ушах звенел нестерпимый гул. Каждое движение отзывалось болью, тело дрожало. Она попыталась приподняться, но смогла лишь прошептать:
— Где я?.. Что со мной?..
Перед ней стоял мужчина с густой, местами седеющей бородой. В его взгляде не было угрозы — лишь тревога и облегчение.
— Слава богу, очнулась, — сказал он, пододвигая к ней стакан с отваром. — Это травы. Пей, не бойся. Поможет быстрее встать на ноги.
Катя осторожно дотронулась до стакана. Руки дрожали, губы не слушались. Терпкий, горьковатый вкус  согрел изнутри.
— Как тебя зовут? — спросил мужчина.
— Катя... — слабо выдохнула она.
— Имя помнишь — значит, всё не так плохо. Я Михаил, здешний лесник.
В памяти вспыхнули обрывки: крики, огонь, взрывы, земля осыпавшаяся сверху. Катя резко поднялась, но тут же пошатнулась — голова закружилась, ноги подкосились. Михаил успел подхватить её и осторожно уложил обратно.
— А мама? Брат, сестра?.. Где они?.. — голос её дрогнул.
— Лежи тихо, — сказал он. — Сначала нужно поправиться, а потом искать родных.
— А что со мной случилось? Почему я здесь?
— Нашёл тебя утром, после бомбёжки, — ответил лесник. — Лежала в ложбинке, засыпанная ветками и землёй. Только лицо виднелось. Санитары, видно, не заметили.
Слёзы выступили у Кати на глазах. Она закрыла лицо ладонями.
— Мама... Она, наверное, думает, что я погибла... Как же я теперь?.. Я ведь ещё маленькая...
Михаил помолчал, потом тихо добавил:
— Главное, что ты жива. Напиши фамилию, имена родных. Постараюсь разузнать о них.
Наутро в доме пахло картофельным супом с грибами. Михаил поставил перед Катей тарелку, рядом — кружку с травяным чаем.
— Поешь, а потом я пойду на станцию. Если задержусь, еда будет стоять  на столе.
Катя смотрела на лесника уже без прежнего страха. В его движениях не было ни спешки, ни суровости — только спокойная забота. Она понимала: этот человек вырвал её из смерти.
Комната, где она жила, была простой, но чистой и ухоженной. На стене висели фотографии, в углу стоял шкаф, на стуле лежал её рюкзак. Всё казалось чужим, но не страшным.
Ближе к вечеру вернулся Михаил. Его походка была узнаваема — он немного прихрамывал. Девочка встретила его робким взглядом.
— Не переживай, Катя. Они живы.
Девочка судорожно вдохнула.
— Правда?..
— Правда. Но... остальных посадили под конвоем в другой поезд и отправили в Казахстан, в город Алма-Ату.
Катя побледнела. Она отвернулась и уткнулась лицом в подушку. Из груди вырвались всхлипы. Лишь к ночи, устав от слёз, она уснула.
              Дни текли один за другим, похожие и бесконечно разные. Сначала Катя едва могла выйти из дому: ноги словно налились свинцом, дыхание сбивалось, и каждый шаг давался с усилием. Но постепенно силы возвращались. Теперь она иногда присаживалась на скамейку у крыльца, вслушивалась в дыхание леса и смотрела на неподвижные тёмные стволы. Их молчание было тяжёлым, чужим.
        Когда-то по вечерам она слышала за окнами шум улицы, смех соседей, звонкое «Катя!» — и бежала навстречу подругам. А теперь — только холодный шорох листвы и далёкий крик птицы.
          Вечерами Катя перебирала вещи в своём рюкзаке — единственном, что осталось от прежней жизни. Осеннее пальто, кукла, когда-то сидевшая на подоконнике, и платок матери - на нём, казалось, до сих пор хранилось тепло её рук. Катя прижимала его к груди, закрывала глаза — и на миг будто снова оказывалась дома, где горел свет, пахло пирогами и мама улыбалась ей с порога. Но миг таял, и возвращалась пустота.
              С каждым днём желание найти семью крепло. Катя всё чаще просила Михаила отправить её в Казахстан. Лесник колебался, но понимал: это её единственная надежда.
Когда она окончательно окрепла, он собрал для неё сумку с провизией. Дорога до станции заняла немного времени. Они шли медленно, почти молча.
— Вот, возьми, — он протянул сложенный листок бумаги. — Тут мой адрес. Вдруг когда-нибудь приедешь.
Катя бережно взяла листок.
— И ещё, — добавил он после паузы. — Никому не говори, что ты немка. Сейчас война. Люди злые, не понимают, что жившие здесь немцы ни при чём.
