Вечный вопрос

– “Воланд и его свита в строгих черных костюмах...”
– При галстухах и котелках, – тут же встрял Бегемот, нахлобучивая одной лапой на голову шапку-ушанку, а другой пристраивая на шее помятый галстук с изображением обнаженной блондинки на фоне зеленых пальм.
– Уважаемый Бегемот…
– Ах, Мастер, спасибо. Уважаемый. Да, да, именно так – Уважаемый, Ваше Превосходительство, Ваше Высочество, Первосвященство...
– Заткнись, – сказал Азазелло и демонстративно достал из-за спины огромный кольт. Бегемот пропищал: "Насилие" и мгновенно исчез под столом.
Мастер подвинул поближе к себе подсвечник и продолжил:

“Воланд и его свита в строгих черных костюмах, кроме неугомонного Бегемота, беспрепятственно проходили через многочисленные кордоны, линии и пункты контроля, опоясывающие весь город и главную церковь древнего Сарова, где решили пропиарить себя перед православным электоратом "слуги" народа – члены правительства, депутаты, олигархи, представители местной элиты и другие авторитеты "в законе". Еще при советской власти город значился в списке режимных и был полностью закрыт, а теперь вообще стал похож на неприступную крепость, центром которой стал храм Серафима Саровского. Мессир решил "осмотреться, впитать атмосферу святого места и вообще подышать свежим воздухом", поэтому шли пешком. Морозное утро сверкало праздничным солнцем, новогодними елками, лозунгами и рекламой светлого капиталистического настоящего. Город по случаю прибытия столичного начальства был тщательно вылизан, ярок и тих. Простые граждане в основном сидели по домам, только спецагенты в штатском и военные "выполняли задачу, осуществляя безопасность и контроль". По ходу движения Воланда и компании ответственные молодые люди бойко отдавали честь и тут же забывали о них. Бегемот в человеческом обличье и в генеральском мундире НКВД радостно отвечал им тем же, почему-то не прикладывая руку к фуражке, а выбрасывая ее на манер римских легионеров вперед. Но когда на очередном пропускном пункте он закричал: " Уря, товагищи! Фронт в рот!" и запел: "Смело, товарищи, в руку...", Мессир поморщился и сказал: "Невидимые". Бегемот мгновенно заткнулся, съежился и прошептал: "Дойчланд золдатэн нихт капитулирен". И после этого, до самой церкви вел себя прилично и тихо.

