Гудбай, май лав, гудбай ЧастьI

––...те, у кого был обнаружен ген дэ четыре, обладали повышенным половым влечением и сексуальностью.   Носителями гена сексуальности являются не более тридцати процентов людей. Таков научный вердикт. Вот так, - горестно вздохнула Инга,  как будто только что вычитанное с какой-то не той стороны процентного соотношения касалось её лично, и было ничем иным, как её приговором. Или диагнозом.   
Она перестала раскачиваться в кресле-качалке, отбросила  журнальчик и,  коверкая свою речь под детский лепет, попросила чаю.
–– Плиииз, – состроив мину попрошайки, пропищала, дурачась.
–– С лимончиком?
–– И медом!
Когда я вернулась в гостиную, Инга, по-сосисочному обтянутая в мой шелковый пурпурный халат, стилизованный под кимоно, стояла у окна, опершись на подоконник локтями, и как будто упивалась  видом ночного проспекта, дивно открывавшегося с моего пятнадцатого этажа. Сразу после того, как на улице загорались фонари и начинали подмигивать бессчетным  желтоглазьем высотные постройки, а красные огоньки габаритов авто елочной гирляндой резво елозили по черному зеркалу дороги, картинка за стеклом  и в самом деле, преображалась в праздничную открытку.
 
–– Ленок, у тебя есть бинокль?
–– Зачем тебе?
–– Тридцать процентов - это примерно треть окон дома напротив..
–– Ну ты даешь, неужели стала бы рассматривать, как треть дома носятся по квартире, размахивая геном сексуальности?
–– Выходи за меня замуж, Ленок,- не в первый уже раз и, вроде как, ни с того ни с сего - пошутила подруга детства. Я громко хмыкнула и рассмеялась.
Впервые о твёрдом  намерении весь остаток жизни провести со мной и только со мной она объявила ещё в пулковском аэропорту, когда я встречала её с охапкой белых хризантем. Тогда в ответ, утирая с уголков глаз, внезапно хлынувшие, слёзы радости, я энергично затрясла головой, а  теперь решила снизойти до шутки и повеселиться вместе с ней:
–– А *** у тебя есть?   
–– А надо? – Инга  тоже фыркнула и расхохоталась.
Она хохотала и хохотала, и никак не могла остановиться, а я вдруг ощутила, в каком она находится  тягостном напряжении. Осторожно  переставив  с подноса на журнальный столик две чашки с чаем и розетку с мёдом,  я села в кресло рядом.
–– Что  с тобой, расскажешь, наконец? Чего ты так развеселилась-то?
Подруга  перестала истерически  заливаться, уставилась на меня странным немигающим взглядом, будто решаясь на что-то. Без макияжа  Ингино лицо смотрелось беззащитным, по-детски наивным, к тому же слегка обеспокоенным и утомленным.  Всю вторую половину  дня  мы неутомимо разгуливали по историческому центру  достославного  города: буквально за руку, я вдохновенно водила  Ингу от одного памятника архитектуры к другому и уходила её, бедную, так, что по возвращении она прямиком отправилась в ванную, чтобы  остудить  под прохладной водицей, натёртые до мозолей, ноги.
–– Ну чего ты? - ещё раз рискнула вывести подругу из оцепенения
–– Помнишь, девчонками мы мечтали, как будем жить вместе? У тебя дома на кровати, за шкафом, крепко обнявшись, помнишь, мечтали? 
–– Помню, Ингуль, помню.
–– За всю жизнь, Леночка, только  ты меня и любила, просто так, за ни за что. Выйдешь, Леник, а? Я богатая женщина. Детей у меня нет и никогда...- поперхнулась, откашлялась,  -  и ... да...  а у тебя две девки навыданье. Обзаведутся семьями, нарожают деточек. А мы, мы с тобой  внуков будем нянчить вместе, вместе разъезжать по курортам средиземноморья, вместе водить их в школу, в разные кружки и секции...вместе...

Весь этот вздор раскрасневшаяся, чуть ли не слившаяся в единое целое с атласным кимоно, Ингуля верещала уже из кресла, отхлебывая чай  и поглядывая на меня ненормально искрящимися глазами. С виду взрослая женщина, основательная такая, важная, а в голове.. в голове - детский сад. Я представила, как  утром она перекатывается ко мне со своей половины кровати,  и, пихая  в бок пухлым кулачком, или трогательно оглаживая по попке, горячо шепчет:
–– Вставай, дорогая,  пора собираться. В ясли.
А после, в одном нижнем белье у раковины  в ванной, толкаясь грудями пятого размера (а у обеих, как на заказ, вымахали  бахчевые культуры), она щиплет меня за сосок и умилительно мурлычет: 
–– Какая же ты была мыр-мыр-мармеладная  прошлой ночью, дай поцелую, мою кошечку.
 