На станции Михаил поговорил с начальником, устроил Катю в вагон. Перед отправлением наклонился и сказал:
— Как приедешь в Алма-Ату — сразу иди в милицию. Они помогут.
Поезд тронулся. За окном медленно исчезал силуэт лесника — человека, ставшего ей опорой в самые страшные дни.

*****

              Несколько суток Катя ехала в поезде. Вагоны были переполнены: кто с узлами и чемоданами, другие держали на руках детей. Казалось, что весь народ куда-то спешит, унося с собой тревогу и усталость.
Поезд часто останавливался, подолгу стоял на разъездах, пропуская фронтовые эшелоны. За окнами тянулись серые станции, поля и бескрайние леса. Всё это казалось бесконечной лентой, натянутой между прошлым и неизвестным будущим.
 Разговоры о войне, о фронте, о сыновьях и мужьях сливались в непрерывный гул, от которого кружилась голова.
Катя сидела тихо, прижимая к себе рюкзачок, старалась не привлекать внимания. Дорога казалась бесконечной, а впереди была лишь одна надежда — мама, которая ждала в Алма-Ате.
На одной из станций в вагон поднялись два милиционера. Наступила тишина. Один из них громко сказал:
— Проверка документов!
Пассажиры засуетились, доставая паспорта и справки. У Кати же ничего не было. Она замерла, сердце забилось так, что казалось — сейчас все услышат.
— А ты, девочка, с кем едешь? Где родители? — строго спросил милиционер, остановившись напротив.
— Одна… К маме еду…, — прошептала она.
— Документы есть?
— Нет.
Мужчина нахмурился.
— Тогда пойдёшь с нами.
Слёзы подступили к глазам, но Катя только кивнула. И когда милиционеры отвернулись, она схватила рюкзак, метнулась к выходу и выскочила из вагона. Бежала, пока станция не осталась позади. Лишь оказавшись за посёлком, остановилась и, задыхаясь, оглянулась: погони не было.
Дорога вела вдоль огородов. Подсолнухи склоняли тяжёлые головы, будто провожали её молчаливыми взглядами. За огородами раскинулся луг, и там, внизу, переливалось озеро, будто зеркало, в котором дрожало вечернее небо. Катя спустилась к воде, умылась и немного пришла в себя. Солнце уже клонилось к горизонту, а ночлега не было.
На краю села она заметила покосившийся дом без стёкол. Заросший бурьяном, он казался неживым, словно стариком, который давно никому не нужен. Катя осторожно приоткрыла дверь. Внутри пахло сыростью. В дальней комнате она присела в угол, поджав ноги. Каждый шорох казался шагами, каждый треск — опасностью. Но усталость взяла верх, и девочка уснула.
Проснувшись утром, она не сразу поняла, где находится. Серые стены, пустота и тишина вернули её в реальность. Снаружи рассветало. Сквозь утренний туман донёсся гул поезда — где-то рядом был мост. Девочка вздохнула: пора снова в путь.
И только теперь она вспомнила: сумка с продуктами осталась в вагоне. Сил становилось всё меньше, голод напоминал о себе всё сильнее. Обойдя дом, она наткнулась на заброшенный огород. Разгребая землю руками, нашла несколько картофелин — должно быть, проросли сами из забытых клубней. Для неё это была настоящая находка.
          Катя пошла к озеру, чтобы вымыть руки. На берегу она заметила двух деревенских мальчишек. Они плескались в воде, ныряли, ощупывали дно руками и снова и снова выбрасывали на песок тяжёлые ракушки. Кучка блестящих, ещё мокрых створок быстро росла. Немного позже ребята поспешно разожгли костёр, подвесили закопчённый котелок на рогатину и наполнили его водой. Вскоре в котелок накидали ракушек. Катя, затаившись в кустах, стояла неподвижно, заворожённо наблюдая за происходящим.
Мальчишки действовали ловко: один тыкал палкой в огонь, а другой доставал из кипящей воды ракушки, раскалывал их ножом и ел мясо, будто это было самое естественное дело на свете.
Когда ребята всё съели, они сняли котелок с рогатины, спрятали его в кустах и тихо ушли, оставив тлеющий костёр и спокойное озеро.
Осторожно Катя вышла из укрытия, бросила в тлеющие угли несколько сухих веток, и пламя мгновенно вспыхнуло. Она снова подвесила котелок над огнём, и вскоре вода снова закипела.