Храм был заполнен, как всегда в воскресное утро святого праздника, но на этот раз только "очень важными персонами”. Служба началась. Песнопение церковного хора мягкими волнами накрывало пространство и затихало в выси. Воланд вздохнул полной грудью, улыбнулся и сказал: "Если посеяно в них духовное, велико ли оно, когда пожнется телесное? Вечный вопрос". Его голос глубокий и сильный отразился от стен храма и эхом прокатился до алтаря. Наступила тишина, все в изумлении смотрели на Воланда, он же медленно шел впереди своей свиты, тяжело опираясь на свою трость. Луч солнца, отразившись от перстня на его руке, на мгновение осветил всю церковь. Подойдя к алтарю, Мессир внимательно посмотрел на священника и спросил:
– Позвольте старику присесть и не обращайте на меня внимания, я у Вас ненадолго.
– Разумеется, конечно, садитесь, – ответил тот, еще раз недоуменно посмотрел на Воланда и продолжил службу.
Коровьев, держа перед собой парчовое кресло, протиснулся через толпу.
– Прошу пардону, пардону прошу, – повторял он и, наконец, поставил, суетясь, кресло рядом с Мессиром.
– Вот-с, сами первосвященство тута сиживали, вино пивали по тыще долларов за бутылку.
– Хе, что бутылка, у них одних акций на ликероводочные и сигаретные заводики почти на миллиард долларов, – тут же съябедничал Бегемот.
– Помолчите, не мешайте людям молиться, безобразие какое-то, позовите милицию, то есть полицию, –  властно сказала внушительных размеров женщина в длинной собольей шубе.
– Вон она полиция - милиция, Нинель Борисовна, – деланно удивляясь, сказал Коровьев, тыча пальцем в сторону трех молодых людей, грозно двинувшихся в направлении веселой компании, – чего их звать, сами придут. Ай, не волнуйтесь, вы от них завсегда откупитесь, не впервой.
Воланд одним движением руки развернул кресло в сторону публики и сел в него.
– Ну, что ж, пожалуй, не скучно. Пусть мне не мешают, – приказал он.
– Слушаюсь, Мессир, – сказал Бегемот, щелкнув пальцами: "Айн, цвайн, драй полицай ", и трое стражей правопорядка мгновенно исчезли.
– Пущай отдохнут, счета в оффшоре откроют, говорил же один из них: "Пора наличку отмывать, а то в оборотни запишут", – сказал Коровьев.
– И там вампиры, – тяжело вздохнул Бегемот.
– Дамы и господа, – эстрадным голосом провозгласил Коровьев, – ничего не бойтесь, все будут живы и здоровы, и с деньгами. Честное волшебное, денег у нас больше, чем даже у ваших олигархов вместе взятых. В принципе, их деньги – наши деньги. Но пока на несколько минуточек никто из здания религиозной культуры, то есть из церкви, не выйдет. И тут же входные двери открылись и с грохотом сами собой закрылись вновь.
– Немедленно открой, дети здесь, – приказал Воланд.
– Слушаюсь, слушаюсь, – виновато запричитал Коровьев. Я это по осторожности, а то опять полицию звать начнут.
– А нахер нам менты, вы клоуны трахнутые, валите из церкви, а то рога обломаем.
– Рога? – задумчиво спросил Воланд, – ну, это все мифы и придания. А вот в публичном месте ругаться неприлично.
– Особенно в церкви и особенно в присутствии дам, – добавил Бегемот, – Мы ведь не пусси какие-то, и супротив власти, которая от Бога, ничего танцевать не будем. Мы против насилия, анархия – мать порядка, свободу разнополым бракам! А вот рога, господин Туз, ты себе сам ломай. Твоя шмара, как раз на Петровке интервью у майора берет. И при этом гадко хихикает.
– А я за насилие, – сказал Азазелло и мрачно добавил, – пошли, разберемся.
– Ну, пошли, глинка картонная. А вы не убегайте далеко, попугаи.
– Не убежим, мамой клянусь, – сложив умоляюще ладони, сказал Бегемот, – твоей мамой, Туз. Будет у тебя попугай мамой в следующей жизни.
– Никого не убивать, – строго сказал Воланд.
Азазелло кивнул головой, толкнул плечом рядом стоящего Туза так, что он вылетел в открытую дверь, и вслед за ним вышел из церкви. За ними выбежали остальные бандиты".

– Да-с, бандиты. Азазелло, друг, прости! Не смог удержаться. Бандиты, как есть бандиты. Хоть многие и в погонах. Никаких моральных принципов честного кулачного боя. Сразу стрелять. Как, зачем, почему? Ну, пришлось вмешаться мне. Пистолетики у них отобрал, побранил немного. Затем уже Азаззело воспитательную работу провел с различными степенями членовредительства, но без тотальных последствий. Все-таки, они все бывшие пионеры и комсомольцы. И даже спортсмены.

Маргарита налила воду в хрустальный стакан и протянула Мастеру. Он сделал глоток и продолжил чтение своей рукописи:

"В это время к Воланду подошел холеный молодой человек и сказал:
– И все-таки, я считаю, неприлично провоцировать подобную ситуацию и прерывать церковную службу.
– Как вы правы, господин олигарх, – ответил за Воланда Коровьев, именно провоцировать. Предавать и провоцировать. Разве не вы предали своего партнера, и его кости таперича грызут земляные черви? Разве не вы спровоцировали "Черный вторник" с сотоварищами, после которого многие разорились и стали нищими? И не вы ли, будучи на секретной службе, где даже ваши кровавые коллеги называли вас крысой, ведали убийствами? Дома своих же граждан взрывали? Войны финансировали? И религию зачем-то поменяли. Чтоб было легче провоцировать?
– Молодой человек, – вмешался Воланд, – вы читали Библию?
– Читал, читал, они образованные, – ответил за побледневшего олигарха Коровьев, – кандидаты наук, а по бумажкам даже и доктор, а папа ваще прохфессор. Они даже деньги на строительство церквей давали, за что ихнее святейшество главный орден им на пиджак повесил под аплодисменты и фуршетик.
– Церкви строил? Хотя это логично. Так вот, в Библии написано: "Горе вам, что строите гробницы пророкам, которых избили отцы ваши: этим вы свидетельствуете о делах отцов ваших и соглашаетесь с ними. Потому и мудрость Божия гласит: "Пошлю к ним пророков и апостолов, и из них одних убьют, а других изгонят. Да взыщется от народа сего кровь всех невинных, пролитая здесь". Не всякий храм на крови – дом Божий, и не каждый дом – храм. Тем более, построенный на ворованные деньги. Иногда вернее помолиться в лесу, он уж точно настоящий.
– Да и не молятся они вовсе, не верят они ни в какого Мессию, просто лицемерят и притворяются. Уж больно хочется поиграть в политику. Поэтому и в православие подались. А еще подтяжку на морде лица сделали ради молоденьких актрис и гимнасток. И все время по телевизору неприлично повторяют: "Нанотехнологии, инновации, инвестиции, модернизация". Коровьев вытянулся в струнку, деревянным шагом подошел к олигарху и резким фальцетом добавил:
– Хамелеон вы, батенька.
– Ну, так тому и быть, – строго сказал Воланд, – пусть будет хамелеоном. А пока веселитесь, пируйте, денег вроде хватает, до смерти далеко.
– Ой, далеко, умрет он в девяносто два года от базедовой болезни в старческом доме под Лондоном, куды его благодарные внуки засунут, и где он мемуары напишет о том, что славяне – варвары, люди второго сорта и, короче, звери.  А что с ним таперича делать?
– Да ничего, его местный президент, на место которого он метит, сделает. Пусть себе катится, – ответил Воланд.
– Ага, – сказал Коровьев, сложил губы трубочкой и легко дунул в сторону ошарашенного олигарха и его компании. Мощный поток воздуха поднял их и покатил в сторону выхода. Мелькали руки, ноги и ужасом перекошенные лица. Подоспевший Бегемот, уже в своем привычном кошачьем обличье, настежь открыл церковные двери: "Скатертью дорога", и помахал лапой вслед.