Я бы успела нафантазировать ещё ни один эпизод нашего  с Ингусей повседневного жития-бытия, если бы мой мобильник не  стал выводить рулады сладкоголосого Демиса Руссоса:
–– Форева энд эва... форева... – вибрировал сотовый, усиливая звук с каждой новой секундой.
Инга недовольно поморщилась, по частым настырным трелям она уже знала, что виртуозный кастрат надрывается, когда меня вспоминает мужчина по имени Данила. 
–– Да, привет, - заговорила я в трубку, подстраивая голос на ласково-воркующий лад.
На том конце обрадовались и вразумительно сформулировали категорическое желание о скорейшей встрече.
–– Даня, милый, ну ты же знаешь, я не могу всё бросить и сломя голову броситься в наш долгожданный омут, у меня гостит моя любимая подруга, мы ещё не наговорились, не надышались, не нагляделись друг на друга.
Не в первый уже раз я вежливо, рисуясь, как кисейная барышня,отфутболивала нежного друга и любовника, томящегося и скучающего в  недельном забвении.

–– Ты же  сказала, что он  несвободный, - Ингино лицо  исказила ничем не прикрытая ревность, - Ну зачем тебе несвободный, зачем тебе всё это ненастоящее? Они все эти проходимцы– уроды моральные, им бы только взять.
Брезгливое негодование,  с которым подруга произнесла последнее слово, взлетело  на  максимальную высоту  непонимания.  Вопрос, казалось бы, на животрепещущую тему, топориком завис в воздухе, угрожая обрушиться и разрубить пространство на две половины, проложив между нами плоскую плоскость неуместного отчуждения. Я лишь звучно выдохнула – ответ  о том, что  женщина вообще-то, по-определению, рождена  давать тем, кто может «только взять», ёрзал у  меня на языке,  но  я его не стала озвучивать. В принципе, если обмозговывать применительно к «проходимцам» глагол «взять» в более полном смысле, Инга оказалась бы права, как оказывалась правой всегда, когда мы о  чем-либо спорили в те  далекие времена нашего детства.

Серия нетерпеливых звонков в дверь и затем  суматошная возня в прихожей случились, как нельзя кстати,  и не дали расколоться пространству надвое. Как будто бы подгадали, удачно  вернулись с киносеанса мои дочери, и скоро  совместное  чаепитие и беспрестанная застольная  болтовня сгладили неровные края  несостоявшегося  бредового разговора по поводу  странного Ингиного желания соединиться со мной брачными узами.
 
И всё же  перед сном подруга  не юркнула ко мне в постель, чтобы предаться трогательным воспоминаниям  о наших школьно-дошкольных шалостях, проказах и прочем, как делала это каждый вечер, прежде, чем уйти в комнату, где я стелила  ей на диване.
Лежа в просторной кровати и таращась в  потолок, «выбеленный» полосатыми бликами, отсвечивающих с дороги, фар, я долго колебалась - а не пойти ли мне самой к подружке, не потолкаться ли задницами, созерцая друг друга в хрустальном свете ночника, не поделиться ли, задушевно щебеча, теперь уже совсем не детскими секретиками. Ничего так  и не предприняв, я уснула под аккомпанемент, копошащихся в голове, воспоминаний.

Инга поселилась у меня  три дня назад. Неожиданно нагрянула из-за кордона, где безвыездно прожила почти  пятнадцать лет. Первые годы её эмиграции мы поддерживали общение, созванивались и даже писали предлинные подробные письма – натуральные письма, на  бумаге. Пересылали друг другу кучу фотографий, а потом вдруг переписка заглохла, и созвоны как-то прекратились сами собой. Несколько лет подряд  в день её рождения я продолжала набирать заморский номер, но безуспешно – абонент был недоступен. Поиск также не дал никаких результатов, когда я пыталась разыскивать Ингу через Интернет. Исчезла. Испарилась. Как сквозь землю провалилась. И вот, объявилась – здравствуйте, я ваша тетя - Инга, Ингуля моя, Ингусенька. Ингусёныш.
В  аэропорту  еле признала подругу - из стройной девушки с длинными вьющимися пепельными волосами она превратилась в этакую стильную мадам в шляпке – раздобрела, посолиднела - ну прямо дама  из Амстердама. И только глаза, глаза остались прежними – многозначительными, влажными спелыми вишнями, с необыкновенно проницательной точечкой посередине.

