Ретро-роман - Горе побеждённым

 





                            Горе побеждённым

                                                                   Часть первая 
                     
Д   Е  Л  О    О    П  Р  О  П  А  В  Ш  Е  Й     Н  Е  В  Е  С  Т  Е
                                                                                                                                  Candidior lacl - белее  молока
                                                
Серенькое апрельское утро робко заглянуло в верхний этаж небольшого особняка на Сретенке, что против Большого Сергиевского переулка, и ничего интересного там не увидело. В узком двухстворчатом окне царил сонный полумрак, изредка обеспокоенный коротким, сочным всхрапом. Зато внизу, в кухне первого этажа было оживлённо. На большой раскалённой докрасна плите в блестящей медной кастрюльке вскипала вода, лопаясь прозрачными пузырями. В глубокой чугунной сковородке румянились аппетитные, с частыми крапинками изюма, творожники. На столе ждали своего часа жирные сливки в низком глиняном горшке, битая севрюжья икра в запотевшей фарфоровой миске и изрядный кусок тамбовской ветчины, укутанный в просоленную льняную салфетку.
Вместо привычной в таком месте кухарки здесь ловко управлялся худощавый, узкоплечий и весьма шустрый человек лет пятидесяти в безукоризненном, горохового цвета, костюме, шёлковом белом галстуке и домашних войлочных гамашах. Лицом он был без особых примет и лыс, как коленка. Вся фигура мужчины напоминала кеглю. Поверх щеголеватого платья на нём был надет белый двусторонний немецкий фартук на длинных кружевных бретельках. У ног путался большой рыжий кот. Бормоча себе под нос молитву «Отче наш», необычный человек споро сервировал на большом подносе закуски для завтрака и поглядывал на плиту, где в маленьком ковшике варились яйца. Вскоре запахло свежим кофе.
Тем временем наверху в спальне наметилось некоторое оживление. На большой, орехового дерева, кровати лежал господин плотного сложения, лет сорока с тёмными, еще сонными глазами и упрямым раздвоенным подбородком. Посмотрев за окно, где накрапывал мелкий дождик, он потянулся, зевнул и устремил рассеянный взгляд на дверь, за которой послышалось невнятное движение.
Бом-бом-бом – девять раз пробили часы где-то в глубине дома. Дверь спальни отворилась, и на пороге возник знакомый человек из кухни, но уже без фартука. Войдя и вглядываясь в полумрак комнаты, он постучал костяшками пальцев по дверному косяку и тихо сказал:
 - Вилим Яковлевич, а Вилим Яковлевич!
«Сейчас скажет: «От баб все напасти!», - прикрыв глаза, подумал Вильям Яковлевич.
- Вилим Яковлевич! Девять пробило. Сами же велели разбудить. Хотя, конечно, не выспались. Где уж…понятное дело. Под утро, чай, вернулись. Ох, от баб все напасти! Ещё Леонардо да Винчи говорил, что «за сладкое приходится горько расплачиваться». Царствие ему Небесное – мудрый был человек! А вы, как, малолеток какой, озорничаете. Грех это!
- С добрым утром, Спиридон Кондратьич! Надоел ты мне, братец, со своими цитатами, сил нет! Твой да Винчи говорил, что «железо ржавеет, не находя себе применения». А известный тебе  Лихтенберг  говаривал и такое: «Прежде чем осудить, всегда надо подумать, нельзя ли найти оправдание». Это тебе мой ответ.
- Ну, уж оправдание нашли…
- Ладно, не бурчи. Завтрак готов?
- А то, как же. Мы утром встаем, а не ложимся. Все готово. Только вас жду.
- Отлично. Я мигом.
Миг растянулся на добрых полчаса, по истечении которого из туалетной комнаты вышел благоухающий Вильям Яковлевич в утреннем, мышиного цвета, сюртуке, синем шёлковом галстуке и сапфировой булавкой.
После завтрака хозяин перешёл в кабинет, где принялся разбирать почту. Верный слуга стоял тут же, по обыкновению, подпирая косяк двери.
- Счёт, ещё счёт. Это тебе, Кондратьич, по твоему хозяйственному ведомству. Благодарственное письмо из Синода . Помнишь дело о пропаже серебряного потира из Новодевичьего монастыря? Поздравление с Пасхой от князя Одоевского из Петербурга, –   холеными руками перебирал конверты Вильям Яковлевич. – А это что такое, без адреса?
- Принесли из полицейской части, от Рушникова.
Пробежав глазами послание, хозяин предложил: - Послушай, что пишет Федор Кузьмич:
«Уважаемый Вильям Яковлевич! Прошу Вашего содействия в разрешении непростого, надеюсь, что только семейного, дела моего доброго знакомого – Николая Матвеевича Арефьева, который особо просил строгой конфиденциальности расследования. При Вашем положительном ответе я повременю действовать официально и буду ждать результатов. Зная умение, с каким Вы справляетесь с такого рода задачами, заранее уверен в успехе.
                                                                                            Искренне Ваш, Рушников.
P.S. Адрес Н.М. Арефьева: собственный дом № 18 по Тверскому бульвару. Он ждет Вас с нетерпением.
P.P.S. Прошу, как о личном одолжении, принять моего племянника, Александра Прохоровича Ипатова, на вакантное место вашего помощника. Он не глуп и трудолюбив, а уж подойдет Вам или нет – решите сами».
- Спиридон, ты что-нибудь слышал об Арефьеве? Насколько я знаю, он человек деловой, состоятельный и по Москве известный. Что там у него могло случиться?
- Не знаю. Тихо будто. Слух был, что свадьба у них намечается. Арефьев свою племянницу замуж выдаёт. А больше – ничего.
- Ладно. Отвези ему записку по этому адресу. Пусть назначит время визита. Что у тебя ещё?
- С письмом этим полицейским, приходил какой-то вьюнош. Говорил, что по рекомендации хочет у вас служить. Добивался, когда вы будете. Настырный такой.
- Настырный – это хорошо.
- Обещался сегодня опять быть. Только, по моему разумению, хлипковат он больно, да и молод для нашего дела. Зачем нам малец, Вилим Яковлевич?
- Не скажи. Мы ведь с тобой не молодеем. Прыткие ноги и свежий ум нам давно нужны. Вот только подходящего пока не было. Этого «настырного» и попробуем. Как придёт – ко мне.

                                    ***

  Александр Прохорович Ипатов шёл пешком через весь город с Якиманки на Сретенку, ёжась под моросящим дождиком и пряча белобрысое лицо в хиленький воротничок старого суконного пальто.
«Только бы он меня взял, а уж проявить себя я смогу. В лепёшку расшибусь, а стану при нём хорошим сыщиком!» – повторял про себя молодой человек, обходя особо топкие места на ненадёжных весенних мостовых.
Шла Святая неделя . Над городом плыл малиновый пасхальный перезвон, вселяя в Ипатова надежду на будущее.
Двухэтажный голубой особняк известного частного сыщика Москвы смотрелся неброско, но основательно, хоть и стоял почти у проезжей дороги. Был он без обычного палисадника или забора, а только огорожен, по-иностранному, низким чугунным барьером из литых прутьев и шишек по верху. Под самыми окнами росла жиденькая сирень, блестевшая под дождём зазеленевшими почками. Холодной рукой Ипатов надавил кнопку новомодного электрического звонка и стал ждать ответа. Загремели замки, и перед ним предстал вчерашний слуга.
- Христос Воскресе! – как можно бодрее сказал Александр Прохорович.
- Воистину Воскресе! – с удовлетворением ответил Спиридон Кондратьевич и церемонно добавил: – Прошу! – ногой откидывая толстого кота, радостно выбежавшего встречать гостя. – Пожалуйте пальто.
- А, молодой человек, приветствую вас. Как вас звать-величать? Прошу ко мне в кабинет. Обсудим ваши намерения, – пророкотал, появившийся как-то вдруг, ослепительный хозяин дома.
Ипатов представился и засеменил вслед сыщику. Войдя в кабинет, Александр Прохорович с любопытством огляделся. Комната была большая и вся заставлена. Впечатляли два высоких парных секретера, приличных размеров сейф, большой письменный стол, несколько покойных кресел и красивый диван с высокой спинкой. Мебель была старинная, красного дерева, обита зелёной тиснёной кожей с частыми золочёными гвоздиками. Везде были проставлены вензеля «Б» и «С» в плетении резных дубовых листьев. По правую сторону от хозяина, на маленькой столешнице поблескивала хрусталём большая ваза с пахучими апельсинами. На одном из секретеров стояла синяя сфера вроде глобуса. На ней были обозначены не материки, а во множестве роились небесные светила. Молодой человек углядел на стене необычную карту Москвы, которая, будто круглый пирог, из центра, от Кремля, была разрезана на большие куски. На каждом из них изображались диковинные звери, люди в античном виде, много цифр и указательных стрелок.
 Вильям Яковлевич сел за письменный стол и предложил Ипатову место напротив. Переведя глаза за спину сыщика, Александр Прохорович удивился необычному портрету самого хозяина. Он был изображён в камзоле петровских времен, пышном белом парике и шляпе с пером, но казался старше оригинала. Может это не он? Нет, он. Жесткий взгляд тёмных, внимательных глаз, очень характерный подбородок. Лицо, правда, погрубее и уголки рта резче опущены вниз, но в целом – похож. Таким он, должно быть, станет лет через десять-двадцать.
- Как я понял из письма Федора Кузьмича, вы хотите поступить ко мне на службу в качестве помощника?- спросил оригинал портрета.
- Очень был бы рад такой возможности, – пролепетал Ипатов, с ужасом замечая, как под его неважными ботинками образовалось мокрое пятно.
- Позвольте полюбопытствовать, ваши родители здравствуют?
- Одна матушка. Отец умер четыре года назад. Он был по пожарной части, бранд-майором , у нас в Сергиевом Посаде. Я у матушки один остался.
- Ясно. А кем вам доводится господин Рушников?
- Федор Кузьмич –  брат моей матери. Маменька попросила его пристроить меня у себя, в полицейской части.
- Так и служили бы под крылом у родственника. Почему ко мне проситесь?
- Наслышан о вашем мастерстве. Я ведь у дяди и начал служить. В полиции про вас столько рассказывают! Они там все ваши дела знают.
- Ну, уж и все, - самодовольно хмыкнул сыщик.
- Сначала дядя меня, точно, у себя хотел оставить. А потом сказал: «Больно много ты рассуждаешь да философствуешь вместо простого исполнения. На нашей уголовной рутине нужен другой характер. Такие, как ты, нужны в штучных делах. Попытай, говорит, счастья у Вильяма Яковлевича. На Москве в тонком деле лучше его нет. И сравнить его, говорит, можно только с его превосходительством Иваном Дмитриевичем Путилиным – начальником сыскной полиции в Петербурге. Он, дескать, начинал младшим помощником квартального надзирателя на Толкучем рынке и вон как поднялся! Ну, а вы здесь, в Первопрестольной , без чинов, но в том же ряду состоите. Так и сказал. Вот я к вам и пришёл настоящему сыску учиться.
- Сколько вы в полиции пробыли? Москву хорошо узнали?
- Полтора года. Знаю улицы, рынки, злачные места.
- А как у вас со здоровьем? У нас бывает, что днями бегать приходиться. Хронических заболеваний нет? Дурных пристрастий? Лучше сразу скажите – все равно наружу выплывет.
- Кажется, нет ничего такого, – сильно сконфузившись, проговорил Ипатов. – Мамаша говорит, что я горазд сладкое кушать, а боле - ничего.
- Сладкое? – недоуменно переспросил Вильям Яковлевич. – Ах, сладкое! Ну, это ничего, это можно, – хохотнул он и сделал строгое лицо. – В меру, конечно. А кстати, сколько вам лет?
- Осенью двадцать один будет.
- Где вы живете в Москве?
- Первый Хвостов переулок, дом Крупениной, в мезонине. Она матушкина подруга по пансиону и терпит меня задаром.
- А что ж, не у дяди?
- Я хочу быть сам по себе, – набычился молодой человек. – Он мне не нянька.
- И то верно. Что ж, каждый день на службу из Замоскворечья таскаетесь?
- Так дешевле.
- Не годится. Перебирайтесь сюда, на Сретенку. Здесь рядом, в Печатниковом переулке, у нас на примете есть хорошая квартира. Вам в самый раз будет. Мой Спиридон Кондратьевич обо всём договорится. А то, как до дела дойдет, я же вас не дождусь, пока вы из этакой дали ко мне доберётесь. Сколько вам платили в полиции?
- Двадцать шесть рублей.
- Деньги хорошие, но маленькие. Я вам кладу пока пятьдесят, но с испытательным сроком – на одно-два расследования. Потянете – будем работать вместе, нет – не обессудьте. Когда ваш день рождения?
- Я родился на зимнего Александра Невского – 23-го ноября .
- Стрелец. Замечательно. А знаете, как переводится с греческого ваше имя?
Ипатов кивнул.
- Защитник людей.
- Верно. И это плюс в выборе вами профессии сыщика. Вот вам бумага, перо. Напишите мне полную дату своего рождения, место, желательно время суток – может ваша матушка когда обмолвилась. Еще мне нужны такие же сведения о ваших родителях. Надо составить вам астрологическую карту, чтобы знать ваши сильные и уязвимые места. Это пригодится в работе. Да, и пожалуйста, не вздумайте отпускать усов, бачков и тому подобной растительности. Вы мне нужны исключительно в бритом виде. Хорошо, что вы, скажем так, светлой масти. В нашем деле это - большой плюс. У меня, как видите, с этим - проблема.
И Вильям Яковлевич продемонстрировал собеседнику свое выразительное лицо. Против такой внешности, Александр – защитник людей, мог предъявить только глубоко посаженные серенькие глазки, мышиного цвета волосы, белёсые брови да маленький нос уточкой. А вот сидевшего перед ним человека чёрной масти, не портила даже лёгкая конопатость светлой кожи, а только придавала, в сочетании со всем внушительным обликом, какой-то нерусский, иностранный вид.
- Да, у вас фактура, – с мужской завистью вздохнул Ипатов.
Молодой человек ещё раз посмотрел за спину Вильяма Яковлевича и в другой раз удивился похожести портрета и оригинала.
- Безвозмездно даю вам подъёмные - на обмундирование, – продолжал сыщик. – В этом, простите, ходить не годиться. Вам придётся бывать со мной в обществе. Сами ничего не покупайте – доверьтесь моему Спиридону. Он сделает всё в лучшем виде. И последнее. Поначалу старайтесь больше слушать и запоминать. Не стесняйтесь осведомляться о непонятном у меня или у Кондратьича. Он человек опытный, хорошо знающий жизнь и наше дело, хотя и не без причуд. Я без его помощи не справился бы ни с одним делом. Это незаменимый работник, каким хотелось бы в будущем видеть и вас.
Из-за закрытой двери кабинета послышался сдавленный удовлетворённый вздох и после секундной паузы раздался негромкий стук. Голосом Спиридона спросили можно ли подавать обед.
Трапеза была такой, что Ипатов подумал, как бы ему не лопнуть от обилия съеденного. Вильям Яковлевич подумал, что юношу надо почаще приглашать к обеду: видно, что молодой организм не доедает. Спиридон же Кондратьевич подумал о том, что, если этот молодой организм у них приживётся, то заказывать провизии придётся вдвое больше, чем сейчас.
                                                                     ***
   На следующее утро Вильям Яковлевич и новый помощник отправились на Тверской бульвар к господину Арефьеву. Встреча была назначена на девять. Небо, по-прежнему, хмурилось, но дождь перестал. Они взяли извозчика и поехали по шумной Сретенке в сторону Кремля. В городе везде чувствовался праздник. Даже лошадка, которая их везла, по московскому обычаю, была разукрашена бумажными цветами.
- Вы хорошо знаете историю Москвы?- вдруг спросил новый начальник. - Нет? Ну, дорогой мой, некрасиво не знать города, в котором живёшь. Москва – чудо что такое. Я её очень люблю, – признался Вильям Яковлевич. – Мой прапрадед называл её градом звёздной судьбы и считал городом, особо отмеченным Небесами.
Ипатов деликатно молчал, боясь задать глупый вопрос и упасть в глазах нового начальника. Тем временем, они проехали водопойную Лубянку  и  свернули на Охотный ряд. Слева, до Тестова , потянулась вереница складов, амбаров и лавок большой московской торговли. Запахло попеременно: то чем-то вкусным, то - тухловатым. Несообразно этим запахам, справа проплыл Большой театр, за ним - Благородное собрание. Когда сворачивали на Тверскую, молодой человек увидел слева часовню Александра Невского , торопливо осенил себя крестным знамением и пугливо покосился на спутника. Тот, казалось, не обращал на него никакого внимания и пребывал в созерцательной меланхолии. Извозчичья лошадка тяжело тащилась вверх на горку мимо дома генерал-губернатора. Напротив, через дорогу, за плацем маячила колокольня пожарной части. Дальше шли многоэтажные большие домищи, которые, казалось, для прочности подпирали друг друга. Понятное дело: улица-то главная. На Страстной площади они свернули на Тверской бульвар, и уже совсем скоро извозчик осадил притомившуюся лошадёнку у большого барского дома с кружевными чугунными воротами.
- Как я выяснил, господин Арефьев очень удачно вложил деньги в государственные подряды по строительству Сибирской железной дороги и сейчас очень состоятелен. Посмотрим, что у него стряслось, – заключил Вильям Яковлевич.
Сыщики прошли к красивому полукруглому, в колоннах, подъезду с массивными дубовыми дверями и позвонили. Тотчас вышел расторопный, без заискивания, швейцар и пропустил их в вестибюль. Под пальто у Вильяма Яковлевича обнаружился песочного цвета лёгкий костюм и к нему белый галстук с золотой булавкой в виде головы льва. Александр Прохорович был уже в приличном синем костюме и бледно-голубом галстуке. На его ногах блестели совершенно новые немецкие башмаки.
- Прошу доложить, – сказал визитёр и передал слуге карточку, где было вывязано золотистой печатью:
                           ВИЛЬЯМ   ЯКОВЛЕВИЧ    СОБАКИН
                                 частный сыщик
и приписано уже чернилами: «с помощником».
- Прошу покорнейше обождать в гостиной, – склонив голову, сказал человек и рукой указал путь. – Николай Матвеевич тотчас будут.
В комнате, куда их провели, явно угадывалось то благополучие, которое сваливается на человека вдруг, а не с рождения. Помимо привычных старых и устоявшихся вещей, с которыми хозяевам еще жалко расстаться, в ней были дорогие предметы роскоши, купленные от большого достатка и любопытства к новизне.
Через несколько минут к сыщикам вышел озабоченный господин лет сорока пяти, невысокого роста, с тёмными, уже с проседью, волосами, плотный, с открытым приятным лицом и маленькой, клинышком, бородкой. Одет он был в брусничного цвета, ладно сидящий домашний костюм со свободным воротом. Арефьев энергично поздоровался с гостями и пригласил их устроиться на большом полукруглом диване с вычурной золочёной спинкой. А сам, тем временем, внимательно разглядывал известного на Москве человека, о котором в обществе ходили разноречивые толки.
«Говорят умён, талантлив, но заносчив и высокомерен. Хороших родов, воспитан, образован, но сторонится своего круга. Шепчутся, что по звёздам гадать умеет. Есть в кого. Чужой крови в нём много, вот что. Однако – осанист. А глаза-то, глаза какие! – думал Николай Матвеевич. – Этим глазам лет двести, не меньше. Лицо породистое, но зачем-то, прости Господи, начисто выбрито, даже без баков, как у актёришки какого-нибудь. Неприлично».
- Федор Кузьмич рекомендовал вас как самого толкового и компетентного человека в такого рода делах.
- Федор Кузьмич, по доброте своей, преувеличивает мои достоинства, но, чем смогу - попробую помочь, – любезно ответил Собакин.
- Анастасия Дмитриевна – моя племянница, почти что дочь, девятнадцати лет, – начал Арефьев, – позавчера вечером поехала тут рядом, рукой подать, в Страстной монастырь на вечернюю службу и не вернулась. Ждали всю ночь и почти весь вчерашний день. Я, конечно, разослал своих людей на поиски, но - безрезультатно. Вчера вечером сам поехал к Рушникову - мы с ним давние хорошие знакомые. Федор Кузьмич предложил обратиться к вам. Дело в том, что совсем скоро, на Красную горку , у моей племянницы назначена свадьба с Алексеем Григорьевичем Мелецким. О том, что Анастасия пропала, он пока ничего не знает и огласка гм…  крайне нежелательна. Это может скомпрометировать девушку накануне свадьбы.
- А если с ней случилось несчастье? – удивился Вильям Яковлевич.
- Надеюсь, что нет. Видите ли, моя племянница имеет гм… несколько эксцентрический характер. Такие гм… неприятности с ней, к сожалению, уже случались.
- А именно?
 - Анастасия с детских лет потеряла родителей. Это был мой родной брат с супругой. Оба они погибли заграницей, в одночасье, при внезапном сходе лавины во время их путешествия по швейцарским Альпам. Девочка после такого удара стала особенно нервной, ну, и позволяла себе иногда некоторую вольность. Она и при живых-то родителях часто пряталась в доме, да так, что её часами не могли найти. Затаится и сидит где-нибудь в чулане или платяном шкафу. Чуть что не по ней: убегала из дома пешком, в чём была, к своей тётке – нашей с братом старшей сестре, что живёт неподалёку, на Петровке. Всё это случалось из-за того, что ей не уступили в каком-нибудь безрассудном требовании. Такой уж у неё характер! До сих пор она часто пререкается со своей другой тёткой – родной сестрой её матери, которая живёт с нами и помогает воспитывать племянницу с тех пор, как девочка осиротела. Росла она, что называется, хлопотно. Вот, к примеру, в шестнадцать лет повезли мы её на бал в Благородное собрание. Ей, по всей вероятности, стало обидно, что её не оценили и мало ангажируют. Мне в тот вечер довелось много беседовать с его превосходительством генерал-губернатором. На какое-то время я отвлёкся от племянницы. А Настя, не предупредив ни меня, ни тётку, спустилась вниз, сама вызвала нашу карету и уехала домой. А мы с сестрой ещё битый час метались там по залам и лестницам, не понимая, куда она подевалась. Вышла неприятная огласка. Потом Настя плакала, просила прощения, но, сами понимаете, нервов на эти коллизии было истрачено уйма. Дальше – больше. Два года назад она опрометчиво  дала себя увлечь молодому человеку низкого положения. Были слёзы, выяснения отношений между нами, близкими ей людьми, и этим юношей. Он принял отказ от дома и запрет общаться с Анастасией, как мне тогда казалось, очень достойно. А через неделю Настя поехала во французское ателье мадам Малюар, на Кузнецкий, и не вернулась к обеду. И только вечером принесли от неё записку, что она порывает с семьей ради этого человека. Горю нашему не было предела. Но буквально на следующий день, утром, она вернулась, заперлась у себя в комнате и никуда не выходила. Даже с родными тётками не хотела поделиться своими переживаниями. Мы посчитали за благо пригласить домой Настиного духовника – архимандрита Феогноста из Страстного монастыря. Переговорив с ней, он объявил, что тайну исповеди нарушать не станет, но как перед Богом заявляет, что девушка во многом виновата сама вследствие молодости и отчаянного характера. Никакого нечестия с ней не произошло, а посему, надо это дело поскорее забыть, что мы с облегчением и сделали. Прошло время, Настенька оправилась от душевного удара, повеселела и вот нашла себе достойную пару в спутники жизни – господина Мелецкого. Мы за неё были очень рады и вдруг -  опять пропажа! Что ей сейчас в голову взбрело – неведомо! Огласки этого дела я боюсь из-за общественного осуждения – сами знаете, какова наша Москва!  А, самое главное, из-за жениха. Уж больно он строгих нравственных правил. Как быть теперь – не знаю. Распутайте мне этот узел и верните Настеньку домой – век буду вашим должником, Вильям Яковлевич, – взмолился под конец Николай Матвеевич.
Собакин согласно кивнул.
- Я бы хотел задать вам несколько вопросов.
- Спрашивайте.
- А вы, Александр Прохорович, потрудитесь записывать сведения, – обратился Собакин к помощнику. - Как зовут и где можно найти первого, так сказать, претендента на руку вашей племянницы?
- Добромыслова? В то время он жил в Палашевском переулке у церкви Рождества Христова. Точнее не знаю. Служил приказчиком где-то в Гостином дворе . Там они с ней и познакомились.
- Он мог после той истории видеться или переписываться с вашей племянницей?
- Точно не знаю, но скорее всего, нет. Очень уж Настя была на него обижена. Я так полагаю, что парень струсил и отступился от неё. Женщины такого не прощают.
- Теперь о женихе. Кто таков, где живет, чем занимается?
- Извольте. Алексей Григорьевич Мелецкий, тридцати шести лет, управляющий московского страхового общества. Имеет дела со строительными конторами по укладке железных дорог. Живет с матерью в собственном доме, на углу Поварской и Борисоглебского проезда.
- Расскажите теперь о вашей сестре.
- Моя сестра – Анна Матвеевна Арефьева, девица, уже в летах. Живёт своим домом – точнее - нашим родовым, на Петровке, напротив Высоко-Петровского монастыря. Она у нас   затворница. Её дело: пост и молитва. Настеньку очень любит и это взаимно. Сейчас места себе не находит от беспокойства. Женщина она с характером. Я думаю, Настя в неё - такая же норовистая уродилась.
- У девушки есть близкие подруги?
- Нет, нету. Она, знаете ли, своенравна, как я уже сказал, и не терпит ничьих иных суждений кроме своих. Да и воспитания она домашнего. Откуда им взяться, подругам-то?
- С вами в доме живёт её родственница со стороны матери?
- Да, моя свояченица, Лариса Аркадьевна Турусова. Она одинока, хорошо образована, благочестива. В воспитании Анастасии я во всём полагаюсь на неё и ни разу не пожалел об этом.
- Вы говорили, что они не всегда ладят между собой.
- Чего не бывает между своими! Лара не терпит современного вольнодумства, распущенности и развязности нынешней молодежи. Она, например, ярая противница увлечения Насти французскими романами. Отсюда и столкновения. А так – они замечательно ладят и, поверьте мне, для Ларисы Аркадьевны исчезновение племянницы такой же страшный удар, как и для меня.
- Значит, между Анастасией Дмитриевной и вами, её близкими, в последнее время не было никаких ссор?
- Никаких.
- Кто в вашем доме бывает запросто? С кем общение девушки не было стеснено светскими рамками? Кроме жениха, конечно.
- Запросто только три человека бывают у нас в доме. Михаил Лаврентьевич Зяблицкий, наш домашний доктор и мой добрый друг. Человек он образованный, передовых научных взглядов, интересный собеседник. Это мой серьезный противник по игре в шахматы. Трудится он в Анатомическом театре Московского Университета и имеет небольшую частную практику.
- Женат?
- Убежденный холостяк.
- Кто ещё?
- Мой управляющий – немецкий инженер Людвиг Иоганн Шварц. На наш лад – Людвиг Иванович. Я выписал его из Германии, когда дело мое расширилось, и потребовался помощник европейского уровня. Это исключительно честный, хорошо знающий своё дело, специалист. Живёт он здесь же, во флигеле. Мне это удобно.
- Женат?
- Его жена и двое детей в Дрездене. Это, знаете ли, было моим условием. Не люблю, когда подчиненный на таком ответственном месте отвлекается на семью.
- Положим, здесь может быть перекос в другую сторону: тоска по дому, родным.
- Ни в коем случае. Он два раза в год уезжает на три недели к семье и тем удовлетворён. Жалованье у него немалое, живет на всём готовом.
- С Анастасией Дмитриевной он часто видится?
- Очень редко, так как этот человек приехал сюда работать, а не с девицами беседовать. Повторяю – очень редко. Иногда это бывает здесь, в гостиной, где мы собираемся семьей или за столом, на праздники.
- Кто третий?
- Надежда Петровна, вдова моего старого товарища – Филиппа Макаровича Залесского. Это во всех отношениях превосходная женщина ничем не может быть полезна в поисках Настеньки. Надежда Петровна не близка с моей племянницей в силу возрастных барьеров и разности интересов.
- А с кем же госпожа Залесская у вас дружит?
- Я с ней дружен. Лариса Аркадьевна тоже с ней общается. Правда, меньше чем я, – заблеял Николай Матвеевич.  – Одним словом: я считаю своим долгом поддержать вдову моего умершего друга.
Пристально взглянув на вдруг смешавшегося хозяина, Вильям Яковлевич спросил:
- Ваша племянница не страдает родственной ревностью по отношению к вам?
- Что вы! Боже сохрани! Спросите, у кого хотите. Она уже взрослая и живет своею жизнью. Я бы никогда не нарушил её покой, если бы знал, что это может задеть или ранить девушку. В память о моём дорогом брате и по родственному чувству – интересы Анастасии для меня превыше всего. В конце концов, сделать её счастливой – мой долг.
- С кем она уехала в монастырь в тот день?
- С моей сестрой, Анной Матвеевной. Точнее – каждая ехала своим экипажем, а на службе они стояли вместе. Потом Анюта попрощалась с племянницей и уехала домой. А Настенька куда-то пропала.
Голос Арефьева дрогнул, но он продолжал:
- Анастасию всегда возит кучер Онисим – человек абсолютно преданный нашей семье. Мы его взяли из деревни ещё подростком. Он сказал, что ждал её ещё с полчаса после того, как отзвонили конец службы. Это значит, что было около восьми. Потом он пошёл в собор посмотреть, в чём дело. Все прихожане уже разошлись, а отец Феогност сказал, что после службы он её не видел.
- Так. Теперь, Николай Матвеевич, я бы хотел поговорить с вашей свояченицей.
- Конечно-конечно. Я сам за ней схожу.
После ухода Арефьева молодой человек произнёс громким шёпотом:
- Я думаю, что дело было так…
- Тс! Мой друг, никогда не высказывайте ваших соображений на месте опроса свидетелей. Запомните это. Запаситесь терпением. У нас будет время для обсуждения ваших версий.
Хозяин дома вернулся быстро. За ним в комнату вошла дама лет тридцати, затянутая в тёмно-синее платье с плиссированной грудью и множеством в ряд мелких перламутровых пуговиц. Тёмные волосы женщины были стянуты на затылке в тугой узел и убраны под тонкую сетку. На носу красовалось внушительное пенсне на чёрном шнурке. Лицо было бледное, безбровое и оживлялось лишь красиво очерченными губами, как бы случайно попавшими к столь заурядной личности.
Собакин оценивающе скользнул взглядом по фигуре женщины и перевёл глаза на Николая Матвеевича. Тот с большим почтением усадил родственницу в кресло. Оба посетителя встали и представились. Дама, со своей стороны, внимательно рассматривала гостей, ничуть не стесняясь своего пристального взгляда. 
Собакин изобразил на лице максимальную благожелательность и спросил:
- Лариса Аркадьевна, на ваш взгляд, что могло случиться с вашей племянницей?
- Право, не знаю. Я в таком же недоумении, как и Николай Матвеевич. Я в отчаянии…
Сказано это было плаксивым голосом, который под конец фразы дрогнул, и из-под пенсне капнула слеза.
- Лара, не надо! – наклонился к ней Арефьев.
- Ах, простите, – уткнувшись носом в кружевной платок, сказала Турусова. - Слушаю вас, спрашивайте.
- Вы ничего странного в поведении Анастасии Дмитриевны за последнее время не замечали? Может она с кем-нибудь тайно встречалась или переписывалась?
- Нет, ничего особенного не припоминаю. Всё было как всегда. Одну мы её редко куда отпускаем и всегда знаем, где она и с кем. В последнее время, возможно, была чуть большая суета из-за предстоящей свадьбы. Знаете, приданое надо было купить, приглашения сделать, свадебное платье заказать. А что касается её переписки… Почта, которая к нам приходит, складывается в вестибюле на китайском столике для визиток и все домашние сами забирают свою корреспонденцию. Никаких писем для Насти я не видела, кроме записок с цветами от жениха. А, впрочем, надо спросить у горничной – может она что-то видела и знает.
- А что жених? – обратился Вильям Яковлевич к обоим родственникам. – Как вы ему объясняете отсутствие невесты?
- На наше счастье он в отъезде по делам, в Петербурге. Вернется к субботе, через четыре дня. Очень надеемся до его приезда найти Настю, – ответил Николай Матвеевич.
- Хм. Вы хотите, чтобы я нашёл девушку за четыре дня?
- Десять тысяч рублей за достоверную информацию о её местопребывании. Еще столько же, если за эти четыре дня она будет дома, – срывающимся голосом проговорил Арефьев.
- А в случае смерти?
Турусова судорожно всхлипнула.
- В любом случае я хочу знать, где моя племянница и что произошло. Но, я полагаю, что всё это крайности. Здесь какое-то недоразумение, девичий каприз – не больше.
- Лариса Аркадьевна, в чём была одета Анастасия Дмитриевна, когда уезжала в церковь? Не было ли при ней в тот день чего-либо лишнего? Саквояжа, например?
- Нет. В руках у неё ничего не было. Я проводила её до входной двери: мы обсуждали меню свадебного обеда. Она была в тёмно-синем платье, суконной накидке с норковой опушкой. На ногах - замшевые серые ботики . На голове – синяя бархатная шляпка с серым пёрышком.
- На ней были какие-нибудь драгоценности?
- Только жемчужные золотые серьги. Колец она не любит.
- Сколько могут стоить такие серьги?
- Они были куплены ей к последнему Рождеству и стоили сто восемьдесят рублей, – ответил Арефьев.
- А деньги у нее с собой были?
- Только мелочь для подаяния, - покачал головой Арефьев. - Я сразу проверил: все деньги в её шкатулке оказались на месте.
- Теперь позовите горничную, – попросил Собакин.
- Если я больше не нужна, - Турусова встала, – то хотела бы удалиться, - она повернулась к сыщикам.  - Надеюсь на вашу помощь, господа. Наташу я вам сейчас пришлю.
Вошла опрятная молоденькая девушка в белом переднике и наколке. Поздоровалась, косясь на хозяина.
- Милая, ты ничего необычного не замечала за своей хозяйкой в последнее время? Например, взволнованность, тревогу, раздражение?
- Замечала, господин хороший. Я всё время замечаю за Настасьей Дмитривной взволнованность и раздражение. Завсегда это у них бывает.
Покраснев, Николай Матвеевич ввернул:
- Это она имеет в виду э… сложный характер племянницы.
- Да уж, ваша правда, барин. У барышни – характер, – продолжала горничная. – Чуть что не по ней…
- Извини, милая, - перебил её сыщик, – за последнее время что-нибудь было необычное в её поведении?
- Я не знаю. Со мной они не говорят ни о чём. Я делаю свою работу: приберу, подам что велят, причешу, когда надо, и всё.
- А в комнате барышни всё на месте с тех пор, как её нет?
- Рыться в чужом мы не приучены, а так, по виду, вроде бы всё на местах.
- Какие письма получала твоя хозяйка в последнее время?
- Не знаю я никаких писем. Последнее время цветных букетов и корзин приносят много. Это от ихнего жениха. Умучаешься с ними возиться. И не жалко им по холодной поре такие деньги на траву переводить!
- Откуда знаете, что букеты от жениха?
- Так в них всегда его карточка вставлена с золотым уголком и написано чтой-то красными чернилами. Такая у них манера. А боле ничего не знаю.
Следующим пригласили кучера. Вошел небольшой, жилистый мужичок, с обветренным и уже загорелым лицом, на первом весеннем солнце.
- Здравия желаю, – сказал он, теребя мятый картуз в больших узловатых руках.
- Скажи, Онисим, - начал Собакин. – Куда ты возил барышню в последнее время и с кем?
-  Везде возил, куда надо было. На Кузнецкий, по разным магазинам, почитай, каждый день. На Варварку возил, в Гостиный двор, к господину Мелецкому на Поварскую. Ещё на прогулку возил их в Нескучный сад и с женихом в Петровский театр .
- А в монастырь?
- В Страстной они всегда одни ездиют. Там барышня сходится со своей тётушкой – Анной Матвевной, и они уже вместе идут на службу. Недавно вот на Пасху возил туда всех: и Николая Матвеича, и Ларису Аркадьну, и Настасью Дмитривну, – рассказывал кучер.
- А позавчера как было дело?
- Обныкновенно: сели – поехали. У монастыря, на площади я встал, как обычно, справа, где проезда меньше, чтоб не затолкали. Барышни ушли-с, а мы, значит, с Захаром, кучером Анны Матвевны, остались ждать.
- Что ж так и сидели два часа?
- Почему «сидели»? Мальчонке знакомому из скобяной лавки, Антипке, гривенник дали, чтоб за экипажами приглядел, а сами пошли в трактир. Он рядом совсем, в начале Малой Дмитровки. Посидели, чаю попили с сушками. Это не впервой, а завсегда так бывает.  Нам на это от хозяев разрешение дадено. Как стали вызванивать конец службы – мы вернулись назад. Вскорости Анна Матвевна вышли и Захар её увёз, а я ещё с полчаса сидел. Ну а потом уж, пошёл узнать, в чём задержка.
- А почему сразу не пошёл?
-Так они говорили, что к батюшке едут, а поговорить можно только опосля службы. Подумал, может, заговорились.
- Что дальше было?
- Зашёл я в соборную церковь, а там уж и нет никого. Пошёл искать отца Феогноста. Сестрички мне сказали, что он в трапезной. Христа ради, через послушницу, добился архимандрита. Так, мол, и так – куда-то запропастилась Настасья Дмитривна. А он сказал, что ничего не знает, и после службы она к нему не подходила. Я туда–сюда побегал и бросился домой докладывать хозяину. Вот и всё.
- Хорошо, иди. Ежели, что вспомнишь ещё, тебе скажут, как меня найти, – сказал сыщик. – А теперь мне хотелось бы взглянуть на комнату Анастасии Дмитриевны.
Это была не одна, а три, соединённые между собой, комнаты: гостиная, спальня и туалетная.
Везде хороший вкус, достаток и идеальный порядок. Много, уже подвявших, букетов. После тщательного осмотра личного бюро, кроме нежных записок от жениха, рекламных объявлений французских товаров и альбома с коллекцией праздничных открыток, ничего не было. Не нашли даже традиционного для этого возраста девичьего дневника.
- У неё его нет. Она сожгла свой дневник после случая с Добромысловым, – пожал плечами Арефьев. – Скрытничает, боится, наверное, что мы его прочитаем.
Вернувшись с Николаем Матвеевичем в гостиную, Собакин попросил позвать управляющего. Пришел немец. Это был немец и по внешности, и по натуре: сдержанный, обстоятельный, выутюженный. Выше среднего роста, плотного сложения, с толстой короткой шеей и внимательными серыми глазами, которые смотрели настороженно. Представив сыщиков, хозяин, сославшись на дела, ретировался: не стал смущать подчинённого.
- Вы можете говорить по-русски? – спросил Вильям Яковлевич на хорошем немецком.
- Да, – уверенно ответил тот. – Я понимаю и объясняюсь удовлетворительно.
И в самом деле, его речь была благозвучна и без ошибок.
- Как бы вы охарактеризовали племянницу вашего хозяина?
- Анастасия Дмитриевна – исключительно достойная девушка – любимица моего патрона, заменившего ей отца, – взвешивая каждое слово, ответил управляющий.
- В последнее время, было что-нибудь необычное в её поведении?
- Нет. Мы видимся только за столом или изредка вечерами, когда в этой гостиной собирается маленькое общество. Анастасия Дмитриевна бывает в нашей компании редко и недолго.
- А кто ещё бывает на этих вечеринках?
- Патрон, его друг - доктор Зяблицкий, Лариса Аркадьевна, иногда Анна Матвеевна. Последнее время часто приезжает Надежда Петровна Залесская – красивая дама.
- Интересно, как вы проводите время?
- Беседуем, играем в лото, иногда в карты. Николай Матвеевич любит сразиться в шахматы. В восемь часов всегда подаётся ужин, во время которого мы рассказываем друг другу новости. Особенно преуспевает в этом Михаил Лаврентьевич. Он по роду своей деятельности больше, чем мы разъезжает по Москве и знает много городских новостей и происшествий. У него талант рассказчика. Лариса Аркадьевна в настроении изрядно музицирует. Пожалуй, это всё.
- Скажите, Людвиг Иванович, если не секрет, где вы так хорошо научились говорить по-русски? Ведь вы недавно в России?
-  Чуть больше года. Но нас, Шварцев, многое связывает с вашей страной, и знать русский - в традиции нашей семьи.
На этих словах Собакин вздёрнул свои великолепные брови, будто о чём-то догадавшись. Он внимательно посмотрел на немца и спросил:
- Иоганн Людвиг Шварц – ваш родственник?
- Как это по-русски? Он - брат моего деда. С 1779-го года Иоганн Шварц, был профессором Московского Университета. А вы, простите за любопытство, - в свою очередь обратился он к сыщику, – сын Якова Вильямовича Собакина?
Вильям Яковлевич кивнул.
- Мой отец рассказывал, что встречался с вашим родителем в 1848-ом году, в Лондоне во время коронации королевы Виктории. Он говорил, что ваш отец тогда только что женился на очень красивой англичанке.
- Француженке. Матушка умерла моими родами.
- О, простите мою бестактность, я не знал. После смерти отца вы остались совсем один?
- А вы и о смерти моего отца наслышаны?
- Помилуйте, в определенных кругах он был очень известный человек.
И тут произошло такое, что Александр Прохорович никак не мог ожидать от сдержанного с виду немца. Шварц вдруг стал непонятно махать руками, дотрагиваться до лба, ударять себя по груди и издавать нечленораздельные для русского уха звуки. При этом он внимательно смотрел на Собакина, будто ожидая от него похвалы своим действиям. Вильям Яковлевич не удивился такому поведению сумасшедшего, но видно предпочёл не замечать внезапного буйства иностранца. Немец, не обнаружив реакции на свои пассы, озадаченно притих.
«Надо же, – подумал Ипатов, – этот чёрт был прямо-таки уверен, что Вильям Яковлевич бросится к нему в объятия от радости, что тот устроил такую клоунаду».
Между тем, Собакин продолжил допрос:
- Когда вы видели Анастасию Дмитриевну в последний раз?
- Перед её отъездом в церковь, на ступеньках дома. Я тогда вернулся с Кузнецкого моста, где находится Сибирский торговый банк. Я был там по поручению патрона.
- Вы о чём-нибудь говорили с девушкой? Какое у неё было настроение?
- Она мне просто кивнула на мое приветствие и прошла мимо. Ничего особенного в ней я не заметил. В вестибюле стояла Лариса Аркадьевна. Видимо, она провожала племянницу. Мы с ней тоже поздоровались и разошлись. Это всё.
- Спасибо за беседу, Людвиг Иванович. Не смею вас больше задерживать.
Появился Арефьев. Собакин опять вернулся к разговору о Мелецком.
- Когда вы его ждёте из Петербурга?
- Сегодня вторник. Значит, он должен быть в субботу, – ответил Николай Матвеевич.
- Разрешите спросить, – набравшись храбрости, вдруг подал голос Ипатов. –  Может ли быть так, что ваша племянница самовольно выехала в Петербург со своим женихом или следом за ним?
- Вряд ли, – задумавшись, сказал Арефьев. -  Сразу встаёт вопрос: почему тайно? Она знает, что, если бы ей вздумалось поехать с ним – я бы её отпустил, как это не дико звучит. В Мелецком я уверен.
Воодушевившись произведенным эффектом, Александр Прохорович продолжил:
- Надо срочно узнать, нет ли её в Петербурге.
- Кстати, у вас в столице есть родственники или хорошие знакомые, у которых девушка могла бы остановиться? – спросил Собакин.
-  Никого. И, прошу покорно выяснить всё самым деликатнейшим образом, чтобы не навредить репутации Анастасии, – взволновался Николай Матвеевич.
- Это будет сделано строго конфиденциально, – заверил его Собакин. – Если у вас будут какие-нибудь новости – сразу дайте знать. Мне ещё нужен её портрет, лучше - фотографический.
Сыщикам вынесли снимок девицы Арефьевой. Это была худощавая, светлая блондинка, с правильными, но скучными чертами лица и слегка выпяченной нижней губой. Девушка выглядела независимо и горделиво.
                                             
                                       ***

Выйдя на улицу, Собакин предложил пройтись.
- Мы немного освежимся и кое-что обсудим. Согласны?
- Конечно, Вильям Яковлевич. Тем более, что я уже для себя решил, кто виноват в исчезновении Арефьевой.
- И кто же? – осведомился сыщик.
- Сам дядя. Смотрите, как он оберегает свояченицу. Между ними наверняка что-то есть. Ну, я имею в виду отношения. Заметили, какие у этой засушенной воблы порочные губы?
- А вы наблюдательны – это хорошо. По поводу губ – вы правы. Они явно ни к чему такой добродетельнице. Давайте-ка пока не будем делать скорых выводов, а просто поразмышляем, – продолжал Собакин. – У нас четыре дня. Зацепок – ноль. Ваша идея насчёт Петербурга интересна – признаю, но несостоятельна. То есть, не обоснована логически. Первое. Даже при чрезмерной взбалмошности этой Анастасии Дмитриевны, жених не станет устраивать нервотрепку своим будущим родственникам. Это несолидно. И, даже, если она сейчас с ним, постарается сразу сообщить в Москву о местопребывании девушки. Второе. Как мы слышали, Арефьевы боятся огласки, в основном, из-за высоких моральных принципов жениха. Напрашивается вывод, что в силу этих самых самоограничений, он тайно не потащит за собой невесту в другой город, тем более, накануне собственной свадьбы. И опять же - сразу сообщит в Москву, если она это сделала самовольно.
- Вы правы. Значит, моя версия отпадает, – вздохнул помощник.
- Не отпадает. Теоретически она всё же могла продать или заложить серьги и поехать с ним или за ним. Вот только зачем? Это вопрос. Так, мой друг, моцион окончен, – вдруг встрепенулся начальник. – Берём извозчика и на Сретенку. Надо обо всем рассказать Канделяброву и составить план действий. Времени у нас мало.
- А кто такой Канделябров? – поинтересовался Ипатов, когда они были уже в пути.
- Так это мой Спиридон Кондратьич, – засмеялся сыщик. – Ну, вы и попали в компанию: Вилли Собакин и Спиря Канделябров! Ха-ха-ха!
От внезапного громогласного хохота извозчичья лошадь кинулась в сторону, и чуть было не налетела на фонарный столб.
- Ну, барин, у вас и смех! Помереть можно без покаяния от такой внезапности! – обернулся на седока извозчик и ласково сказал кобыле: – Н-о-о, Крошка, не дури, господа шутят!