Собирать ракушки оказалось гораздо труднее, чем казалось издали. Осторожно она вошла в холодную воду: дно было скользким, острые камни царапали ноги, а водоросли цеплялись за кожу. Сначала её охватила тревога, словно вода не хотела раскрывать свои тайные дары. Но постепенно она научилась нащупывать створки ногами, нагибаться и доставать ракушки на берег.
Впервые в жизни ей пришлось есть ракушки. Вкус был непривычным, с горьковатым привкусом сырости, а песок скрипел неприятно между зубами. Но голод оказался сильнее, и вскоре еда перестала казаться такой неприятной.
Позже она сходила за картошкой и запекла её на углях. Часть съела сразу, а часть завернула в широкие листья лопуха и спрятала в рюкзак — на потом.
Ночь она снова провела в пустом доме — холодном, с провалившейся крышей и запахом сырости. Сквозь щели в окне виднелось звёздное небо, и Катя долго не могла уснуть.
С рассветом, когда туман ещё лежал над лугами, девочка поднялась. Накинула рюкзак на плечи, нашла в доме длинную сухую палку — похожую на трость — и взяла её с собой, чтобы опираться в дороге. Впереди ждал путь — неизвестный, тревожный, но теперь в ней было чуть больше уверенности. Она знала: если она сумела добыть еду и пережить ночи в одиночестве, значит, справится и дальше.
Через некоторое время она вышла к станции. Там, возле вагона, заметила проводницу и робко подошла:
— Тётенька… помогите. Я вчера отстала от поезда.
Женщина устало посмотрела на неё:
— Одна ехала?
— Да…
— Тебе куда нужно?
— В Алма-Ату.
Проводница вздохнула и мягко сказала:
— Поезд туда будет только вечером. Помогу тебе.
Катя провела время в тесной вокзальной комнате. Потом её посадили в вагон. Вокруг сидели взрослые: кто дремал, кто жевал хлеб с салом, кто шептался. Никто не обращал на неё внимания. Девочка снова сидела одна, с рюкзаком и палкой, взгляд её был устремлён вдаль, словно надеясь увидеть кого-то знакомого. Два долгих дня она питалась лишь запечённой на углях картофелем. Временами в её груди поднималась досада и обида: разве люди не видят, что я одна, и другой еды у меня нет. Почему никто из попутчиков не может хотя бы поделиться крошечным кусочком хлеба? Лишь в последний вечер, когда стало известно, что уже утром они прибудут на место, Катя  осторожно достала последнюю картофелину. «Съесть её сейчас или оставить на самый крайний случай?» — думала она, опустив голову.
В этот момент мальчишка лет двенадцати, наблюдавший со стороны, протянул ей кусок хлеба. Катя осторожно взяла его и едва слышно прошептала:
— Спасибо.

*****
    
            Поезд медленно приближался к Алма-Ате. За окном мелькали выжженные солнцем степи, редкие домики с камышовыми крышами, вспыхивали сигнальные огни. Катя чувствовала, как сердце стучит всё быстрее, будто предчувствовало неизведанное.
Вот и остановка. Гул колёс стих, вагон дёрнулся. Девочка спустилась на перрон и, не зная куда идти, остановилась у стены вокзала. Она старалась отдышаться и унять дрожь — то ли от волнения, то ли от страха.
 Мимо тянулись вереницы эвакуированных: женщины с детьми, мужчины с чемоданами и тюками. Их лица казались застывшими масками тревоги и усталости. Под конвоем проходили группы депортированных переселенцев — шаг за шагом, под равнодушными взглядами конвоиров.
В одной из таких групп молодой парень, лет шестнадцати-семнадцати, что-то настойчиво пытался объяснить солдату, но ответом стал грубый удар ногой в живот. Парень согнулся и упал. Тут же бросился к нему мужчина, возможно отец, он поднял сына, хотел вступиться за него. Но приклад винтовки опустился стремительно. Мужчина рухнул на землю, кровь тонкой струйкой потекла по щеке.
Катя не выдержала —  ноги сами понесли её прочь. Она не захотела видеть, чем закончится эта сцена. Перед глазами встали воспоминания о собственном горе: арест отца, слёзы матери, страх, пронзивший детскую душу. Она знала, что в милицию идти бесполезно — там не помощь ждёт, а беда.
           Весь оставшийся день она бродила по чужому городу, не зная, где остановиться. Улицы были полны чужих лиц, возможно  равнодушных к чужой беде или поглощённых в своем горе. К вечеру ноги привели её обратно к вокзалу. Там, на тупиковой ветке, она нашла старый заброшенный вагон — когда-то в нём перевозили скот. Внутри пахло  соломой и сыростью. Но для неё это стало домом. Она собрала остатки соломы в угол, свернулась калачиком и улеглась.