Как нам обеим неоднократно рассказывали, нас познакомили в песочнице. Ну, кто-кто – наши мамы, кто ещё. Года по два нам было, может, чуть больше, и жили мы тогда в одном  огромном многоквартирном доме, в одном подъезде,  на одной площадке. Правда, осознавать, что мы чрезвычайно близкие девочки-соседки стали гораздо позже. А дружить... вот  дружить начали буквально с ясельного возраста.  Ведерки, куличики лопаточки, и прочие прогулочные аксессуары раннего детства– это наши общие воспоминания. И первые «на» и «отдай», первые невинные проказы и бурные  всхлипы, первые наивные примирения  за пальчик ( как-как там – мирись, мирись, больше не дерись?), как и  первые признания...– в любви, в дружбе, в ненависти, да во всем –  всё на двоих. 

В отличие от меня у Инги не было ни отца, ни брата. Подруга моя была  единственным  и феноменально самостоятельным ребенком молодой и до неприличия  привлекательной женщины - тёти Лиды. Не только это обстоятельство бесконечно рознило наших матерей, а  ещё и совершенное  иное образование и род деятельности моей материи, и, безусловно, её статус замужней женщины.   Моя мама  работала в управлении газового хозяйства, управляла отделом... и одновременно запросто управлялась с семьей из четырех человек. Высокий шиньон туго собранных на затылке волос придавал маминому лицу, принципиально не знавшему косметики, строгую правильность и... заурядность,  что ли. Унылые мешковатые платья, серые юбки и пиджачки, безликая обувь на низком каблуке, габаритная незатейливая сумка  для документов и одновременно продуктов питания  - вот стандартный гардероб женщины-инженера совкового времени. Совковый гардероб,  который  дополнительно привносил серую будничность всему её облику и мыслям, надо полагать, тоже.

Ингина же  мать на работу ходила разодетая, как на праздник -  я помню до сих пор. Бабушки,  рассевшиеся на  скамейки в тесный ряд, как  нахохлившиеся на одной ветке воробьи, неизменно, как по команде, сворачивали свои головы в след красивой  женщине в обтягивающих  стройную фигуру ярких трикотажных одеждах.  Всегда с идеально уложенной, волосок к волоску,  прической, с подведенными глазами, подкрашенными  перламутровой помадой губами, с ,покачивающейся в руке,  изящной дамской сумочкой, тётя Лида являла  собой, чуть ли, не актрису театра и кино, и, понятное дело, была излюбленным объектом для сплетен всё тех же скамеечных пенсионерок.
Нет, тётя Лида не была актрисой, и диктором  телевидения не была, не отоваривалась дефицитными шмотками, используя служебное положение в каком-либо из универмагов, и  в цирке, разъезжающем с гастролями по ближнему зарубежью, не работала.  Она работала секретарем при каком-то  бооольшом начальнике или даже директоре, не берусь вспомнить какого производства, и выглядеть безупречно  было её обязанностью. И этой обязанности тётя Лида посвящала уйму времени, а Инга с очень раннего возраста – не в пример мне – оставалась дома одна, ничегошеньки не опасаясь;  умела не только  с пользой занять себя, но  и достойно – без ущерба для жилища - обслужить: зажечь спичку и газовую конфорку, разогреть суп или макароны.

–– Тётя Нина, не переживайте, я доведу вашу Лену до группы, идите-идите, а то опоздаете на работу.
Правильно выговаривая каждую букву –   в отличие, опять же, от меня, искажающей половину алфавита, Инга в диалоге с взрослыми всегда старалась выглядеть рассудительной и ответственной.
–– Очень на тебя рассчитываю, Инга, - трафила ей моя мать. Потом она чмокала меня во все щеки и просила непременно  съесть все, что дадут на обед  и ужин.
–– Холосо,-  кивала я, целуя её в ответ.
–– Инга, проверь, пожалуйста, что бы носовой платочек  всегда был в кармашке платьица ..
–– Я проверю, –  заверяла Инга и тут же, подражая кому-то из взрослых, обращалась ко мне,   - давай руку, идём уже, горе моё.
Вот так вот, за руку мы шли в  наш общий садик, а спустя время так же рука об руку  шагали  в одну школу. Ах, Инга, Инга, она действительно в те далекие годы была и взрослее и самостоятельнее, и я не особо сопротивлялась, когда она по-командирски отдавала какие-нибудь распоряжения-просьбы взрослых,  хотя и была младше её всего-то на какой-то месяц.