                                       ***
 
Спиридон Кондратьич Канделябров встретил хозяина и нового помощника чопорно, в какой-то замысловатой зелёной ливрее с золотыми позументами.
«Одёжа, небось, ещё елизаветинских времен», – подумал Ипатов, косясь на её жирное золотое шитьё.
Поздоровались, как будто давно не виделись. Слуга с видимым почтением принял их пальто и моментально скрылся в кухню, откуда доносились умопомрачительные запахи.
- Прошу, отобедайте со мной, Александр Прохорович, а потом уж всё и обсудим.
- Благодарю, – промямлил молодой человек, сглатывая голодную слюну.
В столовой, обшитой дубовыми панелями, было прохладно от белоснежной скатерти и нежных ландышей в низкой хрустальной вазе. Вошёл Спиридон с большим подносом первой перемены блюд и торжественно объявил:
- Суп из индейки со сморчками и кнелью.
Вильям Яковлевич слегка кивнул и положил себе на колени хрустящую салфетку. А вот Александр Прохорович забеспокоился. Какая такая «кнель»? Вчера он поел здесь очень вкусно, но во время обеда выудил из тарелки приличный кусок отварной змеи. Думал, стошнит, но обошлось. Теперь он настороже, несмотря на то, что тогда его уверили, что это, дескать, рыба – угорь. Стараясь не привлекать к себе внимание, Ипатов проинспектировал тарелку. В супе плавали грибы, лук, морковка и какие-то белесые лепешки. Глянул на начальника. Тот ел с явным удовольствием, прихватывая лепешки вилкой. Не без трепета, Александр Прохорович откусил кусочек непонятно чего и вздохнул с облегчением. Это была просто индюшачья котлета с лучком, перцем и вроде бы даже с мускатным орехом. Вкусно.
«Кухмейстер  намудрил. Мог бы котлеты отдельно подать, а не бухать всё в одну тарелку», - подумал он.
Между тем, Вильям Яковлевич завел непринуждённую беседу:
- Для того чтобы лучше ориентироваться в нашей профессии, надо быть предельно внимательным к мелочам, учиться даже по внешности определять характер человека. Наблюдательность – вот первая помощница сыщика. Только она позволит сделать правильные выводы по фактам любого дела. И помните: ничего не происходит без достаточного основания. Это еще Ломоносов подметил. Между прочим, наше тело всё состоит из знаков характера и наклонностей человека. К примеру, и сейчас в старом московском купечестве принято брать приказчика не раньше, чем посмотрев на его мизинец. Ежели он дотягивается до верхнего сустава безымянного пальца – хорошо – человек деньги наживать умеет. А вот очень длинный мизинец говорит о том, что этот человек свой карман будет ставить выше хозяйского. Бывают, конечно, и исключения. Лицо опять же. Это я вам скажу целое досье на своего хозяина. На лице отражаются все привычки и страсти человеческие – надо только суметь их увидеть. Очень интересные наблюдения можно проводить в этой области. Человек молчит, таится и даже не подозревает, что весь, как на ладони. Например, родинка у мужчины на правой щеке указывает на его активную жизненную позицию и неординарность поступков. Небольшие глаза с маленькой радужной оболочкой выдают самодовольных и упрямых людей. Часто они не желают подчиняться общепринятым нормам общества и без колебаний могут применить силу для достижения своих целей. Заостренные вверху уши – так называемые, лисьи – говорят о непредсказуемости их владельца. Отсутствие мочки у уха – о жесткости характера. Маленькие уши – знак прижимистости и расчета. Выдающийся подбородок говорит о силе воли и самостоятельности личности. Даже взгляд каждого из нас говорит о его характере. Взгляд благородного человека устремлен слегка вниз или на собеседника. Взгляд вора – мимолётное убегание глаз от встречного взгляда. Взгляд скряги и обманщика проворно перескакивает с предмета на предмет, а при разговоре такой человек старается смотреть в сторону. Ленивый, а зачастую, и недалекий человек медленно переводит глаза с предмета на предмет и часто смотрит в одну точку.
«Вот же! – думал при этом Ипатов. – У меня никаких особых примет нет. Живу, как утюгом разглаженный!»
- И заметьте, - продолжал Вильям Яковлевич, – очень разнятся приметы женщин и мужчин. Надо понимать, что природа полов определяет поведение того или иного человека процентов на восемьдесят, а то и больше.
- Во-во. Особенно у женского. Все их поступки натурой их вредной определяются, - добавил вошедший Спиридон Кондратьевич и важно объявил: – Бастурли.
«Ой», - ужаснулся про себя Александр Прохорович, но увидев на тарелке дымящиеся куски мяса, нанизанные на деревянные палочки, успокоился. И даже больше – осмелел и, не дрогнувшей рукой, положил себе в тарелку квашеной капусты с маринованными сливами.
Когда слуга удалился, Собакин с улыбкой заметил:
- Придётся вам, Александр Прохорович, мириться с одной особенностью моего Канделяброва. Он, как вы, наверное, уже успели заметить, непримиримый женоненавистник.  Я, признаться, изрядно страдаю от этого его выверта. Портит он мою личную жизнь и всё тут! Если бы я не бунтовал – жили бы мы с ним, как два монаха. Поблажку он даёт только своему любимому коту. Утром выпускает Бекона на улицу и приговаривает: «Погуляй, касатик!» Я просто зверею от зависти.
Вильям Яковлевич захохотал. Ипатов захлопал глазами, не зная, что ответить. У него не было привычки к таким беседам. Пока он относился к дамам с юношеской пылкостью и опаской.
                                                                        
                                     ***

После обеда начальник изложил Спиридону обстоятельства дела и всем наметил план действий:
- Первое. Необходимо найти предыдущего воздыхателя девушки и узнать, как он живёт и чем занимается. Надо выяснить, что за история произошла в прошлом между ним и Арефьевой и возможны ли сейчас у них отношения. Спиридон, это задание для тебя. Второе. Надо узнать все, что можно о женихе. Здесь будет работать опять же Канделябров и мы с вами, Александр Прохорович, когда будем свободны от более важных дел. Третье. Надо съездить к Рушникову, рассказать о наших планах и попросить его отправить через свое ведомство срочную депешу в столицу, чтобы там навели справки, где находится Мелецкий, чем он там занимается, и нет ли с ним Арефьевой. Чем чёрт не шутит – может, вопреки всякой логики, она там. Это я беру на себя. Следующее. Необходимо переговорить с сестрой Николая Матвеевича. Она видела племянницу последней. Это задание определяю Александру Прохоровичу. Спиридон, проинструктируй, как деликатнее это исполнить. Пятое. Надо встретиться с их домашним врачом – Зяблицким. В Университет поеду я и Ипатов. Шестое и, на настоящий момент, самое важное – Страстной монастырь. Необходимо поскорее встретиться с духовником девушки. Когда я вернусь от Рушникова, мы с вами, Александр Прохорович, сначала поедем к нему. А ты, Спиридон, поезжай туда первым – покрутись там, порасспрашивай. Мне тебя учить не надо. Найди мальчишку, который стерёг экипажи: может, он что-нибудь видел. Дальше. Надо будет наведаться к их знакомой вдове – Залесской. Поедет тот, кто будет свободен на то время. Пока -  это всё. Если не случится чего-нибудь неожиданного, следующее совещание назначаю на завтра, ближе к вечеру. Надеюсь, какой-то результат уже будет. А вы, Ипатов, до конца недели переходите на «военное» положение, уж не обессудьте. Поживёте у меня. За хождением туда-сюда много времени упустим. А тебе, Спиридон Кондратьич ко всему ещё забота - нас кормить. В общественном месте трапезничать – значит, слово не сказать о деле, а нам - время дорого. И вот что, пока я съезжу к Федору Кузьмичу, покажи-ка ты, братец, нашему новому помощнику, «маскарадную».
                                                                     
                                      ***

«Вот это да! - оказавшись в «маскарадной» комнате, восхитился Ипатов. – Здесь можно нарядить все московские театры вместе взятые! Одёжи-то, одёжи сколько!»
Комната представляла собой большое помещение нижнего этажа, где, должно быть, в другие времена, находилась зала. Теперь же, она была сплошь заставлена огромными, под потолок, шкафами со всевозможной одеждой, ящиками с обувью и наряженными манекенами, как в каком-нибудь модном магазине. На одноногих фигурах было навешено изрядное количество дамских и мужских туалетов всевозможных фасонов. Тут же стояло огромное, до полу, зеркало и большой туалетный стол с трельяжем. Рядом, на длинной навесной полке выстроились болванки с десятками париков разных цветов и причёсок. Были здесь и накладные лысины. Посреди комнаты возвышался большой портновский стол под низкой висячей лампой. У окна стояла швейная машинка «Зингер» с ножным приводом. Везде была разбросана сухая апельсиновая кожура. На стенах, подоконниках и даже ручках шкафов висели пучки полыни и лаванды. Все это, вместе с запахом ношеной одежды, «благоухало» одуряюще.
Проследив за взглядом Александра Прохоровича и видя, как тот поводит носом, Канделябров сказал:
- Моли боюсь. Здесь собраны, можно сказать, бесценные экземпляры для нашего переодевания и все наряды подогнаны под нас с Вилимом Яковлевичем. А апельсиновый цитрус и эти травки отгоняют насекомых, понятно?
Спиридон говорил, зайдя за ширмы. А вышел оттуда уже в купеческой поддёвке и хромовых сапогах. Потом он сел к туалету и начал мудрить со своим лицом и лысой головой. Сначала наклеил себе усы ядрёного угольного цвета, нацепил парик и пышные баки. На подзеркальнике перед ним стояли баночки с актёрским гримом. Проворно орудуя кисточкой, Канделябров раскрасил себе лицо, шею и руки. Как маститый художник, он изредка отклонялся от зеркала, прищуривал глаз и с удовлетворением смотрел на свою работу.
- Без маскарада нельзя – примелькаешься. За месяц тебя каждая собака на Москве узнавать станет. Для дела - вред. Потом, доверия больше, когда с тобой говорит простой человек, твоего же сословия: обиды нет и разговор вольготней. Для этого не только одежду, но и говор, походку надо каждый раз менять под стать образу. Когда мы с хозяином в Петербурге жили (было такое время), довелось нам поработать с самим Путилиным, Царствие ему Небесное, о котором вы давеча добрым словом поминали. И не зря-с! Ну, я вам скажу, и мастер он был грима и переодевания. Непревзойдённый! Мы ему тогда много помогали, чтобы самим опыта набраться. С нами он работал «от» и «до» по делу петербургского Джека-Потрошителя. Звали убийцу – инженер Хрисанфов. Оказался больным на голову человеком. Пострадал от женщины, между прочим. Вот я и говорю – от баб все напасти. Этот несчастный поклялся мстить всем женщинам, которые изменяют своим мужьям. Жуткое дело. Он, окаянная душа, вспарывал им животы! Многого мы тогда насмотрелись в северной столице. Школу прошли – будь здоров! Путилин очень Вилима Яковлевича оценил и звал к себе на службу. Но, по звёздам, выходит нам тут жить и работать. Так сказать, с видом на Москву, – вздохнул Канделябров. – Так вот, маскараду, гриму, походке, говорам разным, нас обучал Иван Дмитриевич. Когда он сам бывал в полном гриме – это, скажу я вам, - восторг и восхищение.  Вот так-то. А основатель метода в деле сыскного перевоплощения был француз – Франсуа Видок . Запомните. Между прочим, сам бывший уголовник, он перешёл на службу закона и основал французскую уголовную полицию. Опыт-то у него ого-го какой был. Вот так-то, вьюнош.
С этими словами Спиридон повернулся лицом к Ипатову и самодовольно спросил:
- Ну, как?
Перед Александром Прохоровичем предстал средней руки приказчик, так сказать, на подхвате, неопределенного возраста, с натруженными грязноватыми руками, большим сизым носом, густыми насупленными бровями и щербатым ртом.
- Вот это да! - удивился Ипатов. – Каким же манером, позвольте спросить, вы вдруг лишились переднего зуба?
- Это специальный черный лак. Даже кушать можно – не сойдет, – уже чужим, с хрипотцой, голосом ответил Спиридон Кондратьевич.
- Впечатляет, – искренне одобрил новоиспеченный помощник.
                                                                        ***
В пятом часу пополудни Вильям Яковлевич с Ипатовым прибыли в Анатомический театр Московского Университета. Здесь сыщики предполагали найти Михаила Лаврентьевича Зяблицкого, друга Арефьева. После долгих переговоров со служащими, им, наконец, указали, где он обитает. Сначала пришлось пройти два демонстрационных зала Анатомического музея, где была размещена коллекция учебных препаратов частей человеческого тела – и сухих, и в спирту, и в скипидаре. Потом, мимо большой коллекции какого-то профессора медицины Зернова , где были выставлены всевозможные восковые модели человеческого мозга в целом и в разъёмном виде.
 «Господи, помоги не грохнуться! Защити, Царица Небесная!» – бормотал Ипатов, удивляясь Собакину, который с интересом рассматривал эти страшилки в витринах и стеклянных банках.
Дальше они шли какими-то замысловатыми переходами по внутренним лестницам, пока не очутились перед дверью, обитой коричневой клеенкой. Лаконичная надпись на ней гласила: «М.Л.Зяблицкий».
На стук послышалось «войдите» и сыщики переступили порог кабинета университетского медика. Сильно запахло карболкой и ещё какой-то медицинской химией. Навстречу им из-за стола поднялся высокий мужчина крепкого сложения, с открытым приятным лицом, лысоватой головой, светлыми, слегка навыкате, глазами и доброжелательной улыбкой, открывающей красивые белые зубы.
- Проходите, пожалуйста, – пригласил доктор, когда Собакин назвал себя, помощника и объяснил цель визита.
- Если не возражаете, - начал Вильям Яковлевич, – нам бы хотелось задать вам несколько вопросов о семье Арефьевых. Мнение друга семьи может помочь оценить взаимоотношения его членов. Поверьте, это не праздное любопытство, а необходимость дела.
- Я понимаю и слушаю вас внимательно.
- Когда вы узнали об исчезновении Анастасии Дмитриевны?
- На следующий день, когда после службы приехал к Арефьевым на чай. Это было часов в пять вечера.
- Интересно ваше мнение: куда могла пропасть девушка?
Михаил Лаврентьевич задумался и сказал:
- Анастасия Дмитриевна довольно импульсивна и способна на любой непредсказуемый поступок. Мотивов её поведения я не знаю. В последнее время она была в отличном настроении из-за предстоявшей свадьбы.
- А какого вы мнения о ее женихе?
- Вполне достойный человек. С серьезным взглядом на жизнь и желанием остепениться. В карьере он уже преуспел. Мелецкий - совладелец большой страховой компании, которая тесно связана с делами Николая Матвеевича. В их альянсе один вкладывает деньги в строительство железных дорог, другой – страхует его от потерь, – улыбнулся Зяблицкий.
- По-вашему, он любит свою невесту?
- Не могу сказать о страсти, но это выбор обдуманный, взвешенный, с интересом и не без влечения.
- Что вы можете рассказать о семье своего друга?
- Николай Матвеевич – умный, добрый, порядочный и удачливый в делах человек. После смерти брата и невестки, он фактически удочерил их дочь. Николай любит и балует её. Помогает ему в воспитании Анастасии – сестра погибшей невестки. В их доме мир и порядок. Я люблю у них бывать.
- Что вы можете сказать о Ларисе Аркадьевне?
- Это доброе существо, безгранично преданное семье. Она одинока. После смерти Дмитрия Арефьева и его жены все их деньги перешли к Николаю Матвеевичу. Он предлагал молодой родственнице материальную помощь, но она отказалась от денег и от возможного личного счастья ради воспитания племянницы-сироты.
- А почему у них с Анастасией Дмитриевной были конфликты?
- Ерунда все это. Девчонка избалована с детства. Лариса Аркадьевна все годы, что провела с ней под одной крышей, пыталась сделать из неё благовоспитанную девицу. Вот и всё!
- Ещё вопрос. Скажите, а почему два человека, здоровых, свободных, таких, как Николай Матвеевич и Лариса Аркадьевна не ищут семейного счастья вне дома или даже под одной крышей?
Зяблицкий очень медленно и членораздельно ответил:
- Лариса Аркадьевна, насколько я знаю, отвергает личную жизнь и посвящает её племяннице. А что касается Николая Матвеевича, то тут вы ошибаетесь. Его сердце очень прочно занято и возможно вскоре последует его свадьба с Надеждой Петровной Залесской. Задержка только из-за Анастасии. Арефьев – человек долга. Он не считает возможным жениться, пока не устроит судьбу племянницы.
– А как она относится к сердечной привязанности вашего друга?
- Никак. Анастасия Дмитриевна знает, что после свадьбы, по завещанию отца, с учётом процентов от капитала, вложенного в общее дело семьи Арефьевых, ей отойдёт бо;льшая часть всех денег. На сегодняшний день это около трех миллионов рублей. Она вполне может не обращать внимания на тех, от кого раньше зависела.
- Так замужество племянницы наносит материальный ущерб Николаю Матвеевичу?
- Это, должно быть, вполовину сокращает его капитал, но, уверяю вас, счастье любимой Насти для него важнее. Тем более, что денег ему остаётся предостаточно, а ведение дел по государственным заказам принадлежит Арефьеву. Я полагаю, что он быстро залатает эту брешь.
                                                                  
                                        ***

- Однако, - сказал Собакин, когда они с помощником вышли от Зяблицкого. – Я, признаться, не ожидал, что эта девушка – такая богатая невеста. Дело серьёзнее, чем я думал. Если её нет в Петербурге, а я в этом почти уверен, - дело плохо.
- Наоборот, дело проясняется, – воодушевленно заговорил молодой человек. - Арефьев сам избавился от племянницы, чтобы не делить капитал. Тем более, что он решил обзавестись своей семьей. Кто ж расстанется с такими деньжищами?
Собакин недоуменно посмотрел на Ипатова.
- Вам же Зяблицкий объяснил, что денег у Арефьева остается предостаточно. К тому же, я думаю, что не в интересах будущей четы Мелецких вынимать капитал из столь прибыльного дела.
- Чем богаче, тем жаднее, – парировал Александр Прохорович. – Мне всегда так говорил покойный папаша.
- Да? Я не смею напрочь опровергать убеждение вашего покойного батюшки, но хочу заметить, что такая патология свойственна не всем состоятельным людям.
И выждав паузу, пока Ипатов остынет от благородного возмущения в адрес всех миллионщиков, продолжал:
-Угомонитесь, мой друг. Опять у вас скороспелые выводы. Англичанин Бен Джонсон   справедливо заметил, что «мнение о человеке зависит от того, с какого расстояния на него смотреть». Вот и мы с вами, чтобы составить правильное представление об участниках этого дела, будем рассматривать их по очереди с максимально близкого расстояния. Сегодняшняя встреча с доктором нам дала много полезной информации. Но, помимо этого, такое близкое расстояние позволило нам увидеть еще одну интересную вещь: Михаил Лаврентьевич прилично пьян на рабочем месте. Интересно, бывает ли он таким в гостях у Арефьевых?
- Пьян?! Да вы что? А я и не заметил, – удивился помощник.
- Ну да. Доктор сильно выпивши, несмотря на то, что поставил на подоконник открытые склянки с эфиром и ещё с какой-то дрянью, чтобы не было заметно, что от него пахнет спиртным. Надо сказать, что при этом, держится он хорошо. Если не присматриваться, то почти незаметно. Может, он - пьяница? Такое бывает не только с врачами, - подытожил Собакин. –  Времени у нас маловато. Давайте-ка махнем сейчас в Страстной монастырь: аккурат попадём к концу службы.
                                                                  
                                       ***
 
В нежных весенних сумерках, через Святые ворота Страстного монастыря  сыщики прошли в старинную двухэтажную соборную церковь, которая  снаружи казалась большой, а на деле оказалась на диво маленькой и тесной. Служба только что закончилась. Игуменья, с немногочисленным окружением черноризниц, чинно проследовала из храма. Оставшиеся монашки счищали с подсвечников красные пасхальные огарки, обтирали тряпочками образа, прибирались за свечным ящиком.
- Обратите внимание, Александр Прохорович, – в полголоса сказал Собакин, указывая на церковные стены. – Здесь находятся два замечательных настенных образа: Боголюбской Божией Матери и святого Иоанна Воина. В 1778-ом году во время пожара эти иконы остались невредимыми в то время, когда собор выгорел практически весь.
«Не пойму я, верит он в Бога или нет? – думал Ипатов, семеня за своим начальником. – В сыскном говорят, что он человек тёмный, с бесами знается - они ему и помогают. А тут, подишь ты, вон как истово крестится, да к святыням прикладывается. Эдак, пожалуй, нарочно не сыграешь, да и зачем?».
 Сыщики подошли и приложились к чудотворной иконе – Страстной Божией Матери и только тогда пошли на левый клирос, где, как им сказали, находился отец Феогност.
Это был невысокий, худенький и седенький священник с поразительно величавой осанкой и очень тихим напевным голосом. Дождавшись, пока архимандрит переговорит с какой-то Богом забытой древней старушонкой в тёплом, еще зимнем салопе и двух платках, сыщики подошли под благословение священника и объяснили, зачем пришли.
- Господь вас привёл! – выслушав их, воскликнул монах. – У меня душа не на месте. Я ведь сейчас, на ночь глядя, думал к Арефьевым кого-нибудь посылать. Говорите скорее, какие новости об Анастасии Дмитриевне?
- Всё то же. Известий нет. Мы ведь приступили к расследованию только сегодня. А вы что думаете о случившемся? Куда могла пропасть девушка? – спросил Собакин.
Священник вздохнул и покачал головой.
-  Я пребываю в недоумении! Если у вас есть ко мне конкретные вопросы - задавайте, а то у меня мысли сбиваются. Боюсь пустым разговором вам голову заморочить, а то и важное что упустить. Только, что же мы здесь-то стоим! – спохватился отец Феогност. - Милости прошу ко мне, угоститесь, чем Бог послал. Потрапезничаем вместе. Разносолов, правда, у нас нет. Монастырь наш не архиерейский, но Господь милостями своими, нас грешных, не оставляет – это главное.
- С превеликим удовольствием, – с улыбкой ответил Собакин. – Почтём за честь.
                                                                  
                                     ***

Сыщики еле поспевали за архимандритом. Батюшка шёл не по годам быстро, по пути благословляя подбегавших к нему насельниц обители и прихожан. Обошли сестринский корпус, покои настоятельницы, трапезный храм во имя Печерских угодников и уткнулись в маленький, уже заросший весенней травкой, домик духовника монастыря. Хозяин распахнул низенькую дверь и пригласил гостей.
Пропев «Христос воскресе» и благословив выставленные для ужина кушанья, священник просил, в первую очередь, отведать монастырских «блинцов». Они были тонкие, кружевные, свернутые в треугольник и начинены до хруста зажаренным золотистым луком, морковью и грибами. На столе радовали глаз крашеные яйца, горячая рассыпчатая картошка и жаренные в сметане молодые щуки. Нос щекотал пряный запах, выставленных в изобилии, солений: тут тебе и квашеная капуста с клюквой, и огурцы с помидорами, и солёные грузди. На отдельном столике стояли кувшины с квасом и тёплым овсяным киселём. Там же для чаепития были приготовлены куличи, мёд и варенья. Степенная пожилая женщина внесла кипящий самовар и, поклонившись, молча, вышла.
- Ну вот, теперь, без помех и поговорим, – сказал отец Феогност. – Ешьте на здоровье. Это всё очень здоровая пища. Сёстры готовят её с молитвой.
- Очень вкусно. А вы, отче, давно здесь подвизаетесь? – начал разговор Собакин.
- Мой род здесь - с основания обители, с 1649-го года, когда царь Алексей Михайлович повелел привезти в Москву уже тогда почитаемый образ Страстной Богородицы из вотчины князя Бориса Лыкова, что под Нижним Новгородом. Воля царя была исполнена. И, как водится, на Руси, на месте встречи чудотворной иконы был устроен монастырь. Тогда же Алексей Михайлович именным указом разрешил князю Борису, чтобы при его родовой иконе постоянно состоял кто-нибудь из лыковского рода. Тогда это был Алексий – младший сын князя. Поэтому-то и построен был при входе в обитель надвратный храм во имя Алексия – Божия человека. Так и пошло с тех пор: княжеский род бессменно определяет кого-нибудь из своих в этот монастырь служить Господу. Сейчас из Лыковых здесь я, – перекрестился архимандрит.
- Сердечно рад нашему знакомству, – ответил Вильям Яковлевич. – А ведь наши с вами предки наверняка были знакомы в те далекие времена. Мой, был стольником при царе Алексее Михайловиче.
- Отрадно слышать. Насколько я помню, из этого рода была и Марфа Собакина – третья из жен Ивана Грозного?
- Точно так, она нашего рода. Дочь среднего сына Степана Васильевича Собакина-старшего. До сих пор не могу понять, почему его всех трёх сыновей звали Василиями. При этом старшего называли Василием-большим Григорием, среднего – Василием-средним Богданом, а младшего – просто – Василием-младшим, - рассказал Вильям Яковлевич.
- Действительно, чудно;, – кивнул Лыков.- Возможно, боялись, чтобы детей не «испортили», то есть не сглазили. Называли Василиями большими да малыми, а крестили другими именами и никому об этом не объявляли. 
- Скажите, отец Феогност, на ваш взгляд, куда могла подеваться Анастасия Дмитриевна? – перевёл разговор Собакин.
- Ума не приложу. Всё очень странно. Я полагаю, что надо объявлять в полицейский розыск. Не было у неё никого, кроме родных и жениха. Не было!
- Но, её характеризуют, как достаточно взбалмошную девицу, способную на непредсказуемые поступки. Убегала же она раньше из дома!
- Всё это вздор. Никому не верьте, дорогой мой. То – дело прошлое, несмышлёное, с кем не бывает. Увлеклась, напридумывала в голове того, чего и не было вовсе. Хорошо, что парень порядочный оказался – отправил её домой. Сейчас, это очень зрелая, в нравственном отношении, личность. Она полюбила искренне, горячо и, надеюсь, будет счастлива. Найдите её скорее. Это какое-то недоразумение. Может быть, она обиделась за что-то на домашних (такое с ней бывает) и спряталась у своей тетушки Анны Матвеевны или ещё у каких-нибудь своих родственников или знакомых.
- Господин Арефьев сказал, что у Анны Матвеевны её нет – та сама в сильнейшем беспокойстве. Он же утверждает, что у девушки нет близких друзей и других родственников, кроме тех, кого вы знаете. Она же - сирота.
- Да, я знаю. Раз так говорит Николай Матвеевич, значит всё так и есть. Я, признаться, никогда в беседах с Анастасией не входил в такие подробности, как выяснение её дружеских привязанностей. Мои отношения с духовными чадами строятся на добровольном обсуждении их проблем. Это, если хотите, мой принцип. Священник должен быть готовым обсуждать те вопросы и проблемы, которые больше всего волнуют человека в данный момент. Надо дать верное направление жизненному пути духовного чада и научить его самому  распознавать  и оценивать свои поступки. А все эти бытовые подробности мiрской жизни ни к чему знать духовному лицу, тем паче – монаху. У некоторых дам ведь удержу нет – дай только рассказать про друга сердечного, да про подругу, и что случилось на охоте с её кузеном или на балу с тётей.
- А вот, кстати, насчёт тёти. Вы обмолвились, что Анастасия Дмитриевна могла обидеться на своих близких. На кого и за что?
- Она девица прямохарактерная. Это ей очень вредит во мнении окружающих. Перво-наперво, у неё возникают нелады с тётушкой: Ларисой Аркадьевной. Сколько уж лет вместе живут, а нет у них мира. Анастасия и объяснить это толком не может. Приходит и говорит: «Опять, батюшка, тёте Ларе нагрубила, каюсь, не люблю её». Вот и весь сказ. Я уж и так с ней и эдак разговаривал и вразумлял – не действует. Всё, говорит, понимаю, но ничего с собой поделать не могу.
- А как вы сами это объясняете?
- Лариса Аркадьевна много лет её воспитывает, поучает, наставляет. Дети этого не любят, да и взрослые, впрочем, тоже. А дядя и другая тётушка – балуют. Вот и всё объяснение, я думаю.
- А кто у вас бывает на службах из их семьи?
- Анна Матвеевна – наша прихожанка. Она и Анастасию к нам стала водить ещё маленькой. На двунадесятые праздники бывает сам Николай Матвеевич. Он наш благодетель - жертвует на обитель постоянно.
- А Лариса Аркадьевна? Она, говорят, набожна.
- Она бывает здесь редко, в основном по праздникам, вместе с Николаем Матвеевичем. Насколько я осведомлён – женщина она благочестивая. Возможно, Лариса Аркадьевна - прихожанка другого храма. Благо, на Москве церквей в изобилии: есть из чего выбрать.
- Скажите, пожалуйста, а в тот вечер кто из ваших монастырских видел девушку?
- Я их обеих видел. Всё было, как обычно: Анастасия стояла у правого клироса, а за ней, чуть поодаль, Анна Матвеевна. По окончании службы я потерял их из виду. Сёстры наши ничего особенного не приметили – я их спрашивал. А вот сторож в тот день про неё что-то говорил, но очень уж невразумительно.
- Можно с ним увидеться?
- Конечно, сейчас я его вам позову.
- Нет-нет. Мы и так засиделись. Время позднее. Спасибо за угощение. Действительно, блины у вас отменные. А сторожа мы сами найдём.
Распрощавшись с Лыковым, сыщики уже по тёмному двору подошли к Святым воротам и толкнули незапертую дверь маленькой сторожки, прилепившейся к монастырской стене.
- Есть кто живой или мертвый? – зычно спросил Вильям Яковлевич.
- А тебе что, без разницы? – отозвались с печки, подшитые кожей, валенки.
Они поелозили-поелозили один об другой и упали на пол. Внутри них обнаружились голые синюшные ноги, которые принадлежали хмурому маленькому старичку в черном, порыжевшем от времени, подряснике и такой же ветхой скуфейке.
Чтобы сбить заторможенность сердитого стража, Собакин сразу сослался на архимандрита Феогноста, после чего, сторож оживился и готов был отвечать на вопросы.
- Как тебя зовут, старче? Ты – монах?
- Раб Божий Власий. Постригом не сподобился – подвизаюся в мiру.
- А скажи мне, брат Власий, видел ты позавчера вечером вашу прихожанку, Анастасию Дмитриевну Арефьеву?
- Лицезрел. Пришла она, как обычно, приложилась к головке великомученицы Анастасии – она у нас у южных выходных дверей выставлена. С ней была ейная тётушка. Я её хорошо знаю. Правильная женщина. Службу назубок знает, не смотри, что знатная! И стр-о-о-гая. По старине живёт. Чуть что не так – выговаривает даже нашим отцам. Сёстры её боятся. Прямо – мать игуменья, да и только.
- Родственницы на службе вместе стояли?
- Тётка всегда племянницу перед собой ставит, чтобы значит, на виду была. Должно и в тот день также было. Я не смотрел – у меня своих делов много.
- А как они уходили, видел?
- А как же. Уходили как честные люди: через ворота. Это только ведьмы в трубу вылетают. Одарили меня полтинником и вышли. Потом должно разъехались: одна в одну сторону, другая в другую.
- За время службы к барышне кто-нибудь подходил?
- Подходил.
- Кто?
- Я.
- Зачем?
- Письмо отдать.
- Письмо?! Какое письмо?
- А я почём знаю. Лежало в сторожке, на столе. Откуда взялось – не знаю. На нём было печатно прописано: «Анастасии Дмитриевне Арефьевой лично в руки» и рубль деньгами. Я пошёл и сразу отдал, а то, думаю, забуду ещё или разминёмся. После службы я ведь не только у ворот. У меня делов - только успевай поворачиваться. Мне присесть некогда.
- Ага. Видели мы, как ты на печи поворачиваешься, – съязвил Ипатов.
Сторож обернулся в сторону молодого человека и грозно насупился.
- Ежели, этот недозрелый стрючок, меня оскорблять хочет, – фальцетом вскричал он, – то я навовсе говорить ничего не буду!
Собакин сделал знак помощнику.
- Ну, Власий, не серчай, дорогой. Это была плохая шутка. Скажи нам лучше, что, барышня при тебе читала письмо?
- Я же говорю, что сразу ушёл. У меня забот непочатый край. Чего надо в обители отпереть - запереть - это всё я.
- Ясно. А как выглядел конверт?
- Какой «конвет»?
- Ну, письмо, которое ты передал барышне.
- Ах, письмо…  Обыкновенно, как все письма. Серая бумага, четыре угла.
- Не было ли чего-нибудь необычного на этом письме? Может печать, марка, пятно или надпись ещё какая-нибудь? Припомни, брат, очень обяжешь.
Сторож сильно задумался, а потом сказал:
- Было. От него духовито пахло. А боле – ничего.
- Чем?
- Откуда же мне знать? Я ваших мiрских запахов не разбираю. Тогда ещё подумал: «Ишь ты, чего только люди не придумают, чтобы воздух испортить». К нам тут ходит одна. От неё таким духом шибает, что у наших христовых невест от этого голова болит.
- Так чем письмо пахло, вспомни!
- Не помню, – насупился дед. - У меня делов невпроворот. Пока всё переделаешь, совсем память уходит.
- Ну ладно. Если память вернётся – скажи отцу Феогносту – он знает, как меня найти. На вот тебе за наше знакомство.
И Собакин дал сторожу рубль.
                                                               
                                     ***

- По тому, какими духами пахло от конверта, можно найти разгадку дела. Здесь явно замешана женщина. Я думаю, что это тётка девушки - Турусова. Она заманила куда-то письмом Анастасию Дмитриевну и расправилась с ней, а может и сейчас держит её связанной где-нибудь в подполе. Бедная жертва недаром конфликтовала со своей мучительницей. Что ж, всё ясно: роковые страсти, большие деньги, - скороговоркой бубнил Ипатов, мотая усталой головой от спешного хода извозчичьей пролётки.
- Виноват, я не понял: куда мучительница спрятала свою жертву?! – ошарашено спросил Вильям Яковлевич своего неистового помощника.
- В подпол. Я читал у дяди полицейские отчёты за прошлый год. Там таких случаев на Сухаревке - полным полно. И краденое добро прячут, и людей – живых и мёртвых.
Сдерживая эмоции, Собакин назидательно проговорил:
- Мой друг, вам надо научиться отличать поступки людей из разных слоёв общества. Конечно, в семье не без урода, но всё-таки поведение дамы из общества отличается от поступков головорезов с Сухарева рынка. Не по жестокости, заметьте, а по форме проявления своей агрессии. Завтра вам надо нанести визит даме постарше, чем Турусова. Но, судя по вашей горячности в суждениях, мне, дорогой Александр Прохорович, придётся поехать с вами. На самотёк пускать я вас пока не могу. А сейчас – отдыхать. Завтра трудный день, – договорил сыщик, входя домой.
                                                                   
                                       ***

Встретил их Спиридон. Видимо, он сам только что откуда-то вернулся, и был одет в жуткую рвань, глаз подбит (или это маскарад?), на ногах неописуемые опорки, какие Ипатов, видел только на нищих в родном Посаде. От беготни и постоянного внимания к делу, Александр Прохорович так устал, что не заинтересовался причиной такого переодевания Канделяброва.
- Вода греется, – доложил тот. – Через полчаса ванны будут готовы.
«Какие такие «ваны»? – вяло соображал молодой человек. – Спать охота – сил нет!»
Обрадовавшись, что хозяин с помощником поели на стороне и не надо возиться с ужином, расторопный Спиридон первый, ещё в чуть тёплой воде, вымылся у себя на первом этаже, облачился в любимую зелёную ливрею и доложил, что можно купаться.
 «Господи, мыться, что ли? Так я обойдусь. В прошлую субботу в бане был. А этот – двужильный, уже начистился и опять в свою лягушачью одёжу обрядился. И не лень! Скоро спать идти, а он разоделся, как на прогулку. Откуда только силы берутся на этот цирк! – с трудом разлепляя сонные глаза, думал Ипатов.
Потом его повели в перегороженную надвое большую комнату, сверху донизу выложенную сине-белым фигурным кафелем. И тут и там стояли чугунные люльки, покрытые изнутри белой эмалью. В центре помещения на железных листах гудела раскалённая докрасна чугунная печь. Под самым потолком, булькал и выпускал пар огромный водяной бак. От него по трубам в обе люльки хлестал кипяток, а из водопроводного крана лилась холодная вода. На дне каждой ёмкости стремительно растворялись рыжие лепёшки.
- Прошу, – указав на одну из ванн, предложил вошедший Собакин и стал быстро раздеваться за ширмой своего отделения.
«Ага, я понял: это домашняя баня. Что ж, удобно, хоть и мудрёно. А вот, что там такое на дне лежит? Вода-то совсем рыжая сделалась. Не дай Бог, окрашусь. Может это мыло?» - раздумывал Александр Прохорович, наклоняясь и принюхиваясь к воде.
- Не сомневайтесь. Это хвойный экстракт – для облегчения всего организма, – услышал он за спиной голос Канделяброва. – Смелей, вьюнош, получите удовольствие!
Лежа в пахучей воде и подрёмывая от усталости и удовольствия, «вьюнош» слышал со стороны Собакина плеск воды и голос начальника. Тот поминутно отфыркивался и умильным баском напевал чудную незамысловатую песенку:
Над Москвою тучи ходят,
Ветер яростно шумит.
У красавца удалого
Сердце ноет и болит.
Эх, сердце ноет и болит!
            
Отчего оно болит?
Отчего уныло?
Всё не радостно ему,
Всё ему постыло
Эх, всё ему постыло!
            
Иссушила молодца
Брюсова девица.
В башне Сухаревой он
Сделал чаровницу.
Из цветов сложил её
Себе на забаву.
А наш молодец дерзнул
Отобрать любаву.
Эх, отобрать любаву!
          
Он и деньги предлагал
Немцу – ворожею,
Он и смертью угрожал
Брюсу – чародею.
Эх, Брюсу – чародею!
         
Вредный немец не желал
Уступить девицу.
И запрятал красоту
Эх, в башенну темницу!
            
Царь прознал о деле том
И призвал злодея.
Брюс сказал: «Она моя!»
И стал чёрта злея.
Эх, и стал чёрта злея!
         
На девицу дунул он,
Прошептал заклятье.
И исчезла красота,
Сбросив на пол платье.
Эх, сбросив на пол платье!
          
Разлетелись лепестки
И к ногам упали.
Нету девушки-красы
Сколько не искали.
Эх, сколько не искали!
            
Позабылось все давно,
Будто и не было.
Только молодцу тому
Всё с тех пор постыло.
Эх, всё с тех пор постыло!
             
Над Москвою тучи ходят.
Ветер яростно шумит.
У красавца удалого
Сердце ноет и болит.
Эх, сердце ноет и болит!

Послушав до конца эту уличную белиберду, Ипатов си-и-ильно удивился, что слышит такое от серьёзного человека.
                                                                  
                                       ***
 
  Проснувшись в отведенной ему комнате с сиреневыми занавесками и какой-то очень тонконогой мебелью, новоиспеченный помощник, вспомнил, что вчера Спиридон сказал: «Положу его в «дамской». На что Вильям Яковлевич хохотнул: «Как бы мне не забыть, что там Ипатов».
«Ну и пусть смеются», - беззаботно думал Александр Прохорович, с удовольствием вдыхая кофейный аромат, долетающий к нему с нижнего этажа.
Раздался стук в дверь и Канделябров пригласил его спуститься к завтраку.
                                                                        
  Не было и десяти, когда сыщики постучались в глухие ворота двора старшей сестры Арефьева - Анны Матвеевны.
- Время не для визита, но обстоятельства нас извинят, – сказал Собакин.
На безудержный лай цепных собак вышел сторож, потом еще кто-то из слуг. Переговоры шли не меньше получаса. Наконец, после многочисленных объяснений и ссылок на Николая Матвеевича и отца Феогноста, их пустили в дом и провели в приёмную залу прямо-таки времён Очакова и покорения Крыма. Обстановка, предметы интерьера, большие живописные картины Екатерины II и её государственных мужей, явно свидетельствовали о трепетном почитании хозяевами дома екатерининского времени. Сыщикам даже показалось, что вот-вот откроются парадные двери, и слуга в напудренном парике объявит: «Государыня Императрица и Самодержица Всероссийская  Екатерина Алексеевна!» Но, такого не случилось, а откуда-то сбоку вышла дама, лицом – копия Николая Матвеевича, только без бородки, а в приличном, для женского пола, капоте и кружевном чепце.
- Чему обязана столь ранним визитом? – сухо осведомилась она, пристально, через лорнет, рассматривая посетителей.
Собакин представился и уже, в который раз изложил суть их безотлагательного посещения.
- Разговорами делу не поможешь, – сказала Арефьева. – Надо привлекать полицию да розыск производить по всей форме. А эти ваши расспросы – пустая трата времени, которая может стоить жизни моей племянницы. А Николай бездействует!
У женщины на глазах навернулись слёзы, и задрожал голос:
- А, впрочем, чем больше людей будут её искать, тем лучше. Спрашивайте.
Первые её ответы ничем не отличались от фактов, представленных другими свидетелями.
Потом Собакин поинтересовался:
- Во время службы кто-нибудь подходил к вашей племяннице?
- Что вы такое говорите, батюшка мой?  Как это можно, сами подумайте!? Кто ж осмелился бы отвлекать человека во время молитв?
- А как вы с ней расстались?
- Она сказала, что останется на исповедь. Хоть и Святая неделя идёт, да у неё свадьба на носу. У нормальных людей такое раз в жизни бывает. В чистоте девушка хочет под венец пойти – вот и бегает с каждой малостью к батюшке. Что ж, за это только похвалить можно. Вот я и говорю: она осталась, а я уехала.
- Вы видели, что она осталась в церкви или просто предполагаете, что так было? – настаивал сыщик.
- Точно не скажу. Я перекрестилась и пошла. Вот и всё.
- Скажите, а как Анастасия Дмитриевна относится к своим родственникам, с которыми живёт под одной крышей? К дяде, например?
- Они любят друг друга, как отец и дочь. Больше и добавить нечего.
- А как ваша племянница относится к сердечной привязанности вашего брата?
- Это вы Залесскую имеете в виду? Думаю, что без симпатии. Вы сами-то её видели? Нет? Тогда и говорить не о чем. Вы сначала на неё посмотрите, а потом, я думаю, у вас вопросов об этой «привязанности» не будет.
- Говорят, что Николай Матвеевич собирается на ней жениться.
- Мой брат без ума от этой женщины и этим всё сказано.
- Что вы скажете об отношениях Анастасии Дмитриевны с Ларисой Аркадьевной?
- Я думаю, что чем скорее Настя выйдет замуж, тем лучше.
- И все-таки, как бы вы определили характерные качества Ларисы Аркадьевны?  Как вы её саму оцениваете? – настаивал Собакин.
- А что, её уже выставили на продажу? Если так, то цена ей небольшая, – отрезала Арефьева.
«Крута, – подумал Ипатов. – Недаром её в монастыре боятся».
- У меня от ваших вопросов в голове шум поднялся, –  заявила пожилая девица. – Все это – пустые разговоры. Передайте Николаю Матвеевичу, чтобы официально заявил в полицию и денег дал, чтоб шибче искали.
- Ещё один вопрос, если позволите, – заторопился Вильям Яковлевич. – Какого вы мнения о женихе Анастасии Дмитриевны? Не может ли он быть причиной исчезновения вашей племянницы? Можно ли предположить, чтобы она, по какой-то причине, поехала с ним или за ним в Петербург?
- Вы, батюшка мой, говорите такой вздор, какой я, в свои молодые годы, не слышала даже от нашего городского сумасшедшего Ваньки  с Арбата! Мелецкий – человек основательный. Женится он по любви и для престижа. Таким как он, приличия и мнение света - самое главное в жизни. Станет он затевать мороку перед свадьбой! Да и Настя столько дел задумала на то время, пока жених в отлучке, что за неделю не управиться. Не шутка – замуж выйти по всей форме, чтобы в московском обществе хорошее мнение произвести.  Ну, довольно, утомили вы меня.
И Арефьева, кивнув им, удалилась в ту же дверь, откуда пришла. Степенный слуга повел их к выходу. По пути Собакин не удержался и спросил:
- Скажи, милейший, за что твоя барыня так почитает Екатерину II?
- За то, что Арефьевы в гору пошли с царствования их благодетельницы – Императрицы Екатерины. Она им деревеньки пожаловала и хлебную должность дала. Вот за это и почитают. Всё время сорокоусты заказывают, и день ихнего ангела отмечают.
- За что же государыня их так обласкала?- полюбопытствовал сыщик.
- За личную преданность 28 июня 1762-го года.
- Ясно. Арефьевы были в числе тех, кто помог ей единолично взойти на Российский Престол.
- Видно шибко помогли, батюшка.
                                                                        
                                        ***

- Вот это женщина! – восхищённо воскликнул Вильям Яковлевич, когда они оказались на улице. - Была бы на выданье – посватался. Что ни слово – отлитая пуля.
- Да вы что, помилуйте! – возразил Ипатов. - Это не женщина, а жуть какая-то!
- Очень конкретная особа. Такая – редкость у женского пола, – будто не слыша слов помощника, продолжал Собакин. – Она, конечно, грубовата. Так это у неё от властного характера. Без мужчины век прожила – смягчить было некому.
- Может и так, но вот словам её доверять никак нельзя, – не сдавался Александр – не всегда защитник людей. – Она даже не заметила, что у неё под носом племяннице письмо передали!
- Верно. Но это легко объяснимо. Сторож в подряснике. Значит, для Арефьевой он - часть службы. Она его и не приметила. Был бы он в мирском платье – другое дело.
Вильям Яковлевич подозвал извозчика и велел ехать на Колымажную улицу, что рядом с Волхонкой. Ипатов удивленно спросил зачем.
- Вчера Канделябров узнал адрес Залесской.  Едем к ней.
                                                                   