Мысли вертелись вокруг одного: где искать родных? Может, они тоже здесь, среди толпы? Она решила каждый день выходить в город, всматриваться в лица, ловить взглядом хоть намёк на знакомые черты.
              Наступила ночь. Пыхтели тяжёлые паровозы, гулко раздавались протяжные гудки, и с ритмичным стуком катились колёса по рельсам. Всё это странно успокаивало, и она  уснула.
Наутро её встретил голод, но просить еду она не умела. Возле магазина толпилась очередь за хлебом по карточкам, а на небольшом базаре несколько женщин продавали овощи и фрукты. Катя стояла неподалёку, но не решалась подойти — слишком стыдно.
Вдруг воздух прорезал запах свежеиспечённого хлеба. Подъехала крытая повозка, из неё начали выгружать горячие буханки хлеба. Девочка, будто загипнотизированная, подошла ближе. На дне повозки валялись крошки. Она торопливо смахнула их в ладонь и с жадностью проглотила.
— Девочка, иди сюда, — услышала она.
Перед ней стояла женщина в платке. В руках — два красных яблока.
— Вот, возьми.
— Спасибо, тётенька… — прошептала Катя и тут же вонзила зубы в одно, а второе бережно спрятала в рюкзак, словно драгоценность.
С этого дня началось её нищенское существование. Иногда удавалось раздобыть крошки у магазина, иногда прохожие протягивали что-то на ходу. Однажды Катя сняла с себя вязаный свитер и, оставшись лишь в пальто, пошла на рынок. Она остановилась возле старушки, торговавшей отрубями. Та насыпала ей стакан, но свитер принимать отказалась. Тогда девочка подумала: люди помогают нехотя, а она сама ещё ни разу не решилась попросить.
С каждым днём Катя слабела, силы покидали её. Она всё чаще падала в обморок. В бесконечных скитаниях, полных лишений и голода, тянулись дни, сменяясь неделями.
           Наступали длинные, холодные ночи. В своём вагоне она тщетно пряталась в остатках  соломы. Холод пронизывал  хрупкое тело до костей. Иногда ей казалось, что она уже не проснётся, но первые лучи солнца вытягивали её из ледяного сна.
Ходить по городу не было сил. Катя приходила к вокзалу, садилась в сторонке, с грустью наблюдая за людьми. Человеческое горе, страданье, смерть людей, всё это она  видела, поэтому не чувствовала себя отвергнутой. В таком же положении находились тысячи людей. Это странным образом немного утешало: она была частью общей беды.
Однажды утром, очнувшись после очередного обморока, она почувствовала страшное головокружение. Попыталась подняться — и снова упала.
Лицо её стало серым, тусклым, словно пепел осел на коже и лишил её всякого тепла. Под глазами легли тени, губы растрескались, и каждое слово отдавалось болью. Она тихо застонала — почти неслышно, так, что этот стон легко спутать с дыханием. — Мама… я умираю… — еле выдохнула она, и в этих двух словах прозвучала вся её тоска, вся её последняя мольба. В груди сжалось от обиды, от такой горькой несправедливости: никто из близких не узнает, как она медленно угасает, никому не расскажут о её последних часах жизни. Ни теплого взгляда, ни ласкового слова. Она уходит в одиночестве, и сама мысль об этом обжигала сильнее болезни. Быть забытой. Никем не услышанной. Исчезнуть так, будто её никогда не существовало.
И вдруг в голове вспыхнула мысль: А вдруг именно сегодня я встречу свою мать? Эта слабая надежда стала огоньком, который на миг оживил её.
Собрав последние силы, Катя поднялась, взяла свой  рюкзак и шатаясь побрела к вокзалу. Села на скамейку, стараясь отдышаться.
Небо тем временем затянули тяжёлые облака. И вдруг — первые снежинки. Они падали на землю легко и беззаботно, словно не знали о человеческой боли. Девочка вытянула ладонь, собрала горсть снега и принялась есть его, чтобы хоть немного утолить жажду и голод.
Но сил уже не оставалось. Голова стала тяжелой, веки опустились. Она потеряла сознание.  Мягкие снежинки всё падали и падали, укрывая её маленькое, почти безжизненное тело, будто хотели согреть своим холодным покрывалом.   

*****

            Рабочий железнодорожной станции увидел девочку в грязном пальтишке и изношенных чулках. Он быстро подбежал, подхватил её на руки. Тело было лёгким, как у птенца, а дыхание — редким и болезненно свистящим. Из-под  платка выбивались нечесаные, спутанные пряди волос.