Наши родители никогда не дружили особо, так – приятельствовали, и  все же... И всё же Инга часто оставалась у нас ночевать. Как ни крути, материнство вовсе не препятствие для одинокой женщины, чтобы  хотеть - не перехотеть устроить своё личное женское счастье. Однако, в  те  совдеповские времена подобное желание бесцеремонно обсуждали. И осуждали. Жестко и беззастенчиво. Это чувствовалось и во дворе и у нас дома, когда спорящие между собой родители, завидев меня, внезапно умолкали. Нет, тётя Лида никогда не водила к себе мужчин, она сама куда-то вечно уезжала, или её увозили на машине – то на Жигулях, а  то, бывало, и на  Волге.
–– Я по делам, будь умницей, - говорила тётя Лида напомаженными губами, но  глаза  при этом  не излучали и половины той озабоченности, что  излучали глаза моей мамы. Понимала  ли это Инга, я не знаю, мы не откровенничали на эту тему . Зато про отца она много  и охотно рассказывала сама.
–– Мой папа немец.
–– Фашист? – я с ужасом округляла глаза.
–– Глупая что ли, нет, он хороший немец, он за  наших, он из ГДР немец, а не ФРГ, и поэтому у меня такая странная фамилия Шперлинг.
Био-отец Инги, с её слов, играл на гитаре в одном очень известном зарубежном  ансамбле. Она называла название группы, но я не старалась запомнить название, я представляла, как он играл для тёти Лиды, а она  танцевала, улыбалась и, строя глазки, виляла бедрами, как  это  только она умела делать, когда шла  по улице - красиво  и завораживающе.
 –– Когда папа -  давно ещё - приезжал  с концертами к нам сюда,  у  мамы с ним случился самый настоящий роман – такой,  как в кино показывают, но ему нельзя было остаться  с нами, а маме было нельзя поехать к нему, поэтому мы живем одни. Но когда я вырасту я поеду к папе, он меня заберет. Маму не заберет, у него уже есть другая жена. А  меня заберет.
–– А как же мама? Одна останется?
–– Она тоже другого найдет, у неё есть выбор, она сама сказала..
–– Пусть бы выбрала того дяденьку с усами на щеках, помнишь, он тебе ещё жвачки принес много-много пачек.
––  Какими усами, это называется - баки или бакенбарды, ой, ну и глупая, - закатывая глаза, она  снисходительно качала головой.
Может быть, мне и хотелось на неё всерьез обидеться, но она умела быстрёхонько от этого желания отвадить, выдать какую-нибудь шуточку – и мы снова ухохатывались до колик в животе.
Складывалось впечатление, что Инга знает – ну если не всё, то очень многое. У неё была потрясающая память, и училась она легко, да  и в школу пошла, перечитав самостоятельно кучу детских книжек. В подготовительном классе, когда определяли, кто  и насколько  глубоко владеет навыками чтения и счета, она, скучающая, сидела  со мной за одной партой, и когда надо было прочесть с таблички слово, тихо  подсказывала мне.  Без зазрения совести  я одна из первых   тянула руку, чтобы продемонстрировать не худший результат. В  итоге, меня определили в  спец-класс с литерой А, где  все первоклассники умели читать, и считали, как минимум, до десяти, а  Инга стала  учиться в обычном «дэ» классе. Первые два года мы вместе  делали уроки, она,  не уставала натаскивать меня, проверяла  все домашние задания, и ругалась, если я что-то делала небрежно.  Зато, когда  мы выходили во двор, её покровительство  странным образом слетало в момент. Среди дворовой ребятни она  терялась, я чувствовала  это, и старалась оградить её от задиристого внимания хулиганистых мальчишек. Понятное дело, все были в курсе,  что у меня есть брат и, в конце концов, отец, которые могли запросто отлупить любого обидчика, а у Инги кроме меня никого, кто бы  мог её защитить. И тогда уже  я держала за руку подругу. Железно.