                                        ***

На тихой Колымажной, в большом красивом доме с крышей-куполом, вдова харьковского сахарозаводчика Филиппа Макаровича Залесского проживала в бельэтаже. В вестибюле дома – ковры, зеркала. Швейцар, с огромными усами и жутким чесночным амбре, указал на лакированную дверь квартиры № 3. Позвонили. Им открыла молодая горничная в кокетливом фартучке и кружевной наколке. Собакин передал ей визитную карточку и попросил о встрече с хозяйкой.
Гостиная, куда провели сыщиков, утопала в изысканной роскоши. Даже Вильям Яковлевич, привыкший к комфорту, удивленно хмыкнул. Видно было, что у покойного сахарозаводчика при жизни дела процветали. Открылась дверь и на пороге комнаты появилась Надежда Петровна. Женщина была хороша. Ипатова моментально поразил столбняк. Он открыл рот и во все глаза таращился на писаную красавицу. Вдова, должно быть, разменяла третий десяток. Невысокая, с умопомрачительной, для мужского взгляда, фигурой, стеснённой шёлковым платьем гранатового цвета – вот первое, что отметил Собакин. Александр Прохорович же, по романтичности натуры, дальше лебединой шеи опускаться не смел. Но и тут было на что полюбоваться: высокий, кузнецовского фарфора лоб, тёмные, в пол-лица вишнёвые глаза, пухлые губы бантиком. Женщина обладала еще одним бесспорным достоинством – роскошными тёмными волосами, которые плетёной короной окружали её аккуратную головку. Всю фигуру Надежды Петровны обволакивало ароматное облако духов с чуть терпким фруктовым флёром.
«Персиком пахнет, – восхитился про себя Ипатов. – Брови-то такие! Как у Шамаханской царицы».
Ему таких роскошных женщин видеть вблизи ещё не доводилось.
Отметив произведённое впечатление, Надежда Петровна решила помочь растерявшимся мужчинам. Видно было, что она привыкла к такой реакции на свою внешность.
- Что привело вас ко мне, господа?
Объяснив суть дела, Вильям Яковлевич на мгновение умолк, чтобы дать возможность красавице настроиться на направление беседы. Вдруг, ни с того, ни с сего, заговорил Ипатов. Молодого человека прорвало. Он сбивчиво повторил объяснение начальника о цели визита, перескочил на изменчивость весенней погоды, порадовался премьере нового спектакля в Большом, хотя, сроду там не был, а только читал об этом в какой-то газете. Потом коснулся поэзии и перешёл на прозу жизни: рассказал о том, как он, служа в полицейской части, собственноручно задержал воровку с Хитровки, которая обманула своего же подельщика и перерезала ему горло. В конце затянувшегося выступления, он совсем потерял стройность мысли и закончил речь дикой фразой: «Поэтому знакомство с вами стало для нас необходимостью».
Надежда Петровна с непониманием посмотрела на гостей, а потом, в наступившей тишине, вдруг так заразительно рассмеялась, что напряжение тут же спало. Ипатов почти пришёл в себя. Вильям Яковлевич начал задавать хозяйке вопросы. По словам женщины, она ничего не знает о том, где может находиться Анастасия. Час промелькнул для Александра Прохоровича как одна минута, чего нельзя было сказать о Собакине. Невзирая на субординацию, Ипатов всё время старался перебить начальника и задавал пустые, ничего не значащие, вопросы. А потом вдруг и вовсе изрёк престранный комплимент, что «с такой чудесной внешностью Надежде Петровне можно простить любые преступления». Дама сделала круглые глаза. Визит превращался в фарс. Собакин грозно взглянул на помощника и задал последний вопрос:
- Вы знакомы с женихом Арефьевой?
- Да, конечно.
- Что он за человек?
- Свое мнение я уже сказала Николаю Матвеевичу и Анастасии. Он не достоин её.
- Почему такая немилость?
- Как вам сказать… Он человек неискренний и ненадежный. У меня глаз верный. Я, если хотите, это просто чувствую, а Арефьевы мне не верят.
- Алексей Григорьевич мог быть причастным к исчезновению девушки?
- Зачем бы он стал это делать? Мелецкий через неделю законным образом получит то, чего он добивался целый год, ухаживая за Анастасией – деньги. Я ведь её по-дружески предупредила, что с ним она наплачется. Приходилось мне видеть, как он глазами-то в разные стороны стреляет! А она мне нагрубила и сказала, что я оговариваю её жениха для того, чтобы она не вышла замуж.
- Интересно, – оживился Собакин. – Почему она так думает?
- Из-за денег, конечно. Обвинила меня, что я подговаривала Николая Матвеевича вложить её наследственный капитал в предприятие моего покойного мужа.
- Это правда?
- Правда, – с вызовом ответила Залесская. – Лучше я сама вам всё расскажу, чем вы будете собирать сплетни на стороне, где злые языки будут всё переиначивать. Николай Матвеевич был не против. Как опекун, он имеет право распоряжаться деньгами Анастасии до её замужества, – обиженным тоном продолжала Надежда Петровна. – Речь о финансировании сахарного завода шла до того, как его племянница собралась замуж. Видите ли, после смерти моего мужа - Филиппа Макаровича, предприятие пришло в упадок и сейчас всё в долгах. То есть я, как хозяйка, вся в долгах. Сладкое – дело прибыльное: мне просто не повезло с управляющим. Вложенные деньги со временем обернулись бы барышом, и Анастасия ничего бы не потеряла.
Залесская замолчала.
- А что теперь будет с вашим сахарным заводом? – спросил Ипатов.
Женщина пожала роскошными плечами.
- Николай Матвеевич, за которого я выхожу замуж, сказал, что не может им заниматься. Значит – его надо будет продать.
                                                                     
                                       ***

Сыщики вышли от Залесской взмокшие. Собакин злился, что взял с собой юнца, который не в силах себя контролировать. Ипатов, поостыв от пережитого впечатления, заговорил громко, в ажиотации:
- Вот что я вам скажу: Залесская - главная зачинщица в этом деле! Все сходится. У этой дамы личный интерес к деньгам Арефьевой. Николай Матвеевич у неё под пятой. Видели, как он блеял, когда о ней говорил? Старшая Арефьева, помните, тоже о ней неблаговидно высказалась. А самое главное – духи! Помните, что монастырский сторож говорил о письме для Анастасии Дмитриевны? Духовитое оно было. Понюхайте теперь нас. Час около этакой дамочки посидели и пожалуйста - от нас уже пахнет, как из французского магазина! Письмо – её рук дело. Да, страшная женщина.
- Что-то я не заметил вашего негодования, когда десять минут назад вы перед ней канкан выплясывали, – съехидничал Собакин.
- Этот факт лишь подтверждает мою версию о роковой женщине, Цирцее, если хотите, против которой не может устоять ни один мужчина!
Собакин при этих словах хмыкнул.
- Зачем же обобщать, Александр Прохорович? Я, кажется, сознания не терял от её вида.
- Сознание, может, и не теряли, но глазами её неприлично ели и мне не давали рта раскрыть! – дерзко огрызнулся помощник.
- Что?! - возмутился сыщик.
Он еле сдержал себя, чтобы не обругать дурака-мальчишку. Поехали назад по Волхонке и мимо Александровского сада.
- Александр Прохорович, что вы знаете о Московском Кремле? – поостыв, сменил тему Собакин.
Молодой человек не вдруг переключился на другой разговор, а потом, набожно перекрестился и ответил:
- Это необоримая твердыня России-матушки. Здесь хранятся наши главные православные святыни и священные гробы древней Руси.
Сыщик улыбнулся.
- Бесспорно, мой друг, это так. А что вы знаете об истории крепости?
- Из гимназического курса? Сначала Кремль был деревянный. Татары его жгли и грабили. Потом Иван III построил каменный. В Смутное время поляки в Кремле сидели. Потом он горел вместе со всей Москвой, когда пришел Наполеон. А сейчас вон он какой: любо-дорого поглядеть! - Ипатов кивнул на проплывающую мимо них высокую стену Московского Кремника.
- Это правильное, но довольно общее представление об историческом центре России, таком, если хотите, по-мужски, строгом снаружи и женственно прекрасном внутри. Московский Кремль строился как прообраз Царствия Божия на земле. Потому-то в нём такое большое количество соборов, церквей, палат и дворцов! По особенностям архитектуры зданий и стен крепости, их предназначения в разные времена, можно проследить историю становления нашего отечества. Известный французский путешественник маркиз де-Кюстин  очень верно подметил, что «Кремль – это корень, из которого выросла Москва». Я много чего знаю о нём такого, что ни в одной книге не прочитаешь, и могу говорить об этом часами.
- Я слышал, что его строили иноземцы?
- И иноземцы тоже, но - русскими руками. Наши мастера по смекалистости могут дать фору любому иностранцу, я в этом убеждён. Но в те далекие времена, я думаю, русскому человеку было не до красот. Между кузницей и наковальней довелось нашим предкам строить свое государство. Зубы показывали и Запад, и Восток. Одни татары чего стоили! Орда жгла и насильничала – не успевали обустроиться от набега к набегу. А холода у нас, между прочим, больше половины года. Где уж там думать о кудрявой красоте! Оборона ставилась выше всех архитектурных изысков. Зато, когда  в Кремле Фиораванти  возводил Успенский собор, наши мастера жили в палатках вокруг стройки и  учились у итальянца премудростям европейского зодчества и инженерным хитростям, а потом применяли эти знания по всей Руси. Но и он, а потом и Антонио Солари  создавали свои шедевры, опираясь на характерные особенности именно русского стиля. Чтобы вновь построить Успенский собор, который обвалился из-за технических недочетов и землетрясения 1474-го года, Фиораванти ездил во Владимир и Суздаль изучать традиции русской храмовой архитектуры. Вернувшись, он возвёл здание, по выражению летописца, «яко един камень». Оно соответствовало требованиям того времени, когда Московское царство обретало единое независимое пространство, объединяясь в один кулак. Поэтому, главный собор Кремля, Успенский, по облику явился воплощением непобедимости государства: с окнами-бойницами, с куполами шлемами. А это значит, что итальянец все свое умение употребил на воплощение русской идеи. А вам, что больше нравится в Кремле, Александр Прохорович? – вдруг спросил Собакин.
- Везде-то я не был. А так, по виду, сильно удивительна Царь-пушка с ядрами. И ещё мне очень нравится большое паникадило в Успенском. Я видел, как его возжигали на Пасху: свечи в нём большие-большие и фитили от них соединялись между собой белым шнурком, а свободные концы опускались вниз. Незадолго до пения: «Хвалите имя Господне…»  из Царских врат важно вышел с посохом архиерей, за ним иеромонахи со свечами. Они подожгли концы паникадильных шнуров, огонь побежал по ним наверх и Собор разом осветился морем света. У всех от такого благолепия дух захватило! Это ж надо - такая красота!
- Паникадило это интересно тем, что было отлито из серебра, которое казаки отбили у французов, когда те бежали из Москвы. Тогда ими было украдено множество старинной драгоценной утвари. Вот из этого-то серебра и был сделан светильник. У него и название есть: «Урожай».
«Надо же! – удивился Ипатов – Чего он только не знает!» – подумал он о начальнике.
- А мне, представьте себе, больше всего нравятся кремлёвские стены и башни. Могу надоесть, рассказывая о том, как они строились да перестраивались и какое имели назначение в разные времена. Ну-ка, мил-человек, - обратился Собакин к вознице, – остановись-ка здесь ненадолго.
Извозчик осадил, разбежавшуюся было лошадь, прямо у Александровских чугунных ворот на углу Кремля.
- По слабости человеческой хочу перед вами похвастаться предками, – сказал Вильям Яковлевич, указывая на остроконечную угловую кремлевскую башню. - Видите, перед нами Угловая Арсенальная башня. Возведена она в 1492-ом году при Иване III мастером Солари. Первоначально башня имела семь рядов бойниц и потайной выход к реке Неглинке. В её глубоком подвале до сих пор сохранился колодец-родник с чистейшей водой. Предназначение этой цитадели: охранять переправу через речку Неглинку к торгу на Красной площади. Позже, для бо;льшей безопасности нижние ряды бойниц заложили, и весь низ укрепили расширяющимся цоколем. Видите, какая у неё широкая юбка? Потом, по приказу Петра I вон те, верхние бойницы, расширили и установили в них артиллерийские орудия. Руководил работами мой предок, который при Петре Алексеевиче управлял всей русской артиллерией, кою так уважал сам государь.
«Вот оно что, – подумал Ипатов. – Теперь понятно, чем он гордится. Кто-то из его предков близко находился рядом с царём Петром. Что ж, бывает. Дворяне тогда все служили, не то, что нынче».
- Башня получилась на удивление прочная и устойчивая, – между тем продолжал Вильям Яковлевич. – В 1812-ом она выдержала подрыв французами здания Арсенала, которое находится прямо за башней, в Кремле. Взрывной волной снесло только верхний шатер с дозорной вышкой. После войны его восстановили. А рассказываю я это вам потому, что со времен её возникновения и до постройки в 1817-ом году упомянутого мною Арсенала, эта башня называлась Собакиной. В смысле: Собакина башня.  Раньше, на месте Арсенала стоял двор бояр Собакиных – моих предков. В то время царским повелением вменялось в обязанность тем, чьи имения прилегали к территории, где возводились городские укрепления, следить за порядком на стройке, помогать общему делу людьми и всяким строительным материалом. Это была почётная обязанность знатных бояр перед городом. Были и такие, кто уклонялся от такой чести из-за расходов, которые, хочешь – не хочешь, приходилось брать на себя. Собакины немало потрудились на благо устроения каменного Кремля и помогали строить не только эту башню, но и прилегающие к ней стены. Мои предки мостили дороги в самой крепости и поставляли за свой счёт опытных каменщиков для возведения соседней, Гранёной башни. Вон той, что находится за гротом Александровского сада. Собакины помогали её надстраивать в виде сложного многоступенчатого верха. Она и доныне выглядит так же, как тогда.
Ипатов в восхищении перевёл взгляд с башен на своего начальника.
- Вильям Яковлевич! А я-то думал… У меня нет слов! Выходит, ваши предки так отличились перед городом, что народ посчитал возможным увековечить вашу фамилию в истории Москвы!
Собакин довольно хмыкнул.
- Ну, положим, собора по этому поводу не созывали, но видимо фамилия так срослась с башней, что это, прямо скажем, неказистое название закрепилось в людской памяти надолго. Между прочим, в нашей семье существует предание о том, что при возведении этой самой  башни, Собакины совершили внутри неё древний обряд заговора-оберега крепости и замуровали где-то там дорогое воинское вооружение , неоднократно бывшее в ратном деле. Считается, что до тех пор, пока эта охранная крепь-кладка находится в башне, ничто не сможет ей навредить, что собственно мы и видим. А оберег всего Кремля, насколько я знаю, находится под Водовзводной башней. Она тоже угловая и находится со стороны Каменного моста. И ещё интересный факт. Уже в царствование Петра I, когда, как я уже говорил, укрепляли основание Собакиной башни, мои предки, по какой-то веской причине, спрятали где-то в ней или неподалёку, целый ковш, или как раньше говорили – братину, золотых монет.
- Ух, ты! Вы можете его отыскать и озолотиться, – воскликнул Ипатов. – Почему же вы до сих пор не попытали счастья? Ведь этот ковшик принадлежит вам по праву.
- Что вы! Даже мысли такой не было. Мой вам совет: старайтесь никогда не гоняться ни за какими кладами, даже, если их спрятали ваши родственники. И, особенно, это касается старинных кладов. В прошлом ни один из них не был спрятан без особых заклинаний против похитителей. Тёмная сила таких заговоров сохраняется без срока давности. Вместе с золотом можно получить в довесок такие несчастья, что мало не покажется. Исключение составляет только клад, который сам даётся в руки. Что касается меня, то, я лично, - не нуждаюсь. А потом, мне даже приятно думать, что где-то здесь, неподалеку, в древней земле Кремля лежит золото моих предков.
                                                                     
                                        ***
 
Сначала ехали молча. Ипатов переваривал услышанное, Собакин был весь во власти дум о своем родовом древе. Повернули с Лубянки на Сретенку. Впереди замаячила верхушка Сухаревой башни, увенчанная орлом, при виде которой Вильям Яковлевич встрепенулся.
- Александр Прохорович! – обернулся он к своему помощнику. – Как только у нас будет свободное время, я вас отведу в Сухареву башню и покажу сверху всю Москву. Наверняка такого зрелища вам ещё не доводилось видеть. С башни открывается изумительная панорама, особенно, ранним солнечным утром. Можно сходить туда и ночью, при ясной погоде. Вот, когда я жалею, что не умею рисовать! Город становится чернильно-синим, Москва-река под луной светится серебром, всё небо усыпано звёздами так, что диву даёшься! Я поднимался туда ночью, на Пасху, сразу после службы. Весь город в иллюминации, вокруг море огней. После кремлёвского «Ивана-звонаря» начинает трезвонить вся Москва: целый океан звона, который слышится там, наверху, совсем иначе, чем на земле! 
- Да вы что, Вильям Яковлевич? Господь с вами! Как можно туда подниматься-то?! - всплеснул руками Ипатов. - Сам не пойду и вам не советую. Где-то в стене башни замурован колдун Брюс. По ночам его чёрная душа выходит наружу, бродит неприкаянно и, если кого живого встретит, то или задушит, или напугает до смерти, чтобы другим   неповадно было его тревожить. Говорят, что этот самый Брюс стережёт там свои сокровища и колдовские книги. Его даже сухаревские воры побаиваются и в башню - ни Боже мой!  Как вы ноги-то унесли оттуда, не понимаю!
Сказав это, молодой человек взглянул на Собакина и онемел. Никогда ещё он не видел трезвого, воспитанного человека в таком категорическом возмущении. Вильям Яковлевич непроизвольно сжимал кулаки и порывался что-то сказать, но от нахлынувших на него отрицательных эмоций не мог произнести ничего внятного. Ипатов разобрал только: «Ну и послал же Бог помощничка, за что – не знаю!» После чего Александр Прохорович почёл за благо сидеть, как мышь, и в сторону начальства не смотреть. Так и доехали до дома.
                                                                  
                                      ***

После обеда частная сыскная команда перешла в кабинет Вильяма Яковлевича. Началось совещание. Докладывал Канделябров. По его сведениям, Добромыслов - прошлое увлечение девушки, чрезвычайно смазлив, подобострастен к начальству, обладает, по всей видимости, мелким характером и изворотливым умом. В той давней истории он отказался от внимания Арефьевой из-за боязни пострадать от Николая Матвеевича, который угрожал ему острогом. Сейчас Никита Алексеевич посватался к дочке купца Стеклова, что держит чайную торговлю в Гостином дворе, и получил согласие. Осенью свадьба. И, самое главное: Добромыслов больше месяца был в отлучке: плавал по первой воде в Астрахань покупать товар для своего хозяина. Вернулся только вчера, к вечеру. А сегодня, чуть свет побежал с букетом к невесте. Все сведения достоверны, так как получены от его родной тётки, дворника купца Стеклова и наблюдений самого Спиридона. Канделябров побывал в Гостином дворе и на замоскворецкой пристани, где уже начали разгружать астраханскую баржу. Речники говорят, что во время плавания Добромыслов никуда не отлучался.
- Думаю, он чист, Вилим Яковлевич, – подытожил Канделябров.
- Похоже, что так. Дальше.
- Дальше - «пригляд».
- «Пригляд», - повернувшись к помощнику, объяснил Собакин – на нашем жаргоне означает такое наблюдение, когда изменяя внешность, сыщик бывает в местах происшествия, приглядывается, ищет свидетелей и составляет свое первое мнение о деле. Ясно?
Ипатов кивнул, а Спиридон продолжал:
- Сначала я был на Тверском бульваре. Дом Арефьевых считается богатым, но закрытым. Вечеров почти не устраивают – предпочитают выезжать сами. Интересы семьи самые обыкновенные для их круга: прогулки, театр, редко - званые обеды и вечера. Приёмных дней нет. Молодая Арефьева особых пристрастий не имеет. Серьёзна, своенравна, набожна, как и её тётка – Анна Матвеевна. Другая родственница – сестра покойной матери, Лариса Аркадьевна – с домашними суха, въедлива и придирчива к прислуге. Тоже набожна, но держится особняком от других членов семьи. Прислуга считает, что это из-за того, что в девках засиделась: чудит с дури и от гордости. В церковь ездит куда-то на Арбат и не на своих лошадях, а берёт извозчика. Я поставил нашего агента выследить, куда она одна отлучается из дома. Сегодня утром к ним приезжал Зяблицкий. Пробыл часа два и уехал к себе в Анатомический. Арефьев посылал к Залесской человека с запиской. Его разговорить не удалось. Прислуга склоняется к мысли, что барышня попала в беду, не иначе. Причины не знают, но убеждены, что сама она никуда бы не делась. Уж больно хорошо у неё все складывалось: и наследство большое ей отходит и жених по душе.
- Так, дальше.
- Теперь - Страстной монастырь. Мальчишка, что караулил экипажи, к сожалению, ничего необычного не видел. Он, с таким же мальцом, как и сам, сидел в карете старшей Арефьевой и резался в карты. Они только изредка поглядывали на другой экипаж. Под конец дежурства у них и вовсе дело дошло до драки: каждый другого обвинял в жухальстве. Короче: от них толку нет. Монашки в тот день тоже ничего необычного не заметили. К семье Арефьевых все относятся с почтением: они постоянные прихожане и благодетели. Знакомств особенных не имеют – поздороваются, с праздником поздравят и всё. Анна Матвеевна строга в обхождении и племянницу к этому приучила. Но вот что интересно: монастырский сторож утверждает, будто у ворот, ещё до начала службы, он приметил коляску с поднятым верхом. Возницу старик не рассмотрел, а про коляску говорит, что она знатная: рессорная, лаковая. Появилась она там впервые, простояла всю службу, как будто кого дожидалась, хотя чужих в церкви не было.
- Вот вам и ниточка, – сразу отреагировал Собакин. – Теперь, Спиридон Кондратьич, твоё дело её найти. Опроси извозчиков, что бывают на Страстной площади, пройдись по чайным и кабакам. Не мне тебя учить. На розыск возьми с собой Ипатова. Чтоб завтра коляска была!
- Слушаюсь, Вилим Яковлевич.
 - Ай да Власий, нам не открылся, а тебе, Спиридон, про коляску рассказал, – покрутил головой сыщик.
- Так вы - баре.  А мы с ним за чаем с медком хорошо поговорили о божественном, вспомнили старинные времена, когда всё лучше было. Он мне пожаловался, что на нём все запоры в монастыре - ответственность большая, а уважения нет. Я, конечно, посочувствовал.
- Учитесь, Александр Прохорович. Без подхода к людям - в нашем деле нельзя.
-  Я, Вилим Яковлевич, ещё к Мелецкому ездил – на Поварскую. Хотите верьте, хотите нет, а ведь у этого жениха, со строгими-то правилами, полюбовница имеется, – продолжил доклад Канделябров.
- Час от часу не легче, – поднял брови Собакин.
- Да-с и с ребёночком. Содержит он её давно. Похоже, что и дитё – его. Скрывает, понятное дело, да от прислуги разве утаишь!
- Кто такая?
- Французская мамзель с Кузнецкого. Служит в магазине Бонне. Тьфу ты, злая сила! Я же говорю – от баб все напасти!
- Ваша правда, Спиридон Кондратьевич, – встрял помощник. – Видели бы вы невесту старшего Арефьева, ещё бы не так выразились! Это что-то особенное. Такая может любого до каторги довести. Я как её увидел, так сам чуть не свихнулся.
- Это точно, – рассмеялся Вильям Яковлевич. – Я - свидетель. Наш Александр Прохорович пришёл в совершенное неистовство при виде красивой женщины.
- И ничего смешного в этом нет, – замогильным голосом продолжал Ипатов. – Прав господин Канделябров: от них все напасти. Смотрите, как женский пол людские судьбы переворачивает!
- Уже заразились. Теперь будете со Спиридоном на пару бредить. Кондратьич, поздравляю: твоему полку прибыло!
- Здесь нет ничего потешного. Человек прозрел. Радоваться надо, – ответил тот.
- Я радуюсь. Особенно, когда здоровые мужчины в своих природных инстинктах и дурных наклонностях обвиняют предмет своего вожделения. Некрасиво получается. Но, давайте не отвлекаться от дела – время не ждёт. Спиридон, докладывай дальше.
-  Живёт мамзель на углу Неглиной, в большом доходном доме. Зовут её Кларисса Дюбо.
- Хотелось бы знать, как Мелецкий собирается выпутываться? – с интересом спросил Собакин.
- Он твердо намерен жениться – это все говорят. А вот эта Дюбо обещала скандал перед свадьбой. В магазине её товарки утверждают, что она собралась с малюткой на венчание: поздравить молодых.
- Интересно.  Надо её повидать. Сейчас и поеду. Александр Прохорович, вас я с собой не возьму – сказал начальник и язвительно добавил: – Боюсь, ваша молодая, неокрепшая психика не выдержит встречи с двумя чаровницами за один день, да и делу помеха. Оставляю вас со Спиридоном Кондратьичем, уж не обессудьте. Расскажите ему о наших визитах, но умоляю, по возможности, объективно.
С этими словами начальник ушел к себе переодеваться, а Спиридон с Ипатовым пошли вниз, на половину Канделяброва, в его «святая святых».
                                                                        
                                      ***
 
О чем думал Собакин по пути к французской содержанке сказать трудно. Оделся он изыскано - должно быть, хотел произвести впечатление. Сыщик подъехал к дому, где жила мадмуазель уже в сумерках.
- Четвертый этаж, направо, господин хороший, – объяснил дворник.
Француженка была вся в светлых кудряшках, как комнатный пудель, субтильна, профессионально подтянута и изящно одета в шёлковое платье в модную бело-голубую полоску. Изучив визитную карточку импозантного господина с чудно;й фамилией, она впустила его в маленькую, со вкусом обставленную комнату. Собакин сразу отметил, что следов пребывания младенца в квартире не было. Все говорило об уютном гнездышке одинокой молодой женщины.
- Прошу садиться, – чуть грассируя, предложила Кларисса. - Чем обязана вашему вниманию?
- Видите ли, ваш хороший знакомый – Алексей Григорьевич Мелецкий собирается вступить в брак. Родственники невесты поручили мне навести справки о женихе. Поэтому я здесь.
Женщина молчала, видимо соображая, что ей выгоднее сказать.
- Что вы от меня хотите? – насторожено спросила она.
- Правды. Кто для вас Алексей Григорьевич?
- Он для меня - всё.
- Так говорят о близком человеке, а ведь он собрался под венец не с вами.
- Никто не имеет на него больше прав, чем я. Мы вместе уже три года. Он обещал на мне жениться.
Собакин прищурился и подумал, что француженка наверняка лукавит. Мелецкий, при своем нынешнем высоком положении, не свяжет жизнь с продавщицей. А вслух сказал:
- И тем не менее, женится он на другой и по своей воле.
- Не по своей, -  возвысив голос, возразила женщина, - а по воле своей матери, которую он боится, как огня! Он любит меня! У него слабый характер – зато у меня сильный! Я никому не дам испортить мне жизнь. Если госпожа Арефьева по доброй воле не откажется от Алексиса – она горько пожалеет об этом. Мне терять нечего. Так и передайте ей мои слова.
«Однако!» - подумал Собакин, выходя от содержанки.
                                                                  
                                        ***
 
Оказавшись в канделябровых комнатах, Ипатов с интересом осмотрелся. Первая комната была прямо, как библиотека. Книг - уйма.
«Понятно, почему он сыпет цитатами, – подумал молодой человек, – начитался!»
 В маленькой задней комнате стояла узкая кровать, небольшой стол и платяной шкаф с сундуком наверху. В красном углу поблёскивал окладами большой, в несколько рядов, иконостас. На широком подоконнике в расписных глиняных горшках зеленели цветы. У стены, в здоровущей кадке росло миртовое дерево. Ипатов видел такое же в доме приходского священника – отца Алексия, в Сергиевом Посаде. Молодой человек припомнил, что, кроме как у Спиридона, во всём доме комнатных растений больше не было. На кровати, на большой шёлковой подушке, кверху пузом, сладким сном спал толстый Бекон. Приход хозяина разбудил кота, но не спугнул.
Канделябров предложил «вьюноше» расположиться в первой, «книжной» комнате.
- Читать любишь? Надо образовываться, молодой человек. Присаживайся: в ногах правды нет.
- Спиридон Кондратьич! – усаживаясь на спартанский деревянный диван без мягкого сидения, спросил Ипатов. – Можете вы мне объясните непонятное поведение Вильяма Яковлевича?
- Слушаю.
- Когда мы сегодня возвращались домой, произошёл странный случай.
 И Александр Прохорович поведал Канделяброву о том, как необычно воспринял начальник упоминание о колдуне Брюсе.
- Что, так и сказал: «колдун Брюс»? - с изумлением спросил Спиридон Кондратьич.
- Ну да. А что, не правда?
- Так и сказал: «бродит по башне и до смерти пугает людей»?
- Вроде того. Да на Москве любой скажет, кто такой Брюс!
- Так и на Москве дураков много, не только в твоём Сергиевом Посаде! Самому-то не стыдно ахинею за тёмными людьми повторять?
- Объясните вы мне, за ради Христа, в чём дело? Что я такого сказал, и что это вы оба на меня взъелись из-за поганого Брюса?
- Ох, сейчас меня кондрашка хватит! – завопил Канделябров. – Молчи, дурья башка, и думай, что говоришь! Яков Вилимович Брюс, шотландец по происхождению, родился в России, вырос в потешном войске молодого царя Петра Алексеевича и стал его сподвижником и другом на всю жизнь. Он участвовал в войне со шведами, ходил с царём в военные походы и в Крым, и на Азов. Уже в чине генерал-майора Брюс возглавил русскую артиллерию, которая сыграла решающую роль в Полтавской битве, за что Петр наградил его орденом святого Андрея Первозванного. Яков Вилимович блестяще провёл мирные переговоры со шведами об окончании Северной войны. Благодаря его дипломатии мы присоединили к России большие территории. За эти выдающиеся успехи царь в 1721-ом году возвёл Брюса в графское достоинство.  Яков Вилимович был генерал-фельдмаршалом и сенатором Российской империи, а ещё - одним из самых образованных людей своего времени. Он переводил на русский язык и печатал в типографии Сухаревой башни много иностранных научных книг, которых тогда знать не знали в России. Например, теорию Коперника  или «Закон тяготения» Ньютона   да и много чего ещё. Царь высоко ценил этого человека и называл «другом на все времена». Он таким и был: всю жизнь служил царю и отечеству. Сам граф из всех наук предпочтение отдавал астрономии и в этой области много преуспел. К примеру,  он составил двухсотлетний  месяцеслов, который и сейчас можно купить в любой лавке, как Брюсов календарь . Он же составил очень точную, по тем временам, топографическую карту Московских земель. И нашу Первопрестольную знал вдоль и поперёк и очень любил. Видел, у Вилима
Яковлевича в кабинете висит карта Москвы? Это его, графа. Да что там говорить! Этот «колдун» - прапрадед нашего Собакина. Он тоже Брюс!
- Ой! –  с ужасом выдохнул из себя Ипатов, а про себя подумал: «Теперь выгонят! Кончилось твое цыганское счастье, Александр Прохорович».
Переведя дух, Канделябров назидательно добавил:
- Испанский писатель Мигель де Сааведра, больше известный как Сервантес, автор знаменитого «Дон Кихота», сказал: «Говорить не думая - всё равно, что стрелять не целясь». Это он о вас, вьюнош.
Ипатов угнетённо молчал, повесив голову.
«Вот почему у него в кабинете на мебели вензеля «Б» и «С». Это же фамилии: Брюс и Собакин!»  - только теперь сообразил он.
                                                                        
                                       ***
 
Задребезжал звонок: вернулся хозяин. Хмурый, неразговорчивый, он коротко рассказал о встрече с француженкой и ушел в «маскарадную». Через полчаса оттуда вышла дородная старуха в чёрном наряде, потёртой шляпе с облинявшими незабудками, поверх которой был повязан тонкий лиловый шарф, скрывавший щёки дамы. В руках она держала  необъятных размеров ридикюль . Ничего не сказав на прощанье, старушенция удалилась, виляя задом и громко стуча скособоченными каблуками стоптанных башмаков.
Канделябров поднял невидимые брови домиком, но промолчал –  знал, что в рабочий момент хозяина лучше не беспокоить. Что касается Ипатова, то он и помыслить не мог первым заговорить с начальником после своего конфуза. Предложив «вьюноше» порыться у него в книгах, Спиридон Кондратьич наскоро нарядился кем-то вроде уличного торговца и тоже убежал.
 Молодой человек рад был остаться один: после всего пережитого ноги у него были как ватные, а голова - в тумане. В полной тишине (лишь мерно тикали часы в столовой), в сопровождении кота, он обошёл все помещения особняка. В беготне двух дней пребывания под крышей этого дома, начинающий сыщик так толком и не сориентировался в расположении комнат. Теперь, не спеша, он определил: верх принадлежал Вильяму Яковлевичу и предполагаемым гостям, внизу со всем хозяйством царил Канделябров. Особенно Ипатова притягивал кабинет, точнее – портрет за креслом письменного стола. Сейчас он понял, что это и есть знаменитый граф Яков Брюс. Рассказ о соратнике Петра I был интересен, но поразительное сходство с нынешним его потомком занимало Александра Прохоровича ещё больше.
«Не знал бы – не поверил, что можно так походить на человека, пусть и родственника, который жил сто пятьдесят лет назад», - удивленно думал он.
Поражала схожесть глаз, взгляда, линия бровей, рта, подбородка. Но теперь Ипатов видели  разницу. Его начальник был не только моложе, но в чертах лица мягче, деликатнее, что ли. С картины же смотрел человек незаурядного ума, волевого характера и большого жизненного опыта. Видно было, что Яков Брюс прожил жизнь в постоянной, кипучей деятельности, полной опасности и напряженного труда. Роскошный наряд, знаки отличия, пышный парик и шляпа с пером и государственной эмблемой двуглавого орла, не могли скрыть обветренного, загрубевшего лица человека жёсткого, проведшего бо;льшую часть жизни в военных походах и постоянных переездах с места на место по делам государственной службы. Такие вот, как Брюс, близкие царю люди и строили с ним новую Россию.
- Этот портрет был написан за год до смерти Петра Алексеевича, в 1724-ом, - раздался за спиной молодого человека голос Собакина-Брюса.
 Вздрогнув от неожиданности, Александр Прохорович заизвинялся, что вошёл в кабинет без спроса.
- Пустяки. Как я понимаю, Канделябров уже просветил вас относительно моего родства с «чёрным колдуном», который пугает бедных москвичей, – усмехнулся сыщик.
Он ещё не успел избавиться от своего маскарада, а только снял парик и шляпу с вуалью.
- Простите меня, если можете. Виной тому - моя необразованность!
- Хорошо-хорошо, молодой человек. Ах, если бы вы знали, как меня порой бесит наше невежество! Я принимаю ваши извинения. Если вас больше не шокирует мой предок – давайте работать дальше.
Ипатов закивал. Не будь его начальник таких именитых родов, он бы с радостью бросился ему на шею.
- Как подсказывает мне опыт и всё, что нам на сегодняшний день известно по делу Арефьевой, – продолжал Вильям Яковлевич, - девушка была похищена. Следовательно…
Вдруг в передней звякнул входной звонок. Хозяин сам пошел открывать дверь, по пути сдёргивая с себя юбку, под которой были узкие щегольские брюки. Посыльный принёс из полицейского отделения срочный ответ из северной столицы.
- Так я и думал, – сказал сыщик, читая извещение. – По данным полиции Арефьева в Санкт-Петербурге не появлялась, в приличных гостиницах города её нет, с Мелецким тоже. Он один находится на совещании петербургского отделения страхового общества. Плохо дело. Эти сведения надо сообщить запиской Николаю Матвеевичу, чтобы не было напрасных иллюзий. Да, время идёт – результат нулевой. Завтра с усердием будем искать Арефьеву, а сегодня вечером нам надо отдохнуть, не возражаете? Иногда полезно отвлечься, чтобы голова освободилась от шаблонов мышления.
Вскоре прибежал домой запыхавшийся Спиридон и предложил хозяину с молодым помощником принять ванны, пока он приготовит им «вечерний обед». Александр Прохорович уже освоился с водными процедурами и получал от них истинное удовольствие. Лежа в тёплой воде, не в лучшем своём настроении, он слушал песенку о Брюсе, которую по обыкновению распевал Собакин. Теперь она уже не выглядела в глазах молодого человека такой нелепой, хотя…
- Вильям Яковлевич! – возвысил голос Ипатов. –  А почему вы поёте такие глупости о своем именитом предке, будто он из ничего наколдовал какую-то девицу?
- Ваша критика, в данном случае, несправедлива. В какой-то степени она действительно повествует о моей прапрабабушке. Если хотите – за обедом расскажу.
- Опять не то ляпнул! – сокрушённо подумал «вьюнош» и погрузился в воду с головой.
                                                                  