В церкви практически никого не осталось, несколько бедно одетых старушек и красивая молодая женщина с девочкой лет семи, которая держала ее за руку. Стояла необычная тишина. Сквозь открытые двери, словно через увеличительное стекло, виднелся утренний город, машинная суета, толпы спешащих людей. Но ни звука не доносилось внутрь, будто внешний мир потерял свой голос. И вдруг, неожиданно для всех, девочка – огромные счастливые глаза, восторг и обожание, бросилась к Воланду и обняла его за колени. Ее мать жалобно сказала:
– Настенька, ненужно, иди сюда. Простите ее, Бога ради
– Простить? За что? – недоуменно спросил Воланд, гладя ребенка по голове. Ну-ка, малышка, расскажи что-нибудь, какой-нибудь вкусный стишок, – сказал он и посадил девочку себе на колени. Со счастливой улыбкой девочка обняла Мессира и положила головку ему на грудь.
– Она не говорит, вернее, раньше говорила, – заспешила объяснить женщина, – моего мужа убили на ее глазах. Вы не обидите ее?
– Как Вам, мамаша, не стыдно, мы же не чекисты какие-то, дети за отцов не в ответе, – проворчал Бегемот, доставая из-за спины большую куклу в розовом сарафане, – держи, кроха, она твоя.
Девочка повернулась к Бегемоту, протянула руки, взяла куклу, прижала к себе, и, улыбаясь, попыталась что-то сказать.
– Не слышу, громче, пожалуйста, – тоже улыбаясь, сказал Бегемот.
– Говори, – мягко приказал Воланд.
– Спасибо, котик, – тихо сказала девочка.
– Ну, вот, а Вы – “не говорит”.
Девочка снова обняла Воланда.
– И тебе спасибо, Дедушка Мороз.
– Кто?! – изумленно воскликнул Мессир, – Дедушка Мороз? Впрочем, почему бы и нет. Но нужно быть честным, особенно с детьми.
– Непременно и особенно с детьми, иначе они вырастут и перестанут верить в Рождество и Деда Мороза, – как всегда встрял Бегемот. Воланд грозно посмотрел на него и сказал: "Я не Дед Мороз, Настенька, но обещаю тебе, что двадцать пятого декабря каждого года всю твою жизнь к тебе будет приходить Дед Мороз с подарками. И это будет настоящий Дед Мороз. Ведь мы с ним все-таки в родстве, и я уверен, что он выполнит мою просьбу. Хорошо?"
– Хорошо, спасибо большое, – ответила Настенька.
– А теперь иди к маме.
Девочка поцеловала Мессира в щеку и, крепко прижав куклу к себе, подошла к Бегемоту, обняла его свободной рукой:
– Спасибо.
– Только, пожалуйста, не называй меня Снегурочкой, – смущенно сказал Бегемот.
– Удивительная вещь – благодарность, – сказал Воланд, – большая редкость среди людей.
– Как стодолларовая купюра на городском асфальте, Мессир. Вот я, например, однажды…
– Помолчи. Послушайте меня, Ольга Николаевна, – обратился Воланд к женщине, которая уже держала за руку свою дочь, – уезжайте из страны. Как Вы давно поняли, Вашего мужа убили по приказу его партнера. Если Вы по-прежнему будете настаивать на продолжении следствия – убьют и Вас. На Кипре есть счет, о котором Вам не известно. Доверительным лицом по владению счетом значитесь Вы. Это небольшая сумма – около полмиллиона. Основные деньги – пятьдесят миллионов, Вы найдете в банке Арабских Эмиратов. Все подробности Вам сообщит мой помощник. Коровьев, организуй все. Вплоть до самолетов.
– А все готово, Мессир. Вот шикарный паспорт – безвизовый въезд куда хочется, билеты и немного денег на конфеты Настеньке.
– Ну, что ж, тогда в дорогу. Вы готовы?
– Кто вы? – растерянно спросила Ольга Николаевна.
– Вы знаете ответ.
– Но ведь… Хорошо, я верю в Бога, значит должна верить и в Вас. Но почему "Мессир"? Вот и Ваши помощники, те же имена, что и у Булгакова. Так не бывает.
– Бывает, Ольга Николаевна, а имена всего лишь звук. Где-нибудь в Австралии я придумал бы другие имена. Кстати, Булгаков многое написал с моих слов. Поверьте, бывают и правдивые писатели. Для которых важен результат "доброго, вечного", а не процесс самолюбования и количество поклонников. Я тоже правдивый писатель. И именно сейчас мною написана новая страница не только в Вашей жизни и жизни дочери, но и в судьбе целого поколения на Земле. Спасибо, что не испугались и поверили мне.
– Это Вам спасибо, большое спасибо... За дочь... Я должна Вам?
– Понимаю... Нет, не должны, ни душой, ни телом. Считайте, что это бескорыстный подарок от незримого друга Вашей семьи. Прощайте.

Коровьев, Ольга Николаевна и Настенька вышли из церкви. Хлопья снега, словно белый занавес, медленно опускались за ними. Настенька обернулась и помахала рукой: "До свидания!" Бегемот энергично замахал обеими лапами: "До свидания, красавица, счастливого пути".
Гелла послала воздушный поцелуй, Бегемот вытащил огромный носовой платок и протер глаза.
– Сантименты, знаете ли, раскис, как после премьеры фильма "Подвиг Разведчика". Люблю стариков, беременных женщин и детей.
– Ну, что у нас еще? – спросил Воланд.
– Пенсионеры, Мессир, – подсказала Гелла.
– Не по нашему это ведомству, хотя, что это за ведомство такое – "социальной защиты"? Одна суета и обман, не любят в этой стране стариков и детей, и никого не защищают. Иди, помоги тем, кто остался.
– Лечу, – ответил Бегемот, и с внушительного вида саквояжем, не спеша, пошел к оставшимся старушкам.