–– Идём, что-то покажу, - заговорчески шептала  Инга мне в ухо и  вела за собой на черную лестницу, ведущую на крышу.  Что-то  долго и  осторожно выуживала  из-за облезлой батареи. При тусклом свете одиноко болтающейся лампочки, она  показывала  мне  яркую коробочку  / как потом выяснялось,  из под спичек / на которой блондинка  с обнаженной  грудью подмигивала накрашенным глазом. 

–– Откуда это?
–– Не всё ли равно, - напускала таинственности Инга.
–– Вот это титьки,- изумлялась я.
–– У меня тоже, видишь-видишь, какие уже, – она задирала маячку под подбородок - так, чтобы  я увидела махонькие бугорки с торчащими мизерными алыми сосочками, -   знаешь, как болит, это значит растёт.
–– А у меня? Почему не растёт и не болит?
–– Потому что ты дистрофик, маленькая ещё.
Готовая тот час расплакаться, я обиженно отворачивалась, а  она,  уже жалея о  том, что отморозила, пыталась меня утешить:
–– Да вырастет- вырастет, не переживай, вот такая! – и размахивая руками в разные стороны, показывала, какая огромная грудь вымахает у меня.  Я тут же  переставала дуться, я  верила ей, и немедля  пыталась откорректировать её благотворительность:
–– Неее, такую не хочу, пусть будет, как у неё, - и тыкала указательным пальчиком в  голографическую этикетку из под спичек.
–– Пусть, - пожимала  плечами подруга.

Если бы не дружба  с Ингой, я не скоро бы узнала, что есть на свете такие вещи, как жевательная резинка, бакенбарды, спички с непривычно синими головками в «грудастых» кОробках, потертые фирменные джинсы, красивые виниловые пластинки потрясных  групп,  как Битлз, Пинк Флойд, Ирапшен, Бони-М, Смокки, АББа и мн другие.
И как все / возможно, за редким исключением /девчонки, мы с моей Ингой, взявши в руки давилку для пюре или щетку для волос, подразумевая, что это микрофоны, бесились под забойную музыку.   Размалевав лица тетьлидиной косметикой, вырядившись в тетьлидины тряпки и нацепив её каблуки, мы –десятилетние соплюшки-  зажигали под  бониэмовскую Санни  или Бабилон
- Ай лав юююю, - протяжно голосили, корча рожи, как заграничные певички: щурили глаза и вытягивали дудочкой густо перламутровые губы.  Перед трюмо, оголив плоские животы, насовав  под майки в районе таких же,  как животы, плоских грудок огромные клочки ваты, под незабвенную песню: –– Ван вэй тикет, ван вэй тикет.. ван вэй –– мы выделывались так, что  соседка снизу –баба Маша –ломилась к нам в дверь со шваброй в руках и, изрыгая матюкальники, обещала нажаловаться на нас родителям и донести в школу, учителям, какую вражью музыку мы слушаем день-деньской в  то самое время, когда  истинные пионеры должны изо всех пионерских сил корпеть над учебниками.

И вся Инга, рано повзрослевшая, преждевременно набухшая и слегка распушившаяся,  как весенняя почка, и вместе с тем упакованная в, умело подобранные её молодой мамашей, кофточки, юбочки, шортики и маячки, была
такой же праздничной, как разноцветные заграничные упаковки с жевательной резинкой;
такой же колоритной, как лощеные карманы для винила;
такой же  звонкой и манящей, как зажигательная музыка, что  летала на наши головы, в наши уши с этих чёртовых  черных грампластинок. 
И  всякий раз, оставаясь у меня на ночь, она  бесстыдно прижималась ко мне всем своим детским  но уже приятно-опухшим в пикантных местах, тельцем, просовывала под мою пижамную резинку свою крошечную мягкую ладошку; и  я чувствовала,  как она хотела, чтобы и я к ней прикасалась, обнимала  её и ласкала - тискала за грудку,  гладила попку,  целовала ее губы, язык  и десна, пропахшие капиталистической жевательной резинкой непреходяще сладостной на вкус, как, впрочем, и всё, что безуспешно  запрещали нам  взрослые. И что же это было, что?  Не открытый тогда  ещё учеными ген сексуальности плющил нас или... Или мы просто любили друг друга так, как не могли не любить, пренебрегая любыми запретами и табу.