                                       ***

После прекрасного рассольника и омлета с белыми грибами, сыщики оживились. Сладкое, клубнику со сливками Собакин уже не ел. А вот Ипатов уплетал за обе щеки. Ранняя весна, а тут – клубника! Вкуснота. Он её и в сезон-то штучно видел.
- Вы обещали рассказать о ваших предках, – с набитым ртом напомнил он начальнику.
- Если интересно – извольте, – ответил Вильям Яковлевич, очищая себе апельсин. – У царского стольника Сергея Степановича Собакина и его жены Ульяны Степановны,  кравчей  и  мамки царевича Алексея Михайловича, был сын – Никифор, которому посчастливилось воспитываться вместе с будущим царём. Друг детства  вырос, вступил на престол и не забыл своего старшего товарища: сделал Никифора воеводою Пскова, потом пожаловал его из стольников  в окольничьи  и назначил судным в Московский приказ. Более того, во время похода царя против поляков, Никифору Сергеевичу доверили охранять царских детей, что было знаком особого расположения. У этой значительной придворной фигуры было два сына: Василий и Григорий. Моя прапрабабка была дочерью Григория, и звали её Агафьей.  Женщины нашего рода славились особенной статью и красотой. Недаром в своё время Иван Грозный из двух тысяч привезённых ему невест, выбрал себе в жены Марфу Собакину. Рассказываю, что было дальше. Агафья Собакина родилась и выросла в Москве. Говорили, что красоты она была дивной, но обладала строптивым и непреклонным характером. Яков Вилимович Брюс увидел её в один из приездов в Первопрестольную, когда девушке только исполнилось семнадцать лет, а ему было уже пятьдесят три. Это случилось в 1723-ем году, на ассамблее в доме графа Бориса Петровича Шереметева. Жесткий, неулыбчивый, надменный, уже немолодой Брюс влюбился в Агафью Григорьевну, как мальчишка. Она ответила ему молодым пылким чувством и вскоре сбежала с ним из родного дома. Поднялся скандал. Собакины были в ярости и требовали голову Брюса. Особенно неистовал Григорий Михайлович, родственник Агафьи, тоже Собакин. Думаю, что он был к ней неравнодушен. Уж больно он лез на рожон. Кипятился Гриша, что увёл её, прости Господи, хоть и знатный, и богатый, но - чужак, слуга антихриста-царя, какой-то анафемской веры, а может и того хуже: чернокнижник, коим считался в то время любой просвещённый человек с пытливым умом первопроходца. Да ещё и женатый. Правда, его супруга – Маргарита фон Мантейфель, на русский манер - Марфа Андреевна, через несколько лет умерла. Детей у них не было. Короче говоря, если бы не вмешательство царя – быть бы крови. Но, Петр прикрикнул и дело замяли. Тем более, что сама беглянка ни за что не захотела возвращаться домой. Спасая имя дочери от позора, Григорий Никифорович объявил, что его дочь постриглась в дальний монастырь. А она, тем временем, жила в тайне ото всех совсем рядом, в Мещанской слободе, за высоким забором, в большом каменном доме, который купил ей Брюс. Григорий Никифорович только на смертном одре простил дочь, а сама она никогда не жалела о своей судьбе. Агафья стала Якову Вилимовичу самым близким и дорогим человеком. Теперь он пользовался любым удобным случаем, чтобы жить в Москве.  В 25-ом умер царь и всё рухнуло. В Петербурге, при дворе безраздельно хозяйничал Александр Данилович Меншиков, с которым у деда были прохладные отношения, хоть он и был крёстным отцом его племянника – сына брата Романа. Уж очень они были разные. И в рождении, и в воспитании, и в понимании смысла жизни. Брюс всю жизнь служил России, а Меншиков всё больше себе. Да и честь они понимали по-разному.  Яков Вилимович неоднократно пенял царскому любимцу на его чудовищное мздоимство. А ведь богаче этого человека в то время не было. Сам Брюс был весьма щепетилен в отношении казённых денег, за что его очень ценил государь. Но вот в 1714-ом он был обвинён в хищении крупной суммы. Был учинён розыск и факт пропажи денег, за которые отвечал Брюс, подтвердился. Меншиков ликовал, а царь был в ярости. И только в разговоре на духу с Петром, дед открыл, куда ушли деньги. Они были пущены на государственное дело заграницей, которое царь сам же ему и поручил. Недоразумение благополучно разъяснилось. В том же году, Петр, учреждая коллегии (по-нашему министерства), с уверенностью назначил Брюса президентом сразу двух из них - Берг и Мануфактур, со званием сенатора. И, что особенно важно, доверил именно ему вести переговоры о мире со шведами. Именно Яков Вилимович с блеском  подписал Ништадский мир , за что получил достоинство графа Российской империи и поместье в пятьсот крестьянских дворов. Дед доказал свою честность и нужность отечеству, вопреки злопыхателям, которых, впрочем, при любом Дворе достаточно. Так что, фактический захват власти, после смерти царя, таким человеком, как Александр Данилович Меншиков, не мог обрадовать Брюса. Наступали другие времена. Петровы люди становились не нужны. На смену царю-реформатору, который чтил науку и просвещение превыше всего, российский трон на долгое время захватили дамы, у которых, как говорит наш Канделябров, весь ум в причёске. Яков Вилимович даже предсказывал имена будущих правительниц. Он сразу сказал дочери Петра – Елизавете, что она, несмотря на отсрочку всё же будет царствовать. Об этом у меня сохранились его записи. Между прочим, там он пишет, что ему самому отпущено судьбой прожить ещё десять лет, и он хочет посвятить их любимой науке. В 27-ом граф с почётом вышел в отставку и окончательно переехал в Москву. Его не тронули потому, что за глаза побаивались: за ним была дурная слава чародея. Он умел составлять по звездам, так называемые, «карты судеб», был знатоком минералогии и неплохо владел искусством лечения минералами. Об их природе он узнал из сочинений Плиния Старшего и  рукописей Древнего Египта. Брюс много времени посвящал медицине и сам составлял лекарства, в состав которых входили измельчённые в порошок камни. От деда, например, осталась подробная запись рецепта изготовления глазной мази из лазурита, которой он успешно лечил Вилима Ивановича де Генина  после того, как тот повредил глаза на уральском сталелитейном заводе. Понятно, что связываться с таким человеком, да ещё при его чинах, не стали и были рады его отъезду в Москву. Что было дальше? В год смерти императора у Агафьи Григорьевны родился сын. Назвали его Петром в честь умершего друга-царя. И потекли самые лучшие годы жизни моего именитого предка. Отойдя от государственной службы, он старался наверстать то, чего лишила его многолетняя бурная политическая жизнь -  радости личного счастья и возможности, наконец, полностью отдаться любимому делу: вести научные исследования. Дед, как и предсказывал себе, прожил ещё десять лет после Петра Алексеевича и умер в своем подмосковном имении Глинки в 35-ом году. Некоторые злорадствовали по его поводу: дескать, завещания не оставил, значит умер неожиданно. Какой же он предсказатель, если часа собственной смерти не знал? Как всегда - обывательская чушь. Как можно подумать, что такой умный и расчётливый человек как Брюс, не позаботился о судьбе своего состояния! Конечно, позаботился и умышленно оставил официальное имущество без завещания. Дед никому не хотел вешать на шею такую тяжесть. Родственников он предупредил, но они всё-таки вступили в наследство.
- Какая же это тяжесть – такие деньжищи?
- Наследство предполагает передачу не только материальных средств. К «деньжищам», как вы изволили выразиться, зачастую прилагается и судьба.
- Говорили, - подал голос от двери Канделябров, - что накануне смерти граф зачем-то купил дом на Мясницкой и взял какого-то подростка в обучение на пять лет, заплатив его вдовой матери немалые деньги.
- Дом был ему нужен и после смерти, да и мальчик тоже. Дмитрий Васильев остался жить при Агафье Григорьевне, а через десяток лет, когда возникла необходимость, стал хранителем тайного имущества деда.
- Неужели граф знал, когда умрёт? – изумился Ипатов.
- У меня есть запись, где он называет дату своей смерти и сетует, что в государственных заботах пропустил время, когда можно было изменить судьбу и отсрочить свою кончину ещё на десяток лет. Там же он категорически запрещает Агафье появляться на похоронах. Для любящей женщины это была трагедия.
- Что же с ней сталось потом? – спросил Александр Прохорович.
- Моя бабка, ещё молодая женщина осталась одна, практически вычеркнутая из московской жизни, с малолетним сыном на руках. Надо сказать, что граф и при жизни делал всё возможное, чтобы скрыть от посторонних глаз Агафью Григорьевну и наследника. Даже после смерти его жены, Марфы Андреевны, она с сыном бывала в Глинках только летом и то, в качестве гостьи. Это была уступка малышу, которому нужен был свежий воздух и природа. Любимая женщина была хорошо обеспечена, но так и не стала его законной супругой. Сын Петр остался с фамилией Собакин. И это не оплошность графа. Мой мудрый дед сознательно не дал своего официального имени сыну. Слишком о многом говорила фамилия Брюс, к тому же, как он рассчитал по звездам, она могла существенно усложнить жизнь его любимому мальчику. Мой отец тоже считал, что, не дав своего имени сыну, дед решил обмануть судьбу и спасти единственного ребёнка от, как ему казалось, неминуемого угасания рода. Это была необходимая мера защиты родом Собакиных от фатального расположения звёзд в судьбе сына и всего рода русских Брюсов. Все мысли Якова Вилимовича были о маленьком Питере, как он его называл. Уже с пяти лет он сам взялся учить сына, понимая, что в силу возраста может не успеть передать ему свои бесценные знания. Разговаривал отец с сыном только на иностранных языках. Все годы совместной жизни он учил и свою любимую Агафью, «my Flower»  как он её называл. Она была способной ученицей и со временем из малограмотной теремной боярышни превратилась в европейски образованную женщину. Достаточно сказать, что за время их совместной жизни она выучила английский, немецкий и латынь. Сохранилось несколько её записок к Якову Вилимовичу на хорошем английском языке. Он доверял ей вести переписку о покупке химикатов для научных опытов и проводить оценку и сортировку минералов, которые ему регулярно привозили с Уральского хребта и со всей Сибири. Брюс открыл ей такие знания, о которых и не подозревали многие учёные мужи того времени. Яков Вилимович хорошо знал математику, геометрию, физику, химию, астрономию, геологию, военное и морское дело. По велению Петра дед организовал в Москве типографию, где переводились на русский и печатались передовые научные книги мiрового значения. Он стоял у истоков создания и расширения горных и металлургических казённых заводов России. При нём там стали лить пушки для русской артиллерии. Он же внедрил в русскую армию пехотный ротный мортир, по-современному, гранатомёт. В Москве заработала казённая парусная фабрика, шёлковые предприятия и появился Суконный Двор Русской Купеческой компании. Граф знал много языков – шесть уж точно. Путешествуя с молодым царем заграницей, он привёз в Москву несколько подвод научных книг самых разных направлений. Всю жизнь он переписывался с учёными, исследователями и военными инженерами из Европы, следил за их открытиями и изобретениями, о чём регулярно докладывал государю. С ним состояли в переписке великие люди, такие как Ньютон и Лейбниц . Это был пытливый и острый ум. Недаром он пользовался таким авторитетом у Петра. В Москве царь отдал ему для научной работы Сухареву башню, где была устроена обсерватория с первым в России сильным телескопом. Поскольку, Яков Вилимович был в постоянных разъездах по государственным делам, обсерваторию он доверил математику и астроному Генриху Фарварсону , которого вызвал на службу в Россию из старинного Эбердинского университета. Этот шотландец с двумя другими преподавателями, Грейсом и Гвином , в палатах Сухаревой башни писал первые учебные пособия для Школы математических и навигационных наук, которая находилась тут же. Между прочим, сам Пётр, наезжая в Москву, часами проводил время в башне, где особенно любил наблюдать звёздное небо в телескоп. Брюс научил его определять долготу места, наблюдая за солнечным затмением. Царь был в восторге и 1 мая 1705-го года (об этом есть запись) лично наблюдал это небесное явление. Рядом с обсерваторией был устроен рабочий кабинет Якова Вилимовича, а, по соседству, в огромном фехтовальном зале Школы проходили собрания самых близких людей царя, где часто делал научные доклады мой дед. У графа была громадная библиотека древних рукописей и старинных книг. У него была страсть к собирательству всевозможных диковин и курьёзов, начиная от старинных зеркал, часовых механизмов и редких минералов до экзотических фруктов и, как он сам говорил, «ошибок природы». Говорили, что графа нельзя подкупить, но можно задобрить какой-нибудь диковинкой.  После его смерти в Санкт-Петербург вывезли, подвод тридцать, ценных раритетов. Многие его книги и рукописи сейчас в Академии наук, а коллекция необычных вещей –  в Кунсткамере.  Яков Вилимович больше всего любил астрономию и астрологию. Космос для моего предка был как самая интересная книга, из которой, если умеешь её читать, можно узнать и о будущем мiра, и о каждом человеке в отдельности. С помощью астрологических подсчётов он составил карту Москвы, где описал, как улицы и площади находятся под воздействием небесных тел, и где люди живут, хорошо или плохо, в зависимости от расположения созвездий, под которыми они родились. Дед считал, что торговле и ремеслу нужно выделить на московской земле наиболее астрологически благоприятное место. Это залог успеха и процветания москвичей. Он настаивал на кольцевой застройке города, и утверждал, что это оптимальное решение его развития и безопасности.  Если бы москвичи прислушались ко всем советам и указаниям Якова Брюса, город мог бы стать очень защищённым от всякого рода бедствий и несчастий. В своих записях он оставил сведения о возможных московских больших пожарах, подтоплениях, обвалах и эпидемиях. И, что самое важное, объяснения, как избежать этих напастей. К примеру, он предсказал пожар 1737-го года, который случился уже после его смерти.  Пришёлся он на Троицу . Сгорело много церквей, две с половиной тысячи дворов и около пятисот лавок. И, самое главное: погорел Кремль. Именно тогда, во время тушения огня, от Царь-колокола откололся большой кусок и упал вниз. Он треснул от резкого охлаждения, когда его полили водой. А ведь Брюс оставил письменное предостережение, в какое время и где надо особенно следить за возможными возгораниями! После смерти Петра его мало кто слушал, и уж тем более никто не защищал от косых взглядов. Москвичи видели только внешнюю сторону жизни учёного, и она казалась им подозрительной. Все православные спят, а этот всю ночь в трубу на звёзды смотрит. Говорили: «Нехорошо, за Богом подглядывает!». Действительно, последние годы, одержимый работой, он много времени проводил в Сухаревой башне и подмосковных Глинках, где у него тоже была устроена обсерватория. Там, за городом он иногда принимал именитых гостей и поражал их своими диковинными изобретениями, коих было немало. Любому творцу нужно признание! Помимо работы была и ещё одна радость: пусть и на склоне лет, но рядом с ним была любимая женщина и сын. Из Петербурга к нему приезжал друг и соратник в научных трудах, Фарварсон, который в те годы преподавал в Морской академии. Сколько дней и ночей провели они вместе в любимой ими Сухаревой башне! Там постоянно бывала и Агафья Григорьевна. С площади прохожие и зеваки видели разодетую красавицу, входящую в башню или её силуэт на фоне верхних окон. Потом, уже поздно ночью, она уезжала домой, к сыну, а, по-обывательски, исчезала. Может быть даже пользовалась подземным ходом, который вёл из башни через Мещанскую, где был дом Брюса, аж до Мытищ. Словом – дело тёмное.  Вот и пошли гулять по Москве слухи, что Брюс колдовством сделал себе из живых цветов служанку необыкновенной красоты, а потом решил похвастаться ею перед царем. Чтобы государь убедился в том, что дева ненастоящая, Брюс вынул у неё из головы длинную золотую булавку и она, на глазах всех, рассыпалась цветами. Вот откуда появилась песенка, которая мне так по душе. Она, признаться, меня умиляет. Правда есть сказочка и во французском духе. Дескать, Брюс бешено ревновал свою красавицу и очень боялся её потерять из-за своего возраста. Поэтому, он по древним книгам сварил эликсир молодости, но применить его без помощника не мог, так как надо было поочерёдно принимать разные снадобья, которые очень сильно действовали на человека, вплоть до бессознательного состояния. А этот самый молодой помощник нарочно перепутал склянки и убил хозяина. И сделал он это потому, что сам был без ума влюблён в «Брюсову девицу», и она отвечала ему взаимностью. Это только одна из таких выдумок. Среди них есть и ночные полёты «колдуна» в железных крыльях над Москвой, и поездки по городу в карете без лошади, и катание на коньках в летнюю пору по замороженному пруду. И ведь, честно говоря, многое из этого -  правда. Недаром дед всю жизнь увлечённо интересовался самыми разными изобретениями.
- Как это - «по замороженному пруду»?! – опешил Ипатов.
Собакин рассмеялся.
- Это довольно простой фокус. Он стал возможен, когда Яков Вилимович обнаружил, что вода в реке Воре, где неподалёку находилось его имение, нестерпимо холодная от огромного количества ледяных ключей, находящихся в этих местах. В его собственном пруду, даже в самое жаркое лето, вода прогревалась очень мало. Тогда он велел в тёплое время года разделить пруд на две части, а в самые лютые крещенские морозы одну из них застелить соломой и закрыть толстыми досками до лета. Таким образом, он сохранил лёд до июня. На праздник Петра и Павла  граф созвал именитых гостей, и пока они пировали, велел снять деревянный настил и солому, а потом, из второй половины пруда, напустить туда воду. Рыхлая и загрязнённая поверхность льда промылась чистой водой и была откачена обратно. Причём, большой объём льда тут же заморозил остатки воды, сделав поверхность пруда совершенно гладкой. Перед изумлёнными зрителями предстала поблескивающая в уже вечернем освещении, замёрзшая гладь, по которой катался сам Брюс и предлагал такое же увеселение гостям. А когда те согласились выйти на лёд, начался ещё и большой фейерверк. Граф в этом деле был мастер непревзойденный! Эффект был ошеломляющий.
- Интересно! – мотнул головой Ипатов. – Представляю себе удивление гостей!
- Не только удивление, мой друг, но и страх и, как следствие, глупые сплетни о колдовстве. Но, я, кажется, утомил вас этим разговором.
- Что вы, ни сколько!  – завозражал Ипатов. – А что было потом с сыном Якова Вилимовича?
- После смерти матери в 1742-ом году, Петр Собакин уехал в Англию. Ему хотелось побывать на родине предков, во Франции, Англии и Шотландии. В 1751-ом году он женился на девице из рода известного мореплавателя Джона Кабота , который открыл для англичан удобный морской путь в Америку. У них родились подряд сын Вильям и дочь Элизабет. Жена наотрез отказалась ехать в Россию, а Петра Яковлевича тянуло домой. К тому же он боялся из-за длительного отсутствия потерять в России свое состояние, которое было немалым. Супруги разделили детей, и мой прадед с малолетним сыном вернулся в Москву.  Вильям Брюс по достижении двадцати четырёх лет вступил на дипломатическую стезю и был подолгу службы чаще заграницей, чем в России. Там и женился. Имел дом и здесь и в Англии. Был на виду.  После окончания войны с Наполеоном он даже состоял в свите императора Александра I и вместе с другими представителями союзных войск проехал всю Европу по следам Бонапарта. В 14-ом сопровождал царя в его поездке по Англии. Именно тогда, с лёгкой руки Вильяма Петровича, Россия заключила торговое соглашение с Британией, коего не было, аж с петровских времён и у нас опять появились английские ткани, шотландские пледы, ирландские дорожные несессеры, знаменитые саквояжи и многое другое. В то время Собакин был доверенным лицом Николая Ивановича Тургенева  – российского императорского комиссара при бароне Фридрихе Штейне  – временном министре всех владений, отвоёванных у Наполеона. Как видите, карьера его была весьма публичной. Умер Вильям Петрович в 1845-ом. Его сын и мой отец - Яков на государственную службу не пошёл, много путешествовал и жил подолгу в Лондоне. А я, по его распоряжению, постоянно находился в Москве, воспитывался по-спартански, на руках доверенных гувернёров и учителей. Жил нечастыми встречами с отцом, которого обожал. Каждый год я месяца по два проводил с ним заграницей. Так что, в юном ещё возрасте, объехал полмiра. Умер он неожиданно, в 58-ом, в Париже. Для меня это была огромная потеря самого близкого человека. С тех пор я один, хотя, в России у меня есть родственник, а заграницей даже больше. Между прочим, среди этой родовитой знати, один – известный иллюзионист. Видимо в нашем роду преобладает тяга к таинственному. Говорят, что мы с ним похожи, как наш император со своим двоюродным братом, герцогом Йорским .
- Интересно, - полюбопытствовал молодой человек. – Вашего предка звали Яков В-и-л-и-м-о-в-и-ч. А сами вы В-и-л-ь-я-м Яковлевич. Это что разные имена?
- Нет. По-английски это одно и то же имя «William», как у Шекспира. Но, в петровские времена произносили «В-и-л-и-м». Считалось, что так проще говорить. Все имена с трудным произношением вообще менялись на русские. Иностранцы на это шли по распоряжению самого царя: дабы не было в народе ропота о «немецком» засилье. В то время различий в национальной принадлежности особо-то не делали: все, кто не наши, были немчурой – немыми, не говорящими по-русски. В наши дни, поднаторев в иностранных языках, русские уже легко произносят более правильное произношение этого имени: Вильям.
- Вильям Яковлевич, скажите, – совсем осмелев, спросил Ипатов, – кем вы себя больше ощущаете, Брюсом или Собакиным?
- Хм! Интересный вопрос вы мне задали. Несмотря на мою внешнюю схожесть с графом Брюсом, и постоянный долив иностранной крови в мой род, я себя ощущаю совершенно Собакиным. Вот так-то, молодой человек. Люблю всё русское: и быт, и природу, и русских женщин. Ха-ха-ха!
- А вроде был какой-то государственный Брюс в Москве при Екатерине II? – припомнил Александр Прохорович.
-  Да уж, был такой, – поморщился Собакин - Это - Яков Александрович Брюс, московский генерал-губернатор, внучатый племянник Якова Вилимовича. По крови: он мой дядя. Через пять лет после смерти деда, его племянник Александр, сын брата Романа, добился передачи графского титула себе, но не смог удержать такой ноши: та ветвь мужской линии Брюсов пресеклась. У покойного генерала осталась дочь – Екатерина Яковлевна. Её опекуном стал граф Мусин-Пушкин, который женил на ней своего сына Василия Валентиновича, камергера Двора. В 1796-ом году они добились высочайшего указа о передаче ему графского титула и имени Брюсов. Брак оказался неудачным. К тому же, Мусины практически обобрали Екатерину Яковлевну. Она подала на развод. Умерла графиня Мусина-Пушкина-Брюс в стеснённых обстоятельствах, в Италии.  Ей пришлось продать, принадлежащее ей, дедовское имение Глинки. 
- А почему ваши предки не выкупили имение? – поинтересовался Ипатов. - Насколько я понял из вашего рассказа, они могли себе это позволить.
- Им не разрешил это сделать сам Яков Вилимович. Видимо на это были серьёзные причины.
Ипатов не понял ответа, но уточнять не стал. Кто знает, может граф написал об этом в завещании.
- Что же касается самого дяди…  - задумчиво протянул Собакин. - В те времена Европу лихорадило. Во Франции рухнула монархия. Наша Государыня Екатерина боялась, и не напрасно, кстати сказать, такой же смуты и заговора у нас: сама пришла к власти через переворот и понимала, как в одночасье можно лишиться скипетра и державы. По её указу стали проверять всех и вся на благонадёжность. Потянули к ответу всевозможные литературные кружки, салоны и закрытые общества. Начались аресты и дознания. Тем более что ниточки от некоторых из них уходили заграницу. Так вот: Яков Александрович Брюс сам активно участвовал в таком тайном обществе, что было само по себе непозволительно человеку на государственной службе. Более того, он без зазрения совести взялся творить расправу над себе подобными и стал обвинителем в измене одного из самых ярких просветителей того времени: честнейшего и богобоязненного Николая Ивановича Новикова. Этот человек был несоизмеримо выше каких-либо заговоров и представлял собой истинного патриота отечества. Новиков стоял на позиции реформирования русской жизни на национальных основах. Вся его деятельность до ареста: поиск пути для создания нравственного во всех отношениях государства. Тайные общества, в которые он вступал, тяготили его, что порождало множество конфликтов между ним и остальными членами этих союзов. Он хотел от них получить особые знания, на которые те намекали, чтобы с их помощью благоустроить мiр. Это наивно, но он таким и был. Новиков был арестован. На следствии на него свалили всю вину за организацию   противозаконных сборищ и издание просветительских книг без надлежащей цензуры. Николай Иванович был осужден и посажен в Шлиссельбургскую крепость, хотя следственной комиссии были известны по этому делу персоны куда более значительные. Правда, некоторых из них всё же «наказали»: на короткое время выслали в свои имения. Я это всё знаю доподлинно потому, что мой дед, Вильям Петрович сам состоял в одном из самых таких обществ и яростно боролся за освобождение Новикова из тюрьмы. Так-то вот. О, молодой человек, как уже поздно!  Отдыхайте, завтра много работы, –  взглянув на большие столовые часы, сказал Собакин.
Канделябров, который во всё время разговора стоял у двери, подпирая косяк, засуетился, забегал и стал убирать посуду со стола. Ипатов взялся ему помогать. Бекон тоже изображал помощь: метался под ноги в самый неподходящий момент, когда руки у людей были заняты. Животное очень любило суету и своё непременное в ней участие.
Хозяин на некоторое время поднялся к себе наверх и спустился уже в элегантном,  грогроновом  пальто, белом шёлковом шарфе и с цилиндром в руках.
- Спиридон, - объявил он, – меня не жди. Покойной ночи, Александр Прохорович.
И вышел из дома.
- Слушаю, – пробурчал слуга, но как только Вильям Яковлевич хлопнул дверью, в сердцах плюнул и, уже как своему, сказал Ипатову: – Ну, ты гляди, как его черти крутят! Опять ушёл – знамо куда – на всю ночь.
- Может быть, он по делу Арефьевой пошёл? – выразил предположение Александр – защитник людей.
- Ну да! По делу, конечно, по делу. Только не Арефьевой, а совсем другой персоны – Варвары Петровны Кашиной, которая имеет место жительства на Поварской. Приклеился к ней хозяин, что банный лист. Что ж за напасть такая, Господи! Не знаешь, каким угодникам молиться, чтобы эта короста отвалилась!
- Может у Вильяма Яковлевича серьезные намерения?
- Это к замужней-то женщине, когда её вторая половина в отъезде?
Ипатов только крякнул. Канделябров безнадежно махнул рукой и убрался в кухню. За ним, подняв хвост трубой, ушёл кот.
                                                                
                                       ***

Следующий день оказался тяжелым. Спиридон Кондратьич разбудил молодого помощника, когда начальника уже не было дома.
- Вернулся чуть свет, переоделся и ушёл, – сухо информировал верный слуга о хозяине. – Завтракать не стал.
Ипатов отлично закусил в красивой столовой в обществе кота, который лопаясь от сытости, нагло выпрашивал печёночный паштет. Канделябров неодобрительно смотрел на это безобразие, но выговаривать любимцу не стал, а взял его за шкирку и выкинул на улицу: «Погуляй, касатик!».
Быстро собрались и в девять поехали искать лаковую коляску. Да, связи на Москве у Спиридона были обширные. Они объехали и обошли полгорода: опрашивали ямщиков, возчиков, каретников. На Страстном бульваре пили чай у знакомого квартального надзирателя. Были в извозчичьих трактирах и кабаках, заезжали в «Крутой Яр» у Рогожской заставы и «Ямской двор» на Никольской. Побывали в знаменитых «Наливках» на Якиманке. По;ходя, Кондратьич рассказал, что название такое пошло от бывшего там в старину поселения великокняжеских телохранителей, которым была привилегия в своем кабаке во всякое время пить вино и пиво, даже в дни Великого поста , когда все заведения, кроме чая с квасом, ничем не торгуют. Народ, видя такое исключение, назвал этот кабак «Наливками», то есть местом, где всегда наливают. Ипатов все смотрел, слушал и запоминал. Но, поначалу, такой шустрый и ражий ко всякому разговору, он к двум часам дня существенно поутих, обмяк и отдал всю инициативу двужильному Канделяброву. Часа в четыре Александр Прохорович уже мало интересовался лаковой коляской и мечтал только о том, как, придя домой, он опустит гудевшие ноги в холодную воду и даст отдохнуть замотавшемуся от разговоров языку.
В шестом часу коляска нашлась. Извозчик показал, что его нанял на Воздвиженке представительный мужчина в пальто и котелке, надвинутом до самых глаз. Других примет он не помнил. Подрядился доехать до Страстного монастыря и ждать, сколько надо, а потом отвезти барина за Калужскую заставу, что он и сделал. Приехали к монастырю часов в пять вечера. Тот человек ушёл. А вернулся около восьми с дамой. Стемнело, и какая она из себя, он не разглядел, да и интереса не было. Хотелось уж ехать: озяб ждать. Понял только, что женщина была нестарая: в коляску вспрыгнула легко. Повёз он их в Замоскворечье и высадил за Калужскими воротами, у ворот городской больницы. По дороге они может, о чём и говорили, но слышно не было.
                                                                
                                        ***

Когда взмыленная парочка вернулась домой, то застала у входа ресторанный экипаж, из чрева которого фрачный лакей «Славянского базара»  таскал в дом немереное количество провизии в  корзинах, накрытых льняными полотенцами.
- Ну не помирать же нам с Беконом с голоду! – отвечал Вильям Яковлевич на недовольное ворчание Спиридона.
Собакин был на зависть бодр, свежевыбрит и одет в изумительный маренговый  костюм  - самый модный в этом сезоне.
- Вам, как я погляжу, сегодня досталось, – оглядел он убегавшихся помощников и великодушно предложил: – Идите, мойтесь. Я, так и быть, подожду вас с обедом или уже с ужином?
Освежившись и отведав «славянских» деликатесов, Александр Прохорович пришёл в себя и уже бодро доложил начальнику об успехах. Спиридон тушевался и только изредка вставлял нужные уточнения.
- Молодцы! – похвалил Собакин. – У меня тоже есть кое-что новенькое. Пришло сообщение от нашего агента: Турусова ездит на Арбат, в Филлиповский переулок, где снимает квартиру. Я сразу отправился туда. Хозяйка дома: вдова коллежского асессора, некто Клюева, личность - ничем не примечательная. Уже около года она сдаёт флигель даме, которая там тайно встречается с мужчиной. Вопрос о приличии закрылся большой суммой платы за квартиру. Эта квартирантка никогда не снимает вуали и называет себя Татьяной Ивановной. Бывает она там регулярно, часа два-три, и всё больше к вечеру, но ночевать никогда не остаётся. Мужчина приезжает с ней или появляется позже. Кто таков никто не знает: должно быть прячет лицо. Прислуга в доме Клюевой говорит, что он плотного сложения, выше среднего роста, не старый. Любовники пользуются садовой калиткой, которая выходит в тихую часть переулка.
- Неужели родные дядя с тётей виноваты в исчезновении племянницы?! -  удивился Ипатов.
- Никаких выводов, Ипатов! Лариса Аркадьевна вполне может иметь любовника. Мы обязательно выясним её личные обстоятельства, но сейчас самое важное: приезд неизвестного господина с Анастасией к стенам городской больницы. Что было дальше? Это уже след, и мы по нему не пойдём, а побежим, как хорошие ищейки. Девушка этого человека хорошо знала: иначе не пошла бы за ним одна, на ночь глядя. По всей вероятности, он сообщил ей в письме что-то такое, отчего она, не раздумывая, поехала с ним, даже не предупредив своего кучера. Кто же это мог быть? Мелецкий? Он точно в Петербурге. Добромыслов? Он в то время подплывал на барже к Москве. Из близкого окружения остаются без внятных алиби: дядя, доктор Зяблицкий, в какой-то чрезвычайной ситуации – Шварц. Или это был совершенно незнакомый нам человек, которому она доверилась из-за письма. Срочно нужно выяснить, что делали все перечисленные мною лица в тот злополучный вечер. Итак, главное направление нашей работы на завтра: алиби трех мужчин, городская больница и напоследок: интимная жизнь Турусовой.
                                                                      
                                     ***

Спозаранку сыщики разъехались кто куда. Собакин с Ипатовым - в своем обличье, Канделябров – в таком замызганном рванье, что, уходя последним, запирал дверь рукой, обмотанной салфеткой.
Около трёх пополудни, все, как сговорившись, вернулись домой. Уже за обедом – время было дорого – началось очередное совещание. Брюс объявил: «Без чинов!». Александр Прохорович впервые видел Спиридона за столом. Причем, тот успевал и есть и обслуживать своих сотрапезников, сохраняя такое достоинство, что представлялось, будто за столом сидит один человек, а подает другой.
Сначала слово предоставили Ипатову. В день исчезновения девушки, Арефьев и Турусова весь день провели дома, о чем заявляет вся прислуга. Управляющий находился у себя на квартире до полудня, а потом уехал в Сибирский торговый банк. Ипатов проверил: это - правда. Немец вернулся домой около половины пятого - прямо перед отъездом Анастасии в монастырь. Потом, со слов самого Шварца, он был дома безотлучно. Проверить это нет возможности: прислуга в большом доме его не видела, а во флигель, где тот живёт, не ходила. Следовательно, управляющий мог выйти незаметно в любое время, тем более что у него, как оказалось, есть запасные ключи от ворот.
Заговорил Собакин. Зяблицкий снимает квартиру на Большой Никитской в доходном доме, где проживает, в основном, университетская и консерваторская профессура. Дом большой, с тремя подъездами в четыре этажа. Доктор обитает там на холостяцкую ногу. Прислуга у него приходящая: сметёт пыль, отдаст бельё в стирку, вымоет пару стаканов из-под пива и всё. Словом, Михаил Лаврентьевич ведёт свободный образ жизни: дома не сидит. Бывает, что и остаётся ночевать в Университете или в больницах, где практикует.  В таких случаях он приезжает в квартиру утром, переодевается и опять исчезает на неопределённое время. В тот день прислуга у него не была и ничего рассказать не может. Равно, как и дворник, который «не нанимался посреди ночи каждый раз отпирать докторам ворота», а потому, всем жильцам-медикам раздал ключи, «так как, врачебная надобность бывает и ночью». Ничего не добившись от стража, Собакин поехал в Городскую больницу. Как оказалось, Зяблицкого там хорошо знают. Он бывает на консультациях, операциях, приводит студентов на практику, отбирает безымянные трупы в анатомичку Университета. В тот день врачи и больничный персонал его не видели.
Тут вмешался Канделябров:
- Был он там! Осип, ночной сторож, который постоянно дежурит у боковых ворот со стороны Нескучного сада, рассказал, что видел его тем вечером, но не на территории больницы. Зяблицкий шёл снаружи вдоль ограды под руку с молодой женщиной. Сторожу показалось, что она больна: та всё время спотыкалась. Они сели в карету и уехали. Осип слышал, как доктор сказал кучеру: «К Донскому!».
- Что за карета? – спросил Собакин.
- Ихняя, больничная. Кучер нашёлся сразу.
- Отлично. Что он сказал?
- А ничего не сказал, потому, что был мёртв. В ту же ночь его нашли бездыханным около кареты, на Малой Калужской. Это совсем рядом с монастырем. Вскрытие показало отравление цианидом. Рядом валялась бутылка из-под водки с остатками этой отравы. В карете на сидении обнаружено какое-то тряпьё: длинный плащ с капюшоном и старое рваное одеяло.
- Так, значит всё-таки Зяблицкий. Но какой мотив, вот вопрос! – озабоченно проговорил Вильям Яковлевич и поинтересовался: – Как ты нашёл этого Осипа? Когда я там был, сторожка была на замке.
- В кабаке у Калужских ворот, в дымину пьяного.
Ипатов молчал в совершенном изумлении.
Спиридон описал ситуацию в своем репертуаре:
- Либо у доктора с этой Арефьевой шашни были, либо он действовал по чьему-то наущению. Понятное дело: медик. Ему человека на тот свет отправить – раз плюнуть.
Начальник встал из-за стола.
- Время действовать. Прежде, чем брать Зяблицкого, быстро едем в Донской! На месте осмотримся и там уже решим, что делать дальше, – скомандовал он.
- А может, Арефьева жива и всё это только шутка? – неуверенно предположил Ипатов.
- Ну, тогда я этих шутников… - грозно проговорил Собакин, выходя из дома.
                                                               
                                      ***

Сыщики в каких-нибудь сорок минут лихо домчались до Донского монастыря. Пройдя внутрь, троица рассыпалась по территории. Собакин пошел к настоятелю, Ипатов к сторожам, Канделябров отправился ходить с «приглядом». Через полчаса сошлись на высокой паперти большого пятиглавого собора. Вильям Яковлевич объявил, что Зяблицкий здесь бывает, как врач. Он свидетельствует о любой смерти, случившейся в стенах обители, официально заверяет случаи перезахоронений, если надо: бесплатно лечит монастырских. Отзывы о нём хорошие.
 Всё время, пока говорил начальник, Александр Прохорович приплясывал от нетерпения и при первой же паузе выпалил:
- Сюда, сюда он привез Арефьеву! Сторожа показывают, что Зяблицкий внёс её на руках. Дескать, проезжали мимо – даме стало плохо. Доктор сказал им, что отнесёт её в часовню, ту, что позади собора, чтобы не беспокоить попусту братию, которые все ещё были на службе. Минут через двадцать Зяблицкий её опять вынес и сказал, что женщине не лучше, и потому, он повезёт её в больницу.
- Пошли к сторожам! – скомандовал Собакин и первым бросился к воротам.
Монастырские сторожа были крепкие деревенские ребята.
- Расскажите-ка мне ещё раз, как доктор заходил и выходил из монастыря, – напористо допрашивал их сыщик.
- Ну, стуканул он нам в ворота. Мы окошко открыли – смотрим, а это наш Михайло Лаврентич стоит и на руках кого-то держит.
- Вы видели кого?
- Нет, темно было. Но, судя по подолу – женщина. Ноги были видны в полусапожках.
- Как они выглядели, это полусапожки?
- Богато. Серые, замшевые, на пуговках.
- Что вам сказал доктор?
- Сказал, что женщине стало плохо, и он хочет, чтобы она в покое полежала, а то её всю растрясло в дороге. Когда она придёт в себя, он увезёт её домой. Я, говорит, её в часовне положу да святой водичкой сбрызну и напою. Мы говорим, что там нет никого – все в соборе. А он сказал, что сам управится: не в первой ему с больными возиться. А минут через двадцать несёт её назад. Нет, говорит, ей не лучшает: повезу в больницу. Мы дверь в воротах открыли, он её и вынес. Извозчик ихний рядом дожидался.
- Когда доктор выносил женщину, она была также закутана?
- Сильно закутана: и голова, и ноги. Прямо - запелёната. Может, она очнулась и её знобило?
Собакин повернулся к своим помощникам:
- Вы поняли? Он её внёс на территорию монастыря, а вынес «куклу» - то есть куль, тряпье, свернутое, как человеческое тело. То самое тряпьё, которое обнаружили в больничной карете. Надо искать Арефьеву здесь. Это - несомненно. Мы с Ипатовым начнем поиск, а ты, Спиридон, пулей лети в полицию к Рушникову. Объясни ему, что и как. Пусть берут Зяблицкого и едут сюда с обыском.
- Я не успел доложить, – сказал Канделябров. – Монахи сказали, что на следующий день, был Зяблицкий здесь. Сначала принял двух больных, а потом пошёл зачем-то на старое кладбище и долго там ходил за малым собором между склепами и могильными крестами.
                                                                     
                                       ***

От напряжения нервов и усталости Ипатов чувствовал себя, как в угаре. Собакин же, наоборот, как хорошая ищейка сновал туда-сюда, обегал всё кладбище позади церквей. Александр Прохорович поначалу тоже наладился бегать рядом, а потом поотстал: не угнаться ему за начальством, да и молчит Вильям Яковлевич, как воды в рот набрал.
Часа через два приехал Рушников и сыскные. Враз перекрыли входы в монастырь, оцепили территорию кладбища. Вышел отец настоятель. Все подошли к нему.
Федор Кузьмич сообщил ошеломляющее известие: при аресте доктор Зяблицкий, не сказав ни слова, отравился до смерти: принял цианид.
- Надо вскрыть старые надземные каменные гробницы, в первую очередь те, что за малым собором. Я уверен: Арефьева в одном из них. Времени у него было мало. Скорее всего, доктор заранее подготовил одну из них, чтобы можно было быстро поместить туда тело. Значит, она легко откроется. Ваше высокопреподобие, благословите на работу, - обратился Собакин к настоятелю.
Тот сокрушенно покачал головой и развёл руками. Если это необходимо…
Началась тяжелая работа. Аккуратно, чтобы не повредить надгробия, четверо дюжих полицейских осторожно вскрывали почерневшие и позеленевшие от времени, покрытые мхом, старые гробницы. Работа шла в присутствии настоятеля, судебного врача, Рушникова, его подручных и помощников Собакина. Полицейские держали фонари – стало совсем темно. Зрелище было: не приведи Господи! Захоронения были старые, но вид, уже истлевших, до скелетов, мертвецов впечатлял похуже, чем только что умершие. Так, по крайней мере, казалось Ипатову. Он смотрел на невозмутимого Собакина, Канделяброва и своего дядю и думал о том, что ему, наверное, никогда не научиться такому безстрашию и выдержке. В пятом саркофаге, поверх истлевших костей какой-то рабы Божией Евфрасии  Клеоповны Ревякиной, лежала мертвая Анастасия Дмитриевна Арефьева. Казалось, что девушка спит, неловко поджав под себя одну руку. Судебный врач засвидетельствовал смерть. Вот тебе и невеста! Вместо подвенечного платья –  каменная домовина.
То ли от переутомления дня, то ли от переизбытка такого рода впечатлений, но Александр Прохорович этого последнего испытания не перенёс: слабо икнув и закатив глаза в ночное небо, он стал заваливаться прямо во вскрытую гробницу и был бы там третьим лишним, если бы не сноровка Канделяброва. Спиридон Кондратьич вовремя перехватил обмякшее тело молодого человека и уложил его на землю, где судебный врач сунул ему под нос флакон с нашатырём.
                                                                      
                                      ***

Сыщики вернулись домой около трёх ночи измученные, подавленные и неразговорчивые. После того, как обнаружили тело Арефьевой и составили протокол, все поехали на вскрытие. Следов надругательства или грубого насилия обнаружено не было. Девственно чистая, цветущая девушка погибла от руки ближайшего друга дома, который, по всей вероятности, сначала усыпил её хлороформом, а потом ввёл лошадиную дозу морфия. Видимых причин такому злодеянию не было. В гробнице было обнаружено скомканное злополучное письмо. В нём было:
                                    
                           Дорогая Анастасия Дмитриевна!
   На правах друга вашей семьи, считаю своим долгом представить вам фактическое доказательство неверности и недостойного поведения вашего избранника. Я не счёл возможным рассказать об этом Николаю Матвеевичу, пока Вы сами не убедитесь в правдивости моих слов и не примите самостоятельное решение о дальнейшем. Жду вас у Святых ворот после окончания вечерней службы. Никому не говорите о нашей встрече: это в ваших же интересах. М.З.
                                                                                                                                  

 Собакин взял конверт, понюхал и сморщился: от него до сих пор пахло формалином и ещё какой-то химией.
- Вот вам и «духовитость» от конверта. Интересно, почему он не уничтожил письмо? Торопился и забыл или был уверен, что в этом гробу улика будет в безопасности и со временем рассыплется в прах вместе с телом жертвы? И всё же, почему убийца доктор?  Зяблицкому нет никакой материальной выгоды от смерти Арефьевой,  – продолжал  рассуждать Собакин. – Характер его письма к девушке показывает, что между ними отношения было сугубо официальные. Со стороны Анастасии – точно. Она бы вообще не пошла на эту встречу, если бы жених ей был безразличен. А может, доктор питал к ней нежные чувства и, узнав о тайне жениха, из ревности, решил расстроить свадьбу? Возможно, у него из этого ничего не получилось, и он её убил. Дикость, конечно, но всякое бывает. Нет, эта версия слабовата. Любимых убивают в состоянии аффекта, а тут на лицо продуманная и хорошо подготовленная операция. Значит, всё-таки дело в её богатстве. Хотя, для чистоты следствия нельзя отметать ещё одну версию.
- Какую? – поинтересовался Ипатов.
- Зяблицкий мог быть психически ненормальным, – сыщик усмехнулся. – Врачу это легче скрывать от других.
У Ипатова это преступление не укладывалось в голове. Лёжа в ванне по настоянию начальника («Смойте-ка с себя всю тяжесть этого дня!»), он представлял энергичного, так располагающего к себе доктора, и не мог поверить, что тот оказался убийцей. Уму непостижимо! Ипатов мог подумать на кого угодно, но только не на него. На своей половине ванной комнаты Собакин не пел, а тоже предавался невесёлым размышлениям. Внизу Канделябров чем-то страшно грохотал на кухне и ругался с котом. Особенно, всем троим было тягостно вспоминать тот момент, когда в здание судебной экспертизы приехал Николай Матвеевич. Видеть его не было сил. Враз постаревший, с безумными глазами, серым лицом и руками, непрестанно расстёгивающими и тут же опять застегивающими сюртук, с трясущимися губами, он всё время повторял и повторял: «Настенька, Настенька». А как увидел её при опознании – тут же и повалился замертво. У нестарого ещё человека не выдержало сердце. Вокруг все забегали, засуетились, положили его на диван, открыли грудь. Запахло камфарой. Меньше чем через час констатировали смерть от разрыва сердца. При этом известии Рушников тоже схватился за сердце и тяжело опустился на стул.
- Что ж это такое, а? – придушенным голосом проговорил он. – Сначала Дмитрий погиб. Я дружил с ним с детских лет. Потом дочь его Анастасия, теперь брат Николай. Семья у них была дружная, домашняя. Что за человек этот Зяблицкий? Кто он, что сотворил такое? Я его совсем не знаю. Видел пару раз у Арефьевых. Вильям Яковлевич, голубчик, разберитесь в этом хитросплетении, не бросайте дела. Это моя личная к вам просьба. Я, со своей стороны, посодействую, чем могу, но только, сами понимаете, кто ж из этого круга будет с нашим братом откровенничать. Здесь не припугнёшь, а надо это дело изнутри вызнать.
Уже заголубело небо, когда в доме, наконец, все смолкло, хотя в кабинете Собакина лампа горела до тех пор, пока в раннем утреннем свете по Сретенке не загромыхали первые колеса.
                                                                     
                                       ***

В субботу все поднялись поздно. Вильям Яковлевич, хмурый и не выспавшийся, предложил помощнику сделать визиты к участникам драмы.
- Начнем сызнова. Имея представление о каждом, мы с вами пойдем дальше в исследовании характеров этих людей. Византиец Иоанн Дамаскин  говорил, что «умный человек способен понимать даже мысли ближнего, наблюдая за его поведением и обликом». Возьмите себе эти слова на вооружение.
- Так, то - святой человек, – вздохнул Ипатов.
- Ладно, не грустите, помощник, – улыбнулся Брюс. - Поедем, посмотрим, какое впечатление произвело на действующих лиц эта трагедия. Тем более что Канделябров сегодня затеял генеральную уборку дома и выгоняет нас на улицу на целый день.
Сыщики вышли на Сретенку, зажмурились от яркого солнечного света, вдохнули аромат клейкой молодой листвы деревьев и чахлых кустиков, прижатых к домам, и поняли, что в суматохе последних дней пропустили приход настоящей весны.
Первый визит решили сделать к старой Арефьевой, впрочем, без надежды на то, что их примут.
- Насколько я понимаю, – размышлял по дороге Вильям Яковлевич, – наследниц всех миллионов две: Анна Матвеевна и Лариса Аркадьевна. Ваша Цирцея – Залесская остаётся на бобах. Мелецкий получает вместо богатой жены – мамзель с ребёнком.
Ипатов только вздохнул.
- Не грустите, Александр Прохорович, разберёмся, – уверил его начальник. – Этой ночью, как мне кажется, я понял, в чём дело. Собственно, дело оказалось несложным. Теперь мне нужны доказательства. «Ничто притворное не может быть продолжительным» утверждал чех Коменский  и я с ним согласен. А мой  Канделябров в таких случаях говорит: «Сколько верёвочке не виться, а конец будет».
Как и предполагал Вильям Яковлевич, у старшей Арефьевой их не приняли.
- Барышня лежат чуть живые, – объявила челядь. – Доктор не отходит: боится за её жизнь.
- Поехали к Турусовой, – решил Собакин.
                                                                      
                                       ***

В доме Арефьевых стояла могильная тишина. Все зеркала вестибюля и гостиной, куда их провели, были завешаны чёрным крепом. К сыщикам вышла Лариса Аркадьевна, вся в чёрном, с кружевным шарфом, туго повязанном на голове, в своем уродливом пенсне. Лицо её было густо напудрено, как маска Пьеро. Сыщики встали и выразили ей своё соболезнование.
- Я пришёл в такое тягостное для вас время лишь для того, чтобы сказать, что намерен довести дело до конца и найти убийцу, как и обещал Николаю Матвеевичу, – сказал сыщик. – Причины убийства вашей племянницы по-прежнему остаются неизвестными.
- Узнаете вы их или нет, к сожалению, ни Настю, ни Николая этим не вернёшь – опустив голову, проговорила Турусова.
Складывалось впечатление, что она находится в каком-то заторможенном состоянии.
- Вам нехорошо? – с участием спросил Вильям Яковлевич.
- Не обращайте внимания. Наверное, на меня ещё действует снотворное, которое я приняла сегодня ночью, когда не смогла заснуть.
- Мы понимаем, как вам тяжело сейчас говорить, но, может быть, в интересах следствия, вы скажете нам что-нибудь о Зяблицком. Может, у вас есть какие-нибудь догадки – почему он это сделал?
Турусова вздрогнула. Повисла гнетущая тишина. Потом она через силу ответила:
- Не знаю. Я ничего не знаю. Это такой удар, такой удар. Может, он сошёл с ума? А может, он был тайно влюблен в Анастасию и поступил по-шекспировски: не мне – так никому. Он к ней очень нежно относился. Больше мне сказать нечего. Чужая душа -  потёмки.
- Когда вы его видели в последний раз?
- В день, когда вы были у нас. Он приезжал к нам обедать. Господи! Я только сейчас об этом вспомнила: он сидел с нами за столом, расспрашивал, как идут поиски Насти, утешал нас, а сам… какое чудовище!
Подбородок женщины задрожал, и из-под пенсне полились беззвучные слёзы.
- Простите нас великодушно, мы не будем вас больше обременять своим присутствием, – проговорил Собакин. – Вот только мне бы хотелось переговорить с управляющим.
- Вам укажут, где его найти, – утирая слезы, сказала Лариса Аркадьевна, - но, боюсь, его может не быть дома. Он взял на себя хлопоты о похоронах. А здесь с минуты на минуту появится господин Мелецкий. Он вернулся из Петербурга. Я написала ему о нашей трагедии. Если хотите его видеть – подождите.
- Огромное спасибо. Ведь мы сейчас хотели к нему ехать.
Внизу раздался входной звонок – это был Мелецкий. Через пару минут в комнату вошёл молодой человек, лет двадцати шести, с мелкими правильными чертами лица, зализанными назад тёмными волосами, в чёрном дорогом костюме. Походка у него была вкрадчивая, кошачья, как будто на его ногах были не новомодные башмаки, а войлочные гамаши. Вежливо кивнув незнакомцам, Алексей Григорьевич припал к руке Ларисы Аркадьевны и глухо зарыдал. Та снисходительно и, как показалось сыщикам, неохотно погладила его по голове.
- Мужайтесь, мой дорогой. Эта потеря для нас невосполнима, но мы – христиане: на всё воля Божия. Я потеряла сразу двух родных мне людей, да и Анна Матвеевна еле жива. Доктор говорит, что совсем плоха: никого не узнает. Немыслимое горе свалилось на нашу семью. Алексей Григорьевич, позвольте вам представить…
Турусова познакомила мужчин и объяснила, причину появления сыщиков в доме.
- Но почему сразу меня не уведомили? – мигая заплаканными глазами, спросил Мелецкий.
- Ах, не спрашивайте меня ни о чём. Всем распоряжался Николай Матвеевич. Это его решение. Вам не сообщали, чтобы не расстраивать понапрасну. Надеялись, что это недоразумение и всё разрешится положительным образом.
- Что ещё за «недоразумение» и как это: «разрешится положительным образом»? Помилуйте, ничего не понимаю, - горячился Мелецкий. – Какие такие причины могли быть, чтобы скрыть от меня пропажу невесты?
Этот вопрос повис в воздухе, а Вильям Яковлевич, видя затянувшуюся паузу, спросил:
- Алексей Григорьевич, может вы заметили что-нибудь необычное в поведении Анастасии Дмитриевны перед вашим отъездом в Петербург? Припомните, пожалуйста.
Мелецкий перевёл возмущенный взгляд с Турусовой на Собакина и задумался. Видно было, что он возмущён, озадачен и совершенно ошеломлён как трагедией, так и странным поведением родственников невесты.
- Она была весела, нежна и ничто не омрачало наших отношений перед моим отъездом.
- Алексей Григорьевич, - вдруг вмешалась в разговор Лариса Аркадьевна, – я только что вспомнила, что в день отъезда вы у нас обедали, и Анастасия очень недовольным голосом расспрашивала вас о какой-то француженке с Кузнецкого. Вы ещё так смешались, что у вас упала на пол вилка.
Мелецкий и тут страшно смешался и наверняка опять бы уронил столовый прибор, если бы он у него был.
- Я этого не помню, – проговорил он. – Это был какой-то незначительный разговор. Возможно, он был связан с покупками к свадьбе. Я уже не помню.
Турусова больше не сказала ни слова, впала в какое-то оцепенение и совсем потеряла интерес к собеседникам.
- Разрешите нам с Алексеем Григорьевичем поговорить наедине? – спросил её Собакин.
- Пожалуйста, – безразлично ответила Лариса Аркадьевна. – До свидания, господа. Все сведения о времени и месте похорон можете получить у Шварца.
И вышла. Вильям Яковлевич проводил женщину долгим взглядом и после того, как за ней закрылась дверь, повернулся к «вдовому» жениху.
- А теперь, милостивый государь, рассказывайте всю правду, – жестко проговорил он и пристально посмотрел в глаза Мелецкому. – Кто рассказал Анастасии Дмитриевне о вашей любовнице?
У Алексея Григорьевича на лбу выступила испарина.
- Не знаю, – выдавил он из себя. – Ей Богу, не знаю!
- Как вы собирались выпутываться из этой ситуации?
- Я обещал Кларе деньги: пятнадцать тысяч отступного.
- Я видел вашу мадмуазель. Она настроена весьма воинственно.
- Поверьте мне, она не злой человек, но, как любая обманутая женщина, рвет и мечет, боясь остаться ни с чем. Я знаю Клариссу не один год – это всё игра. На те деньги, что я ей обещал, она уже присмотрела себе корсетную мастерскую.
- Ваше мнение о Зяблицком? Может быть, он был влюблен в вашу невесту? Как она сама к нему относилась?
- Влюблен? Ну, уж, не думаю. Наоборот, мне всё время казалось, что он её недолюбливает. Видно было, что она раздражала его своими нравственными суждениями. Они часто спорили до колкостей. Зяблицкий, как авторитетный практикующий врач привык к тому, что его рекомендации и взгляды выслушивают со вниманием. Анастасия же была своенравна и нетерпима к мнениям, которые расходились с её представлениями о жизни. Но чтобы из-за этого убить?!
- А что вам говорила Анастасия Дмитриевна о своей тёте, Ларисе Аркадьевне?
- Вечно между ними были какие-то трения по пустякам. Но Лариса Аркадьевна, как старшая, умело гасила вспыльчивость племянницы. Я неоднократно говорил Анастасии, что она излишне придирается к родственнице, но всё бесполезно. Недавно я стал подыскивать нам дом и поинтересовался у неё, в каком месте ей хотелось бы жить. Так вот, Анастасия сказала, что где угодно, только бы не видеть больше тётку. Я был просто потрясён этим. Насколько всё-таки женщины могут быть нетерпимы друг к другу!
- По-вашему, в чём причина такой неприязни? Ведь та, ради неё, отказалась от личной жизни.
- Не знаю. Настя называла ее ханжой, ведьмой и … ещё Бог знает какими именами. Однажды, Лариса Аркадьевна завела разговор о том, что скоро племянница выйдет замуж, Николай Матвеевич женится, а она уйдёт в монастырь. Анастасия вдруг возьми и скажи: «Скорее папа римский примет православие, чем ты, тётя, примешь постриг». И громко так, зло рассмеялась, что всем стало неловко. Лариса Аркадьевна сделала вид, что не услышала этих слов. Она так часто делала, когда Настя ей дерзила. Кто их разберет, что они там между собой не поделили!
- Что вы можете сказать о Залесской?
- О, эта женщина так прибрала к рукам милого Николая Матвеевича, что он с её именем вставал и ложился. Она его выбрала в следующие мужья. Впрочем, его можно было понять: женщина она умопомрачительная!
- Правда, что Залесская уговаривала Николая Матвеевича взять деньги из приданного племянницы на погашение долгов её сахарного завода в Харькове?
- Да, это правда. Но тут, Арефьев ничего сделать не мог. Анастасия объявила, что выходит замуж, а это значит, что опека над ней закончилась. По завещанию её отца распоряжаться оставленным ей капиталом могла только она сама. Настя и не думала давать деньги Залесской, даже ради Николая Матвеевича. Это я точно знаю. А личные деньги самого Арефьева все в обороте.
- Благодарю за беседу, Алексей Григорьевич. Теперь нам надо разыскать управляющего.
Мелецкий вытер большим носовым платком потное лицо и поникшим голосом изрек:
- Я, с вашего разрешения, пока поеду домой. Что-то мне нехорошо. Со Шварцем я позже переговорю.
Горе-жених пожал сыщикам руки и моментально ретировался.
- Что скажете, Александр Прохорович? – оставшись наедине с помощником, спросил Собакин.
- Какой-то он жалкий.
- Я думаю, упустил такой куш.
- По крайней мере, он не убийца. А вот Залесская…
- Далась она вам. Эта красавица, как и Мелецкий, осталась на бобах.
- Перестаралась видно, – ядовито ввернул Ипатов.
- Не мелите вздор. Пойдёмте, лучше поищем немца. Интересно, что он скажет.
                                                                     