Воланд встал и, резко обернувшись к стоявшему возле алтаря батюшке, спросил:
– Вы все время молчите, не мешали мне, не сбежали, как большинство, даже перекрестить не пытались. Почему?
– Я думаю, что крест в этом случае не поможет, иначе Вы не зашли бы в церковь. Но все же, я надеюсь, что Вы не несете сегодня зла вере и церкви.
– У нас с Вами разный подход к вере, отец Александр. Я против – "верь, не задавай вопросов", я за логику и здравый смысл. Хотя мораль у нас с Вами одинаковая. В конце концов, закон нравственности и звездное небо над головой – главное в жизни одинокого скитальца, проведшего десять лет в советских лагерях за веру и любовь к Богу. Понимающего, что пользуются им попы с погонами гэбэшников, как покрывалом своих грехов и реверансом в сторону капризного Запада. Не сбежавшего, не оставившего свою паству, не предавшего своей веры. Почему?
– Ну, во-первых, я не одинок, – мягко улыбаясь, сказал батюшка, – это моя жена, дочь и сын, мои соотечественники, искренне верующие. Поверьте, не все такие, которых вы выгнали из церкви сегодня. Хотя и им не отказано в истине.
– В истине? Да плевать им на истину, раньше давили за веру, теперь в гражданском костюмчике крестятся на весь голубой экран – коммунизм умер, да здравствует религия. И ведь здорово то как, не надо ничего строить, гонять, перегонять, поднимать и электрифицировать. “Светлое будущее – там, в раю, после смерти. Вперед – все, как один, умрем в борьбе за это. Христос терпел и вам велел. Помахаем кадилом и обманем с другого боку”. Чемпион лжи и демагогии – религия. И Вы, отец Александр, мудрый человек, на их стороне. Странно и непонятно.
– Извините, что повторяюсь, но я не одинок, и я на стороне моих соотечественников, искренне верующих не только в рай и ад, но и, прежде всего, в главный закон Божий – в любовь.
– Но как же так, Ваша паства – воры и убийцы. Начальство погрязло в грехе и корысти, а Ваши искренние соотечественники, кто поумнее, покидают тысячами страну, остальные спиваются и тихо вымирают. Скоро и любить-то будет некого.
– Помните, Христос общался с разными людьми, но, прежде всего, с грешниками. Мы все грешники и я пытаюсь, как верующий грешник, помочь людям. В независимости от степени их греха. Я верю в будущее страны, в будущее церкви. И грязные деньги, и корыстное начальство не смогут запачкать моей веры, веры большинства честных людей.
– Ну, Бог Вам в помощь. А то давайте, я Вас устрою архиепископом где-нибудь в Новой Зеландии, например. Подумайте о жене, детях. И о Ваших верующих, многие уже там живут, им не хватает человека Вашей души. Знаю, что откажитесь, но имейте это в виду, когда тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, станет вдруг плохо. Позовите только, я вас тут же услышу. Другой помощи не предлагаю. Вы не возьмете, да и есть у Вас все – счастливый Вы человек. Разве что, не откажите, возьмите для Вашей коллекции. Знаю, что с лагерей собираете, даже сталинский есть. Мой, поверьте, не хуже. Воланд достал портсигар и протянул с ободряющей улыбкой отцу Александру. Бриллиантовый треугольник на крышке портсигара засверкал и залил всю церковь мерцающим, радужным светом. Отец Александр на мгновение задумался, улыбнулся в ответ и сказал:
– С удовольствием принимаю. Этому экземпляру позавидовал бы даже господин Вебстер.
– Какое позавидовал бы, – вмешался вернувшийся Бегемот, – душу бы продал и всю свою знаменитую коллекцию в придачу.
– Большое спасибо, – продолжил отец Александр, – взамен я хотел бы подарить Вам Библию, поверьте, это без каких-либо намеков, и в придачу мой любой портсигар из коллекции взамен Вашего.
– Любой? Даже сталинский? – спросил Мессир.
– Даже сталинский.
– За Библию спасибо. Главное, что это подарок от достойного человека. А портсигар не нужен. Не коллекционер я, да и без портсигара не останусь. Ну, вот, теперь все. Держитесь, и не верьте в сказки про сатану. В мире все гармонично.

Воланд легко, держа трость под мышкой, пошел к выходу. За ним вышли Гелла и Азазелло. Последним был Бегемот. На ходу подпрыгивая и крестясь, он говорил старушкам: "Да не дьявольские это денежки, вот вам крест, настоящие, казенные, только что из банка. Это они по справедливости с первого займа с процентами возвращают. А я не магический, а просто цирковой. Опля, опля".




www.goodwinland.info
Проза – Д. Гудвин,
глава из книги "Специфика Смерти"
Фото – www.krassota.com


Рецензии
Интересно. Временами вызывает восторг. Уверен, Булгаков одобряет этот текст.

Стар618   17.07.2017 16:29     Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.