Рецензии
не знаю эту тему звучит убедительно и жизнеутверждающе...но что будет потом когда откипит молодая горячая кровь? куда всё это буйство сил и желаний уйдёт?и не только у них, а и у нас- почернеем усохнем облетим и пропадём...печальная и неизбежная картина- читал и думал именно о том что всё когда то начинается и заканчивается...однако если бы они не любили друг друга то стали бы глубоко несчастными людьми и ранее увядшими заболевшими и доживать жизнь им было бы куда тяжелее поэтому и не только всё это нужно необходимо и вопрос только в том,чтобы найти именно то что нам более всего нужно, подходит и девушки из рассказа именно это и сумели осуществить наверное они были счастливы или всё же не вполне- именно это главный подтекст рассказа для меня и ответ вроде бы были,а вроде бы и не совсем так

Панперс   12.09.2014 04:30     Заявить о нарушении
а что будет потом? а что лучше: сегодня - легкомысленное беззаботное и бездумное - или задумчиво-продуманное опасающееся сомневающееся тормозящее?

Ула Флауэр   12.09.2014 12:22   Заявить о нарушении
ответили вопросом на вопрос,а я ведь не много о другом вот они нашли друг друга и вроде бы всё хорошо- вроде бы они даже счастливы и вот когда читал и было у меня это чувство- вроде бы...и не знаю хотели ли вы передать это чувство или нет так и это получилось случайно,но для меня оно главное в рассказе- понимаешь,что сквозит обратное какая та полу скрытая неудовлетворенность и даже хуже того может быть это чистая моя выдумка так сказать эффект восприятия...но по моему они нашли то то нашли и это куда лучше чем ничего о чём ты и пишешь и всё же нашли они немного не то и по большому счёту это трагедия- мужик с мужиком живёт- баба с бабой нас пытаются убедить что это нормально но что то в душе с этим не соглашается

Панперс   13.09.2014 05:51   Заявить о нарушении
ответила вопросом, уточнить хотела, почему так волнует людей будущее, почему будущее заботит сильнее настоящего? почему нельзя в каждом моменте просто жить, просто настроиться на самого себя сегодняшнего, не опережая недоверчивыми мыслями ход событий,
наши опасения и прогнозы не радужные сбываются только потому, что мы им слишком уделяем много времени и внимания, вот ты пишешь «сквозит … какая та полу скрытая неудовлетворенность» - допустим, сквозит, даже наверняка сквозит, но полное удовлетворение возможно ли оно, если мы постоянно частью мыслей зависаем в том, что ещё не произошло? человека, по моим понятиям, удовлетворить на все 100 невозможно, всегда есть зазор, в который хоть чуть-чуть он смотрит обеспокоенно и с грустью и с тревогой и сомнениями и страхами, как дамоклов меч нависает предстоящее, заставляя думать, что всё что сейчас-сегодня сиюминутно и временно, настоящее благополучие призрачно, а вот то, что удалено от нас временем неотвратимо и только на этом основании его надо обдумывать и бояться.. что-то здесь не так, разве нет? именно в этом какая-то ущербность, а трагедия жития бытия м и м или ж и ж надуманная, это же не сегодня имеет место быть, это же всё с каких времён-то.. у природы свои законы, не нам вмешиваться и их отменять и править

Ула Флауэр   13.09.2014 12:15   Заявить о нарушении
а может быть это и правильно там много уделять внимания и мыслей именно будущему а не настоящему потому что это определяется сущностной потребностью нашей душу не доверяющей всему временному сиюминутному и жаждущей обретения некоего Вечного Стабильного и Бесконечно Счастливого-Радостного состояния некой абсолютной бессмертной полноты и Душа боится потерять Вечное и ради него приносит в жертву временное и если этот процесс происходит мало осознанно или вовсе неосознанно то тогда и будет то о чём ты пишешь такое не понимаемое грядущие мешает Жить здесь и сейчас,но ведь может быть и осознанное стремление обрести Жизнь Вечную и жизнь не земную с болезнями сомнениями и неизбежными несчастьями и утратами... вопрос очень интересный и ты правильно верно наблюдаешь что много времени уделяем не жизни здесь и сейчас,а после в грядущем коммунизме или ещё куда дальше в абсолютной полноте и единстве с Творцом,а вдруг это не иллюзия и потребность в защите и покровительстве,а действительная потусторонняя РЕАЛЬНОСТЬ и тогда всё правильно и обяснимо- почему мы а точнее не мы не Эго, а душа так сильно обеспокоена своим одиноким положением здесь и сейчас

Панперс   14.09.2014 09:00   Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.