                                      ***

Управляющий невозмутимо пил кофе в столовой и читал немецкую газету.
- Прошу, господа, присоединяйтесь.
Сыщики согласились. Уж больно ароматны были свежеиспечённые булки, горой лежащие на блюде. За столом Собакин повёл материальный разговор: кто примет дела Арефьева и как видит свою дальнейшую службу сам Шварц.
- Общее состояние семьи: около пяти миллионов, – ответил Шварц. – По-видимому, новые владелицы захотят избавиться от дела. Это слишком хлопотно для женщин. Продать его будет легко: у Арефьева работа была поставлена отлично и перспективы развития компании многообещающие.
- Сами-то вы останетесь на прежнем месте, если предложит новый хозяин?
- Вряд ли. Только, если пайщиком. Я думаю создать дело, пусть и небольшое, но - своё. Мне в России нравится, и уезжать я не собираюсь. Перевезу семью в Москву. Здесь есть, где развернуться. В деловых кругах обо мне положительного мнения, а это уже половина успеха.
- Да, но для второй половины нужны средства и немалые. Особенно, если самому сделаться хозяином.
- Деньги – дело наживное, как говорят русские. Я - деловой человек.
- Русские в таких случаях отвечают: Бог в помощь.
Собакин перевел разговор.
- Интересно послушать мнение делового человека о случившейся трагедии. Что вы думаете о докторе Зяблицком?
Шварц пожал плечами.
- Характер у него был скрытный. Умён. Последнее время был весь - лихорадка.
- Интересно. В чем это выражалось?
- В быстрой смене настроений. Пить стал много. Раньше за ним этого не наблюдалось.  Очень выдержанный господин был этот доктор. А вот в начале этого года, на ваше Рождество, когда я вернулся из Дрездена, Михаила Лаврентьевича как будто подменили. Я тогда в шутку его спросил: «Что с вами, доктор? Вы, как говорят русские, не в себе. Влюбились или много в карты проиграли?». Он как-то странно на меня посмотрел и сказал: «Первое, которое хуже второго». Я не понял, а он объяснил: «Страсть, если быстро не проходит - болезнь злокачественная. Это я вам как врач говорю».
- Так у него была страсть? К кому же?
- Не знаю. Тогда в гостиную, где мы разговаривали, вошли дамы, и наша беседа прекратилась. Больше мы к ней не возвращались.
- А у вас есть подозрение, кто был предметом увлечения доктора?
- Нет. Говорю вам, господин Зяблицкий, при всей своей общительности, был очень закрытым человеком во всем, что касалось его лично.
- Как он относился к Анастасии Дмитриевне?
- Сейчас, после всех этих событий, мне кажется, что неприязненно, хотя он это скрывал, как любой воспитанный человек. По-моему, его раздражала её категоричность в суждениях, высокомерность, заносчивость.
- Мог он быть в неё влюблён и нарочитой неприязненностью скрывать свое чувство?
- Не знаю, – развел руками немец. – У вас говорят: «чужая душа – потёмки».
- А мог Зяблицкий быть влюблённым в Турусову?
- Ларису Аркадьевну? Я не замечал его особых знаков внимания к ней. Михаил Лаврентьевич при мне никогда не стремился завладеть её вниманием, остаться с ней наедине, долго разговаривать или делать комплименты. Потом, как мне кажется, её характер и религиозные наклонности не способствуют развитию к ней нежных чувств.
- А как она относилась к доктору?
- Ровно, доброжелательно, как и ко всем.
- Скажите, почему вы в разговоре с Зяблицким упомянули о проигрыше в карты? Он что, был игрок?
- Не думаю. Я это сказал просто так, как пример пагубного увлечения, от которого можно быть не в себе. Доктор, когда мы вечерами уговаривали его поиграть с нами в карты, всё время в них сбивался и говорил, что более пустого времяпровождения он не знает. Михаил Лаврентьевич предпочитал шахматы.
                                                                         
                                       *** 
 
-Уже три часа. Как говаривал Великий Пётр: «Подошло время адмиральского часа» - то есть, выпивки и закуски, –  сказал начальник, выходя из особняка Арефьева. – Поехали обедать в «Славянский базар». Люблю их кухню. Там, должно быть, уже сошёл утренний наплыв посетителей.
- Как это - «утренний»? Что, в «Славянском» гуляют с утра? – удивился Ипатов.
- «Славянский базар», чтоб вы знали, один из самых фешенебельных заведений в Москве. С дорогими номерами, аж по двадцати пяти рубликов. Там останавливаются государственные лица, сибирские золотопромышленники, богатые помещики, купцы первой гильдии. Но, там же можно встретить карточных шулеров и аферистов самого высокого полёта. И в том, и в другом случае – это деловые люди при больших деньгах: честных или нечестных. С утра они спускаются вниз, в ресторан или приезжают в «Славянский» из присутствий, контор или бирж и за хорошим столом завершают сделки, заключают договоры, обговаривают условия партнёрских отношений. Всё это происходит, как правило, до или во время обеда. Примерно с трёх часов заведение пустеет до вечера. А по-настоящему гуляют у «Яра» , в Петровском парке.
                                                                           
                                     ***

В полупустом ресторане Собакин с помощником ели рыбные расстегаи с осетриной, визигой и налимьими печёнками. К ним подали большие соусники ароматной ухи. На второе взяли куропаток с брусникой и молодую картошечку. На сладкое Александру Прохоровичу заказали клубнику со сливками, а Собакин ел свои любимые апельсины. Обслуживал сыщиков человек во фраке, ну прямо -  министр.  Ипатову приходилось бывать в первосортных трактирах, где посетителей встречали расторопные половые: улыбчивые, в белых, голландского полотна, косоворотках, с полотенцами через руку кренделем. Здесь же, прислуга была важная, неулыбчивая, с отстранённым высокомерным лицом. И называли их чудно;: официанты.  Пока ели, из отдельного кабинета, что против большого зала, вывалилась компания купчин. Впереди всех шёл господин в глухом сюртуке тонкого сукна и хромовых дорогих сапогах. Его шатало, ноги подкашивались и два дюжих фрачника с почтением вели посетителя к выходу. Третий официант с невозмутимым видом нёс за ними поднос с двумя хрустальными графинами, расписанными золотыми журавлями. Позади, шло ещё несколько деловых людей, сильно выпивших, с красными лицами.
- Смотрите, вот идёт известный московский суконщик Феофанов, насквозь пьяный и уносит с обеда двух «журавлей».
- Журавлей?
- Видите расписные графины? Они с коньяком. Стоимость каждого – пятьдесят рублей.
- Ничего себе!
- Кто покупает весь коньяк из графина, получает в подарок и сам графин – «хрустального журавля». Это своего рода кураж перед своими: погулял, да ещё могу и «журавля» взять. Бывает, что и соревнуются: кто больше купит этих «птичек». При хороших сделках партнёры делают друг другу такие презенты. У чиновников тоже принято на юбилей начальства в складчину подносить «журавля».
Сыщики посидели в ресторане часа два, потом вышли на свежий воздух и по Никольской, через Лубянку неспешно пошли по Сретенке домой. Молодой человек уже знал, что, если начальник упорно обходит стороной разговор о деле, бесполезно его о чём-либо спрашивать. Надо выждать, пока, как он сам говорит, «осядет муть», и в голове сложится определённое представление о том, что нового они узнали. Пока шли, говорили о женщинах, об уходящей моде на цилиндры, о появившихся в Москве моторных экипажах. Больше, конечно, говорил Собакин, Ипатов - предпочитал молчать и слушать. Наконец Вильям Яковлевич перешёл к делу.
- Спешить не будем. Доверим Канделяброву собрать побольше сведений об окружении Зяблицкого. Пусть опросит сослуживцев доктора: вдруг там что-нибудь выплывет. К Залесской не пойдём. Женщина, потерпевшая такое фиаско, не способна на здравое мышление, а эмоции нам сейчас ни к чему. Да ей и не до нас с вами. Думаю, что и семья Арефьевых её больше не интересует.
- Зря вы так поспешно вывели её за круг подозреваемых, ох, зря! – проговорил Александр Прохорович. – Она вполне могла увлечь на преступный путь Зяблицкого.
- Для чего?
- В корыстных целях. Он убивает девушку, и все деньги достаются Николаю Матвеевичу, а фактически ей, раз она собиралась за него замуж.
- Понятно. Ну, а Зяблицкий с какого рожна будет ей своими руками жар загребать: убивать любимую племянницу своего друга?
- Страсть. Слышали, что сказал Шварц? У него к кому-то была необоримая страсть.
- Но ведь, Надежда Петровна собиралась замуж не за него, а за Арефьева. Что бы Зяблицкий получил в результате? – не сдавался Вильям Яковлевич.
- Доступ к телу.
- Однако, не маловато ли? Цена, молодой человек, больно высока даже для Залесской. Тоже мне – Клеопатра.
- А может они решили, что потом избавятся и от Николая Матвеевича. Зяблицкий, как домашний врач, не мог не знать, что у Арефьева слабое сердце.
- В ваших рассуждениях есть логика и вы недалеки от истины. Говорю вам это с полной ответственностью потому, что я уже знаю, кто вдохновитель и соучастник этого преступления. Ещё немного терпения и расследование вступит в свою заключительную часть. Нужны прямые улики. Я думаю, что скоро всё выяснится.
- Чего тянуть-то! Если вы уверены, что знаете преступника, то надо его схватить и вытрясти признание. Такая вражина – и на свободе!
- Дорогой Александр Прохорович! По-моему, вы несколько заблуждаетесь в оценке и понимании сути нашей с вами профессии. Вам известно, что такое синергия ?
Ипатов замотал головой.
- Это, когда человек с помощью божественной силы, достигает поставленной цели.  Своего рода соработничество Господа и человека. Святой Макарий  Египетский  говорил, что «для искоренения греха и существующего в мiре зла, необходима Божья сила». Понимаете? Не рубить с плеча, а обстоятельно и вдумчиво разбираться во всех обстоятельствах дела, надеясь, что Господь подскажет правильное решение. Мы с вами трудимся в такой области, где ошибки недопустимы. Я наблюдаю за вами и вижу, что в своих выводах вы мало думаете о последствиях ваших суждений для тех, кого можно обвинить. Господь Бог всегда как-нибудь да указывает на зло – надо только это уметь увидеть. Понимаете?
Подходя к дому, еще издали, сыщики увидели на улице Спиридона. Он был одет в какую-то холщёвую хламиду с закатанными до локтей рукавами. Под его началом двое расторопных парней шустро доделывали свою работу: один - начищал до блеска ручку входной двери и звонок, другой – подметал улицу у дома. Завидев хозяина, Канделябров быстро расплатился с подёнщиками, метнулся в дом и захлопнул дверь, прямо перед самым его носом.
- Что за чёрт! – выругался Собакин и нажал на звонок. Из-за двери не донеслось ни звука. Вильям Яковлевич продолжал трезвонить, но в доме, по-прежнему, стояла тишина.
Тогда Собакин зарычал:
- Спиридон, сейчас же открой!
Ипатов забарабанил по двери, навалился на неё, а она - возьми и откройся. Александр Прохорович стремительно влетел в дом и наверняка бы растянулся в коридоре, если бы не наскочил на Канделяброва. Тот стоял невозмутимо и величественно, как какой-нибудь мажордом английского лорда. На нём уже была одета любимая зелёная ливрея, а на голове зачем-то парик с косичкой, как у сказочного враля, барона Мюнхгаузена.
- Добрый вечер, Вилим Яковлевич. Рад вас видеть в здравии. И вас, Александр Прохорович. Простите, что замешкался: не сразу услышал звонок.
Собакин молча смерил взглядом слугу, и прошёл в дом. Как ни в чем не бывало, Спиридон доложил, что уборка закончена и размеренной походкой удалился к себе. За ним, подняв хвост трубой, ушёл Бекон.
- Живу под одной крышей с сумасшедшим, – констатировал начальник.
                                                                        
                                     ***

- Пойдёмте, посмотрим Москву с Сухаревой башни, – на следующее утро предложил Собакин помощнику. – День-то, какой хороший выдался!
Грохот колёс по мостовой сливался с людским гулом улицы и щебетом птиц. На Сретенке   вовсю кипела жизнь. Ещё только повернув от дома в сторону Садовой, они уже издали увидели громаду башни. От дома сыщика до неё было рукой подать. В конце Сретенки, у подножия самой башни и вокруг церкви Троицы на Листах все заборы и стены домов были сплошь увешаны пасхальными лубочными картинками. Около них толпился народ.
- Я первый раз приехал из Сергиева в Москву, когда мне было семь лет.  Родители отвезли меня в Кремль и сюда, посмотреть башню, – сказал Ипатов.
- И не мудрено, – ответил Вильям Яковлевич. – В народе башню любовно называют Сухаревой барышней и невестой Ивана Великого. Слышали? А почему, знаете? Она по высоте своей равна самым большим башням Кремля: Спасской и Троицкой и уступает только колокольне Ивана Лествичника. Она - одна из самых больших московских достопримечательностей. Смотрите: башня состоит из проездных ворот с глухими арками по сторонам. Над ними обширные палаты в два яруса и восьмигранная башня в три пояса с каменным шатром. Наверху, видите, двуглавый орёл – знак государственной принадлежности. Между прочим, он установлен даже раньше, чем «орлы» на кремлёвских башнях. Сооружение, как видите, громадное. Толщина стен первого этажа два метра. Это дало возможность в течение всего времени её существования надстраивать верхнюю часть. Здание, конечно, тяжеловесное, как купеческий комод. По стилю, это смесь ломбардского с готическим, но, по общему облику - абсолютно московское. Давайте пойдём не в контору к смотрителю башни, а сразу наверх. У меня здесь есть знакомец – надзиратель водохранилища.
Сыщики прошли в ворота и свернули вправо. Здесь, в одной из глухих арок была большая чугунная дверь, через которую они и вошли внутрь. Собакин продолжал рассказывать.
- Царь сам задумал и спроектировал эту башню и назвал «Сретенской по Земляному городу». В этом непростом деле ему помогал Яков Брюс, который писал Петру, что «огромная въездная башня со стороны Троицкой дороги должна уравновесить стороны города и поднять ещё выше Сретенский холм Москвы». Эта задача была выполнена. Башню построили к тому времени, когда Пётр Алексеевич вернулся из похода под Азов.  А народ стал называть её просто Сухаревой, по имени полковника стрелецкого полка Лаврентия Сухарева. Он был один из тех, кто со своими молодцами присягнул царю в Троице-Сергиевой лавре, куда молодой государь бежал от своей взбунтовавшейся сестрицы Софьи. Именно поэтому Сухарев со своим полком первым и въехал в новую башню, где располагался до того времени, пока все стрелецкие полки были упразднены.
- Царь решил построить такую громадную башню именно здесь, потому что это посоветовал ему сделать ваш предок? – поинтересовался Ипатов.
- Идея построить новый въезд в город принадлежала царю. Сретенка издревле была главной улицей столицы и центральным её выездом на дорогу, что ведёт в Троице-Сергиеву лавру. По ней в 1613-ом году в Москву торжественно въехал дед царя Петра, первый Романов , который был избран на царство после Смутных лет. Благодаря Сухаревой башне центральный въезд стал весьма внушительным. Что касается Брюса, то он помог царю обосновать постройку башни.  Времена-то были военные, а такая работа требовала немало средств. И, только спустя годы, Пётр сам изменил ориентир Первопрестольной: сделал главной улицей нынешнюю Тверскую, по которой идёт дорога в его северную столицу.
Собакин заглянул в маленькую каморку на входе в башню и не найдя там ни души, махнул рукой наверх.
- Пойдёмте к водохранилищу. Надзиратель должно быть там. Так вот, – продолжал он, – лет шестьдесят назад, когда в Москве стало катастрофически не хватать питьевой воды, решили её брать из подмосковного села Большие Мытищи. Протянули оттуда безнапорный водопровод до Сухаревой башни, подняли наверх, а здесь устроили из чугунных плит резервуары. Одну на семь тысяч вёдер, другую поменьше, тысячи на четыре. Сейчас вы их увидите. Заработала эта система в 1804-ом. С 30-х годов башня уже стала главным звеном городского водопровода: сама высоченная и имеет удобное расположение - на гребне одного из самых высоких холмов Москвы. Когда надо было подвести водопроводные трубы под башню, то никак не могли докопаться до её основания. Глубина фундамента оказалась огромная и прочность необыкновенная. А высота всей башни, от подошвы до герба - 64 метра.
Собакин уверенно повёл Ипатова наверх. Ступеньки лестницы были крутые и сыроватые. Чувствовалась близость воды. На втором ярусе Александр Прохорович увидел два огромных помещения с высоченными потолками. Резервуары впечатляли: по чистейшей водной глади - хоть на лодочке катайся.
- До водохранилища чего здесь только не было! В 1701-ом в башне открыли, как я вам уже говорил, навигационную школу. Устроил её мой дед по указанию царя. Она стала готовить первых русских морских офицеров, инженеров, корабельных мастеров. Надзирателем над учениками и фактически их первым преподавателем был русский математик Леонтий Филиппович Магницкий, автор знаменитой «Арифметики», которую Ломоносов называл «вратами своей учёности». Ему на подмогу выписали, знающих морское дело, иностранцев. В школе училось до пятисот человек. Потом её перевели в Петербург и назвали Морской академией. До 1806-го года в башне помещалось присутствие Московской конторы Адмиралтейской коллегии. Она ведала заготовкой провианта и материалов для Балтийского флота. Здесь располагался магазин и склад канатов, парусного полотна, сукон и мундирных материалов. В помещении, где мы сейчас с вами стоим, был фехтовальный зал для будущих морских офицеров. Здесь же устраивались спектакли заезжих иностранных актёров. Их слова тут же, с лёту, переводили зрителям на русский язык. Чаще других приезжали немецкие труппы из Данцига . Они представляла пьесы Софокла, Шиллера, Шекспира. А вон там, проходили заседания общества «Нептунов круг», куда входили только самые близкие люди царя Петра. 
- Что это за общество такое? – поинтересовался Александр Прохорович.
Вильям Яковлевич не успел ответить, как вдруг откуда-то сбоку раздались шаги и из какой-то малозаметной боковой двери в стене вышел пожилой человек в потёртом форменном морском кителе, фуражке, при огромных усах и длинных бакенбардах. Бравая выправка выдавала в нем бывалого служаку.
- А я думаю, кто там у меня ходит? - хрипло проговорил он – А это вы, Вилим Яковлевич! Здравия желаю!
- И тебе не хворать, Кондратий Елизарыч! – откликнулся Собакин. – Извини нас, брат, что без спроса вошли. Да и не было тебя внизу, а дверь не заперта. Я вот своему новому помощнику хочу башню показать, не возражаешь?
- Как можно-с! Милости просим. Вам, в любое время дозволено. Провожать вас ни к чему – сами всё лучше меня знаете. А я вниз пойду, дверь запру, а то не ровён час, кто лихой войдет. Надо же такому со мной приключиться: дверь не запер!
И ушел, как пропал.
- Пойдёмте-ка наверх, Ипатов, я покажу вам, где был кабинет «колдуна» Брюса. Оттуда вся Москва как на ладони.
Они повернули к центру башни. Оттуда вверх, под самый герб, тянулась витая каменная лестница. На первой площадке открылось помещение с большими слуховыми окнами-бойницами и выходом на крышу здания. Вильям Яковлевич повел Ипатова дальше, где Александр Прохорович увидел довольно запущенное помещение, действительно чем-то походившее на рабочий кабинет. Но это впечатление надо было домысливать. Кое-где в высоких, не наглухо закрытых окнах стёкол не было. С приходом людей с подоконников с шумом и уханьем разлетелись совы. Вдоль стен стояли намертво вделанные пустые дубовые шкафы, с открытыми или оторванными дверцами. Между ними были втиснуты массивные скамьи, выбеленные непогодой и временем. Плиточный узорчатый пол во многих местах был разбит. Было видно, что здесь даже пытались ломать стены.
- У деда в башне было несколько помещений и ещё подвал, но именно здесь он проводил много времени, – сказал Собакин. – А то, что тут всё переломано и изрыто, так это народ искал Брюсово золото. Да и сейчас Кондрат Елизарыч гоняет этих горе-следопытов. Слышали, наверное, о шумном деле: призраке в Сухаревой башне? Ага, даже у вас в Посаде? Понятное дело: сплетни у нас быстрей поездов носятся. А тут вся Москва гомонила. Слухи гуляли повсеместно. Говорили, что в башне появился зловещий призрак. Ночами москвичи видели здесь свет и даже чью-то тень. Кто говорил – царя Петра, кто – Брюса. Этим привидением мамки стали пугать детей, а сильно любопытные обыватели постарше стали к вечеру собираться в начале Первой Мещанской и оттуда наблюдали за башней. Одним словом – театр. Пошли плестись чудовищные небылицы. Призрак, дескать, пришёл забрать из тайника своё золото и колдовские книги, потому что Москве пришёл конец: провалится она в подземное озеро за людские грехи. Были предсказаны и война, и мор, и глад. Волнение в народе нарастало. Власти сделали обыск в башне – ничего. Выставили охрану – ничего. Дошло до северной столицы. Там возмущение: безобразие, допускаете мракобесие! Здесь наши власти руками разводят: ничего, мол, не находим. Сидят в башне в засаде: толку чуть. Су;харевских уголовников опросили. Те божились, что ничего не знают, но сами соваться сюда опасались. Известный вам Путилин отписал московским властям, чтобы они обратились ко мне. А наш обер-полицмейстер перестраховался и ответил, что обращаться к Собакину не считает целесообразным, так как я - родственник предполагаемому призраку и значит, с моей стороны, может быть необъективное расследование. Иван Дмитриевич разозлился как чёрт, сам приехал в Москву и прямо с вокзала послал за мной. Вдвоем мы облазили башню вдоль и поперек. Я ему здесь всё показал. Нашли мы следы «призрака», но уж больно они оказались земные. А потом и самого виновника всей этой кутерьмы захватили: сумасшедшего из психбольницы в Сокольниках. Им оказался отставной офицер Яновский – безнадёжный больной, помешанный на легендах. Тут тебе и «чёрное золото Брюса», и «заповедный тайник Стеньки Разина на Жигулёвских горах», и «чернокнижная библиотека Ивана Грозного». Поразительная смекалка и увёртливость у сумасшедших людей! Лунными ночами, никем не увиденный, он тайно сбегал сюда и лазил здесь чуть ли не по отвесным стенам. Ловкий, как обезьяна. Его-то и видели дотошные москвичи. Путилин сам брал этого психа здесь, ночью. У московских сыскных, понятное дело, конфуз был полный. Ваш дядя тогда был очень расстроен, что меня сразу не допустили до расследования. Сухаревка-то - его вотчина.  А слухи ещё долго не утихали. Судачили, будто нашли золото Брюса, но взять его не смогли, потому, что оно было заклято. Придумали, что пришлось вызывать духовенство и освящать башню. Только после этого смогли подступиться к сокровищу. А как вынесли его на свет Божий, так оно и растаяло, как лёд на солнышке. Как вам это нравится? И это я слышал не от малых детей или каких-нибудь недоумков, а от вполне почтенных образованных москвичей, смею вас уверить. Ох, народ! Хотя, к слову сказать, тайник его сиятельства графа Брюса здесь есть, и я знаю, где он, но только никакого золота там нет. Ладно, пойдёмте ещё выше, где башенные часы.  В петровские времена там были другие и очень интересные. Обращены они были на две стороны: север и юг. У них были неподвижные стрелки и вращающиеся циферблаты. Думаю, голландского производства. Я видел нечто похожее в Амстердаме. Их установка соответствовала времени введения Петром нового календаря и счёта времени суток с двенадцати ночи. Ведь до этого сутки исчислялись по светлому и ночному времени. Сколько светло, столько и день. Почему и когда их убрали – мне неизвестно. Может быть, они безнадёжно сломались или не нашлось умельца их починить?
Сопя и отдуваясь, сыщики взошли под каменную макушку Сухаревой башни. Из оконных проёмов под шатром открывался такой великолепный вид на город, что у молодого человека перехватило дыхание. Вот это да! Под яркими лучами весеннего солнца, куда ни глянь, повсюду золотились маковки и кресты московских церквей, блестела как рыбья чешуя, изгибаясь в низких берегах, Москва-река. Повсюду крыши утопали в кудрявой молодой листве знаменитых московских садов. Собакин стоял рядом. Легкий ветерок трепал его тёмные, чуть вьющиеся волосы. Он стоял с плотно сжатыми губами, слегка выставив вперед подбородок, и смотрел куда-то вдаль.
«Вылитый петровский Брюс!» - опять подумал Александр Прохорович и глянул вниз под башню. Ну и высота! Люди кажутся ма-а-аленькими.
- Вон, смотрите, на Первой Мещанской стоит дом Якова Вилимовича. Сейчас многие путают его с домом на Вознесенской, что в Немецкой слободе. Так там жил его брат Роман. Дед часто жил на Второй Мещанской, в доме, купленном любимой Агафье, где ощущал себя в кругу семьи. Правда сказать, на Москве-то у него было несколько домов. И своё подмосковное имение Глинки он любил. Это в сорока двух верстах от Москвы при впадении реки Вори в Клязьму.
- А кто живёт там сейчас?
- Везде - чужие люди. Нам пора спускаться…
Попрощавшись с надзирателем и вручив ему рубль, Собакин первым вышел на яркую от солнца Сухаревскую площадь. За ним шёл Ипатов, щурясь на свет после полумрака башни.
- А теперь, Александр Прохорович, мы с вами прокатимся на Арбат, в Филипповский переулок и посмотрим тайную квартиру Турусовой.
- Это интересно зачем, Вильям Яковлевич? Что мы, дамских будуаров не видели, что ли? – с видом бывалого донжуана осведомился помощник.
- Как сказать… Я думаю, что такого рода будуара, где составлялся план убийства, вы не видели, – ответил Брюс.
- Что?! Турусова? С Зяблицким? Не может быть!
- Именно так, мой друг. Пока мы с вами прохлаждались, Канделябров, я надеюсь, добыл на Арбате необходимые улики и свидетельства этого дела. Мы с ним договорились там встретиться. Едем.
- Зяблицкий и Турусова…  - продолжал повторять ошеломленный Ипатов.
                                                                        
                                       ***

В Филипповском переулке, у старого разлапистого двухэтажного дома, их поджидал Спиридон. Кивнув обоим, он тут же заговорил:
- Стопроцентных свидетельств тому, что здесь бывал Зяблицкий, я не нашёл. Вроде бы, его признал дворник. С утра я его возил на опознание в мертвецкую.
- Подожди-подожди, что значит «вроде бы»?
- Мужчина приходил к Турусовой всегда к ночи, в темноте и проходил через заднюю калитку. Какая уж тут точность – вздохнул Канделябров. – Здешняя кухарка, баба сильно любопытная, сразу видно, что следила за парочкой. Так вот. Она описывает врача довольно точно, хотя в морг ехать наотрез отказалась. Она же показала, что как-то перед Рождеством видела Турусову с этим мужчиной в кондитерской Филиппова . Они покупали пирожные и о чём-то оживлённо разговаривали. Вот тогда-то кухарка его и рассмотрела. Но по всему видать, что в свидетельницы мы её ни за какие коврижки не вытянем. Болезнь обывателя: моё дело – сторона.
Канделябров предложил пойти во флигель. Собакин в удивлении поднял брови.
- Квартирантка в последний приезд отказалась от жилья, – пояснил Спиридон.
Сыщики прошли в дом, огляделись. Летняя веранда, длинный коридор, три комнаты и чулан. Ничего особенного ни внутри, ни снаружи. Тем не менее, Вильям Яковлевич приметливо обошёл все помещения, заглянул во все углы.
- Я переговорил с прислугой: личных вещей Турусова тут не держала, – продолжал доклад Канделябров. – Как в гостинице: каждый раз после посещения, кроме использованного постельного белья и остатков еды - ничего, никаких улик.
- Если мы докажем, что доктор - любовник Турусовой, то её место в преступлении для меня будет очевидным. Становится понятной роль Зяблицкого, как сообщника и орудия преступления. Теперь уже Лариса Аркадьевна становится богатой невестой. Хотя, юридически, это косвенное доказательство. Прямых улик нет, а непричастных к делу любовниц у преступника может быть сколько угодно. Всё будет зависеть от того, как будет проведён её допрос. Я лично в вине этой женщины уверен, господа, – подытожил сыщик. - Поезжайте-ка, друзья, домой, а я отправлюсь к Рушникову и расскажу ему свою версию этого дела. В конце концов, пусть он сам решает, как лучше поступить. Может он сам захочет её допросить. Хотя мне кажется, что эта дама так изворотливо хитра, что вряд ли на чём-нибудь споткнётся.
                                                                     
                                       ***

По дороге домой Канделябров с Ипатовым, конечно же, обсуждали дело. Спиридон Кондратьевич, как обычно, ругался в адрес «всех Ев, от которых одно зло». Александр Прохорович пытался логически обосновать мотив и характер преступника.
- Допустим, что Вильям Яковлевич прав. Но, тогда не понимаю, как Зяблицкий, такой внушительный, образованный и уравновешенный мужчина мог поддаться обольщению такой курицы, как эта Турусова? Вот уж поистине - загадка!
- А чего тут загадочного? – кипятился Канделябров. – Ведьма, прости Господи, сосуд дьявола!
- Но ведь должен же быть какой-то механизм обольщения? Она же заманивала его на это преступление какими-то доводами? Он что, клюнул только на большие деньги? Не похож Зяблицкий на такого. Да и не нуждался он. Я понимаю, Залесская. Такая на что хочешь сговорит. От неё свихнуться – что чихнуть. Но эта-то, как умудрилась добиться такого рассудительного мужчину? Там и смотреть не на что!
- Не скажи, – вдруг возразил Канделябров. – Я её хорошо рассмотрел, когда за домом Арефьевых наблюдал. Дамочка с полным комплектом ведьминских принадлежностей: что спереди, что сзади.
Ипатов ошалело посмотрел на Спиридона, не веря, что мог такое услышать от ярого женоненавистника.
- Фигура ладно, допускаю. А лицо?
- Знаешь, милок, уж ежели мы, по своей работе можем себя до неузнаваемости видоизменить, так эта женская порода такое может учудить, что не будешь знать, кто перед тобой: шестнадцатилетняя роза или столетний репей.
После столь основательной тирады бывалой ищейки, Ипатов замолчал и всю дорогу обдумывал нелёгкую мужскую долю. Канделябров же вспомнил, что утром, перед уходом, обещал Бекону принести свежей рыбки. Заезжать за ней было уже поздно, да и некогда, отчего Спиридон Кондратьевич сильно огорчился.
Войдя в дом, оба сразу наткнулись на кота, дремавшего на половике в передней.
- Извини, рыжик, не до рыбы мне было. В другой раз, слышишь? – оправдывался Канделябров.
Кот, бросился поначалу к дорогому другу, но при таких словах выгнул спину и ушёл уда-то вглубь дома.
- Обиделся. Теперь д-о-о-лго дуться будет.
Ипатов возмутился:
- Прямо-таки и долго? Вы что, считаете, он вас понял?
- Обязательно. А когда надо, по необходимости, и ответить может, – кивнул Кондратьич. – Как это я так опростоволосился?  Животное обидел напрасным ожиданием. Да, старею видно.
«Собакин прав. Спиридон у него с «приветом», – подумал Александр Прохорович, но противоречить убогому не стал.
                                                                        
                                      ***

Покрутившись по дому в отсутствие начальника, Ипатов решил ненадолго прогуляться и купить себе гимнастические гири. С некоторых пор он не мог равнодушно, без зависти взирать на сильное и мускулистое тело Вильяма Яковлевича и даже на жилистое, подтянутое – Канделяброва. Раздеваясь перед сном и критически оглядывая свои жиденькие синюшные телеса, Александр всё больше убеждался в мысли, что ему необходимо заняться физическими упражнениями для того, чтобы хоть в отдалённом будущем стать похожим на красавца-начальника или хотя бы иметь выносливость совсем уже немолодого Спиридона.
Выйдя из дома, он в раздумье повернул в сторону Лубянки. На Рождественском бульваре, недалеко от Сретенского монастыря молодой человек приметил английский магазин «Активный досуг» Флетчера. Туда-то он и направился, но не прошёл и сотни шагов, как его нагнал наглухо закрытый экипаж. Его дверцы внезапно открылась, и Ипатов увидел смутно знакомое женское лицо.
- Александр Прохорович, если не ошибаюсь? – махнула рукой дама. – Вот приятная встреча. Какими судьбами?
Ипатов остановился как вкопанный, приподнял шляпу, наклонил голову в знак приветствия.
- Подойдите ко мне, я вас не укушу.
На ватных ногах молодец подошел к открытой дверце. Изящная женская ручка хищно схватила Ипатова за бархатный ворот его нового габардинового  пальто и мигом втянула к себе в экипаж. Дверца захлопнулась, и внутри послышался удовлетворенный смешок. Карета тронулась и загромыхала по брусчатке.
                                                                   
                                      ***

Часа через два тот же экипаж подъехал к дому Собакина – Брюса, дверца опять распахнулась и из неё выпал Александр Прохорович. Он был сильно помят и до изумления обескуражен.
- Adieu, mon cher ! – проворковал ему вдогонку нежный голосок.
 
Дверь Ипатову открыл Канделябров, оглядел молодого человека с головы до ног и ядовито спросил, где вожделенные гири.
- Там не было подходящих для меня, – краснея и пряча глаза, ответил Александр Прохорович.
- А-а-а… - потянул Спиридон Кондратьич. –  Я, как погляжу, вы и без гирь хорошо поупражнялись. Тьфу, нечистая сила!
И ушел к себе, хлопнув дверью.
                                                                           
                                      ***

Обедали поздно, в седьмом часу. Настроение у всех было не ахти. Ипатов уже не пугался канделябровых объявлений блюд на иностранный лад и ел без опаски. Суп а-ля-тортю , бефстроганов , вишневое желе и  шоколадные кексы из английской кондитерской на время дали забыть Александру Прохоровичу о закавыках бытия.
Собакин ел мало и, неожиданно для Ипатова, пил водку рюмка за рюмкой, в чём ранее замечен не был.
- Рекомендую: «Спиридоновка», - сказал Вильям Яковлевич, указывая на необычно большой графин зелёного стекла. – Её делает Кондратьич из отличной водки, настоянной на гвоздике и ещё, чёрт знает, на каких травах. Восхитительная вещь. Я, знаете ли, решил расслабиться. Присоединяйтесь.
- Спасибо, я попробую, - сдержанно ответил молодой человек. – Вообще-то я не пью, но вот сегодня мне признаться тоже захотелось, как вы справедливо выразились, расслабиться. Хотя, к слову сказать, сыщику не пристало пить спиртное. Это мешает умственной работе.
- Неужели? – поднял брови Вильям Яковлевич, разливая по рюмкам водку. – И что это вас, коллега, так удручило именно сегодня и подвигло расслабиться?
- Так, общие впечатления от жизни.
- Ну, если общие, тогда ещё ничего, - прищурился сыщик. - Выпьем, как пил Великий Пётр. Первый его заздравный тост всегда был «О ниспослании милости Божией на Россию».  Второй: «О благоденствии Российского флота». А третий тост будет мой: «За дело справедливости, которому мы служим».
Появился вездесущий Канделябров, схватил со стола водку и назидательно изрек:
- Пьяницы Царствия Небесного не наследуют.
- А зануды и ханжи?
Канделябров слепил из своего безбрового лица сильное удивление и застыл у стола с графином в руке.
- Ну и что мы так смотрим? – хмельно поинтересовался Собакин. – Я, между прочим, сам видел, как ты кагор на кухне пил. И, неоднократно!
- Помилуйте, так ведь это церковное вино! Принимаю исключительно в лечебных целях.
- Так и мы - в лечебных. Поставь графин на место.
Сказано это было так, что бедный Спиридон моментально повиновался. Но, уходя, уже от двери, рискнул ответить:
- Сами озорничаете и ещё мальца спаиваете!
И укоризненно покачал головой.
- Иди-иди. Поговори у меня, - рыкнул Брюс.
Настойка была ароматная, лёгкая. Душистая влага теплом проникала в молодой ипатовский организм, утяжеляла ноги, не трогая голову, и в пух разметала тяжёлые мысли.
 - Надо же, Вильям Яковлевич, какая замечательная водка: пьётся как лимонад, - поделился своим открытием Александр Прохорович.
- Именно так. Но вам, я думаю, пора остановиться, а то завтра действительно будут проблемы с головой.
Ипатов размяк и плыл по волнам тихой грусти.
- Вильям Яковлевич, - вдруг, с надеждой в голосе, спросил он, – а может, Турусова всё же не виновата? Может, она – беззащитная жертва в кругу чёртовых родственников и тяжелых обстоятельств.
- Ипатов – вы пьяны. Каких таких обстоятельств, хотел бы я знать?
- Допустим, что её преследовали мужчины. И Арефьев, и Зяблицкий. Не давали ей прохода. А племянница, по-женски, ей завидовала.
- Ну и что?
- А то, что Зяблицкий, например, мог сам задумать и совершить это преступление, чтобы потом шантажировать и домогаться Турусову. Мол, не станешь моей, сдамся властям, а тебя объявлю соучастницей. Может, убийца хотел, когда всё успокоится, стать её мужем и законным совладельцем капиталов.
- Зяблицкий мёртв и что он думал, никто не знает. Но, если ваша жертва эти намерения доктора подозревала или знала, то почему не обратилась к самому Арефьеву?
- А кто бы ей поверил? Да к тому же, я вам толкую: скорее всего, Николай Матвеевич сам имел на неё виды.
- А куда в этот кроссворд вписать вашу чаровницу Залесскую?
- Может Арефьев переключился на неё после того, как Турусова ему отказала. Расскажи Лариса Аркадьевна про Зяблицкого, так он из мстительности мог выгнать  её вместе со своим другом. Тому - что, а ей куда деваться? Куда она пойдет без копейки денег!
- Нет, всё было не так, юноша. Послушайте лучше меня. Я обратил внимание на Турусову во время первого же визита в дом Арефьева. В ней было много ненатурального, хотя это и свойственно некоторым женщинам. Потом, если вы помните, был нелестный отзыв о ней Анны Матвеевны. Она дама наблюдательная - сама женщина. Да и знает она Ларису Аркадьевну лучше других: как-никак - родственницы, виделись часто. К этому прибавьте её внешний вид: подчёркнуто уродливый. Вот смотрите, дескать, какой я синий чулок и серая церковная мышь. Турусова была одета так, как выглядят женщины, не наделённые от рождения хоть какой-нибудь притягательной женской внешностью и не помышляющие о том, чтобы её хоть как-то подправить. Это меня насторожило. Тем более что в этом случае природа говорила об обратном. Такие данные, как у неё, подстать только вашей Залесской. Да-да, Александр Прохорович, и не смотрите на меня такими глазами. Вы, простите, еще слишком молоды, чтобы в этом хорошо разбираться.
Ипатов судорожно вздохнул, открыл, было, рот, но от слов удержался.
Собакин продолжал:
- Чтобы такие достоинства обезображивать, для этого надо иметь очень весомые аргументы. А эта женщина себя уродовала, да ещё как!
- Но ведь все говорили, что Лариса Аркадьевна набожна, - плохо владея языком, вставил Ипатов. – Смирение плоти и тому подобное.
- Поймите, одно дело не подчёркивать свою природу, а другое дело - сознательно искажать её в худшую сторону. Помните, вы обратили внимание на её губы? А почему? Потому что они были слишком хороши для такого заурядного, казалось бы, лица. А ведь это единственное, что женщина не в силах спрятать, например, как мужчина – под усами. Рот, между прочим, может многое поведать о наклонностях человека. Он у госпожи Турусовой чувственный, жадный до удовольствий жизни. Всё остальное она, как смогла, затушевала. Вспомните уродливое пенсне, безобразно стянутые назад волосы. Мне даже показалось, что у неё были напудрены брови и ресницы для невзрачности.
- Зачем же ей этот маскарад?
- Зачем? Вот и я подумал: зачем? Какую цель надо иметь женщине, чтобы посягнуть на самое для неё святое – внешность. А судя по тому, что родственники спокойно воспринимали её облик, она маскируется подобным образом давно. Так какова цель? Я навёл справки о прошлом этой женщины. Она из хорошей дворянской семьи пензенского уезда. Росла без особого достатка, но получила хорошее домашнее воспитание. Отец рано умер. Мать прожила с двумя детьми все деньги и умерла, когда Ларисе было девять, а сестре четырнадцать. Остались они одни одинёшеньки, бесприданницами, без средств существования и взяты были к себе какой-то дальней тёткой. Старшей повезло. Через несколько лет она удачно вышла замуж за москвича с достатком и перспективой - за Дмитрия Арефьева. Молодожёны взяли, подросшую к тому времени, Лару к себе, и потекла их спокойная жизнь. Со временем, я думаю, молодая чета позаботилась бы о своей родственнице: дала бы ей денег на приданое и помогла составить подходящую партию, но, тут супруги внезапно трагически погибли. Надежды на лучшую долю рухнули. Если бы в то время у Ларисы были какие-либо перспективы на самостоятельную жизнь, она бы не поехала в чужой дом приживалкой. Как мы с вами слышали, Николай Матвеевич предлагал ей деньги. Я полагаю, небольшие. Тогда он ещё не нажил нынешних капиталов. Она отказалась, но согласилась переехать жить в Москву, в его дом. Почему? Может, думала, что, живя под одной крышей с завидным женихом, заполучит его в мужья или найдёт себе пару из окружения Арефьева? В другом случае она бы взяла деньги, пусть и небольшие.
-  Помнится, Николай Матвеевич отметил, что она пожертвовала своим счастьем ради племянницы. Это говорит о замечательных душевных качествах Турусовой, – ввернул Александр – защитник людей.
- Не похоже. Судя по отношениям тёти и племянницы, они тяготились друг другом и жили, как кошка с собакой. Но, Турусова всячески демонстрировала Николаю Матвеевичу свою преданность и любовь к дочери умершей сестры. Вспомните, как он искренне хвалил свояченицу при нашей первой встрече. И только женщин, саму Анастасию да Анну Матвеевну, ей провести не удалось.
- Не пойму, куда вы клоните, - недоуменно сказал Ипатов. - Чего же она, в конце концов, добивалась?
- Я думаю, что Турусова ненавидела свою племянницу, завидовала её благополучию. А Анастасия, в свою очередь, многое видела и понимала в характере тётки. Она наверняка догадывалась и о двойной жизни Ларисы. Вполне возможно, что доктор был не первым её приключением. Вспомните рассказ Мелецкого о реакции невесты на слова Турусовой о том, что она хочет уйти в монастырь. Девушка очень ярко отметила степень благочестивости этой женщины. Я, как уже сказал, склонен думать, что пока росла Настя, Лариса Аркадьевна мечтала заполучить Николая Матвеевича. Судя по тому, как он о ней отзывался, она перед ним играла роль жертвенной и благонравной девицы. Может всё и сложилось бы так, как задумала Турусова, но овдовела Залесская, и мечта растаяла. Арефьев не устоял перед чарами Надежды Петровны, а может и раньше был к ней неравнодушен. Ситуация для Ларисы Аркадьевны сложилась аховая. После своей свадьбы Николай Матвеевич вряд ли стал бы держать в доме достаточно молодую ещё, свободную женщину. Тем более, что Анастасия собралась замуж и тоже покидала дом Арефьева. Больших денег он бы ей точно не дал. Сами видели аппетит чаровницы. Да и зачем ей деньги, постнице? Она сама приучила его к мысли, что выше мiрских соблазнов. А ведь за годы проживания в довольстве у Турусовой выработался определённый стиль жизни и вполне респектабельные привычки. В одночасье всё улетучивалось, как дым, и она становилась помехой всем. Наследства ей ждать неоткуда. Деньги сестры и зятя уплывали замужней Анастасии. И, заметьте, деньги огромные. Тут уж постарался Николай Матвеевич – прирастил капитал. Анастасия тётку терпеть не могла и не дала бы ей ни копейки. Что оставалось Турусовой? Идти к кому-нибудь в богатый дом приживалкой-гувернанткой или униженно принимать содержание от богатых родственников? Это после такой-то привольной жизни у Арефьева в качестве чуть ли не хозяйки!  По всей вероятности, Лариса Аркадьевна самому Николаю Матвеевичу зла не желала. А может и связывало их в прошлом что-то большее, да не сложилось. Ведь жили они под одной крышей столько лет – кто знает, что там было! А вот племянницу свою, скорее всего, она терпеть не могла и наверняка считала несправедливым, что ей ничего не досталось от денег сестры. Теперь о Зяблицком. Уж не знаю, каким манером, какими ухищрениями, но, она заполучила доктора со всеми потрохами. Может, изучила его характер, привычки и сыграла на этом. Он ведь бывал в доме чуть ли не каждый день. А может, обрушила на него всю свою нерастраченную женскую ласку. Вполне возможно, что и сам он увидел под нарочитой невзрачностью одарённую личность и женскую красоту. Но только последствия очевидны: он был ей полностью подчинён. Эта Турусова незаурядна и, несомненно, криминально талантлива. Поверьте, что в их союзе командовала всем она. Это понятно уже по тому, что место их свиданий обустраивала она, а не он. Хотя, ему со всех сторон это было бы сподручнее. Она ведь не могла отлучаться из дома надолго без предлога! Просчитав, каким капиталом она завладеет после возможной смерти Анастасии, Турусова вероятно стала придумывать план убийства. Скорее всего, она плакалась Зяблицкому на издевательства и притеснения племянницы, чёрствость и неблагодарность всей семьи к её судьбе. А может, говорила, что Николай Матвеевич её обесчестил и бросил. Влюбленный мужчина всему верит. Одним словом, она – жертва, требующая отмщения ради справедливости. Что-нибудь в этом роде. А потом поманила его сладкой совместной жизнью в случае смерти Анастасии, которой в этом надо помочь. Ему предлагалось только заманить её в ловушку и усыпить до смерти. Наверняка, поначалу, он сопротивлялся. При этом она рыдала и говорила, что, если он ей не поможет, она наложит на себя руки, и он будет в этом виноват! То есть, всё равно станет убийцей. В конце концов, Зяблицкий согласился, но медлил и тянул, сколько мог. Тем временем Анастасия собралась замуж. Предстоящая свадьба девушки могла перечеркнуть весь этот преступный план. Как законный супруг, Мелецкий наследовал бы все деньги жены. Михаил Лаврентьевич колебался, нервничал. Это заметил даже чужой человек - Шварц. Медлить было нельзя. Турусова впадала в истерику там, в Филипповском переулке, умоляла, угрожала и, наконец, добилась своего. Бедняга сдался на милость победительнице.
- А как же быть со свидетельством того же Шварца, который утверждает, что доктор с Ларисой Аркадьевной почти не общались между собой? Ведь эдакую страсть сложно утаить от посторонних глаз, - не сдавался Ипатов.
- Во-первых, конспирация. Во-вторых, они виделись почти ежедневно на тайной квартире, когда она якобы ездила в церковь или за покупками. В-третьих, я думаю, что Зяблицкий был как наркоман, который ненавидит зелье и без него уже не может. На людях он с облегчением отдыхал от дурманящего влияния своей подруги. Вот уж справедливы слова принца поэтов Ронсара : « Ни ум, ни сердце, ни душа в любви не стоят ни гроша».
- Какой ужас вы рассказываете, Вильям Яковлевич! Я даже подумать боюсь, что это может быть правдой. Нет, я не верю, она не такая. У вас просто разыгралось воображение под воздействием, извините, выпитого.
- Я вам описал самый расхожий вариант развития событий.  Детали могут быть другие, но суть этого дела, я думаю, такова.
Убирая со стола посуду, Канделябров тяжело вздохнул и произнес:
- Прямых улик против этой гадины нет. Попомните мои слова: выкрутится она из этой истории, как пить дать.  А денег, денег-то сколько загребёт! Они её из любой тюрьмы вытащат. И не докажешь, что по её милости померло уже четверо: двое Арефьевых, Зяблицкий и кучер больницы. Пятая – старая Арефьева на ладан дышит.
- Ну что ты каркаешь, Спиридон. А мы на что? У нас есть свидетели её встреч с Зяблицким. Будем копать дальше, – ответил Собакин.
Но, несмотря на все уверения, было видно, что в глубине души начальник согласен с доводами своего опытного помощника. Явных улик не было. Оттого и попивает он водочку, что предчувствие неудачи больно задевает его самолюбие.
- Дай Бог, конечно, - задумчиво продолжал Канделябров, - а только, Вилим Яковлевич, сколько мы с вами преступников переловили, а здесь чувствую: сбой будет.
Ипатов вдруг поднял осоловевшие глаза на Собакина и изрек:
- Прав Спиридон Кондратьевич, ох, прав. Какие ужасы мы терпим от женщин. Всё! Я решил: никаких с ними отношений! Отказываюсь замечать. Игнорирую! Только чистая мужская дружба и аскеза. А как состарюсь – пойду в монастырь.
Вильям Яковлевич (прямо как Брюс на портрете) надменно, тяжелыми глазами посмотрел на буйного молодца.
- Ах, вот как. Значит, Евины дочки во всём у вас виноватые? – возмущенно взревел он. – А если я расскажу тебе парочку-тройку жутких дел, которые сотворили исключительно мужчины и по мотивам, весьма далёким от влияния женского пола, ты что отречёшься и от мужчин, лишишь себя достоинства и станешь средним родом? Отдалишься, так сказать, от полов? – перешёл на «ты» изрядно хмельной Вильям Яковлевич. – Спиридон, иди сюда! Это ты ему голову заморочил? Не стыдно? Расскажи-ка этому юноше про дело Иващука. Поведай, как он убивал малолетних мальчишек из зависти к их молодости и красоте. Сколько их там было, невинных детишек – пятеро? А дело Буковкина, который трезвый (подчеркиваю) за триста рублей и золотые часы зверски убил своего хозяина с женой. Потом эти деньги проиграл в карты своему дружку и его убил с досады, что лишился денег. А Савелия Рубцова помнишь? Ипатов, спроси о нём своего дядю. Федор Кузьмич вёл это дело вместе с речной полицией. Этот урод держал кабак на Трубной и плавал на своей барже вниз по Волге. Примерный семьянин, по бабам не шлялся, пьяным не валялся. Жена – тихая, набожная женщина, мать троих детей. Так вот, этот самый Рубцов сколотил банду из своих же работников. Этакий речной пират. Грабил, убивал для наживы, чтобы скобяную лавку и склад прикупить, купцом первостатейным сделаться, детей в люди вывести. Очень он, понимаешь ли, своих детей любил. Но вот кто ему из банды перечил, без разговоров отправлял за борт со связанными руками. На воде не гнушался грабить даже мелких рыбаков. Когда всё открылось, жена с горя хотела на себя руки наложить, уже из петли вынули. Спиридон, помнишь, как ты жалел её и помогал после суда ей с детьми в другой город перебраться от стыда и позора. Что молчишь?
Канделябров искоса поглядывал на хозяина и молчал.
- А сам? – не унимался Собакин. – Кто таскается за покупками через всю Москву, на Остоженку в бакалейню Кваснина, у которого на иждивении проживает вдовая сестра Елизавета, а? Красотка, между прочим, хоть куда. Чего же ты не говоришь, что от неё все беды на твою голову? Таскаешь ей цветы, презенты, потом по ночам не спишь, любовные помыслы в холодной ванне отгоняешь и, как следствие, – лечишься кагором в немереных количествах. Ханжа ты, Спиридон Кондратьич, вот ты кто после этого!
Канделябров стоял красный, как рак, молчал и смотрел себе под ноги.
- То-то. И не морочь молодому человеку голову. Дряни хватает и в мужском и в женском обличье. Главное – не обобщать, понял? Чистые души есть и там, и там. На них мiр держится. А грехи есть у всех, как ты знаешь. Один Бог без греха. Ипатов, слышишь? Да ты никак спишь?
                                                                  
