- Слушай, Опп! А, может, уже могут удалять нерв сострадания? – размечталась я как-то, ложась спать, и пытаясь вопросом вызвать образ моего виртуального ОППонента-спорщика: – Зажить бы без этого надоедливого нерва спокойно и невозмутимо, неомрачённо, удобно и…
- Ничтоже сумняшеся, хотела продолжить? – блеснули в темноте его тёмные глаза? - Да, можно и удалить, есть у меня знакомый врач.
- Так… сразу… и?.. – испугалась я. – Нет, ты подожди!
- А чего ждать-то? – теперь увидела только его осклабившийся рот: – Договорюсь с ним и хоп!.. нет твоего надоедливого нерва!
- Нет, ты всё ж подожди, надо подумать...
- И думать нечего, - снова нагло улыбнулся рот: – Не будете ни о ком страдать и споку-уха настанет!
- Что-что? – удивилась я, собираясь усомниться в красоте словообразования.
Наконец-то он появился весь и плюхнулся в кресло напротив моего дивана:
- Да ладно, успокойся, я жаргонизмом осовременить захотел. И всё же, как насчет моего предложения?
Да нет, мы с мужем в общем-то живем «клёво», как говорит внучка тоже по-современному, и волноваться причин особых нет, - родные живы-здоровы, всё необходимое есть, за продуктами в очередях не стоим, да и понимаем друг друга… почти, но…
- Но всё равно мешает вам этот нерв сострадания, - словно скачал Опп мои мысли: – Вам и брата твоего жалко в его дырявой хате, когда просыпается при ноле градусов, и бомжей, ночующих на теплопроводных трубах, и собак, кошек беспризорных, а еще гибнущих под обстрелами Украины жителей Донецка, Луганска, жертв оползня в Афганистане, землетрясения на Гаити, в Японии, и… художника, из картин которого устроили в квартире целую галерею, да и...
- Ну да, устроили, - прервала его затянувшийся список: - Но он же недорого продавал. Вот эта картина, что висит напротив тебя, стоила... как пять килограммов сёмги.
Опп ехидно улыбнулся:
- Вот-вот, лучше б сёмги и купили, а то сидите на скумбрии и радуетесь: зато дешевле в десять раз! А сэкономленные деньги ухнули на его картины.
- Ну да, ухнули. Ведь как-то встретила его на остановке, а он… Бледный стоит, тощий, словно заморенный. А может, и заморенный, ведь картины его продаются плохо, народу нужны размалёванные фотографии, а не новаторские поиски художников. Да еще и жена из дома выгнала, пил же!
- А раз пил, так чего жалеть-то? – ухмыльнулся Опп.
- Ну, как же? Талант же… надо ж было поддержать…
- Вот и поддержите себя. И вырвите этот никчёмный нерв, - услышала уже прямо над ухом. – Пофигически заживёте! - хохотнул: - Так что давай, решайся.
- Спокуха, пофигически... Словечки у тебя однако! Летаешь, где попало, вот и нахватал разной шелухи.
Он ничего не ответил, усмехнулся, метнув в меня темно-синим бездонным взглядом, и я решилась на атаку:
– Ну, подумай только, вселенская твоя башка! Как же без нерва-то? Кто ж тогда купил бы обогреватель моему брату? Кто ж тогда будет выносить кошкам и собакам остатки обеда? А кто посыплет овсянки на подоконник хромому голубю, который вот уже два года прилетает по утрам завтракать?
Но снова ничего не сказал мой оппонент, и тогда я взглянула ему прямо в глаза:
– Конечно, жертвам хунты на Донбасе, жертвам терактов и землетрясений ничем не помогу, но помогу тем, кому смогу…
- Смогу… гу-гу, - ехидно скривил он рот: - Так, значит, не хочешь удалять свой нерв?
И вроде как спохватившись, добавил, хихикнув:
– Между прочим, даром, быстренько и без боли.
Защищаясь, я метнулась в тень философии вопросом:
- Но если удалить нерв сострадания, то нам станет на всех наплевать?
Он улыбнулся, развёл руками, а я стала развивать суть своего вопроса:
- А как же тогда быть с тем, что приобреталось всю жизнь... идеями гуманизма, с заповедями Христа? – Он еще шире развёл руки: - Что, всё это забыть? Тоже вырезать из своей памяти, нажать «delete» и всё? Прощайте заветы и наказы предков! – Опп быстро-быстро согласно закивал головой: – И что после этого? В голове-то пустота образуется!
– Ага, - весело выкрикнул он: - Но какая убаюкивающая пустота!
- Но ведь в этой пустоте не так-то и уютно будет, и даже…
- Ага-а-а, - почти пропел он уже как-то мягче, отдаленней.
И так же мягче, отдалённей пронеслось и в моём сознании, переплетаясь с его словами:
- А если удалят и другим… удаля-ят, непре-еменно удалят… а если не удаля-ять?.. уже и удаля-яют... а если не удалим мы-ы… а если и они… и те, и другие…
ага-а-а…
- А ночью приснился сон.
Я – в чужом мне сумеречном городе со странными домами из почти черного кирпича, с крутыми лестницами в гору… и я уже спускаюсь по одной из них... и уже вижу там, за домами, проносящиеся красные огни машин... или поездов?.. и мне непременно надо туда, на вокзал, но как пройти?.. Нет, не знаю… Но вон там, ко мне спиной, стоят люди… подойти к ним?... спросить?.. И уже спрашиваю… и оборачивается мужчина, но у него вместо лица - затылок!.. Шарахаюсь в сторону, подбегаю к женщине… И у нее – тоже!.. В ужасе мечусь меж этих, спиной стоящих ко мне людей, но как только притрагиваюсь к чьему-то плечу… затылок, затылок, затылок! В отчаянии хочу что-то крикнуть! И уже кричу. Кричу в густую вяжущую тишину...