Он поспешил домой, крепче прижимая её к груди, словно боялся, что холод успеет забрать у него это маленькое, едва живое существо.
Уже в тёплой комнате Катя ощутила, как пальцы рук и ног начинают оттаивать. Сначала пришла мучительная боль, потом слабое тепло. Эта боль вернула её в сознание. Мужчина налил ей чаю, всыпал сахара и подал. Девочка с трудом поднесла кружку к воспалённым, потрескавшимся губам. Сделав несколько глотков, чуть ожила. Взгляд её оставался пустым, отрешённым. Казалось, она ещё не до конца верит, что всё это — наяву.
После чая мужчина отрезал кусок хлеба, щедро намазал яблочным повидлом. Девочка молча ела, глядя в одну точку.
— Меня зовут Николай, — мягко сказал он. — А это мои дети, — он указал на двух мальчиков пяти-шести лет, что стояли рядом и с любопытством смотрели на неё. — Поживёшь пока у нас. А сейчас ложись, отдохни.
Катя провалилась в сон и проснулась только вечером. Мальчишки всё ещё были рядом — шептались, украдкой поглядывали на неё, пытались улыбнуться, но девочка не находила в себе сил ответить взаимностью.
Вскоре в дом вошла Анна — жена Николая. Увидев незнакомую девочку, она удивлённо приостановилась:
— А кто это у нас?
— Нашёл на вокзале, — спокойно пояснил Николай. — Была без сознания. Жалко стало — домой принёс.
Женщина села рядом, осторожно обняла девочку за плечи.
— Что с тобой случилось? — спросила она тихо.
Катя хриплым, сбивчивым голосом стала рассказывать. Слова рвались наружу, то обрывались, то захлёбывались слезами. Анна не перебивала, только слушала. Когда девочка умолкла, женщина погладила её по голове и мягко сказала:
— Если не найдёшь своих — будешь жить у нас.
С того дня жизнь Кати переменилась. Она заметно окрепла, перестала  дрожать по ночам. Помогала по хозяйству: растапливала печь, готовила, ухаживала за мальчиками. Иногда, оставшись одна, доставала из-под подушки куклу — ту самую, сшитую матерью, — прижимала её к груди и долго сидела, погружённая в воспоминания.
Через три месяца Николай и Анна официально приняли её в семью, дали свою фамилию. Катя пошла в школу. Весной, как и другие школьники, работала на сельхозработах, а осенью снова возвращалась за парту.

*****

           Закончилась война. Катерина, продолжала учёбу, но не прекращала поиски родных. Сколько писем она отправила, сколько раз обращалась в разные инстанции — всё тщетно. Окончив школу, она устроилась на работу. В том же году судьба подарила ей встречу с Сергеем — рассудительным, добрым юношей, студентом строительного техникума. Их дружба незаметно переросла в тихую, прочную любовь. Сыграли скромную свадьбу. Родители Сергея приняли её, как родную дочь, и в их доме Катерина впервые ощутила ту самую семейную теплоту, о которой мечтала с детства.
Приближался первый отпуск. Катерина заранее купила билет, собрала чемодан и с нетерпением считала дни.
           За два часа до отправления она уже сидела в зале ожидания. Когда объявили посадку, она заняла своё место в плацкартном вагоне. Поезд тронулся, увозя её туда, где когда-то оборвалась вся её прежняя жизнь.
На третьи сутки Катерина сошла на знакомой станции. Выйдя на перрон, она направилась вдоль железнодорожного полотна, всматриваясь в окрестности. В памяти вспыхивали смутные образы, как будто издавна забытые.
— Девушка, чего вы здесь бродите? — услышала она за спиной.
Катерина обернулась. Перед ней стояла женщина с ведром.
— Скажите, пожалуйста, где жил лесник Михаил, дедушка мой… — тихо спросила она.
— Почему «жил»? — удивилась женщина. — Он и сейчас там живёт. Ты ему, значит, внучка?
Катя помедлила и кивнула:
— Да.
— Тогда иди вон туда, — женщина махнула рукой в сторону леса. — Увидишь дорогу — по ней прямо и дойдёшь к дому.
            Катерина шагала по узкой ухабистой дороге. По обе стороны стояли берёзы, их ветви сплетались в зелёную арку, пронизанную солнечными лучами. Птицы перекликались со всех сторон. Впереди открывался луг, за которым темнел смешанный лес. У самой кромки, среди трав, виднелся бревенчатый дом.
На крыльце сидел Михаил. Он читал газету, но, услышав шаги, поднял голову. Перед ним стояла стройная девушка, в чертах которой угадывалось лицо той самой девочки, однажды им спасённой.