                                       ***

В этот поздний вечер без преданного слуги Вильям Яковлевич вряд ли бы попал в свою постель, а остался спать за столом, положив голову на сильные красивые руки. Не говоря уже о его новоиспечённом помощнике, который спал, уютно устроившись головой в тарелке из-под вишнёвого желе.
Последняя мысль молодого человека перед провалом в бездну бесчувствия была о коте Беконе.
«А ведь и вправду котяша обиделся, - подумал он. – Рыжий весь вечер не появлялся».
Канделябров, сокрушённо качая головой, разнёс мужчин по своим комнатам и убрал в кухню пустой полуторный графин. Там он налил себе гранёный стакан кагору, горестно вздохнул и выпил его залпом.
                                                                  
                                       ***

Утро сыщиков началось с водных процедур. Вода, в которой они лежали, цветом напоминала хлебный квас, а запахом - полынь. Около каждой ванны стоял запотевший стакан со льдом. Спиридон положил туда по ломтику лимона, влил мятного спирта и велел пить эту смесь маленькими глотками. Между ванными носился оголтелый Бекон, орал диким голосом и норовил сигануть в воду то к одному, то к другому. Ипатов отбивался от кота сначала молча, а потом не выдержал и завопил:
- Вильям Яковлевич! Спиридон Кондратьич! Ваш Бекон сбесился. Он лезет ко мне прямо в воду. Что мне с ним делать? Царапается, подлец!
Из-за перегородки раздался хохот Собакина:
- Вы уж его извините великодушно, мой друг. Он не к вам. Спиридон в отвар для ванн добавил валерианы. Для котов это что-то вроде наркотика. Вот от неё-то он и бесится. Я ему вылил лужицу на пол, он ко мне больше и не лезет. Советую вам поступить также.
Вслед за разъяснениями Александр Прохорович услышал знакомую песенку об удалом красавце и чародее Брюсе, а потом довольное урчание Бекона – видно, он получил очередную порцию валериановой водички.
«Удивительное дело, - думал Ипатов, – вчера так наспиридонился, что думал - сегодня не встану. А вот, подишь ты, после этих процедур голова ясная и бегать хочется».
                                                                      
                                      ***

Тем же утром, занимаясь у себя туалетом, Вильям Яковлевич прислушивался к грохоту кухонной посуды на первом этаже и невнятному разговору двух своих помощников.
- Спелись, стар и мал, - улыбнулся Собакин.
Сыщик был доволен Ипатовым: не заносчив, добросовестен, смышлён. Правда, наивен. Но, это всё – по молодости, пройдёт. Настораживала только его астрологическая карта. Если в ней всё правда, то этот, казалось бы, невзрачный мальчишка может роковым образом изменить жизнь самого Собакина. Пока, в это что-то не верилось. Должно быть, я что-то напутал в расчетах, подумал Вильям Яковлевич.
Фамильярно, без стука заглянул Спиридон.
- Оладьи стынут! Ждём-с.
Не успели они позавтракать, как задребезжал входной звонок.
- Кому бы в такую рань? Ещё и десяти нет, – удивился Собакин.
Звонок продолжал трезвонить.
- Может мне открыть? – с готовностью вскочил из-за стола Ипатов.
- Не надо. Кондратьич, видимо, в фартуке: не хочет позориться. Преобразится и откроет.
Так и вышло. Слышно было, как Канделябров с кем-то говорит, судя по голосу: с женщиной. Собакин удивился: кто бы это? Дверь в столовую открылась и какой-то вдруг закаменевший Спиридон театрально объявил:
- К вам Лариса Аркадьевна Турусова. Просят принять.
Тишина наступила такая, что было слышно частое биение сердца ворюги-кота, который на кухне жадно глотал, замоченную в молоке печёнку для паштета.
                                                                     
                                       ***
 
В кабинете Брюса кроме Турусовой присутствовал Ипатов. Так решил Вильям Яковлевич. Он посчитал, что при разговоре с этой женщиной нужен свидетель. Ипатов был бледен, как полотно и глаз на посетительницу не поднимал.
Внешний вид Ларисы Аркадьевны был подчёркнуто скорбный. Она была в глубоком трауре, в маленькой шляпке с тёмной вуалеткой, натянутой на лицо до подбородка.
- Ах, Вильям Яковлевич! – с порога начала Турусова. – Я пришла, чтобы расплатиться с вами за Николая Матвеевича. Мне бы хотелось отблагодарить вас за проделанную работу в такой короткий срок. Хотя её результат и стал трагичным для нашей семьи.
 - Ну, уж это не моя вина, - заметил Собакин. 
- Конечно-конечно. Я только хотела сказать, что покойный Николай очень ценил ваш талант. Поэтому-то я и хочу, как можно скорее, выполнить бывшую между вами денежную договоренность.
- Так ведь он обещал мне десять тысяч, если я предоставлю ему за четыре дня сведения, где находится его племянница. Я, должно быть, обременю вас такой суммой? Это большие деньги. Насколько я знаю, вы небогаты.
Турусова помолчала. Понять, как она реагирует на те или иные слова было невозможно. Её лицо плотно окутывала чёрная дымка вуали.
– Скоро объявят завещание. Его содержание я знаю заранее. Николай Матвеевич не скрывал от семьи своих распоряжений в случае непредвиденной смерти. После оглашения и утверждения его воли я становлюсь основной наследницей капиталов семьи. Меньшая его часть остаётся у Анны Матвеевны. В связи с этим, я думаю, что сразу могу изыскать требуемую сумму, даже не дожидаясь вступления в права наследства.
- Вы хорошо осведомлены о своих правах, сударыня. Но, дело, видите ли, в том, что следствие ещё не закончено.
- Но ведь убийца найден!
- У меня есть основания полагать, что у Зяблицкого был сообщник, вернее – сообщница. Она и была заказчицей убийства Анастасии Арефьевой.
 - И кто же это? – ровным, ничего не выражающим голосом, спросила женщина.
«Ну и выдержка!» - одновременно подумали оба сыщика и Канделябров за дверью.
- Вы самая и есть, – отчеканил Брюс.
- Я? Я? Вы с ума сошли! – низким голосом произнесла Турусова. – Ваши шутки неуместны.
- Я не шучу. Вы подговорили доктора дать Анастасии смертельную дозу морфия.
- И у вас есть тому доказательства?
- У меня есть свидетели, подтверждающие ваши тайные встречи с Зяблицким в Филипповском переулке на Арбате.
- В Филипповском переулке? – переспросила ошарашенная Лариса Аркадьевна. – Так вы узнали о Филипповском переулке? Мне стыдно, господа, но я надеюсь, что вы, как люди чести, не станете злоупотреблять этим прискорбным фактом моей биографии. Я нашла в себе силы избавиться от этой пагубной привязанности. Знали бы вы, как мне сейчас тяжело. Падение может случиться с каждым. В наказание Господь отнял у меня самых дорогих мне людей. Теперь, я надеюсь церковным покаянием и милосердными делами искупить мой грех.
- Милосердными делами? – повторил за ней Собакин. – Сударыня, за такой грех полагается каторга!
- Каторга за любовное приключение? – возмутилась Турусова. - По какому такому закону?
- Не за «любовное приключение», как вы изволили выразиться, а за преступление. Вы с Зяблицким убили Анастасию.
- Вы сошли с ума, господин Собакин. У вас навязчивая идея. Причем здесь Зяблицкий? Я говорю о Людвиге Шварце, нашем управляющем.
Теперь тишина наступила абсолютная. Придя в себя, сыщик уточнил:
- Вы утверждаете, что в Филипповском переулке встречались с немцем?
- Ну да. Прошу, господа, об этом молчать. Вам я открылась только из-за вашей сумасшедшей версии. Надеюсь, вопросов больше нет?
«Вот так штука!» - тоскливо подумал Александр Прохорович.
Правда, было видно, что начальник сдаваться не желает.
- Мне придётся проверить ваши показания. Господин Шварц подтвердит ваши слова?
- Подтвердит, если вы сошлётесь на меня и скажете, что его показания необходимы для утверждения истины. Он это поймет.
- В таком случае, не смею вас более задерживать, – сухо сказал Собакин. – Я думаю, что после беседы с ним, когда всё разъяснится, я непременно с вами увижусь, и тогда мы продолжим этот разговор.
- Как угодно, дорогой Вильям Яковлевич, как угодно, - примирительно сказала Лариса Аркадьевна. – Вы будете на отпевании? Тогда я с вами не прощаюсь. Увидимся, господа.
                                                                     
                                       ***

Когда Турусова ушла, Собакин спросил подчинённых:
- Что скажете?
- Говорил я, что она выкрутится, – упавшим голосом сказал Канделябров.
- Так может, это правда, Вильям Яковлевич, что она непричастна к убийству, - вступился Ипатов.
- Чёрта с два, молодой человек. Это она, – твёрдым голосом ответил сыщик. - Едем на похороны, а потом займёмся Шварцем.
- Может лучше сразу переговорить с немцем, Вилим Яковлевич. Пока она с ним не снюхалась, - рассудил Канделябров. – Помните, я вам ещё давеча сказал, что она теперь любого купит.
- Не суетись, Спиридон. Эта дама уже подстелила себе соломки на случай падения. Она наведалась ко мне спозаранку с упреждающими целями. И, признаться, своего добилась. По её воле мы меняем курс на немца. Но вот, что мне интересно: откуда она узнала о ходе расследования? Голову даю на отсечение – она знала о том, что я её обвиняю в убийстве ещё до прихода сюда. И о том, что мы знаем о Филипповском переулке тоже. Поэтому и была так спокойна, что успела подготовиться к нашему удару. Нет, но какова?! Какой манёвр сделала! Как она немца-то заполучила? Либо к рукам прибрала, либо деньги посулила.
- А может и то, и другое, – плюнул в сердцах Канделябров.
                                                                  
                                      ***

Отпевали Арефьевых на Малой Дмитровке, в Успенской церкви. В церкви было душно от множества свечей и цветов. Два гроба стояли рядом на возвышении. Тело Анастасии Арефьевой лежало уже под плотным покрывалом. Как-никак прошла неделя после смерти, а погода стояла, по-летнему, тёплая. Тяжелый тлетворный запах плыл под сводами старого храма. Батюшка, не скупясь, кадил, но помогало мало. Анны Матвеевны не было. Стоящие позади всех монашки перешёптывались, что та лежит при смерти. Турусова стояла, опустив голову. Белый, как мел, Мелецкий приткнулся где-то сбоку среди посторонних. У него дрожали и кривились губы, как если бы он думал заплакать и не мог. Чуть поодаль, в чёрных шелках, под густой вуалью стояла Залесская. К Собакину подошел Рушников и они, выйдя на паперть церкви, о чем-то там долго говорили. Вернувшись в храм, сыщик нашёл глазами Шварца. Тот безучастно смотрел на происходящее, стоял принужденно, переминаясь с ноги на ногу. Собакин подошёл к нему, наклонился и что-то зашептал на ухо. Немец в ответ кивнул. Ипатов заметил, что сзади управляющего встал седой и усатый Канделябров в форме чиновника железнодорожного ведомства и, как приклеился.
«Теперь пойдёт за ним хвостом», - сообразил Александр Прохорович.
Панихида шла своим чередом. Запели «со святыми упокой». У выхода из монастыря стояли похоронные дроги и кареты сопровождения.
- Последите за Турусовой. Может, заметите что-нибудь, - сказал помощнику Собакин. – Хотя, вряд ли. Она дама осторожная. После похорон возвращайтесь домой самостоятельно.
Сказал и исчез в толпе любопытных зевак и нищих. Ипатов проследовал со всеми до кладбища, видел, как там убивалась Турусова, заламывая руки над могилами родственников, слышал, как перешёптывались знакомые семейства Арефьевых, как судачили они о той баснословной сумме денег, которая свалилась на бедную родственницу. Говорили, что не сегодня-завтра третий гроб понесут на кладбище и деньги Анны Матвеевны перейдут той же Ларисе. Видно было, что всё устройство похорон находится в руках управляющего. Немец ходил туда-сюда, приказами и деньгами подгоняя и направляя служителей кладбища к нужным действиям. Священники обращались к нему как к главному родственнику. Турусова была безвольна, по-женски слаба и беспомощна, как и подобает неутешной родственнице. Ипатов подумал-подумал и с соболезнованиями к ней не подошёл. Ничего особенного он не заметил и удрученный  вернулся на Сретенку. Там уже был  Кондратьич. По его собственному выражению, он «избегался за немцем зазря».
                                                                           
                                      ***

В майских сумерках того же дня Собакин привёз домой Шварца. Тот  явно устал, но виду не показывал и держался независимо.
В кабинете хозяина он первым делом цепко огляделся и застрял глазами на портрете Брюса. Потом с интересом стал разглядывать диковинную инкрустацию передней дверцы старинного секретера. Ипатов и сам не раз с любопытством косился на  необычное  изображение на ней золотого тамплиерского креста с эмалевой красной сердцевиной. Над ним распростёр крылья перламутровый серебристо-чёрный орёл с мечом в когтях. Под крестом, на фоне золотого восходящего солнца были выведены красные буквы «Nekam   Adonai».
Насмотревшись, Шварц сказал странную фразу:
- Всё верно. Вы сын того самого Брюса.
Собакин не удивился словам немца, но и не ответил ему.
- Известная вам госпожа Турусова сказала, что вы можете подтвердить некоторые приватные обстоятельства ваших с ней отношений.
- Если это разрешила сделать Лариса Аркадьевна, то – извольте. Я вам доверяю.
- Вы подтверждаете ваши кхм… любовные отношения с этой женщиной?
- Да.
- Где происходят ваши свидания?
- Я не обязан на это отвечать, но вам скажу. В Филипповском переулке, на Арбате.
- Как долго они продолжаются?
- Началось это вскоре после моего вступления в должность управляющего. А это значит – с весны прошлого года.
- И, если понадобится, вы подтвердите это на суде?
- Несомненно.
- Простите за вопрос, но вы уверены, что кроме вас, в Филипповском переулке госпожа Турусова не принимала других мужчин?
- Ну, знаете ли! Вы оскорбляете даму. Я терплю эти слова только потому, что знаю причину такого допроса. Уверяю вас, Лариса Аркадьевна благосклонна только ко мне. А сейчас она находится в таком тяжёлом душевном состоянии, что и со мной разорвала отношения.
- А как она относилась к Зяблицкому и он к ней?
- Я уже объяснял вам. У них были нормальные дружеские отношения в рамках общения в домашней обстановке. Не более того. За это я ручаюсь.
- Где в доме ваших свиданий находилась спальня? – неожиданно спросил сыщик.
- За гостиной. Это самая задняя комната.
- А где стояла кровать?
- Справа от входа.
- Куда выходили окна спальни?
- На забор, кусты сирени и сарай для дров.
«Все в точности», - отметил про себя Собакин, а вслух сказал:
- Господин Шварц, я уверен, что госпожа Турусова в сговоре с доктором Зяблицким убила свою племянницу. Если бы не ваши показания, она уже сегодня была бы арестована. Я также убежден, что ваша с ней долгая романтическая связь – обман. Скажите по совести, зачем вы покрываете эту страшную женщину?
- Я никого не покрываю, как вы изволили выразиться. Ваши выводы ошибочны. Такое бывает. Более того, я бы попросил вас при мне говорить уважительно об этой женщине.
Наступило молчание. Собакин что-то обдумывал. Ипатов нервно елозил на кресле, понимая, что у них с начальником обозначился полный провал и надо скорее заканчивать эту комедию.
«Что ж, бывает и такое, что думаешь зазря на честного человека. А если всё-таки прав Брюс, то доказать это уже невозможно. Наверняка Лариса уже обработала всех свидетелей», - размышлял молодой человек.
Прервав затянувшееся молчание, Собакин сказал:
- Господин Шварц, я не привык проигрывать. Но, если мне суждено в этот раз потерпеть фиаско, то я всё-таки хочу знать правду.
Управляющий поднял брови в знак непонимания. Тогда Брюс вдруг как-то замысловато провел рукой по лбу, приложил руку к сердцу, затем быстро, как глухонемой изобразил что-то пальцами и скрестил на груди руки.
Нет средств описать всю бурю чувств, охватившую при этих действиях, невозмутимого немца. Шварц, с чувством залопотал какую-то нечленораздельную ерунду, бросился к Вильяму Яковлевичу и схватил его за руку.
«О-о-о, - подумал про себя Александр Прохорович, – да они оба свихнулись. Вот так клюква! Что же мне теперь делать? Как бы связывать не пришлось. Где там Канделябров прячется?»
Тем временем Собакин с удовлетворением следил за беснованием немца, а потом, как ни в чём не бывало, обратился к Ипатову:
- Друг мой, соблаговолите оставить нас с господином Шварцем наедине.
Ипатов кивнул и кубарем выкатился вон, конечно же, налетев за дверью на   Канделяброва. Спиридон Кондратьевич тс-ыкнул на молодого человека и опять приложил ухо к неплотно закрытой двери. Внезапно она с грохотом захлопнулась. После такого обстоятельства, сколько не изощрялся бывалый слухач, но уловить что-нибудь,  хотя бы  из замочной скважины, не представлялось возможным.  Пришлось парочке ретироваться в  кухню. Здесь, в привычной для себя обстановке, хмурый Спиридон сварил им крепкий кофе и, попивая его, шёпотом изрёк:
- Вот анафема какая объявилась! Уж пусть лучше Варвара будет на нашу голову и фиаска с Турусовой в придачу, но только бы не «эти»!
- А кто такие «эти», Спиридон Кондратьич? – тоже шёпотом спросил Ипатов.
- Кто-кто… франкмасоны, вот кто.
- А чего они хотят от Вильяма Яковлевича?
- Прихода антихриста.
- А что, Вильям Яковлевич и это может? – опешил молодой человек.
- Ты, парень, смотри, с этими шутки плохи, – погрозил пальцем Спиридон и добавил в раздумье: - Теперь будут петлю затягивать.
- Да объясните вы мне, что случилось-то? Что вы так занервничали?
- Занервничаешь тут, – сердито пробурчал Канделябров и пнул своего рыжего любимца так, что тот кубарем выкатился из кухни.
- Кто, нехристь, печёнку сожрал? – припомнил он коту.
Потом, крадучись, сбегал наверх, поприкладывался ухом к двери, – безрезультатно – и вернулся назад.
- Видишь ли, - начал он, – масоны или, по-другому, вольные каменщики - члены тайной организации. Началось всё это давным-давно в Англии, точнее в Шотландии, откуда родом предки нашего Брюса. Поначалу, это были действительно гильдии каменщиков, мастеров-строителей. В средневековой Англии вся жизнь человеческая была строго упорядочена. Там даже плату за труд определял их парламент. Представь, каждому английскому сословию был указан весь распорядок жизни: и какой цвет одёжи носить, и в какие игры играть, и кому какие блюда готовить, например, в постные дни. Во как! Я это, между прочим, приветствую: во всём должен быть порядок. Но, понятное дело, что народ был недоволен. Насчёт денег, я имею в виду. Каменщику за четырнадцать часов работы платили шесть пенсов. Крутись, как хочешь. А иногда и этих денег могли не дать. Был у них, к примеру, Генрих VIII, который для своих нужд сгонял каменщиков со всего королевства и не платил им ни гроша. В ответ на такое притеснение рабочий люд стал потихоньку объединяться в тайные союзы, которые от их имени вели переговоры с заказчиками и тайно, по-справедливости, делили честно заработанные денежки. Дело пошло. К примеру, после постройки каменного моста через Темзу , известные каменщики – Винфорд и Бек стали очень состоятельными людьми. Со временем эти союзы стали именовать ложами по названию крытого помещения около стройки, где строители хранили свои инструменты, ели и отдыхали. Считается, что «вольными» каменщики стали называться потому, что самые мастеровые из них были резчиками «вольного» - «free stone» - мягкого известкового камня. Но, я-то думаю, что «вольными» их стали называть из-за того, что на стройки нанималось много беглых крепостных и всяких лихих людей: заработок хороший и жить можно артельно, при стройке. А самое главное то, что по тогдашним английским законам, если владелец не сыщет своего крепостного беглеца в течение года и одного дня, то тот становился свободным человеком, то есть – вольным. На ихних стройках кого только не было. Наряду с простыми людьми туда нанимались набожные высокородные дворяне и всякая там чистая публика из смирения тела и духа. Туда же ссылали граждан по суду отбывать наказание за незлостные преступления. Были на стройке и иностранцы - беглые рыцари-тамплиеры, которых во многих христианских странах Европы папы римские объявили вне закона. Короче говоря, разношёрстность полнейшая. Для того чтобы в любом месте узнавать своих товарищей, каменщики придумали тайные знаки и слова, которые стали называться «масонскими». Само слово «масон» - происходит от слова «mason», что означает «каменщик». Для приобретения выгодных заказов, вольные каменщики зазывали в свои ложи знатных вельмож, лондонских дельцов и, конечно же, ихнее купечество. Понятное дело, что эти господа занимали в ложах самые почётные места и стали называться «умозрительными каменщикам». Эти ненастоящие каменщики использовали готовую организацию для своих целей: в первую очередь для возможности тайно собираться и обдумывать планы, как влиять на политику в своей стране, а потом и во всём мiре. Всё это делалось исключительно в их личных целях. Они создали в ложах уже свои легенды и правила игры. «Каменщик» стал не просто каменщиком, а «строителем мiра» и потому, таковым может быть любой человек. Все масоны – братья, хоть и из разных сословий, все как один готовы прийти на помощь друг другу. Ты читал у Дюма в «Трёх мушкетёрах» девиз: «Один за всех и все за одного»? Вот это самое и есть. Народ в ложи так и повалил.  Пытливых прельщали науками и тайными знаниями, которые, якобы дал Господь избранным людям при Своей земной жизни. Всем охота быть выше других и знать то, что другим неведомо. Других заманивали богоугодными делами и благотворительностью. И, что самое интересное –  поначалу в масоны принимали исключительно благочестиво верующих во Христа людей. Но, время шло, и ложи потихоньку менялись. На смену обязательному христианству пришло поклонение законам природы, которые даровал людям Единый Архитектор мiра. А потому, все религии и верования должны объединиться в одну. По-ихнему получается, что Христос и, прости Господи, какой-нибудь сатанинский языческий болван – одно и то же! Соблюдай их тайные клятвы и верь во что хочешь – вот до чего, голубчики, докатились. Наплодилось их по всему мiру уже немало. Связаны они все одной верёвочкой и тянут друг дружки наверх. Приманка для грешного человека у них, конечно, большая: возможность стать членом мирового сообщества, которое якобы владеет сокровенными тайнами мiра и которое даёт своему собрату возможность подняться повыше, и при этом дозволяет общаться на равных как с братьями с самыми титулованными особами и влиятельными людьми со всего света. Тут есть о чём задуматься! Ну а в наше время и вовсе эта братия возгордилась и манит людей тем, что тайной властью правит мiром.
- Причём здесь Вильям Яковлевич?
- Вот то-то и оно. Все Брюсы были масонами. Тот, что на портрете – Яков Вилимович был заграницей принят вместе с царем в Андреевскую ложу шотландского образца. А здесь, в Москве, в Сухаревой башне Петр устроил тайное общество и назвал его «Нептунов круг».  Обсуждали на этих собраниях, правда, всё больше научные вопросы до коих царь был больно пытлив. Он и вступил в их ряды из любопытства да из желания знать побольше о европейской политике. Распорядком на собраниях ведал Лефорт , который, я думаю, стал масоном раньше всех.  Из тех, кто упомянут в сохранившихся документах, там бывали: сам Пётр, Брюс, Фарварсон,  рыцарь Стефан Гвин (он учил будущих офицеров фехтованию), Магницкий, Феофан Прокопович . Может ещё Апраксин, не знаю точно . У Брюса в Англии связи среди масонов этих о-го-го какие были. Завел он их ещё, когда был в Оксфорде, ну и когда с царём заграницу ездил – Канделябров вздохнул. - Ездили-ездили и доездились: привезли эту заразу в Россию-матушку вместе с иностранцами. А наши-то, поначалу, прельстились за ради просвещения (масоны все образованные и при власти). Но, от этого не легче. Слушай дальше. Когда граф умер, его сын Петр вступил в масонскую ложу в Англии, куда уехал после смерти матери. И пошло-поехало. Служил он королю Георгу II Ганноверскому . Петр Яковлевич мог там большую карьеру себе сделать, но вернулся сюда, в Россию с малолетним сыном Вилимом. Жена с дочерью погнушались к варварам ехать. Сын его - Вилим Петрович, как в возраст вошёл, двинулся на дипломатическую службу. Он состоял в московской ложе с известными просветителями Новиковым и Шварцем . Был такой масон из немцев.  Вилим Петрович состоял ещё в известной английской ложе «Клио», а может и ещё в каких –  не знаю. Фигура была известная. Думается мне, что этот управляющий немец, тоже из тех Шварцев. А то, как бы он так лихо оказался в России на таком хлебном месте. Они – масоны всегда друг дружку толкают наверх.
- Спиридон Кондратьич, а вы откуда всё про них знаете, ежели эти масоны - тайные?
- Так я до того, как перейти на службу к Собакину, состоял специальным агентом в Московском охранном отделении по вопросам тайных организаций и кружков. Мы и с Вилимом Яковлевичем познакомились, когда он консультировал меня по истории масонов. Я тогда прочитал про них уйму книг. Например, знаменитую буллу против масонов римского папы Климента ХII . В ней он задавал справедливый вопрос: зачем масонам нужна таинственность, если они не делают ничего плохого, а творят добро? Что им скрывать? Но самая интересная книга, это, конечно, аббата Баррюэля  «Воспоминания, полезные для истории якобинства». Её у нас напечатали незадолго до войны с французами. Она, говорят, сильно повлияла на императора Александра I, который был поначалу к масонам сильно расположен. Прочитал я «Историю масонства» Финделя  и покаяние Причарда . Даже ознакомился с высочайшими рапортами о масонских ложах в России и Европе сенатора и видного масона, генерала Кушелева. Ну, я доложу тебе, это ужас, что такое! Представь себе, что в 1815-ом году в сражении при Ватерлоо  военачальники с обеих сторон сплошь были масоны.
- И Наполеон?
- Наполеон ещё в молодости, в 1798-ом году, на Мальте вступил в военную ложу. Во как! Масонами были все его маршалы. Что говорить, если в Страсбурге и Милане была даже создана ложа для императрицы Жозефины, в которой супруга Наполеона стала «великой госпожой».
- Значит вы, Спиридон Кондратьич, про масонов всё знаете?
- Про них всё никто не знает. Они даже сами про себя не всё знают. Но, кое-что про них я понял.  Начал-то я с книг, а они толком ничего не объясняют: там всё больше общие слова и недомолвки. Вот нынешний Брюс и разъяснил мне оттуда много туманных мест. Я даже был командирован начальством заграницу для изучения тамошних документов о масонских ложах. От них, брат, мы ещё наплачемся, помяни моё слово. Заявляют себя человеколюбами, куда там... Свобода, равенство, братство. А поглубже копнёшь – там   рога. Я, как ихнюю картинку увидел: всадник на скаку целится из лука в подброшенную царскую корону, так сразу понял, какая им свобода нужна! Вот и дед нашего Вилима Яковлевича стал обо всём понимать, да поздно было. Он уже по их лестнице высоко наверх ушёл. В свите самого Александра Благословенного в 1814-ом в Англию ездил. Царь в то время сам масонством соблазнился, но потом всё о них вызнал и запретил их в России на веки вечные. Перед смертью старый Вилим Петрович наказал сыну Якову отойти от этой заразы или по-ихнему – «уснуть». Потому что совсем порвать с ними нельзя: уж больно строгие у масонов смертные клятвы. Но, Яков Вилимович батюшку не послушался, а пошёл ещё выше: стал Рыцарем Белого и Чёрного Орла, Великим Избранником – «мстителем за поруганные права человечества».
- Убийцей что ли? – изумился Ипатов.
- Ну, не убийцей, а тем, по чьему указанию у масонов совершается «справедливость и возмездие». Он ездил по всему мiру по ихним делам и однажды не вернулся. Было это в 58-ом году. Ему было сорок четыре года. Как сын такого знатного масона, наш Вилим Яковлевич ещё в ранней молодости был посвящён и получил в наследство от отца очень большой капитал заграницей. Вскоре он разобрался, что к чему, и объявил себя «уснувшим», хотя ему надо было занять место отца.
- Всё это рассказал вам сам Собакин?
- Да что ты! Историю Брюсов я узнал через одного сведущего англичанина, когда был в Англии. Там масоны не запрещены, как у нас. Я тогда основательно изучил специальную литературу, а потом ещё покопался в наших архивах.  Знающие люди посоветовали мне познакомиться с Вилимом Яковлевичем. При встрече я ему рассказал, что знаю о Брюсах.
- Выходит, что сейчас Собакин-Брюс нарушил свой «сон» ради того, чтобы узнать, прав ли он в отношении госпожи Турусовой? – сообразил Ипатов.
- Да пусть она цветёт сто лет, эта Турусова! Без нас её Господь накажет, только бы не связываться ему с «этими»! Затянут - потом не развяжешься!
                                                                     
                                        ***

Наверху открылась дверь, и хозяин с гостем спустились вниз. Собакин сам проводил Шварца до входной двери. Вернувшись, он хмуро взглянул на своих подчиненных. Те, не мигая, смотрели на него.
- Ну-с, так. Турусова с Зяблицким действительно убили Анастасию. Как я и предполагал, доктор был у неё в полном подчинении. Шварц согласился на лжесвидетельство за миллион. Доказать в суде это невозможно. Я дал слово и поручился за вас, что мы эти сведения не разгласим. Турусовой я напишу письмо. Рушникову скажу, что остаюсь при своём мнении, но доказательств нет. От дальнейшего расследования я отказываюсь. Если Фёдор Кузьмич захочет – пусть копает сам. Это всё. Александр Прохорович, пока отдыхайте, восстанавливайте силы. А ты, Спиридон, займись его квартирой.
- Слушаюсь, – вздохнул Канделябров. – А только я так думаю, что это всё равно, что «слизывать мёд с крапивы», как говаривал Фуллер . Слишком «жгучая» плата за эти сведения.
- «Ни один человек не может быть героем в глазах своего лакея» сказал, небезызвестный тебе, Поль Гольбах, – очень членораздельно ответил Брюс и ушёл к себе наверх.
- Ну вот, теперь лакеем обозвал, – вконец расстроился Канделябров.
- Спиридон! Где мои флюоритовые  запонки? А серые высокие башмаки? – послышалось сверху.
- Ну, теперь пошло-поехало. Закрутило родимого. Знать, собрался к своей Варваре, чтоб ей пусто было, такой дым коромыслом поднял! – заворчал Кондратьич и бросился помогать хозяину.
                                                                   
                                       ***

Ипатов сидел в облюбованной им столовой, как потерянный. Неужели вот так, сразу и ничем закончилось его первое дело на службе у Вильяма Яковлевича. Он так много узнал и пережил за последние дни (эх, если бы знали Собакин с Канделябровым!), что прямо-таки боялся лишний раз шевельнуться, чтобы не выплеснуть из себя что-нибудь. Это был уже не тот Александр Прохорович, что робко позвонил в дверь сретенского особняка неделю назад. Ипатов вдруг ясно ощутил, что влился в жизненный поток очень значительного человека, без которого его жизнь станет тусклой и невзрачной, хоть плачь.
«Как это я раньше жил, - думал он - ну прямо как лопух у дороги, прости Господи, ничего не зная, ничем не интересуясь? Или это дано не всем? Ведь не родился же я потомком Брюсов и Собакиных? А Канделябров родился? Нет. Значит, только от самой натуры человека зависит, чем ему жить. «Кому траву жевать, а кому звёзды считать» говорит Спиридон. Точно так и есть».
                                                                     
                                       ***

Г-же Турусовой Л.А. (лично в руки)

                                    Сударыня!
Я только что переговорил по известному Вам делу с Иоганном Шварцем, который в точности повторил Ваши слова.
Сообщаю Вам, что отстраняюсь от продолжения следствия по делу убийства вашей племянницы, но остаюсь при своём мнении по поводу обвинения.
Исходя из вышесказанного, я не имею возможности принять от Вас плату за ведение расследования.
Отдаю Вас в руки Вашей судьбы. И да смилуется над Вами Бог. В.Собакин
                                                                                       
                                                               
                                        ***

Через два месяца Ипатов помогал Собакину расследовать дело купца Муташова о пропавших у него из дома ценных бумагах. Как-то, возвращаясь пешком к себе домой на новую квартиру, Александр Прохорович увидел на Рождественском бульваре Турусову. Она шла по панели под руку с каким-то осанистым господином. Поначалу Ипатов её даже не узнал. И только навострённый с недавних пор взгляд (Канделяброва школа!) дал возможность в проходящей красавице узнать бывший «синий чулок и серую церковную мышь». Это была совсем другая женщина с лицом и фигурой истинной красавицы. Её выразительные глаза тонули в густых тёмных ресницах и ласково глядели на спутника из-под высоких полукружий изящных бровей. Губы, и раньше волновавшие Александра Прохоровича, теперь прямо-таки дразнили своей яркостью. Каштановые волосы, закрученные локонами, заманчиво выглядывали из-под модной шляпки. Дорогое, бледно-фисташковое кружевное платье облепляло женщину так, что казалось невидимым. Талия (предмет особого беспокойства Ипатова) казалась в обхват не больше двух ладоней. Александр Прохорович на минуту ослеп, потом взмок и попытался глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. Но, вмиг пересохшее горло осложнило этот процесс, хотя, слава Богу, не до конца. Лариса Аркадьевна заметила молодого человека, улыбнулась ему и кивнула, как хорошему знакомому. Ипатов смешался, судорожно закашлялся, не зная как поступить: поклониться или нет? А, когда он определился, Турусова уже прошла мимо, не останавливаясь. Молодой сыщик поспешил домой. На его сердце лежала большая холодная жаба.
                                                                  
                                       ***

Ещё через две недели Вильям Яковлевич сидел у себя в кабинете за столом и читал газету «Московские ведомости». Там сообщалось:

                          Опять трагедия в доме Арефьевых.

«Недавно мы рассказывали нашим читателям о злодейском убийстве маньяком-врачом молодой богатой невесты Москвы – Анастасии Арефьевой, за неделю до её свадьбы. Во время поимки убийца отравился. Это чудовищное преступление повлекло за собой смерть от сердечного приступа дяди девушки – Николая Матвеевича Арефьева – известного в городе акционера подрядов по строительству железных дорог Сибири. Днями позже, от горя утрат, умерла старшая сестра Арефьева – Анна Матвеевна, почтенная дама, хорошо известная москвичам своей благотворительностью.
Спешим сообщить, что сегодня, в их доме на Тверском бульваре произошла еще одна трагедия. Наследница всех капиталов семьи, родственница Арефьевых – Лариса Аркадьевна Турусова, была найдена мёртвой в собственной постели. Следов насилия не обнаружено. Предполагается, что она приняла, как снотворное, слишком большую дозу морфия. Ведётся расследование. Если, в установленные законом сроки, не найдутся родственники этой семьи (у госпожи Турусовой завещания не оказалось), то всё её огромное состояние, после надлежащих формальностей, будет объявлено выморочным, а значит, пополнит бюджетную казну Москвы. Надеемся, что это позволит отцам города заняться благоустройством  злачных мест, коих ещё немало в Первопрестольной».

- Спиридон! – позвал Собакин.
- Слушаю, Вилим Яковлевич.
- Читай.
Опершись на косяк двери, Канделябров прочитал заметку и вздохнул:
- Значит, не дали Богу с ней разобраться? Помогли?
- Ты это о чём?
- Сами знаете о чём: «Nekam Adonai» – «Возмездие, Господи». Так что ли, это у вас   переводится?
- Любимый тобою Леонардо да Винчи говорил, что «тот, кто не наказывает зло, поощряет его». Я с ним согласен. И вспомни о синергии.
- То, что вы называете синергией, к этому случаю не подходит. Бог только с теми, кто не подменяет Его собой и не замышляет чинить расправу без официального следствия и суда, что равносильно убийству.
- Разговаривать ты стал много, Кондратьич. Стареешь видно. Ты лучше вот что: убери-ка эту газету подальше, чтобы Ипатов не увидел. А ещё лучше сожги. Будем щадить его нежную душу, Спиридон. Он и так весь извёлся от того, что эта женщина вытащила из него все сведения о ходе следствия.
- Вот же, анафема какая! Совратила мальца и из ума вывела. Говорю же: от баб все напасти!
                                              

                             Конец первой части
                                                    
                                                    
                                Часть вторая

                                       
                            Ч Ё Р Н О Е   С Е Р Д Ц Е

                                                                             Tempora motantur et nos mutamur in illis
            
                                                             
                                    

                
                 Дорогая и безценная моя матушка, Евдокия Ильинична!

   Надеюсь, что, по милости Божией, Вы пребываете в добром здравии и материнском ко мне расположении. Сообщаю, что в настоящее время, после испытательного срока, я утверждён в должности помощника и секретаря частного сыщика – Вильяма Яковлевича Собакина-Брюса. Спасибо на том Вашему братцу – Фёдору Кузьмичу – похлопотал обо мне, а то бы я, как есть, зачах у него в полицейской части. И денег с гулькин нос и должность не умственная. Вы спрашиваете, не родственник, ли он тому Брюсу, о котором по Москве дурная слава ходит. Точно так, не сомневайтесь. Это ихний прапрадедушка. Только всё это оговор и напраслина возведена на достойного человека. Граф Яков Вилимович Брюс был генералом и даже фельдмаршалом, большим учёным и много в своих государственных делах постарался на благо нашего Отечества во времена царствования нашего императора Петра Великого. Мой начальник - человек серьёзный, обстоятельный, водит знакомства с первыми людьми города. Его вся Москва знает как первостатейного сыщика. Спросите хоть у своего братца. Дядя не рекомендовал бы меня к плохому человеку. Живу я теперь на Сретенском холме, в Печатниковом переулке, на пансионе у госпожи Прохоровой Елены Васильевны, в собственном их доме, из расчёта 25 рублей в месяц. По-нашему, может и дорого, зато - на всём готовом. Хозяйка моя – женщина уже в летах, предобрая, набожная и ко мне расположена. Похлопотал об этой квартире домоправитель моего начальника – Спиридон Кондратьевич Канделябров, большой дока по хозяйственной части и очень образованный человек. Он же помог мне приодеться по-московски. Вильям Яковлевич подарил мне денег безвозмездно на приобретение гардероба и сказал, что без хорошего платья мне никак нельзя потому, что я теперь нахожусь на видном месте. Так что, Вы, маменька, при встрече можете меня не узнать.  Я выгляжу прямо, как наш посадский франт – почтмейстер Веселюк, но только без сапог. То есть, он в сапогах, а я хожу в совершенно новых немецких башмаках. 
Приезжайте, друг маменька, в Москву погостить и сами убедитесь. Целую Вас крепко и остаюсь Вашим покорным сыном Александром.
Сидевший за столом молодой человек, подумал-подумал и приписал:
Крепче молитесь обо мне, чтобы мне не потерять нынешнего места.
- Александр Прохорович! Уже девятый час. Пожалуйте завтракать, - позвал его женский голос откуда-то из глубины дома.
 Ипатов положил письмо в конверт, надписал адрес и поспешил к столу.

                                                               
                                      ***
 
Помощник именитого московского сыщика квартировал в смешном жёлтом домишке, который стоял на таком высоком фундаменте красного кирпича с замысловатой ступенчатой кладкой, что снизу, казался замком. Жил он у квартирной хозяйки как свой человек, чему немало способствовал верный слуга Собакина, доводившийся ей дальним родственником. Елена Васильевна была маленькой опрятной старой девой-колобком с живым и добрым лицом, на котором, не старческим блеском, светились внимательные голубые глазки. Она обладала только двумя малосущественными недостатками. Во-первых, девица Прохорова была не в меру любопытна ко всем сплетням  и пересудам московского житья-бытья (на то она и коренная москвичка!, а во-вторых, она имела особое пристрастие к творчеству московского сочинителя,  господина Пазухина .  Многочисленные романы этого писателя, в большинстве своём, описывали жизнь купеческого сословия, где главными соблазнителями достойных девиц выступали аристократы и прочие великосветские львы, а любовные интриги зачастую доходили до смертоубийства. Эти душещипательные истории с большим успехом печатались в «Московском листке» по средам и субботам. В такие дни к хозяйке доступа не было. Елена Васильевна запиралась у себя в спальне с прислугой Липой, и пока ими не был прочитан очередной опус любимого автора, снаружи - хоть трава не расти. Особенно добрейшая женщина зачитывалась романом «Злая воля» -  историей о купце-самодуре и его несчастной красавице – дочери.