— Катя? Неужели это ты?! — воскликнул он с неподдельным удивлением и радостью.
— Да, дядя Миша. Это я, — ответила она, улыбнувшись.
Он поднялся, подошёл и крепко обнял её, словно дочь.
— Ты нашла свою маму?
— Нет… — Катя тихо покачала головой.
— Прости, что тогда не смог поехать с тобой.
— Я понимаю, — мягко сказала она. — А вы почти не изменились.
— Ты была ребёнком, потому и казался я тебе стариком. А ведь мне и пятидесяти не было, — усмехнулся он.
— Может, помочь вам чем-нибудь? — предложила Катя.
— Даже не знаю, чем ты мне теперь поможешь.
— Не сомневайтесь. Я многое умею. Хотите, приготовлю обед?
— Ну, раз так… Почисти картошку да поджарь с салом. Я всё принесу.
Михаил вынес продукты из погреба, а Катерина занялась готовкой. Он сидел рядом и с умилением наблюдал за её ловкими движениями. Вскоре аромат жареной картошки наполнил дом. На деревянной подставке дымилась сковорода с золотистыми ломтиками картошки и шкварчащим салом. Рядом стояла миска солёных груздей и графин с  ягодным вином.
За едой Катерина рассказывала о прожитых годах: о людях, которые удочерили её, о трудностях и радостях, о семье.
После обеда она попросила:
— Покажите то место, где вы меня нашли.
— Конечно, — кивнул лесник.
Они шли молча. У самой опушки, рядом с железной дорогой, Михаил остановился.
— Вот здесь. В той ложбинке ты лежала.
Катерина подошла к берёзе, прислонилась щекой к гладкой коре. Воспоминания нахлынули тяжёлой волной. Самый страшный день её жизни всплыл перед глазами.
Домой они возвращались в тишине. Катерина думала о Михаиле: он почти ничего не рассказывал о себе, но в его облике ясно проступали следы одиночества и давней боли.
— Дядя Миша, а вы почему один? — спросила она вдруг.
— Некому со мной жить, — ответил он спокойно. — Родителей не помню, в детдоме вырос. Потом выучился, стал лесником. На войну не взяли — инвалид.
Он помолчал и добавил:
— Был у меня сын… Погиб в Советско-финскую войну, в сороковом году. А через полгода жена умерла. С тех пор один. Нет горя страшнее, чем потерять самых близких.    
             Катерина не стала продолжать расспрашивать лесника о его прошлом: было ясно, что он не хочет возвращаться к этой теме. Их общение постепенно перешло от разговоров к делам. Каждое утро они седлали лошадей и отправлялись в обход леса. Катерина быстро привыкла к дороге, чувствовала себя всё увереннее в седле и уже различала мерный ритм поступи своего коня от спокойного, уверенного шага лошади лесника.
Лес встречал их влажным ароматом хвои, туманными просеками и глухим эхом копыт по мягкой земле. Лесник показывал тайные тропы, знал каждое дерево, каждый ручей, и казалось, будто разговаривал с природой на её языке. Катерина слушала и училась видеть то, на что раньше не обращала внимания: едва заметные следы зверей, переливы света в кронах, шорохи, полные скрытой жизни.
Так незаметно пролетела неделя.
Когда пришло время уезжать, Катерина почувствовала, что расстаётся не только с лесом и его тишиной. Уезжая, она словно оставляла там часть самой себя — среди сосен и извилистых тропинок, рядом с человеком, который однажды спас ей жизнь и безмолвно открыл ей другой мир.

*****
 
         Когда Сергей, муж Кати, окончил техникум, его направили на работу в  город Талды-Курган. Переезд оказался несложным: всё их имущество поместилось в три чемодана, и уже через несколько часов автобус привёз их в новый, пока ещё чужой город.
Первое впечатление было тягостным: улицы казались пустыми, дома — серыми и безликими. Но вскоре всё изменилось: Сергею предложили работу, семья получила небольшое жильё, и постепенно жизнь обрела устойчивость.
          Через год в доме раздался первый детский крик — родилась дочь. А ещё через два — сын. Для Катерины это было подлинным чудом: в этих голосах, в первых шагах и смехе детей она обрела то, чего лишилась когда-то — тепло семьи, ощущение дома, где ждут и любят.
Жизнь шла своим чередом. По утрам Сергей спешил на работу, а Катерина, держа за руки малышей, вела их в детский сад. Вечерами вся семья собиралась за общим столом: запах супа, негромкие разговоры, радость от того, что они вместе. Летом они выходили гулять в центральный парк - неподалёку: дети катались на качелях, а  родители сидели на лавочке и молча смотрели на них, чувствуя спокойное счастье.