- На Москве вон что говорят, – докладывала за столом своему постояльцу любительница романов. - Этой ночью в Английском клубе  убили человека, обобрали, вывели под руки, как живого и посадили на извозчика, как пьяного. Везти сказали на Каланчёвку и денег дали полтора целковых, а обокрали - на тысячи. Вот вам ваши аристократы – сливки общества!
Удивляясь про себя бредовым бабьим сплетням, Александр Прохорович быстро позавтракал и скорым образом отбыл на службу. Вдогонку ему неслось суждение о том, «как обмелела Москва порядочными людьми».
                                                                  
                                       ***

Ипатов скорым шагом двигался в сторону Сретенки. Печатников хоть и переулок, а не уступит большой улице: шумен, деловит. Вон у 15-го дома мебельщика Смирнова запахло бензином и ещё чем-то едким. Здесь с недавних пор арендуется автомоторный гараж компании «Автолюкс», где продают немецкие моторные повозки Карла Бенца. Когда их заводят, полпереулка сбегается смотреть. В 17-ом доме трактир купца Тюленева. Из распахнутых дверей уже тянет жареным луком и видно, как на заднем дворе здоровенный мужик в кожаном фартуке на огромной деревянной колоде тяпает курам головы. По всему двору, как февральская метель, кружат белые перья. В следующем доме расположилась контора объявлений справочника «Иллюстрированный путеводитель по Москве». Там пока тихо. А вот магазин колониальных товаров Волкова уже открыт. Ставни сняты, и на обозрение покупателей приказчик выставляет в витрине тугие от спелости кисти винограда, ананасы и лимоны. В центре натюрморта возвышается местная достопримечательность и гордость хозяина лавки: большая негритянская кукла, чуть одетая, с белоснежными зубами и золотистыми браслетами на руках и ногах. Сия полуголая дива не первый год держит на голове блюдо то с финиками, то с инжиром и, как магнитом, притягивает взгляды мужского населения, вызывая бурные протесты женского. А в 21-ом доме чего только нет: тут тебе и музыкальная школа, и меховой салон, и парикмахерская месье Эберта, где стрижётся Ипатов. Это, не говоря уже о верхних этажах, где сдаются внаём квартиры.
«Да, шумит Москва! Говорят, что в городе живёт миллион человек. Врут, наверное, но видно, что народу много», - подумал Ипатов, свернул влево и бодро зашагал по ещё более шумной Сретенке. Настроение у молодого человека было преотменное. Особенно, когда впереди показался голубой особняк начальника.
                                                               
                                        ***

Дверь помощнику, как обычно, открыл Канделябров.
- У нас посетитель, – тихо объявил он и увёл Ипатова на свою половину.
- Я его знаю. Это – Шаблыкин, известный на Москве гурман и многолетний старшина Английского клуба. Пришёл, должно, по делу, – заключил Спиридон Кондратьич. – Больно убитый у него вид.
Через полчаса Александр Прохорович сам увидел гостя. Грузный пожилой человек в лёгком чесучовом костюме, с расстроенным лицом тяжело спустился со второго этажа, наскоро распрощался и ушёл, предварительно заручившись словом, что господин Собакин незамедлительно приедет в клуб.
- У нас дело, – объявил Вильям Яковлевич, как только за гостем закрылась дверь. – В Английском клубе с бесчувственной руки посетителя пропало кольцо большой цены. Руководство просит негласно разобраться в случившемся.
«Ай да Елена Васильевна!  Как, однако, сплетни быстро расходятся по городу», - подумал Ипатов и спросил: - А почему негласно?
- Потому, что это - Английский клуб. В нём почётный старшина – генерал-губернатор Москвы, а постоянные его члены: градоначальник да обер-полицмейстер. Там состоят самые именитые люди двух столиц. В таком месте скандал невозможен, как говорят учёные мужи, по определению. Собираемся и едем. Канделябров едет тоже.
                                                                           
                                                                         
                                        ***

- Слушать, смотреть, меньше говорить, – инструктировал своих подчинённых Собакин по пути на Тверскую, где располагался клуб. –  Там, куда не глянь: князья, графы да столбовые . Не оплошайте.  Прислуги в Английском – море, и у всех стен есть уши. Я там иногда бываю.  Каждый член клуба имеет право приглашать двух гостей, за которых он несёт общественную и материальную ответственность. Раньше уставные правила были жёстче. К примеру, московскому гостю вход разрешался только до трёх раз в год. Сейчас времена изменились и при наличии хороших знакомых среди «англичан», можно довольно часто, по гостевой книге, посещать это избранное общество.
- А почему он называется Английским, если там наши, русские?
- Иностранцы, которые приезжали в Россию служить, старались держаться вместе, что естественно. В начале 70-х годов прошлого века, в Петербурге, английские дельцы собирались и проводили досуг в одной из гостиниц города. Ну, там беседы, музыка, картишки, пиво. Вскоре к ним присоединились русские, в основном, с коммерческим интересом. Так в России появился первый закрытый мужской клуб, каких в Англии много. Со временем он стал элитным. Московская знать захотела себе такой же. От желающих в него вступить, до сих пор нет отбоя. Кстати сказать, тогда, в обеих столицах, как грибы после дождя, стали появляться в огромных количествах клубы по интересам. Некоторые из них заявляли себя совершенно закрытыми, а в уставах было полно доморощенной мистики и масонской обрядовости. Император Павел решил запретить все эти заведения, как «якобинскую заразу». Английский был закрыт только на три дня, благодаря заступничеству генерал-прокурора Лопухина . Он сумел доказать царю лояльность клуба, за что стал его первым почётным членом. А свой день рождения «англичане» празднуют первого марта, когда был принят первый устав. В это время в обеих столицах в Английских клубах устраиваются торжественные обеды с непременной стерляжьей ухой. На празднике в Петербурге традиционно присутствует весь дипломатический корпус.
- А почему вы не член клуба? - удивился Александр Прохорович.
- Это для меня обременительно.
- В материальном смысле?
- Помилуйте, нет, конечно. Триста рублей в год не такая уж большая сумма, – пустился в объяснения Вильям Яковлевич. – Видите ли, в карты я не играю, биллиардные шары не катаю, праздным образом жизни не заражён. Библиотека там, по большей части, газетно-журнальная, хотя и обширная. Интерес представляет только иностранная периодика. По необходимости, я могу там быть в любое время, чтобы встретиться с тем, кто мне нужен. А сидеть запанибрата с московскими тузами, чтобы ко мне лезли со всяким вздором и подшефэ называли «дорогим Вилли»?  Нет уж, увольте.
- Устав у них правильный, – встрял Канделябров. – Женскому полу туда вход заказан. Даже полы там мужики моют.
- Неужели? – встрепенулся Ипатов. – За что же такая немилость к женщинам?  Высокородные, образованные люди, а чудят, прости Господи, как в Бухаре какой-нибудь.
- Вот и смекайте, молодой человек, что на самом деле думают промеж себя государственные люди, когда не озабочены тем, чтобы угодить публике, – отчеканил Канделябров.
- Спиридон, не надоело? – перебил его Собакин. – Угомонись, видишь – приехали.
Остановились у красивого розового дворца с белыми колоннами и львами при входе и на чугунных воротах. В большом мощёном дворе было пустынно и тихо, только рядом погромыхивала Тверская.
                                                                      
                                        ***
Ипатов, в отличие от своих товарищей, с ощутимым трепетом входил под крышу прославленного клуба, где бывает императорская фамилия и аристократический цвет империи.
Через двойные стеклянные двери парадного подъезда сыскная команда прошла внутрь. Их ждали. Вышколенный ливрейный лакей, показывая дорогу рукой в белой перчатке, провёл их по боковой лестнице сразу во второй этаж. Там они прошли в богато убранную комнату с овальным столом посередине, покрытым зелёным сукном, на манер заседательского. Это была «старшинская», где собирались клубные старшины и, откуда осуществлялось постоянное руководство и надзор за хорошо отлаженным механизмом под маркой «Английский клуб».
Пётр Иванович Шаблыкин, уже во фраке, представил сыщикам своих товарищей: графа Сергея Фёдоровича фон Брюмера и Александра Львовича Сокольского. Как только гости расположились в покойных ореховых полукреслах, вошли важные официанты и моментально, расстелив хрустящую белоснежную скатерть, сервировали  на боковом столе лёгкую закуску.
- Так сказать, чтобы прийти в себя, – аргументировал эти действия Шаблыкин и, не дожидаясь остальных, налил себе водки из ледяного, запотевшего по самое горлышко, хрустального графина. - Присоединяйтесь, господа.
Видно было, что это не первый его подход к радикальному средству.
«Не мудрено, – посочувствовал ему Канделябров, цепко оглядывая и комнату, и старшин. – Ночь, небось, не спали. Шутка ли, теперь по Москве слухи поползут: в Английском воруют. Да, дела-а.»
-  Пожалуйста, как можно подробнее расскажите о том, что у вас случилось, – предложил Собакин.
Заговорил Сокольский:
- Это несчастье произошло накануне вечером с членом нашего клуба - Поливановым Алексеем Алексеевичем. Он наш завсегдатай.  Вчера он приехал в клуб поздно, часов в семь вечера и, по словам прислуги, с час сидел во второй гостиной со своим хорошим приятелем – полковником лейб-гвардии Конной артиллерии в отставке, Василием Андреевичем Ушинским. Это человек известный и уважаемый: когда его принимали   в клуб, за него ручался сам бригадный генерал Ореус . Так вот, около восьми приятели разошлись: полковник ушёл играть в карты, а господин Поливанов заказал ужин во «фруктовой» на девять часов.  Эта небольшая зала рядом с парадной столовой. У нас там по желанию постоянных посетителей накрывают столы.
- Когда, вы говорите, он там ужинал?
- Заказ был принят на девять часов, значит, в девять и ужинал. У нас опозданий по вине обслуги не бывает, – с обидой в голосе сказал старшина. – Поливанов откушал и вроде как заснул прямо за столом. Был уже одиннадцатый час. Официант, понятное дело, сначала пытался его разбудить, но бесполезно. Тогда он прибежал к нам и сказал, что Алексей Алексеевич странно, со всхрапом, дышит и не откликается на обращение. Послали за клубным врачом. У нас в клубе, на всякий случай, всегда есть дежурный медик. Мало ли что: все под Богом ходим. Вчера дежурил господин Куликов. Все бросились к Поливанову, а он прямо на наших глазах стал на бок заваливаться – его лакеи удержали. Скоренько перенесли несчастного на первый этаж в медицинскую комнату, и там уже он немного очнулся. Но, всё же, был плох: невменяем и говорить не мог.  Куликов сказал, что это - скорее всего удар. Надо, дескать, срочно везти его в больницу. А сам Алексей Алексеевич, хоть и с трудом, показал на свой палец – на нём не было его знаменитого кольца. Алмаз пропал – как не бывало. Должно, сняли с бесчувственной руки. В нашем клубе отродясь ничего подобного не случалось. Во время игры в бильярд на столах золотые часы, фамильные бриллиантовые кольца да запонки оставляют и -  ничего.  Иной раз спохватятся, аж на другой день, как отыграют. А у нас, пожалуйста, всё в целости и сохранности вот в этой самой комнате, в сейфе лежит. Прислуга у нас отборная. Без серьёзных проверенных рекомендаций даже истопников не берём, не то что официантов или лакеев. А тут такое! Конечно, в жизни всякое бывает, но на персонал я думаю в последнюю очередь.
- Кто оставался в помещении с господином Поливановым, когда официант пошёл звать на помощь?
- Никто.
- Как так?
Сокольский развёл руками:
- Конец дня. После девяти вся прислуга в работе: кто в буфетных, кто в залах, кто гостей провожает. Помещений здесь множество – сами убедитесь. Всюду людей не поставишь. Хотя, по моему многолетнему опыту, скажу: без должного внимания не обходится ни одна комната, ни одна зала.  В клубе круговая анфилада зал, много смежных комнат, да ещё боковые внутренние лестницы, которыми, в первую очередь, пользуется персонал. Даже летом, в иные дни у нас может быть до полусотни гостей и прислуги всякой набирается человек двадцать, а то и больше, за смену. Сами понимаете – народу немало.  Кто-нибудь раз в десять-двадцать минут, а пройдёт по каждому помещению, за исключением нашей «старшинской», конечно, и хозяйственных служб на первом и третьем этажах. Но, они всегда под присмотром, то есть – под замком. А вчера официант, увидев в плачевном состоянии господина Поливанова, добежал до «старшинской», я думаю, минуты за три-четыре - здесь рядом.  Мы сразу же бросились во «фруктовую» и я уже по пути послал лакея за медиком.
- А как сейчас чувствует себя господин Поливанов? Когда можно будет поговорить с ним самим?
- Ночью доктор сам отвёз его домой, так как Алексей Алексеевич мотал головой и ни за что не соглашался ехать в больницу. Дал понять, что отлежится дома.
- Он уже мог с вами разговаривать? Значит, у него дурнота прошла?
- Нет. Он всё время был заторможенным, ходить не мог и, по-прежнему, языком не владел, а только мычал и кивал головой. Его вынесли из клуба на руках, – староста задумался и добавил. - Свой алмаз Поливанов никогда не снимал с руки. Это у нас все могут подтвердить. Вот хоть, граф, скажите…
- Точно так, - вступил в разговор Брюмер. – Поливанов никогда не снимал с пальца эту драгоценность.  Даже, когда его просили показать чёрное сердце, он делал это с удовольствием, но только с руки.
 - Чёрное сердце? – спросил Собакин.
- Вы его не видели? - удивился граф. – Помилуйте, его вся Москва посмотрела. Камень многих тысяч стоит, хоть и с дефектом. Этот алмаз не постоянно переливается, как бриллиант, но если его повернуть, то вдруг вспыхивает очень ярким светом да так, что глаза слепит. Внутри камня есть чёрное пятно по форме похожее на сердце. Алексею Алексеевичу кольцо завещал его дядя, ныне покойный князь Глебовский. Он привёз его из Франции года четыре назад и вскоре умер.
- Господин Поливанов женат?
- Холост и родни никакой. Поэтому, князь совершенно безбоязненно отдал племяннику в наследство кольцо.
- Безбоязненно?
- Видите ли, - пустился в объяснения Брюмер, -  их сиятельство был уверен, что этот алмаз  приносит счастье и исполняет тайные желания своего владельца, но только при условии, что этот человек одинок. В противном случае, близким владельца кольца грозит неминуемая смерть.  Такая, знаете ли, в камне присутствует ревность. Откуда князь это взял – я не знаю и, как приобрёл драгоценность, я тоже не ведаю. Он мне говорил, что сам пострадал от этого «Чёрного сердца», хотя поначалу, не верил в его мистику. После приобретения диковинного кольца, у него здесь, в Москве, в это же самое время скончалась от сердечного приступа родная сестра – мать Поливанова – нестарая ещё женщина. Князь очень сокрушался и винил во всём «Чёрное сердце». Узнав, что его племянник остался один-одинёшенек и не собирается жениться, он оставил ему на счастье кольцо.
- Ну и как, господин Поливанов стал счастлив? – спросил сыщик.
- Счастлив – не знаю, но удачлив – точно. С ним у нас не только в карты, а и в лото никто не садится играть.
- Зовите сюда официанта, который обслуживал Поливанова, – вздохнул Собакин. – Спустимся на бренную землю и послушаем человека, надеюсь, далёкого от мистики.
Прибежал фрачный официант: невзрачный брюнет, зализанный на косой пробор, по-английски, с прозрачными серыми глазами на белом, без кровинки, лице.
- Как прозываешься, мил человек?  - спросил его Вильям Яковлевич.
- Иваном Матвеевым.
- Давно здесь служишь?
- Шестой год.
- Взыскания были?
- Никак нет.
-Где раньше трудился?
- На Воздвиженке, в Охотничьем клубе.
- Почему оттуда ушёл?
- Меня сюда переманили. Здесь престижнее и платят больше.
- Когда и где ты вчера увидел Поливанова в первый раз?
- Часов восемь было с минутами. Точнее не скажу: к вечеру уже забегался. Они меня подозвали к себе на парадной лестнице и заказали ужин на девять часов во «фруктовой», на две персоны.
- Кто был вторым?
-Не могу знать. Господин Поливанов были одни-с.
- Что он заказал?
- Только холодное: окрошку, заливную осетрину, мясное ассорти, французский сыр. И по мелочи: маслины, огурчики, зелень. Из вина - венгерское.
- Ты присутствовал, когда он ел?
-  Был-с, но и отходить приходилось. Они велели мне принести другой сыр. Вместо обыкновенного Реблошона , им захотелось такого же, но фруктового и непременно с виноградом. Нам эти сыры недавно доставили на пробу.
- Про нас говорят, - похвастался Шаблыкин, -  что «сначала пробуют в Английском, а уж потом едят цари».
- Ещё, господин Поливанов потребовали, - продолжал официант, - чтобы я им подал другой прибор. Вроде бы, нож оказался недостаточно острым.
- Кто ещё ужинал в этой вашей «фруктовой»?
- При нём-с - никто. Господин Поливанов вчера были-с последним. Лето – не сезон, да и поздно. У нас, знаете ли, после двенадцати ночи штрафы берут почасовые за неурочное обслуживание и нахождение в клубе.
- К Поливанову подходил кто-нибудь, пока он ужинал?
-  Подходили-с. Господин Островерхов присели к столу. Они поговорили промеж собой несколько минут и капитан ушёл. И больше я никого ни в зале, ни около Алексея Алексеича не видел-с.
- Кто такой Островерхов? – обратился Собакин к старшинам.
- Островерхов Пётр Григорьевич, капитан Павловского лейб-гвардии полка. Известный по Москве повеса, картёжник и дуэлянт – с неудовольствием ответил Сокольский. – В тот день он был в клубе и уехал часов в десять со своим однополчанином, Тохтамышевым, который был записан у нас, как его гость. 
- А что ты скажешь, Иван, было кольцо на Поливанове после того, как ушёл Островерхов?
- Не могу знать, не присматривался. Ни до, ни после.
- Как так? Вот его сиятельство утверждает, что камень может так сверкнуть, что глаза слепит, а ты говоришь: «не знаю».
- Извиняюсь, конечно, но по моей работе у меня и без алмазов к вечеру из своих глаз искры сыплются, – с обидой в голосе ответил официант. – Я заступил на службу в тот день в половине восьмого утра и к полуночи был уже больше шестнадцати часов на ногах, без передыха.
- Понятно. Продолжай, Ваня, – мягко пресёк его стенания сыщик. – Может, всё-таки, ещё кто-нибудь подходил? Вспомни.
- Точно не скажу, но возможно, господин Видякин.
- Кто это? – опять обратился Собакин к старшинам.
- Подмосковный помещик, член Охотничьего клуба (охотники имеют к нам доступ), известный устроитель псовых охот, – ответил Шаблыкин.
- Точно так, – добавил официант. – Их любой помещик знает и, даже нарочно выписывают к себе, когда намечается большой гон. Господин Видякин поставляют лучших псарей и собак всем заядлым охотникам.
- У него и прозвище соответствующее: Собачий царь, – уточнил граф. –  Представляете, его даже самая злющая собака не кусает, а ластится, как не ко всякому хозяину. Проверяли многократно и даже пари держали.
- Этот ваш Собачий царь к столу Поливанова подходил? – обратился сыщик к официанту.
- Не могу знать. Я с ним столкнулся недалеко от дверей, когда первый раз пошёл на кухню за сыром.
- Кто ещё с ним разговаривал, когда он ел?
- Больше никово-с.
-Дальше.
- Когда я вернулся, господин Поливанов поужинали и сидели просто так, прикрыв глаза, должно быть отдыхали-с. Я подошёл к сервировочному столу, написал для них счёт за ужин, потом подошёл к ним рассчитаться. Они всегда расплачиваются налично и на свой счёт записывать не любят. Так вот. Я подошёл и вижу, что Алексей Алексеич как-то странно наклонились вперёд, прямо на прибор со специями, уксусом и прованским маслом, и так, что всё обракинулось и разлилось.
- А зачем вы на стол масло ставите? - с интересом спросил Канделябров.
- Оно у нас настояно на южных пахучих травах. Некоторые очень даже любят, по своему вкусу, приправлять им блюда или салаты, которые получаются от этого особенно ароматными.
-  Продолжай, голубчик, -  Вильям Яковлевич грозно посмотрел на, встрявшего в допрос, Канделяброва, - и что Поливанов?
 - А они будто заснули, но вроде и не спят, а как-то чудно; всхрапывают и рот открывают, как, если бы им не хватало воздуха. Тут я понял, что дело неладно и побежал к начальству.
- А почему не сразу к медику?
- У нас такой порядок. Все чрезвычайные распоряжения исполняются через старшин, – объяснил за официанта Шаблыкин. – Делается так во избежание осложнений. Публика у нас деликатная и требует деликатного обращения. Не всегда прислуга может сообразить, что к чему.
 - Скажи мне, Иван, вот ещё что: с момента, как ты накрыл стол для Поливанова и его приходом во «фруктовую», сколько прошло времени?
- С полчаса точно.
- И ты всё время был у этого стола безотлучно?
- Это невозможно. У меня много обязанностей, особенно в конце рабочего дня. Я сделал сервировку на две персоны, протёр приборы, рюмки, фужеры, поставил вино, закуски и накрыл всё большой салфеткой до прихода гостей, а сам отошёл к другому столу. Там у нас ежедневно ставят фуршет из фруктов и сладостей для всех желающих. Мне надо было проследить, чтобы официанты не забыли поставить на ночь клубнику на ледник. Это входит в обязанности старшего официанта.
- А ты старший?
-  Уже третий месяц. Вы это можете увидеть по моему фраку.
- Действительно, я только сейчас сообразил, что ты не в ливрее.
- Старший официант должен выделяться из общей массы прислуги, чтобы его могли отличить гости, если у них возникнет вопрос или положение, которое они не смогли решить с рядовым официантом, – обстоятельно объяснил Сокольский.
- Я думал, что это обязанности дворецкого.
- Дворецкий осуществляет общий надзор за прислугой. У него много других обязанностей.  А старший официант контролирует и улаживает возможные претензии к кухне, обслуживанию, сервировке столов и оплате счетов гостями. Именно поэтому он во фраке, как старший из обслуживающего персонала.
- Выходит, что старший официант не обслуживает гостей?
- Только в крайнем случае, когда не хватает рук.
- Тогда, почему же, ты, Иван, стал обслуживать Поливанова? Ведь вчера, кажется, наплыва гостей не наблюдалось.
За него поспешил ответить Шаблыкин.
- В наших традициях всегда идти навстречу пожеланиям постоянных членов клуба. Таким был Алексей Алексеевич. Он привык, что его обслуживал Матвеев, был им доволен и не хотел менять привычку делать заказы только ему. Подобных случаев много. У нас, к примеру, постоянно бывает князь Платон, человек известный и уже в весьма преклонных летах. Он ещё в 73-ем году входил в комитет по правке устава клуба. Он такой чудак, каких свет не видывал. И что? Все его требования клуб выполняет всегда в точности. Десятки лет князя обслуживает один и тот же старый лакей, которого клуб держит исключительно для него, никто не занимает его кресла в маленькой синей гостиной, и ест он только своими именными приборами, даже в дни самых больших торжеств, когда в большой столовой зале  выставляется клубный парадный сервиз.
- Ясно. Давайте вернёмся к вчерашнему вечеру, – предложил Собакин и опять обратился к официанту. -  Кто-нибудь подходил к столу за то время, пока он стоял накрытым, а Поливанова ещё не было?
- Я специально не смотрел, но в зале никого, по-моему, уже не было. Если бы кто-нибудь вошёл, я бы сразу заметил.
- Где врач, который вчера осматривал Поливанова? - обратился Собакин к старшинам.
Шаблыкин развёл руками.
- Куликов обещал вернуться назад сразу после того, как отвезёт Алексея Алексеевича домой и убедится, что с ним всё в порядке. Ночью он прислал мне записку, что приедет сразу же, как освободится. Пока он не появлялся. Ждём.
- Что ж, пока расскажите мне, кто вчера готовил ужин для Поливанова?
- Как обычно, один из наших кухмейстеров, – ответил Сокольский. – Вчера дежурил Феофанов. Наши повара - надёжные и проведенные люди и, поверьте, они дорожат своим местом, как, впрочем и их помощники.  А посторонних мы на кухню не пускаем.
- А из клубных гурманов?
-  Зайти, конечно, могут, если есть такое желание, – продолжал объяснять Сокольский.  - Но, когда такое случается, то всё внимание обращено к посетителю и, пока он не уйдёт, рядом с ним всё время находится главный повар смены. Таковы правила. Я вчера осведомлялся: на кухне за весь день никого посторонних не было.
- А сколько людей обслуживают кухню и имеют к ней доступ?
- В обычный день, какой был вчера, да ещё не в сезон, людей было мало: кухмейстер, его подмастерье, прислуга  для чистки овощей, кухонный мужик для чёрной работы, человек при плитах, булочник со своим помощником, мороженщик плюс один старший и три сменных  официанта, которые забирают из кухни готовые блюда, – подробно объяснил Шаблыкин.
- А вы говорите мало, – вздохнул Вильям Яковлевич.
- Это - что! На Рождество или в дни парадных обедов, как например, в день празднования основания клуба, у нас готовят сразу четыре кухмейстера и с каждым не меньше двух подмастерьев, не считая прочего обслуживающего персонала. Лакеев и официантов –  человек сорок. Шутка ли, качественно обслужить четыреста человек членов клуба и гостей! На Масленицу на отдельной плите блины пекут всю неделю два специально нанятых для этого дела повара. Так верите, они ночами тесто квасят и целыми днями потом стоят у плиты. Пекут так много, что к концу недели у них ноги пухнут!
Вошёл лакей, поклонился гостям и что-то зашептал на ухо Шаблыкину.
- Пусть войдёт, – сказал ему старшина. – Господа, приехал Куликов.
Вошёл худощавый мужчина средних лет, с удивительно лошадиной головой, жилистой шеей и непомерно длинными руками. Серый сюртук смотрелся на нём, как попона.
- Ну, что скажете, Савва Никитич, - бросились к нему старшины. – Как наш больной?
Доктор сначала беззвучно задвигал большим кадыком, потом, со звуком проглотил что-то несуществующее и произнёс:
- Господин Поливанов скончался под утро вторым ударом. Смерть зафиксирована мною и домашним врачом Алексея Алексеевича. Я его срочно вызвал посреди ночи, когда больному стало хуже.
«Ай да Елена Васильевна!» - опять подумал Ипатов.
- Вот это да! – ахнул князь.
- Святые угодники, помогите! – закрестился Сокольский.
Шаблыкин открыл рот, чтобы что-то сказать, но только махнул рукой.
- Скажите, - обратился Собакин к Куликову: – вы уверены, что господин Поливанов умер своей смертью?
- Всё показывает на удар, – вздохнул Савва Никитич. – Будет вскрытие и тогда можно будет с достоверностью назвать причину смерти.
- Посуду, на которой Поливанов вчера ужинал, вымыли? – без надежды спросил Вильям Яковлевич.
Шаблыкин развёл руками:
- Кто ж, знал?
- Позвольте, если они сами собой, то есть по своему нездоровью, умерли, то злодейства не было?  Куда же кольцо подевалось? – воскликнул граф.
- Вот именно, – закивал доктор. – Алексей Алексеевич несколько раз, до своего окончательного забытья, указывал на палец и что-то пытался сказать, но уж очень невразумительно. Это его очень беспокоило.
- Ему бы на преступника указать, а не на палец, – буркнул Сокольский. – Заварилась каша – теперь расхлёбывай!
 - Нет, – мотнул лошадиной головой Куликов, –  о преступнике он ничего не говорил. У него речь была сильно нарушена.
- Может он кольцо просто уронил, когда ему плохо стало? Может надо, как следует, поискать на столе или под столом, – подал голос Ипатов.
Сокольский махнул рукой.
- Исползали и перетрясли всю комнату, молодой человек. Я собственноручно вёл осмотр. Даже землю из двух больших кадок с цветами велел просеять. Ничего.
- Господи, Твоя Сила! – воскликнул Шаблыкин – Что делать-то, вразуми!
- Да, дело пренеприятное.  Дойдёт до губернатора… - удручённо промолвил Сокольский.
- О чём вы, Александр Львович! – вскричал Брюмер. - Не его опасайтесь, он нас поймёт. Слухи проклятущие поползут дальше, в северную столицу, нам на посрамленье – вот что страшно. Это вам не фунт изюму: «В Английском воруют». Только и придётся  тогда на Бога уповать да на его Императорское Высочество Сергея Александровича , чтобы он, по-родственному, всё Государю доложил.
- Может быть, имеет смысл поискать кольцо у господина Поливанова дома? А вдруг он, по забывчивости и вследствие нездоровья, в тот день забыл его надеть? – опять спросил Ипатов.
- Можно, конечно, и поискать, – с досадой ответил граф. – Но, как я уже говорил, Алексей Алексеевич за всё время владения кольцом, ни разу не снял его с руки. Я за это ручаюсь: он сам мне об этом неоднократно говорил.
- А потом, господин Поливанов неспроста указывал на свой палец. Видно было, что он беспокоится о пропавшем алмазе, – добавил доктор.
Повисла гнетущая тишина. Первым встрепенулся Шаблыкин.
- Вильям Яковлевич, теперь вся надежда на вас. Помогите разобраться в этой чертовщине. Гибнет репутация лучшего клуба России, –  вскричал он.
 Собакин тут же ответил:
- Я рад помочь, дорогой Пётр Иванович, но, давайте не будем торопиться. Сначала дождёмся официального заключения причин смерти. В случае если судебная медицина подтвердит диагноз господ врачей, а «Чёрное сердце» так и не будет найдено, я возьмусь за это дело. Если же установят, что господина Поливанова убили, то - это уже дело полиции. 
- Слава тебе, Господи! – выдохнул Шаблыкин. – Я теперь хоть усну спокойно.
Но вместо того, чтобы отправиться на боковую, старшина опять налил себе изрядную стопку водки. У него был такой вид, будто неприятная история с предполагаемой кражей или того хуже – убийством, благополучно закончилась и сдана на вечные времена в архив непогрешимого Английского клуба.

                                           ***
 
- Раз уж мы здесь, я бы со своими помощниками, с вашего позволения, осмотрел место происшествия, да заодно и весь клуб. И, пожалуйста, дайте нам провожатого, да посмекалистей, чтобы мог вразумительно объяснить, что будет непонятно.
- Конечно-конечно. Всё покажем и расскажем, если это надо, – закивал Шаблыкин и обратился к Сокольскому: - Уж не самому ли вам, Александр Львович, произвести обход? Клуб вы знаете, как свои пять пальцев, да и сору из избы будет меньше вынесено, а?
Сокольский кивнул и, обернувшись к гостям, предложил:
- Давайте спустимся вниз и начнём осмотр с первого этажа, так сказать, с парада.
Клуб впечатлял уже от дверей. На всём лежал отпечаток основательности, комфорта и солидной роскоши. Зеленоватый вестибюль и тот был о шести колоннах, которые двумя рядами предваряли парадную мраморную лестницу на второй этаж. Впечатляла швейцарская и вместительный гардероб. Куда ни глянь – по всем углам стояли кадки с редкими южными деревьями, а между ними живописными столбами торчали лакеи, одетые в ливреи, чулки и башмаки с пряжками служителей Двора Императора Александра I. Всё это великолепие множилось в больших настенных зеркалах. По задней стороне первого этажа вдоль всего здания тянулся на две стороны длинный коридор с хозяйственными помещениями клуба. В подвале размещался большой винный погреб и кладовые. Прямо напротив парадного входа небольшой коридор выводил посетителей на летнюю веранду и в большой парк.
Несмотря на раннее для клуба время, повсюду кипела работа, везде хлопотала прислуга, шустро выполняя свои обязанности.
- Сколько у вас здесь всего входов-выходов? – поинтересовался Собакин.
- Считайте сами, – отозвался старшина, – выйти из клуба можно с парадного входа, из двух флигелей, из дальних ворот парка, с хозяйственного двора.
- Я вижу, что и со второго этажа по внешним лестницам можно спуститься прямо в парк?
- Можно, – подтвердил Сокольский. – В здании клуба есть и внутренние и внешние боковые лестницы. Это очень удобно для обслуживающего персонала: они не снуют туда-сюда на виду у гостей: обслужили, подали, что просят, и убрались с глаз долой по боковому проходу. Удобно. По нашему уставу, как вы знаете, к нам в клуб нет доступа, так сказать, лучшей половине человечества, кроме одного дня: венчания на Царство очередного Императора России, когда по приезде Его в Москву, в клубе устраивается грандиозный завтрак и чай для всей Императорской Семьи и Двора. В другие дни: ни-ни.  Но, в течение года во время больших торжеств, чествований и праздничных приёмов, мы приглашаем известных актёров, певцов, цыганский хор и прочие таланты выступить перед членами клуба и гостями. Тут уж без женского пола – никуда. В таких случаях мы используем внешние боковые лестницы, по которым артисток проводят прямо наверх, в парадные залы, минуя все клубные помещения. В летнее время, как сейчас, этими проходами пользуются и члены клуба, чтобы быстрее спуститься прямо в парк.
- Получается, что при таком обилии лестниц и входов постороннему человеку проникнуть в клуб труда не составляет? – резюмировал Собакин.
- Напрасно вы так полагаете, – обидчиво возразил Александр Львович. – Все входные двери на запорах и открытыми не стоят. За этим следят доверенные лица. А потом, смотрите, где бы мы с вами не находились, везде есть люди. Чужого здесь сразу приметят, особенно, если незнакомец идёт один, без провожатого.
- Что ж, ваши люди знают всех членов клуба в лицо? - не поверил сыщик.
- Кухонному мужику, положим, это ни к чему. Да он без дела от кухни ни на шаг не отойдёт. А вот, к примеру, швейцары, лакеи, официанты и старшие служащие, знают почти всех не только в лицо, но и осведомлены об их привычках. Особенно, о тех, кто бывает постоянно. На том стоим. За гостями - особый догляд, как никак – чужие. Да-с. А новых членов клуба мы сразу показываем обслуге и называем, чтобы запоминали.
- А посторонний может незаметно затесаться среди обслуживающего персонала? – не отступал Собакин. - Народу, как я вижу, у вас тут много.
- Действительно, штат у нас огромный, но работает он, как хорошо заведённый механизм.  Попасть на службу в клуб непросто: нужна рекомендация и не одна. На вакантное место мы объявляем конкурс и, поступивший к нам, держится за своё место не меньше, чем чиновник за министерское. В клубе у каждого служащего немало льгот и денежных вознаграждений. По истечении десяти лет непорочной службы мы выплачиваем пенсион в размере трети годового оклада, а после пятнадцати лет работы уже половину годового жалования. Таким работникам - доверие полное. А за новенькими – постоянный догляд, уверяю вас. Так что не сомневайтесь, незнакомца враз бы вычислили и донесли дворецкому, а тот без сомнения тут же принял меры.
- Выходит, что преступление, если оно произошло, не мог совершить человек со стороны?
- Не берусь судить о таких вещах, но если и случился грех, то, скорее всего, по вине гостей, а не служащих, – вздохнул Сокольский. –  Правда, это только моё мнение, Вильям Яковлевич, и я прошу его никому не объявлять.
- Не беспокойтесь, – заверил его сыщик. - Для меня очень ценно ваше суждение по этому вопросу, - и предложил: Давайте теперь осмотрим второй этаж.
«Богатство-то какое! – удивлялся Ипатов, поднимаясь наверх, вслед за остальными. – Наверное, в царском дворце так же».
Парадный вход второго этажа украшал портик с двумя мраморными кариатидами . Швейцар театральным жестом распахнул перед ними двери.
- У нас шутят, что это единственные женщины клуба, – улыбнулся Сокольский, – да и те, всегда остаются за дверями.
Канделябров одобрительно хмыкнул.
- Это наша аванзала, – продолжал показывать старшина.
Посреди неё стоял большой круглый стол с малахитовой столешницей изумительной красоты. На нём лежал гостевой журнал с фамилиями приглашённых в клуб и их поручителями. Тут же были разложены докладные записки старшин, расписания будущих мероприятий и отчёты об уже прошедших праздниках и парадных обедах. Вдоль окон помещались покойные кожаные диваны, где сейчас мирно беседовали, а точнее сказать дремали, два старичка. Обращали на себя внимание большие ширмы, расписанные видами крепостей и морских баталий. Как объяснил старшина – их использовали во время баллотировки. На противоположной от окон стене, в изящной раме висело меню дня клубной кухни. Рядом находилась знаменитая «чёрная доска», на которой записывались имена карточных должников и тех, кому по уставу грозило или было определено отчисление из главного клуба России. Сейчас доска пустовала.
- У нас всё устроено по образцу лучших в таком роде аристократических заведений Англии. После переездов из одного места в другое, клуб, наконец, обрёл свой настоящий дом. Как видите, места здесь хватает, - продолжал рассказывать Сокольский. – А вот это наша «портретная» зала или, как мы её в шутку называем - «детская». Здесь играют в карты на маленькие ставки.
«Портретная» соответствовала своему названию: все её, фисташкового цвета, стены были завешаны живописными работами российских государей, правителей Москвы и почётных членов клуба. Две беломраморные колонны на таком же подножии украшали ослепительной белизны мраморный камин. Потолок и стены залы были искусно расписаны изображениями античных воинов. Основательная мебель и золотистые шёлковые шторы довершали картину поистине дворцового убранства. Ипатов только хлопал глазами. Даже Канделябров то и дело мотал головой, что было у него признаком наибольшего восхищения. Старшина указал им на любимый диван покойного баснописца Крылова. Над его внушительной шириной висела полка с бюстом именитого члена клуба.
Прошли «бильярдную», бывший зимний сад, с тремя столами. Хоть был ещё только полдень, но здесь уже стучали шары: в клубах сизого дыма азартно играли офицеры.
- Ага. Вот эту комнату я знаю хорошо, – определил Собакин. – Это - читальня. Когда я бываю в клубе, то именно здесь назначаю встречи.
- Это наша библиотека, – уточнил Сокольский. – Здесь нельзя играть и вести громкие разговоры. Кто хочет беседовать - милости просим пройти в нашу «умную комнату» или, проще говоря, в «говорильню». Раньше она была здесь, рядом, но сейчас её перенесли дальше, в «кофейную».
Чуть вытянутое помещение библиотеки было необычайно красиво не столько из-за лакированных, с инкрустацией, книжных шкафов, сколько благодаря своему удивительному архитектурному облику. Сразу бросались в глаза необычные окна; наверху в виде полукруга из цветочных лепестков и небольшие парные колоны пятнистого, зеленовато-серого мрамора, которые изящно поддерживали, подсвеченный удивительной красоты сводчатый потолок. По правую сторону висел большой портрет Государя Императора Николая II в полный рост. Кивнув на него, Александр Львович заметил:
- Из-за присутствия в библиотеке портрета Царствующей Особы, здесь запрещено курить.
- А в «портретной»? – поинтересовался Ипатов.
- Туда перевешиваем почивших, а потому решили, что можно.
- И правильно, не иконы всё-таки, - кивнул Собакин. 
 Большие напольные часы, размеренно отмеряющие время, мраморные бюсты древних философов, покойные кресла у столов с ворохом иностранных газет и журналов – всё в библиотеке являло собой истинное прибежище интеллектуала. Сейчас она пустовала.
- Клуб выписывает двадцать три российских журнала, двадцать русских газет, - похвастался старшина, - и ещё пятнадцать французских и четыре немецких.
- А из английских только одно «Monthly Review », - уколол его Собакин.
- Вступайте к нам в клуб и подайте запрос о любом английском издании. Получите хоть – «Review of Reviews », хоть – «Daily Mail », - нашёлся Александр Львович.
- Спиридон Кондратьич, смотри, – тихо обратился Вильям Яковлевич к своему слуге. – Это та самая комната – кабинет Хераскова , где в екатерининские времена проходили собрания масонов. Помните, Ипатов, я вам рассказывал о Новикове? Вот здесь собиралась ложа «Гармония» , где бывали: Шварц, князь Трубецкой, Тургенев, Карамзин, Кутузов.
- Неужто здесь? – Канделябров обежал глазами потолок, окна и парные колонны.
- Действительно, раньше это был дом Хераскова, – встрял Сокольский. – От него он в 1812-ом году перешёл к графу Разумовскому. Он-то и пристроил боковые флигели к основному зданию, так сказать, расширился до дворца.
Сыщики пошли обходить дальше комнату за комнатой, залу за залой. Казалось, им не будет конца. Длинная проходная галерея была приспособлена к игре в кегли и пользовалась, по словам старшины, большой популярностью. Посмотрели знаменитую «инфернальную» , где делалась крупная игра, и где на сукно кидали целые состояния. К несчастью Ипатова, она тоже пустовала и не дала возможности молодому человеку хотя бы со стороны увидеть чужие страсти.
Сыщики залюбовались большой белой залой, высокие окна и балкон которой, были обращены в парк. Вдоль стен, на возвышениях, огороженных алебастровыми лакированными перилами, стояли столы, за которыми, должно быть, собирались друзья, чтобы скоротать свободное время в приятной компании. От ветра серебристые муслиновые  шторы на распахнутых окнах  надувались парусами и не пропускали внутрь помещения жар полуденного солнца. В самом дальнем углу, спиной ко всем, в полном одиночестве, сидел темноволосый мужчина лет пятидесяти, с худощавым лицом, в усах и вдумчиво раскладывал пасьянс красивыми, аристократическими руками. Сокольский слегка поклонился его спине, а когда они вышли из залы тихо сказал:
- Это – князь Владимир Михайлович Голицын .
- Московский городской голова? – уточнил Собакин.
- Он самый. В это время года он у нас бывает чуть ли не каждый день. Его семья на лето перебирается в подмосковное имение, а ему не дают уезжать городские заботы. На нём всё московское хозяйство держится! В карты, между прочим, не играет, а любит, знаете ли, всякие замысловатые пасьянсы.   
Заглянули в «лакейскую» или, как называют её завсегдатаи, «ожидацию» - своего рода лакейский клуб для тех, кто привозит сюда своих хозяев и ждёт их часами, развлекая себя чаем и сплетнями про господ. Здесь висела большая картина с надписью: «Его Императорское Величество Царь-реформатор Пётр Алексеевич собственноручно вершит расправу над виновными».  На полотне чуть не в полстены неизвестный художник изобразил Петра I в ярости схватившего за грудки нерадивого вельможу в съехавшем набок парике, в то время как остальные сановники с перепуганными лицами жались к рёбрам недостроенного баркаса, который стоял у кромки воды. На переднем плане, на земле валялись какие-то бумаги и деньги, из-за которых, как видно, и произошла расправа.
«Очень утешительный сюжет для низшего сословия, – усмехнулся про себя Собакин. – И барам, дескать, достаётся от самодержавной руки».
Полюбовались «греческой» залой с резными под камень квадратными колонами и панно с изображением битв воинственных героев Древней Эллады. Здесь, как сказал старшина, играют в лото и шахматы. Таковых не было, но у большой скульптуры грозного греческого бога войны и военного искусства Ареса, за чёрным лакированным столом курили и на повышенных тонах обсуждали политику трое распалившихся мужчин. Никто из них даже головы не повернул на проходящих.
Дошли, наконец, до «фруктовой», где ужинал Поливанов. Красиво сервированные столы с хрустальными вазами, полными фруктов, тяжёлые серебряные братины с шоколадом и  конфетами, именная клубная посуда производства Гарднера, везде цветы  и никакого намёка на присутствие прислуги, хоть она и выскакивала, откуда ни возьмись, при первом зове.
Собакин взял со стола и повертел в руках большой бокал с тонким золочёным ободком.
- Простоват для такой посуды, - сказал он и кивнул на стопку великолепных клубных тарелок.
- Помилуйте, Вильям Яковлевич, - всплеснул руками Сокольский. – А боя-то сколько! Никаких денег не хватит. При парадных обедах до тысячи штук бросают.
«Ишь, парадиз, какой!» – поражался Ипатов.
«Такая красота и порядок многих рук требует и большой сноровки», – с уважением и знанием дела думал Канделябров.
Походили – посмотрели. Действительно, из «фруктовой» через боковую лестницу можно было сойти вниз на первый этаж. Впрочем, это можно было сделать, пройдя дальше, к парадной столовой, откуда тоже были выходы. Эта огромная белоснежная зала с хорами и эстрадой, по виду, могла вместить с полтысячи персон, не меньше.
- Отсюда мы можем спуститься прямо в парк, – предложил Сокольский.
По внешней лестнице они спустились вниз и оказались в парковой части клуба. Здесь деревья, кусты и трава были пострижены на английский лад. То тут, то там виднелись античные скульптуры на манер Летнего сада в Петербурге. Большая ротонда манила гостей прохладцей и трелями птиц. В её тени толстый господин читал газету и наслаждался горкой мороженого с огромной шапкой тёртых орехов. Чуть дальше посетителей ждала площадка для игры в кегли и городки. В затейливом гроте, выложенном диким камнем и большими раковинами, шумел фонтан.
Старшина махнул рукой вглубь парка.
- Там дальше хозяйственный двор, большая кухня, погреба и прочие подсобные помещения.
- Да у вас тут настоящая помещичья усадьба! – воскликнул в умилении Канделябров.
- Да, сами видите. Чтобы содержать такой клуб – надо многое. У нас здесь намечалось о-го-го сколько всего, но, жалко было урезывать парк – это раз, побоялись натуральным хозяйством испортить воздух -  это два, да и хлопот много – это три. Хотя, иметь всё своё -  в деньгах большая экономия. Зато Бог не обидел нас поставщиками: считают за честь обслуживать. Да и члены клуба помогают, чем могут. Особенно на них надежда в зимнее время, когда цены на цветы и фрукты «кусаются».
Тут не удержался от вопроса Канделябров:
- Вот вы изволили сказать, что у вас большой штат, а людей особо не видно.
- Это для нас лучший комплимент. На том стоим, – с удовольствием ответил старшина. – Во-первых, ещё рано, посетители появятся ближе к вечеру, когда немного спадёт жара, а значит и прислуги будет больше. Во-вторых, уверяю вас, что её и сейчас предостаточно найдётся, если вдруг в клубе появится десяток, а то и два гостей.  Лакеи станут появляться незамедлительно, по мере необходимости. У нас квартиры многих служащих находятся рядом с клубом. Если надо – они тут как тут и сразу приступают к работе. Поэтому-то мы так ценим удобства этого дворца – все эти внешние и внутренние лестницы и переходы. Только так можно быстро, не привлекая внимания, пройти незаметно с полным подносом, вынести использованную посуду, поставить или убрать ломберный стол – словом выполнить любое пожелание гостя. И всё это без суеты и, заметьте себе, молча и не мешая друг другу. Лакеи, например, объясняются между собой несложными фразами и условными знаками. Это, так сказать, производственная необходимость. Штат у нас действительно большой. Вот послушайте, кто у нас трудится, так сказать, не покладая рук: дворецкие, лакеи, маркёры, карточники, официанты, буфетчики, повара с подмастерьями, кухонные мужики, ключники при винах, медики.  Дай Бог памяти, кто там ещё: швейцары, гардеробщики, ламповщики, газетчики, сезонные разнорабочие. Ну и, конечно же, есть два эконома, бухгалтер и кассир. Может и ещё кого забыл. Теперь представьте, что они станут все вместе разговоры разговаривать на своих местах, что же это будет?
- Да, прислуге у вас работать нелегко, - согласился Канделябров.
- Трудятся наши люди посменно: неделю через неделю. Передышка необходима потому, что напряжение большое и ответственность.
- У вас, как в Царском Селе, – вставил Собакин.
- Именно так, Вильям Яковлевич. Хотя, по количеству персонала не дотягиваем. Не знаю, как в Царском, а в Зимнем штат - восемьсот человек. Правда, у нас тут один дворец, а там целый, так сказать, дворцовый ансамбль.
«Вот это да!» - ахнул про себя Ипатов.
- Ну что ж, для первого знакомства достаточно, - подвёл итог экскурсии сыщик. - Пожалуй, мы больше не станем злоупотреблять вашим драгоценным временем. Спасибо за интересный рассказ. Если у нас возникнут вопросы, мы непременно вас побеспокоим, – раскланялся Собакин.
- Милости просим заходить, когда сочтёте нужным, Вильям Яковлевич. Я вас запишу за собой в любое время. А, кстати, почему вы к нам не баллотируетесь? Уж кому-кому, а вам -  сам Бог велел.
- Я думаю, что у вас и без меня очередников достаточно.
- Напрасно, – возразил старшина. – Вас, мы всегда рады видеть в своих рядах. Если не ошибаюсь, ваш батюшка состоял в нашем клубе.
- Так, то - батюшка, а то – я, – засмеялся Вильям Яковлевич. – Куда мне суконным рылом да в калашный ряд.
- Ну, это вы напрасно прибедняетесь, – со знанием дела ответил Сокольский. – Ваше «суконное рыло», как вы изволили выразиться, будет познатнее кое-кого из наших «калашных».
- Уважаемый Александр Львович, – прервал его излияния Собакин, – позвольте мне со своими помощниками пройтись по верхней анфиладе клуба, так сказать, без охраны?
Сокольский с кислой улыбочкой ответил чуть суше, чем требовала учтивость.
- Как вам угодно. Я только подумал, что у вас могут возникнуть ещё какие-нибудь вопросы.
- Пожалуй, мы всё-таки пройдёмся одни, – гнул своё Собакин. – Хочется, знаете ли, без лишних слов проникнуться атмосферой клуба. Я ведь здесь бывал всего-то считанные разы, да и то ради деловых встреч.
Церемонно распрощавшись, старшина ретировался, доведя гостей до внешней лестницы на второй этаж. При этом он поглядел на кого-то невидимого наверху и кивнул головой. В тот же миг дверь второго этажа неслышно отворилась, впуская гостей.
Они опять пошли во «фруктовую», с которой начали повторный обход клуба. Теперь в залах народу прибавилось. В той же «фруктовой», расположилась небольшая компания и приятно угощалась хорошими закусками. В «греческой» зале за шахматной доской сражался бравого вида генерал с седеньким, тщедушного вида, старичком. Причём, большее подобострастие в общении выказывал военный. К ним был придвинут сервировочный столик на колёсах, где стояли отнюдь не средиземноморские деликатесы, а бутылка коньяку с резаным лимоном. Повторно проходя залы, сыщики уже примечали прислугу. На внутренней белокаменной лестнице на третий, служебный этаж, уборщик с закатанными рукавами усердно тёр пятно на ковровой дорожке. Дверь лакейской стояла приоткрытой, и было видно, как рабочие прибивают к стене дополнительные вешалки. В парадной части клуба, в «портретной», лакеи расставляли ломберные столы, вокруг них крутился маркёр. В бильярдной всё также стучали шары, раздавалась весёлая брань, в жарком воздухе терпко пахло офицерской амуницией - разгорячённые мужчины играли, так сказать, рассупонившись. В библиотеке Ипатов заинтересовался старинными, видимо английскими напольными часами, которые вдруг тяжёлым басом ударили три пополудни под самым его ухом. И как эхо, понёсся по всей анфиладе перезвон других часов клуба. Канделябров остановился перед книжными шкафами и, свернув голову набок, читал корешки книг. Вильям Яковлевич, обежав взглядом читальную залу, вышел из других её дверей и оказался в небольшой комнате, окнами на Тверскую. Вдруг, непонятно откуда, вышел человек в ливрее в обнимку с хрустальными настольными лампами и поставил их на маленькие столешницы у окон. Потом, молча поклонился в сторону гостя, и также беззвучно удалился за тяжёлую бархатную портьеру в углу комнаты. Заглянув туда, сыщик обнаружил лестницу.
- Одно я понял, – сказал Собакин, вернувшись к своим спутникам, - если нам придётся заниматься этим делом, то разбираться, кто и когда вошёл или вышел из «фруктовой» - безнадёжное дело. Здесь ходов, как в кротовой норе, и обслуги столько, что сам чёрт не сосчитает. Придётся идти другим путём.
- Каким? – поинтересовался Ипатов.
- Классическим. Будем выяснять, кому этот алмаз так приспичил, и кто мог рискнуть пойти на такое. Вопрос: почему преступник выбрал Английский клуб? Допустим, он мог видеться с Поливановым только в этих стенах. Может, сыграло свою роль и то, что высшее общество не допустит публичной огласки происшествия и значит, в случае провала, больше шансов уйти от ответственности. Скорее всего, это – член клуба или его служащий. За пару-тройку гостевых визитов в здешнем укладе не разберёшься и детали преступления не разработаешь. Для такой операции нужно быть в этой среде, как рыба в воде и быть хорошо знакомым с Поливановым, чтобы запросто подойти к его столу во время ужина. Такую бестактность может позволить себе только близкий приятель или друг. И потом, ничто не показывает, что кражу, а возможно и убийство, совершил одиночка.
- А вдруг это кто-нибудь из этих, длинноволосых? – предположил Канделябров. – Может, какая-нибудь группировка решила таким случаем опозорить клуб?  Много их сейчас развелось революционеров этих, оглашенных.
- Во-первых, сюда, как оказалось, не так-то легко проникнуть чужому человеку. А во-вторых, кой чёрт им сдался Поливанов? Тоже мне – фигура! Если ты этому делу политику пришиваешь, то нынешние террористы устроили бы публичную акцию и обязательно с государственным лицом. Что ж ты думаешь, они не понимают, что в Английский клуб пуля может и влетит, но - с концами, а им нужно, чтобы громыхнуло на всю Россию. Нет, Спиридон Кондратьич, дело в алмазе – это ясно. Похоже, что его владельцу подмешали какой-то отравы в еду и забрали ценность.
- Может, это была большая доза снотворного? – усомнился Канделябров.
- Нет, скорее всего, яд. На лицо явные признаки воздействия на сердечную деятельность. Нет, это - яд, – убеждённо повторил Вильям Яковлевич.
- Врачи нашли смерть естественной, – вставил Ипатов.
- Подвести убийство под естественную смерть не так уж трудно. И яд, при желании, всегда можно достать. Даже из цикуты - кошачьей петрушки - растения, которое растёт под ногами, можно выделить цианид. Подойдёт и зонтичный пятнистый болиголов, который, между прочим, был официальным ядом в Древней Греции. Именно его принял Сократ .
- Да, задача, – вздохнул Канделябров. – Пожалуй, дело может оказаться сложным.
- Не всё же вам с Ипатовым всякой мелочёвкой заниматься, надо, иной раз, и настоящее дело разобрать, – съязвил Собакин.
- Может кольцо найдётся, – понадеялся Александр Прохорович. – Старшины говорят, что у них здесь не воруют.
- И, тем не менее, «Чёрное сердце» пропало.
                                     