           И всё же в душе Катерины жила память о холодном и голодном времени. Эти воспоминания не исчезали — они жили глубоко внутри, словно тлеющий огонь. Порой грусть накатывала внезапно — как холодная волна. Тогда Катя старалась уединиться, чтобы не расстраивать детей своей печалью.
 Когда дочери исполнилось десять лет. В тот вечер на столе стоял торт, в чашках остывал чай.  Глядя на дочь, Катя вдруг словно увидела саму себя. В этом же возрасте она чудом осталась жива,  проехала тысячи километров, умирала от холода. Сердце сжалось, и слова сами прорвались наружу.
Она рассказала детям о разлуке и бесконечной дороге, где дни тянулись без конца, о жизни у чужих, но добрых людей, которые делились последним, и об утрате, оставившей в душе незаживающий шрам. Она говорила тихо, но в каждом слове звучала тяжесть прожитого и та боль, которую не может стереть время.
Дети слушали молча, затаив дыхание. И впервые они увидели в матери не только строгую и заботливую хозяйку дома, но и женщину, прошедшую через испытания. В их глазах отразилось сочувствие, сопереживание и новое, более глубокое уважение. С того вечера её молчание стало для них понятным: за ним скрывалась не пустота, а память, с которой невозможно расстаться.
Шли годы. Сергей по-прежнему работал, обеспечивая семью. Дочь поступила в институт, сын ушёл служить в армию. Дом становился тише, но он оставался наполненным заботой и теплом. В нём всегда чувствовалось то главное, чего Катя искала всю жизнь, — надёжность и любовь.

*****

          Август выдался жарким, с едва колышущимся в полуденном мареве воздухом.
В одну из суббот Катерина с самого утра отправилась на центральный рынок. Она шагала между прилавками, где пахло спелыми яблоками, медовыми дынями и терпкими специями. Затем направилась в мясной павильон — просторное помещение. Здесь всегда царил особый порядок: продавцы в белых халатах ловко орудовали ножами, выкладывали на прилавки ровные куски, а в очереди покупатели терпеливо ждали, обсуждая последние новости или цену на продукты. Мясо сюда привозили люди из окрестных колхозов и продавали сами, без перекупщиков. Она выждала свою очередь и подошла к прилавку.
— Вам какое мясо? — спросил продавец с заметным немецким акцентом, глядя на неё внимательным взглядом.
— Пожалуйста, дайте то, где поменьше сала, — тихо попросила Катерина.
Расплатившись, она положила свёрток в сумку и на мгновение задумалась: сколько же немцев живёт в Казахстане… и среди них, быть может, есть её родные? а она до сих пор, ни кого так и не нашла. Воспоминания, как всегда, накрыли её. Катерина прошла дальше, к овощным рядам. Купила несколько помидоров и вдруг остановилась, словно натолкнулась на невидимую преграду. У прилавка стоял мужчина лет пятидесяти. В его лице проступало нечто слишком знакомое, почти родное. Те же глаза, только чуть потускневшие от прожитых лет; тот же твердый, упрямый подбородок, та же улыбка. Сердце болезненно дрогнуло: перед ней стоял словно ее сын, перенесенный в иное время, старший, мудрый, но и надломленный невидимой тяжестью. Она не могла объяснить, отчего это сходство так потрясло её. Казалось, сама судьба ненароком приоткрыла завесу будущего. Рядом — женщина, приветливая, с мягкой улыбкой. На их прилавке блестели на солнце янтарные банки с мёдом. Катерина подошла ближе. Женщина протянула ложечку:
— Попробуйте, наш мёд душистый.
Мёд оказался густым, тягучим, с ароматом полевых цветов. Катерина купила литровую банку, передала деньги. Женщина обернулась к мужчине:
— Саша, дай сдачу.
Имя поразило Катерину, словно удар. Александр — именно так звали её брата. Она всмотрелась внимательнее: знакомые линии лица, этот взгляд — пронзительный, до боли родной.
— Извините… — голос её дрожал, — а как ваша фамилия?
Мужчина слегка улыбнулся, переглянулся с женой и назвал фамилию.
Катерина побледнела. В груди словно что-то оборвалось.
— Скажите… у вас были сёстры?
— Да, — тихо ответил он. — Оля и Катя. Но в начале войны нас депортировали из Украины и по дороге наш эшелон разбомбили. Оля погибла, а Катю… мы потеряли.
Он замолчал, опустив глаза. Катерина едва не вскрикнула, силой удерживая себя.
— А мама… мама жива!!? — слова вырывались у неё с трудом. Этот вопрос жёг её душу всю жизнь. С того дня, как судьба разлучила их, она не переставала надеяться, воображала бесчисленные сцены встречи, готова была отдать всё, лишь бы ещё раз увидеть родное лицо матери.
Она смотрела на брата с мучительным ожиданием, молча, умоляя его произнести единственное, самое заветное слово.
— Да… мама жива, — наконец сказал Александр.
Катерина не выдержала. Слёзы потекли по её щекам, она едва держалась на ногах.
— Я… я твоя сестра, — прошептала она, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз, который несла долгие годы.
  Александр, ошеломлённый внезапным откровением сестры, тоже не смог сдержать слёз. Они без промедления закончили торговлю и отправились к дому Катерины.
Оставив покупки, она взяла самое дорогое, что хранила все эти годы: старую куклу с потёртым платьицем и материнский платок, выцветший, но такой родной. Прижав их к груди, Катерина садилась в машину, повторяя про себя, как молитву:
— Только бы с мамой всё было хорошо… сердце у неё уже не молодое…
Дорога уходила к предгорьям Джунгарского Алатау. Там, в селе Тельман, жили семья Александра и мать. Село было основано в сороковые годы, когда сюда насильно переселяли немцев из западных районов страны. И даже когда комендатуру отменили в пятьдесят шестом году, все так и остались здесь, не имея права вернуться в родные места. Машина мягко покачивалась на трассе, и Александр, не отрывая взгляда от дороги, рассказывал:
— Тогда мы хотели тебя искать… но нас погрузили в другой эшелон под конвоем. Сказали: «Остальные погибли». Мама… так и не смогла смириться с этим. Она всегда верила, что ты жива.
Каждый раз, когда я возвращаюсь из города домой, она встречает меня у ворот. Стоит тихо, смотрит мне в глаза с надеждой и ждёт… ждёт, когда я произнесу: «Катя нашлась». В эти моменты мне становится тяжело на душе. Я подхожу к ней и просто обнимаю её молча, без слов.
Катерина слушала, и каждое слово отдавалось в ней болью и счастьем одновременно.
Они въехали в село. Невысокие домики с белыми стенами стояли ровными рядами. В каждом дворе — цветы, виноград, ухоженные клумбы. Воздух был насыщен тишиной и ароматом цветов. Казалось, сама природа затаила дыхание, оберегая эту хрупкую гармонию.
У одного из домов, на лавочке у ворот, сидели три пожилые женщины. Они мирно беседовали, прищуриваясь от солнца. Среди них — их мать.
— Что-то он быстро вернулся… — заметила одна из соседок, глядя на Александра.
— Катя, подожди в машине, — прошептал брат. — Мы её подготовим.
Но мать уже поднялась с лавки. Будто почувствовала. Медленно подошла ближе, вглядываясь в машину. Её шаги были осторожны, но в глазах светилось нетерпение.
— Саша… — тихо спросила она, почти не слышно.
— Кто у тебя в машине?..
— Мама… — только и смог произнести Александр.
Но старушка уже не смотрела на сына. Её взгляд приковала женщина в машине. Катерина вышла, крепко прижимая к груди куклу, словно последнюю нить, связывавшую её с прошлым. Они остановились друг против друга, не находя сил заговорить.
— Это же… кукла моей Кати… — прошептала мать, протягивая дрожащую руку.
Она шагнула вперёд, и уже ни разум, ни глаза — сердце подсказывало ей: перед ней стоит дочь.
— Мама… мамочка… это я… твоя Катя…
Словно разом сорвалась последняя преграда: они бросились друг к другу и слились в объятии. Две жизни, разлучённые войной, вновь нашли друг друга. Их рыдания сотрясали воздух, и слёзы говорили громче любых слов. Руки дрожали, но держали так крепко, будто в этом усилии заключалась сама жизнь, будто малейшая слабость могла разрушить чудо.
           Они стояли, не замечая ни времени, ни людей вокруг. Мир словно отступил в сторону, давая место лишь их встрече. Старушка, всё ещё не веря до конца, медленно касалась лица дочери, словно боялась, что оно растает, как сон. Катерина улыбалась сквозь слёзы — улыбкой ребёнка, которого мать когда-то потеряла и который вернулся спустя долгие годы.
И в этом мгновении не было прошлого и будущего — только настоящее, наполненное безмерной любовью. Казалось, сама жизнь остановилась, чтобы сохранить их единение, и лишь сердца били в унисон, подтверждая: они снова вместе.