                                       ***
 
Вернувшись к себе на Сретенку, сыщики сели обедать. В открытые окна вместе с жаром летнего города врывался грохот торговой улицы. Раздуваемые пыльным ветром, голубые занавески подхватывали от неё густые запахи и с силой вдували их в столовую.
На обед Канделябров подавал отменный борщ с расстегаями от Тестова , жареное мясо с сыром (Спиридон называл его почему-то «гусарской печенью») и воздушную «шарлотку» с  яблоками и грушами, которую он испёк собственноручно ещё утром.
Хозяин ел вяло, временами морщась от слишком натуральных запахов Сретенки.
- Послушай, Спиридон Кондратьич, может, лишим себя «освежающего» воздуха, хотя бы на время обеда? - спросил он слугу.
- Так что ж теперь, задыхаться, что ли? – поднял белобрысые бровки Канделябров. -  Говорил я вам, что надо купить усадебку на природе. Жили бы сейчас, как приличные господа, дышали бы себе полной грудью. Так нет, копти тут с вами.
- Надоел ты мне, братец, со своей усадебкой. Ты тут-то еле управляешься с хозяйством, а хочешь взвалить на себя ещё одну обузу. Ну, уж - нет! Мне, в первую очередь, нужен опытный помощник в моей работе, а не эконом пополам с кухаркой. А ты ещё метишь в управляющие.
- Найдём подходящих людей, – не унимался Канделябров, шумно меняя тарелки. – Всё можно организовать в лучшем виде. Сами потом благодарить будете.
- Ты же меня знаешь, – с раздражением ответил Собакин. – Для меня, чужой человек в доме – хуже некуда. Это для меня уже не дом, а - присутственное место. Мне тебя за глаза хватает, да вот ещё Ипатов как-то прижился. Но, это уже предел, понял? А ты мне за собственные деньги предлагаешь приобрести недвижимость, где я появляться-то буду от силы месяц в году, а заботиться об этой усадебке придётся целый год!
- Повторяю вам, можно найти надёжных людей, - продолжал внушать Канделябров. – Привыкните и к ним. К Ипатову же привыкли?
- Я тебе русским языком отвечаю: Ипатов – это предел.
- Нелюдимый, какой!  – не мог остановиться ядовитый Спиридон. – А у кого в прошлом году, на Масленой неделе о-го-го какой предел жил здесь почитай всю неделю, когда её венчанная половина моталась по уездам с инспекцией?!
- Ну, завёл шарманку. Да, между прочим, если уж речь зашла о гостях. Совсем забыл тебе сказать. С сегодняшней утренней почтой мне пришло письмо от отца Меркурия. По всей вероятности, его преподобие скоро пожалует к нам в гости. Готовь ему комнату.
- Охти, радость-то, какая! – весь засветился Канделябров.
Ипатов сидел за столом, как мышь. Поначалу, когда молодой человек услышал от Вильяма Яковлевича, что он – «предел», затрепетал – как бы не выгнали. Потом отпустило: понял, что дело не в нём. Теперь, при упоминании священной особы он снова насторожился. Что ж, пуганая ворона куста боится!  А вдруг колесо фортуны откатится от раба Божия Александра, в неизвестном направлении в связи с прибытием нового лица под кров любимого начальника?
Будто почувствовав терзания молодого помощника, Собакин ему пояснил:
- Видите ли, Александр Прохорович, есть у меня дальний родственник – Алексей Филиппович Собакин, при постриге и сане – иеромонах Меркурий. Как видите, в моей родне не я один такой несуразный со стилистическим ляпом. Хотя, - Вильям Яковлевич задумался, - нашу фамилию с каким именем не соедини – всё неладно будет. Так вот, – продолжал он, – этот самый отец Меркурий – фигура довольно одиозная, но колоритная – сами увидите. Из-за неуживчивого характера он объездил пол-России, и нигде покоя от него нет. Он у меня -  правдолюбец. Как ушёл из Чудова монастыря, так и болтает его по белу свету, как утлое судёнышко в бурю – всё никак не пристанет к берегу. Судя по письму, опять его попросили. Если бы не какие-то его церковные связи, то его давно бы запретили в служении и выслали, куда Макар телят не гонял. В Москве, в Чудове, у него тоже есть покровители, которые ему тайно благоволят. Видимо, он приедет с ними совет держать о своём будущем. Написал, что днями будет в Москве. Дядя всегда у меня останавливается на радость моему «эконому».
И Собакин выразительно посмотрел на Канделяброва.
- Потому что почитаю сего мужа за достойнейшего из христиан среди живущих, – твёрдо ответил «эконом».
- Ну и на здоровье, – примирительно откликнулся Вильям Яковлевич, встал из-за стола и добавил: – У Кондратьича отец Меркурий - второй после Бога.

                                        ***
 
Следующий день начался для Ипатова с беготни. До обеда, не чуя под собой ног, носился он, по Москве исполняя мелкие, как блохи, поручения начальника. Вильям Яковлевич во всём требовал прямо-таки скрупулезной точности исполнения, будь то даже копеечное дело или вовсе дармовое. Ну и отлично. Александр Прохорович на всё готов. Он с каждым днём всё больше и больше влюблялся в своего Брюса. Всё в характере и поведении начальника вызывало восхищение у юного романтика. Теперь Ипатов знал, что Вильям Яковлевич нередко берётся помогать малоимущим, как говорит он сам, борется с несправедливостью земного бытия. Даёт бедным деньги, оплачивает им адвокатов и стряпчих. За внешней надменностью и грубоватостью обхождения, Ипатов увидел в нём тонкую и отзывчивую душу. Особенно поразил его недавний случай. Сосед Собакина – мебельщик Турчинов (тысячами, между прочим, ворочает) - поднял на ноги пол-Москвы из-за пропажи своей любимой собаки, которую увели у него среди бела дня прямо со двора. Искали-искали – толку никакого. Турчинов тогда слёзно пришёл просить Вильяма Яковлевича отыскать животное. Собачка эта была знаменита не только на всю Сретенку, но и Москву. На вид – смотреть не на что: куцая, рыженькая дворняжка на тонких ножках. Ну, танцевала, кружась вокруг себя до самозабвения, умела на носу держать кусок сахару, сидя на задних лапах, душевно подвывала соседнему дворнику, когда тот в праздники играл на гармошке – и всё. На таких собачек можно посмотреть в бродячем цирке за гривенник. К этому следует добавить, что она ничего не стерегла и даже на котов и мышей не лаяла. Но, только стоило её позвать: «Риска, Риска», как эта никчёмная собаченция бежала опрометью, кидалась тому человеку в ноги или на грудь и начинала ласкаться и выражать такую неподдельную радость, что того, аж в пот бросало, и слеза прошибала.  Бог весть как это у неё получалось, но равнодушных к такому проявлению чувств не было. Была в этой собачонке частица всеобъемлющей вселенской Любви, которая, как сказано в «Послании апостола Павла»: «всему верит, всего надеется, всё переносит и никогда не перестаёт». Она ничего не требовала, ни в чём не упрекала, а только любила. Конечно, бо;льшая часть такой обильной любви доставалась самому Турчинову. Он её ревновал по-чёрному, держал на привязи, не выпускал из дома и даже прятал в погребе, но всё было безполезно. Стоило Риске вырваться из домашнего плена, как она тут же бросалась ко всем со своими ласками.
- Проститутка! Курва! На живодёрню сдам! – орал на всю улицу Турчинов, замечая, как его ненаглядная пигалица бросается к первому встречному.
Народ смеялся. Но те, кто хоть раз испытал на себе силу Рискиной любви, как намагниченные тянулись к дому мебельщика. Собаку крали много раз, но она скоро находилась. Очень быстро по Москве проносился слух, что вот де за Яузой или где-нибудь на Пресне появилась забавная собачонка. Турчинов моментально собирался и ехал с облавой на похитителей. После диких сцен («Не отнимайте собачку, заплачу любые деньги!»)  беглянку возвращали домой. И всё начиналось сначала. Чувствительный Канделябров был большим поклонником соседской знаменитости и постоянно таскал ей «подарочки». Его любимец, кот Бекон – толстый рыжий ленивец с отвратительными повадками вора и бабника, просто одуревал при виде Риски. А она, видя свою власть над бедным животным, облизывала ему морду и нещадно тормошила, требуя игр. Бекон постоянно слонялся у соседского забора в надежде на встречу с вертлявой чаровницей, а увидев предмет обожания, норовил кавалерским образом приударить за ней, что вызывало хохот у всей округи. Не обходилось и без драк, поскольку в стремлении быть ближе к даме сердца он был не одинок. Канделябров с сокрушением взирал на несчастного кота, который периодически возвращался с улицы изрядно потрёпанный.
- Вот это я понимаю! – смеялся Собакин. – Какова сила женских ласк!
- За что вы собачку обижаете? – стыдил его Спиридон. – По своей испорченности, вы, извините, Вилим Яковлевич, сути не улавливаете. Риска – настоящая христианская душа, которая Бог весть по какой причине промахнулась и не попала в человеческий облик. Господь велел всех любить, кроме грехов человеческих. Она, сердешная всех и любит, как умеет. Потому-то вся живая тварь к ней и тянется. Ведь в нашем окаянном мiре любви бескорыстной днём с огнём не найти.
На удивление, Собакин тогда спорить с помощником не стал, а когда собачка пропала, взялся её искать. На поиски «христианки» ушла неделя, так что пришлось даже кое-какие дела перенести на потом. В конце концов, её нашли в бродячем шапито на подъезде к Можайску. Продал её туда лихой человек за трёшку. Перед расставанием с ним, она ластилась к нему, лизала руки и долго смотрела вслед, когда он уходил. Риску привезли домой, и мебельщик от радости чуть не помер: сердце схватило – вызывали врача.  А чуть опомнился, пришёл к Собакину, кланялся, благодарил и большие деньги принёс за розыск. Только сыщик пухлого пакета брать не стал, а сказал, что с «христианской собаки» наживаться - грех. Кондратьич тогда даже прослезился от чувств. Вот он, какой человек – Вильям Яковлевич Собакин-Брюс!
Исполнив дневные поручения, Ипатов возвращался в голубой особняк начальника пешком, уже изрядно измочаленный. Он по привычке экономил на извозчике и больше надеялся на собственные ноги, за что неоднократно был руган начальством.
- Александр Прохорович, дорогой, - выговаривал ему Собакин, -  ведь это крохоборство! Я вам выдаю отдельно деньги на проезд. Если надо – ещё добавлю. Зачем же пешком делать такие концы по городу, потом являться сюда с высунутым языком, красный как рак и выпивать ведро воды? Вы же так без ног останетесь!
«Ну да, сейчас! - думал про себя Ипатов. – Мы не графы, денег нам от папаши не припасено. Так я и выложу за просто так этот полтинник. Ноги, слава Богу, меня сами носят и денег не просят».
Подойдя к крыльцу, он с удивлением увидел дверь распахнутой, а в коридоре навалено множество дорожной поклажи. Там были даже две круглые цветные коробки, в каких дамы сохраняют свои шляпы.
«Никак долгожданный родственник пожаловал, – подумал Александр Прохорович. – Что это у монаха столько мiрского скарба или он не один приехал?».
Вдруг со второго этажа кубарем скатился друг сердешный – Канделябров. Лица на нём не было. Не видя ничего перед собой, с побагровевшей лысиной, он пролетел мимо своего молодого товарища и скрылся в комнатах, хлопнув дверью.
Ипатов опешил. Что-то было не так.  На цыпочках, еле дыша, он поднялся наверх, где прямо у лестницы ему было отгорожено «присутственное место» в виде письменного стола и этажерки с бумагами. Сидя тише мыши, он прислушивался к голосам в кабинете начальника. Хозяин разговаривал с какой-то дамой.
«Это кто ж такая? – недоумевал Ипатов.
Любопытство скоро разрешилось. Дверь открылась и на пороге появилась женщина. Женщина – слабо сказано. Вьющиеся пышные пепельные волосы, выразительные голубые глаза под тёмными дугами бровей, улыбчивый белозубый рот с пухлыми капризными губами – видение Александровых снов  во плоти стояло перед ним. На молодого человека повеяло ароматом цветов и речной свежести. Александр Прохорович дрогнул в коленках.
- А это кто у вас? – спросило видение.
Собакин представил своего нового помощника по всей форме и скороговоркой добавил:
- А это моя…  хорошая знакомая - Варвара Петровна Кашина. Очень кстати вы вернулись, Александр Прохорович, прошу вас с нами отобедать.
Начальник был явно обескуражен, но бодрился.
«Это та самая пассия начальника, о которой так убивался Канделябров, – вспомнил Ипатов, спускаясь в столовую. – Где он таких находит, интересно знать? С другой стороны, у Брюса абы какой и быть не может – сам туз!».
В столовой, с похоронным видом, прислуживал «эконом». За едой говорила в основном гостья. Собакин лишь изредка вставлял незначительные реплики. Ипатов, понятное дело, совсем молчал. Канделябров тоже помалкивал, но при этом грозно сверкал глазами, метал огненные стрелы в сторону госпожи Кашиной, сопел и громыхал посудой. Дама ничего не желала замечать, была довольна собой и окружающим мiром. Она с удовольствием уплетала чёрную икру на жареных булочках, пила шампанское и, теребя Вильяма Яковлевича за рукав, нежно ворковала с ним, нисколько не смущаясь посторонних.
- Представьте, Вилли, я ночи не спала, всё думала, как бы мне упорхнуть из дома и побыть нам вместе несколько дней, как тогда, помните, на масленице? Всё думала и думала, как мне обрадовать своего котика.
У Александра Прохоровича вспотели руки. Канделябров, стоя за спиной женщины, метнул такой уничтожающий взгляд в сторону Собакина, что любой другой умер бы на месте, но не таков был потомок графа Брюса – он и глазом не моргнул.
- Простите, что перебиваю вас, my darling . Спиридон, спасибо, можешь идти, если понадобится – я тебя позову. Я весь внимание, Barbie …
Ипатов боялся смотреть на Канделяброва. Тот ушёл в кухню, как Командор из «Дон Жуана», - железной поступью, не проронив ни слова.
А Варвара Петровна, разомлев от шампанского, которое, кстати сказать, никто кроме неё не пил, продолжала ангельским голоском:
- И наконец, я придумала, что мне, якобы, надо исполнить свой христианский долг и данный Богу обет - съездить помолиться в Троице-Сергиеву лавру. Алексей Александрович сразу закудахтал: «Какой такой обет, почему?». А я ему напомнила, что прошлой зимой у него был сильный бронхит и врачи опасались за его здоровье. Вот, говорю, я и дала обет съездить в лавру ради твоего выздоровления. Ты, спрашиваю, сейчас здоров? «Да», - отвечает. Ну вот, видишь, я тебя на ноги подняла, теперь надо исполнить свой долг, а то, не ровён час, опять захвораешь.  Муж действительно, чуть что – простужается. Всё из-за этих своих инспекционных поездок. Он, конечно, бросился меня благодарить, спасительницей назвал и отпустил. Вы мною довольны?
Собакин расхохотался.
- Забавно. Это приятная неожиданность, Варвара Петровна, что вы нашли возможность погостить у меня.  Значит, теперь вы будете у нас молиться?
В кухне с жутким грохотом что-то упало. Ипатов опрометью бросился на шум. На полу лежал вдребезги расколоченный столовый сервиз, между прочим, гордость Канделяброва, из какого-то севрского фарфора. Невозмутимый Бекон жадно лизал с пола остатки чёрной икры. Спиридон бессмысленными глазами смотрел на чавкающего кота и всё повторял:
- Наказал Бог вавилонской блудницей за наши грехи.
Из оцепенения его вывел вошедший Собакин. Хлопнув старого друга по спине, он сказал:
- Не дрейфь, Кондратьич, сдюжим. Мы с тобой и не в таких переделках бывали.
- Увольте. Я уйду, куда глаза глядят пока они тут, а заместо себя найду кого-нибудь за домом приглядывать.
-Вот ещё выдумал! Куда же ты денешься? – возмутился Собакин.
- А хоть в Новый Иерусалим съезжу - давно хотел.
- Оставайся, у нас здесь теперь будет тоже лавра.
- Какая такая лавра? – не понял юмора Канделябров.
- Для всех, госпожа Кашина поехала в лавру – со смешком объяснил ему Брюс.
Спиридон в сердцах плюнул.
- Нашли над чем смеяться! Бога не боитесь! – крикнул он. – Помяните моё слово: этакое кощунство не только ей, но и вам с рук не сойдёт.
- Тихо, Спиридон, не ори и не проповедуй – дама услышит, – железным голосом, без улыбки проговорил Собакин и вышел из кухни.
 Ипатов, не поднимая глаз на бунтующего Кондратьича, поплёлся за начальником.
- И сколько времени вы сможете радовать меня своим присутствием? – обратился Вильям Яковлевич к даме, когда с помощником вернулся в столовую.
- Дней пять-шесть свободно, – ответила красавица и, капризно надув губки, приказала: – Сегодня же отвезите меня куда-нибудь повеселиться.
- Как прикажите, моя прелесть, если конечно, не боитесь, что Алексей Александрович узнает об этом или ему расскажут ваши знакомые.
- Он большой домосед и, когда меня нет, никого не принимает. А когда я вернусь домой – пусть говорят. Скажу, что они всё перепутали и видели меня не сейчас, а на прошлой неделе с моим кузеном. Да мало ли что, можно нафантазировать.  Его друзья такие же старые олухи, как он сам!
Александр Прохорович сидел красный, как рак. Он был в очередной раз потрясён женским коварством и столь откровенными высказываниями приличной дамы. А ещё эти: «Вилли», «котик»! Сердце Ипатова разрывалось между преклонением перед ухарской молодцеватостью начальника и душевным согласием с Канделябровым. Собакин, наблюдая мучения Кондратьича и, видя замешательство молодого помощника, счёл благоразумным поскорее увезти Варвару Петровну на прогулку.
Перед уходом он зашёл в кухню и дружески сказал своему верному слуге:
- Спиридон, потерпи недельку. Куда я без тебя?  Совесть у тебя есть? Не оставишь же ты меня одного на целую неделю!
- Сил моих нет на это смотреть. Да ещё и мальчишку вконец испортите.  Не полезно ему такое видеть. Мало вам Урусовой? – тихо сказал Канделябров, не поворачиваясь лицом к Собакину и делая вид, что поглощён кухонной работой.
- Ну, знаешь! Нравственность должна лежать в характере человека. Если этого нет…  Недаром один из самых патриархальных писателей, небезызвестный тебе Оливер Голдсмит  говорил, что «добродетель, которая требует постоянной охраны, едва ли заслуживает часового».
- Одно дело, когда молодой, духовно неокрепший организм, спотыкается по неопытности, а другое дело, когда человек многоопытный толкает такого сосунка, как наш Ипатов, в бездну греха, – не поворачиваясь, парировал Канделябров.
- Помилуй, Спиридон, в какую такую «бездну»? Ты бредишь. Он что, девица? Ему пора мужчиной становиться и опыта набираться, а ты его женщиной пугаешь, как малыша букой.
- Хорошего он опыта наберётся, глядя на вашу… Варвару Петровну, – обнаглел Канделябров.
У Собакина не дрогнул ни один мускул на лице, а только чуть сощурились и потемнели глаза.
- Вот видишь, тебе уезжать никак нельзя, – уже зло сказал он. – Подумай, на кого ты Александра оставляешь? Я по делам уйду, а он здесь с Варварой один на один останется.  Дело молодое, долго ли до греха?
Спиридон обернулся, внимательно посмотрел в лицо хозяина и тяжело вздохнул:
- Я вижу вашу иронию, Вилим Яковлевич. Простите меня за дерзость. Я забылся. На меня что-то нашло.
- Ну, вот ты и остыл, Спиридон. Отрадно. Напомни-ка  мне, что говорил твой любимый Лабрюйер  о дружбе.
- «Истинной дружбой могут быть связаны только те люди, которые умеют прощать друг другу мелкие недостатки».
- Вот видишь!
- Ничего себе, мелкие, – не удержался Канделябров.
- Опять за своё! -  зарычал Собакин.
- Всё-всё, я остаюсь, а вы, Вилим Яковлевич, уходите от греха. Дайте мне успокоиться.
Парочка уехала.  Ипатов остался помочь Кондратьичу убрать расколоченный сервиз. Душа просила разговора.
- Ты гляди что делается! – заорал Спиридон, как только за хозяином закрылась дверь. – Ты слышал? Господа Бога не побоялась приплести, чтобы хоть на несколько дней повеситься на шею чужому мужчине! И этот, баболюб, туда же! Вместо того, чтобы шугнуть её к такой-то матери, он сю-сю-сю, май дарлинг, Барби. Тьфу!  Да, голова у моего хозяина хорошая, да не тому досталась.
- Спиридон Кондратьич, не переживайте вы так. Вильям Яковлевич не маленький, сам разберётся. Может у них любовь? Вон она, какая писаная красавица! Разведётся с мужем да за Брюса нашего и выйдет. Будет у них настоящая семья, он и остепенится, – рассуждал Ипатов.
- Будет… на луне да в сказках, – переговорил его Канделябров. - Знаю я его. Баловство всё это. Был бы хлеб, а мыши найдутся. Думаешь, она у него первая? Сердца таких, как наш Собакин, до гробовой доски будут отданы самым доступным из приличных дам. А я тут многих повидал.
Вдруг Спиридон как-то весь обмяк, всхлипнул и посмотрел в угол, где у него висела икона Спасителя:
- Надо мне на себя зарок положить, чтобы хорошего человека от блудной страсти отвести.
- Это как это? - не понял Александр Прохорович.
- Дам обет Богу. Сколько можно эдак-то кувыркаться с замужним полом. А, ежели, он и впрямь задумает эти жернова;  себе на шею повесить – я уйду, несмотря на свой долг, как пить дать уйду, – упрямо повторил Спиридон.
                                                                        
                                         ***
 
На следующий день Ипатова в особняке встретил не Канделябров, а вертлявая горничная Варвары Петровны – Поля. На первом этаже, в задней, хозяйственной части дома, дым стоял коромыслом. На длинных верёвках через всю гладильную висели наряды госпожи Кашиной. Любопытная горничная влезла и в «маскарадную» под предлогом того, что ей некуда положить барынины вещи, а «тут вон какая комнатища». Её напор напрочь пресёк воинственный Спиридон. Канделябров стоял насмерть и не пустил «вздорную девку» во «святая святых» сыскного перевоплощения. Визгу было много. В столовой, где стояло пианино, Варвара Петровна постоянно музицировала. Играла она изрядно, но репертуар оставлял желать лучшего. Сентиментальная музыка доводила мужчин до зубной боли. Каждый час хлопала входная дверь. Это посыльные то и дело приносили купленные госпожой Кашиной «милые пустяки»: то коробки с шоколадом от Эйнема, то знаменитые духи «Букет императрикс» и растительную воду «Кавказские фиалки»  от Брокара, а то и новомодную шляпу с малиновыми перьями и множество ещё какой-то ерунды. Это, не считая огромных букетов, которые были расставлены по всему дому. Канделяброву было приказано больше самому не стряпать, а брать обеды в ресторане «Берлин», на Рождественке - так приличнее. Любимый чай Спиридона «Чёрный перл» был изгнан, а велено было покупать зелёный - «Жемчужный» и жёлтый - «Юнфачо». Брать их надобно было только на Покровке, в китайском магазине «Та–Шен–Юй» и нигде больше. Собакину было наплевать – он пил только кофе, а вот помощнички от зелёного чая заскучали. От этой кутерьмы Канделябров изнемогал. Автоматически исполняя приказания «навязавшейся чёртовой куклы», он только и думал о том, что этот Содом  через неделю кончится. Только это и оживляло его омертвевшую душу. Вильям Яковлевич, напротив, был оживлён, даже, можно сказать, не по возрасту шаловлив и снисходителен к своей любовнице, со смехом наблюдая кавардак в своём доме.
- За удовольствие надо платить, – говорил он Спиридону.
«Интересно, какое удовольствие от этого безобразия имею я?» –  вопрошал про себя Канделябров, но произнести это вслух не рисковал.
По всей видимости, хозяина это не интересовало.
 Ипатов исподтишка следил за женским полом и даже помог Поле принести в гладильнуюугли для утюга. Там его и застукал бдительный Кондратьич, когда неумело приобнял жеманную девицу.

                                          ***

  Гром среди ясного неба раздался после обеда, когда Вильям Яковлевич в любовном угаре отбыл со своей Барби в театр.  В это время Спиридон Кондратьич ругался с горничной, которая засовывала свой курносый нос в кухню, куда и самому хозяину ход был ограничен. Ипатов в своём углу разбирал почту Собакина и первым услышал входной звонок. Заранее предполагая, что это очередной посыльный, он, не спеша пошёл открывать.  На крыльце стоял низенький старичок в серой суконной рясе, старенькой, вытертой скуфейке и с небольшим сундучком в руках.
- Молитвами святых отец наших, - дребезжащим голоском пропел монах, снимая головной убор. – Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.
- Аминь, – выдохнул Ипатов.
За спиной молодого человека закудахтал Канделябров:
- Отец Меркурий! Милости просим! Дошли мои молитвы. Сам Господь, по милости Своей, послал вас к нам!
- У Господа всего много, а милости ещё больше, – отвечал старичок, переступая порог дома и троекратно целуясь со Спиридоном.
Ипатов, не дожидаясь Канделяброва, представился сам, шаркнув ножкой. Отец Меркурий дотянулся до макушки молодого человека, перекрестил его и слегка потрепал по голове:
- Как вам здесь живётся-служится, вьюнош?
- Слава Богу за всё.
- А где сам племянничек? Нету дома? Ну, ведите меня куда-нибудь на отдых. Я смерть, как замучился: в дороге больше суток.
- Пока я вам комнатку подготовлю, пожалуйте на мою половину, вам там покойнее будет, – затараторил Спиридон и увёл гостя к себе.
Скоро он появился и торопливо сказал, натягивая сюртук:
- Я отцу Меркурию в квас плеснул снотворного. Теперь он долго спать будет. А сам побегу за Вилимом Яковлевичем в театр. Нельзя допустить, чтобы духовное лицо увидело у нас эту ...  А ты карауль Полину, чтоб она не визжала и не топала до нашего прихода – не равён час, отца разбудит.

                                                                     
                                       ***
 
 Часа через два приехали Собакин с Варварой Петровной и Канделябров. Совещание проходило в кабинете хозяина. Госпожа Кашина истерично заявила, что не двинется с места ради какого-то попа, тем более, что только сегодня по её просьбе знакомая паломница должна была послать из Сергиева Посада телеграмму мужу: «Говею молюсь буду через пять дней целую варя».
- Мы вас устроим в лучшую гостиницу, – убеждал её Спиридон.
- Вы что, погибели моей хотите? – взвилась Варвара Петровна. – Вы что, забыли кто мой муж? Он – председатель санитарной комиссии общественных и питейных заведений. Ему кланяются все гостиницы, меблированные комнаты и гостиные дворы города! Если я там появлюсь – дойдёт до мужа и будет скандал!
- Успокойтесь, Варвара Петровна, он не подумал. Сейчас мы что-нибудь придумаем, – утешал её Собакин.
- С места не сдвинусь, – твердила Кашина. – Никуда отсюда не поеду ещё пять дней.
- Только не здесь, – опять подал голос Канделябров. – Поймите, родственник, к тому же священник и вы - несовместимы.
-Что-о? – опешила дама. – Вилли, выгоните этого хама вон! Он мне давно надоел!
- Спиридон Кондратьевич, не забывайся! – грозно сказал Вилли.
- Я придумал, – не унимался Канделябров. – Почему бы Варваре Петровне действительно не съездить в лавру, раз такие обстоятельства складываются?  Может, отец Меркурий нарочно послан Господом Богом кое-кому для вразумления?
- Не поеду, – топнула ногой Варвара. – Сам туда езжай, дурак!
- Надо на время устроить Варвару Петровну у каких-нибудь хороших знакомых, – подал голос Ипатов, на которого до сих пор никто не обращал внимания.
Все разом обернулись к нему.
- Точно! – обрадовался «дурак». – Мы отправим Варвару Петровну к Ипатову. Меньше сору из избы будет вынесено.
- Куда – куда? – удивилась дама.
- Варвара Петровна, а если, действительно, вам на одну ночь переселиться под надёжный кров Ипатова? – воскликнул Собакин - Он снимает квартиру у почтенной дамы совсем рядом отсюда. А завтра я у ваших ног, и мы что-нибудь придумаем поинтересней. В конце концов, я сниму квартиру, и мы будем вместе, сколько захотите. Ну, соглашайся, Barby, будь умницей!
-Ну, если вы настаиваете, –  недовольно вздохнула Варвара Петровна, – будь по-вашему, но только на одну ночь. Да, кстати, а как же моя Поля?
- Дадите ей денег и отпуск, – нашёлся Канделябров. – Она, кажется, калужская? По чугунке  часа за четыре будет дома. День-два у родных погостит и назад. Она вам ещё спасибо скажет.
Ипатов стоял столбом. Куда же он её денет, эту Барби?  Святые угодники, защитите! Как он приведёт её к своей квартирной хозяйке? Она - женщина благочестивая, строгих правил, пожалуй, что и взашей выгонит их обоих, да ещё от дома откажет.
- Спиридон Кондратьевич, Елена Васильевна -  ваша родственница, а потому будет лучше, если вы сами ей объясните обстоятельства дела и что я тут не причём. Сделайте милость, пойдёмте с нами.
- Надо подумать, что ей сказать, - поскрёб в лысой голове Канделябров, – Я госпожу Кашину родственницей назвать не смогу: Прохорова знает, что у меня из родни – никого. Знает она, что и у Вилима Яковлевича никого, кроме отца Меркурия нет. Женщину, которую привели к ней в дом мужчины, она ни за что не примет – воспитание не то.
- А что, если мы Варвару Петровну переоденем в мужское платье? – предложил Собакин. – Скажем хозяйке, что это товарищ Александра Прохоровича, приехал из Сергиева Посада и просится переночевать только до утра.
- Я волосы резать не дам, – надула губы Варвара.
- А и не надо. Пусть Поля заплетёт их вам потуже в косы и заколет сзади. А мы уберём вашу красоту под парик. На это у нас Спиридон Кондратьич – большой мастер.
В «маскарадной» закипела работа. Через час с небольшим госпожу Кашину было не узнать. Перед мужчинами стоял хорошенький семинарист с локонами до плеч, с лёгким, чуть заметным пушком над верхней губой и связкой духовных книг в руках.
- Прекрасная работа, – оценил Собакин. – До утра продержится, а больше и не надо.
- Я покоряюсь давлению, но всё же нахожу это странным, Вильям Яковлевич. Я не ожидала от вас таких действий! – трагическим голосом произнёс «семинарист». - Вы наш роман превращаете в дешёвый водевиль.
В ответ Собакин бросился целовать Варваре ручки, тормошить и бурно восхищаться её преображением.
- Вам хотелось встряхнуться после монотонной супружеской жизни? – вопрошал он с повышенным энтузиазмом. - Чем плох этот маскарад? Завтра на новой квартире мы отметим шампанским ваш дебют.
 Кашина повеселела, но изредка на её красивом лице проносилось облачко недовольства. Любовник как мог, старался его разогнать.
Дальше – больше. Когда новоявленные «товарищи» вместе с Канделябровым заявилась на квартиру к Ипатову, хозяйка была недоступна. Она у себя в спальне в упоении читала новый номер  «Московского листка» и, поначалу, совсем не откликалась на призывы Ипатова, но потом, по ходатайству Спиридона, пробурчала в полуоткрытую дверь, что разрешает ночевать гостю в комнате Ипатова. И, чтоб -  не шумели!
Все трое стояли за дверью хозяйки в немой сцене, уставившись друг на друга. Первым очнулся Канделябров. Он, хоть в душе и сочувствовал Ипатову, но считал такую ситуацию меньшим злом, чем пребывание чужой жены в постели хозяина, в то время, когда у них гостит иеромонах.
- Ничего страшного нет, – заверил он «семинариста». - Александр Прохорович вас устроит на ночлег, а сам переночует вон, хоть на том топчане в прихожей или ляжет на диване в гостиной, а утром скажет хозяйке, что голова разболелась или живот и, что он не хотел доставлять беспокойство товарищу. А тут и Вилим Яковлевич подоспеет.
Быстро попрощавшись, он побежал домой докладывать хозяину, что всё в порядке, оставив двух обалдевших «товарищей» в одной комнате с одной кроватью.

                                                                   
                                        ***
 
Совсем стемнело. Ипатов зажёг лампу. Варвара сидела на его кровати и, не мигая, смотрела на него большими голубыми глазами.
- И как вы будете меня устраивать? – спросила красавица.
- Вы будете ночевать здесь, а я подожду, пока Елена Васильевна с Липой улягутся спать, и пойду в гостиную на диван – сдавленным голосом ответил молодой человек. – Вы не беспокойтесь, они рано ложатся.
Варвара всё также пристально смотрела на Ипатова.
- Как вас зовут? – спросила она, как будто увидела его впервые.
- Александром… Прохоровичем.
- Вот что, Александр, хотите стать орудием мести женщины за её поруганные чувства, за то, что меня, Варвару Кашину, променяли на старую монашескую рясу?
- Нет! – категорично заявил Ипатов, пятясь к двери. – Ни за что!
А это мы сейчас проверим, – грозно молвила красавица и погасила лампу.

                                                                           
                                      ***
 
У Ипатова всё плыло перед глазами, сладостно щемило сердце, и надрывно ныла душа о прошедшей ночи. С раннего утра он тщетно пытался разбудить Варвару, которая укрывшись гривой своих роскошных волос, спала беспробудным сном. В ответ на его призывы, прелестница посылала его куда подальше и говорила, что в такую рань она встать не в состоянии.
Пришлось Ипатову одному идти завтракать к квартирной хозяйке и объяснять ей, что его товарищ всю ночь читал богословские труды и только под утро заснул.
«Что я говорю? Ужас! – думал предатель, не прикасаясь к еде. - Как в глаза смотреть Собакину? Бывает же такое счастье, что люди, даже молодые, умирают в одночасье от разрыва сердца!».
Елена Васильевна из-за самовара пристально смотрела на своего постояльца.
- Что это с вами, батюшка вы мой, сделалось? Никак вы голову себе расшибли?
Ипатов нервно затеребил большую шишку на лбу и царапину на переносице.
- Это так… пустяки…вчера…случайно…
- А что это, Александр Прохорович, от вас духами пахнет?
- Это так… вчера…случайно…
- Ага, – грозно сказала проницательная старушка, – теперь, я бы хотела посмотреть на вашего товарища.
Ипатов вскочил, как ошпаренный, и опрометью бросился в свою комнату.
- Сейчас он выйдет, – прокричал он на бегу. – Я его сейчас к вам приведу.
Заперев дверь изнутри, молодой человек рывком поднял спящую Кашину с кровати и попытался одеть её бесчувственное тело.
- Александр, не хулиганьте, – сонно отбивалась Варвара. – Что за игры в такую рань? Лучше идите ко мне в объятия, мой мальчик!
«Мальчик» издал протяжный вопль и с удвоенной силой стал застёгивать бесчисленные пуговки нижнего белья Варвары Петровны.
Вдруг он замер. Задребезжал входной колокольчик, и Липа открыла дверь. Как и обещал, пришёл Собакин.
Предвкушая страшную развязку, Ипатов с удвоенной быстротой принялся натягивать брюки на стройные ножки чаровницы, в душе понимая, что это уже никого не спасёт.
Он слышал, как его хозяйка что-то тихо говорила Вильяму Яковлевичу, а потом громко попросила его разобраться, в чём дело.
- Ипатов, – постучал Собакин, – отоприте.
Рука помощника, помимо его воли, сама откинула крючок. Нервы молодого человека были на пределе. Он хорошо понимал, что крючок не помеха в таком деле и для такого человека, как Брюс.
Вошёл начальник и внимательным взглядом осмотрел комнату, разобранную кровать, самих «товарищей», нахмурился и тихо сказал:
- Я не очень рано вас обеспокоил своим визитом, драгоценная Варвара Петровна?
Госпожа Кашина окончательно проснулась и стояла полуодетая с распущенными кудрями, как богиня Диана, готовая к охоте.
- В самый раз. Вот только ваш бестолковый помощник никак не может помочь мне одеться. Помогите вы мне, раз пришли.
На Ипатова Собакин больше не смотрел, как будто его и не было. Воспользовавшись этим, Александр Прохорович опрометью кинулся вон не только из комнаты, но и из дому. Через пятнадцать минут он уже сидел в кухне у Канделяброва и, хлюпая носом, рассказывал о проклятой ночи.
- Спиридон Кондратьич, верьте, и в мыслях ничего не имел, как на Духу вам говорю. Вот могу перед иконой побожиться. Она сама на меня кинулась. Ты, говорит, будешь моим орудием мести. Я чуть Богу душу не отдал. До сих пор коленки дрожат. Думал, что живым от неё не уйду. Я всю ночь глаз не сомкнул. Что же теперь будет, Спиридон Кондратьич, а?
- Чего это у тебя, пакостник, вся морда разворочена? – пытал его Канделябров.
- Так говорю вам, что она на меня кинулась, как тигрица. В темноте всё происходило. Я поначалу отбивался, а потом изнемог.
- Тьфу ты! Не говори мне о своих безобразиях! - закричал Спиридон, замахиваясь на Ипатова большой деревянной ложкой, которой замешивал тесто для блинов.
- Вам хорошо рассуждать, а мне каково? – жалобил его Александр Прохорович.
- Ладно, не дрейфь, как говорит Брюс.  Уже то хорошо, что теперь эта короста от нас отпадёт. Вилим такого терпеть не станет.
- Ага, отпадёт вместе со мной. А я ни сном, ни духом, – опять завёл шарманку Ипатов. – Помогите, Спиридон Кондратьич, век буду за вас Бога молить, в поминанье  запишу!
Раздался входной звонок.  Молодой человек, как загнанный заяц заметался по кухне. Спиридон хлопнул его по спине и пошёл открывать. Но, это был не хозяин. На пороге стоял господин Шандыбин, староста из Английского клуба.
- Прошу прощения, что так рано побеспокоил. Я хотел бы увидеть Вильяма Яковлевича.
- Сожалею, но его уже нет дома, – чинно ответил слуга. - Отбыл по делам. Будет не скоро. Что передать?
- Передайте ему, что по нашей договорённости, он обещал взяться за расследование дела о пропавшем «Чёрном сердце».
- Что, так и не нашли?
- К сожалению, нет.
- Вот и хорошо, – сказал Канделябров, закрывая дверь за посетителем. – Сейчас навалится работа – будет не до баб. Рассосётся как-нибудь. Утри сопли, Казанова.

                                                                         
                                     ***
 
К полудню проснулся отец Меркурий. Сладко потягиваясь и мелко крестясь, он проследовал в ванную комнату первого этажа.
- Я с дороги сильно притомился, но, чтобы столько проспать! – качал он плешивой головой -  Негоже монаху столько без молитвы быть. Вот искушение, прости Господи!
- Ничего, отец Меркурий, – утешал его Спиридон. – На светлую голову наверстаете. Я вам в гостевой комнате всё обустроил. И даже святой водичкой везде покропил.
Ипатов сидел в своём закутке и трясся от неизвестности – ждал возвращения начальника. А тот всё не шёл и не шёл. В особняке повисла непривычная, с некоторых пор, тишина. Только из гостевой слышалось молитвенное бормотание и частые вздохи отца Меркурия: монах   навёрстывал упущенное.
Ближе к трём хлопнула дверь – пришёл Собакин, быстро вбежал к себе наверх, кивнул, как ни в чём не бывало Ипатову, пошёл поздороваться с родственником и потребовал у Спиридона обед. Еда была постная, в угоду дорогому гостю и на редкость вкусная: Канделябров расстарался. У Ипатова со вчерашнего дня не было во рту маковой росинки, но кусок в горло не лез, несмотря на то, что стол ломился.
- Что это с вами приключилось, раб Божий Александр? – участливо спросил старший Собакин молодого человека. – Никак с преступником сразились пока я, окаянный, спал?
- Именно так, отче, – ответил за него Вильям Яковлевич. – Мой помощник – малый, хоть куда. Видите, какие отметины получил он этой ночью от одной бандитской руки. Теперь ждёт от меня заслуженной награды.
Ипатов поперхнулся стерлядью, да так, что весь побагровел, дыхание у него враз прекратилось, и он закатил глаза. Тут к нему подлетел Канделябров и со всего маху саданул по спине, отчего рыба вернулась на тарелку нетронутой.
Собакин надменно смотрел на своего помощника, точь-в-точь как на портрете смотрел его предок - граф Брюс. Александра Прохоровича крючило под этим взглядом, но он крепился. Не отводя тяжёлого взгляда от понурого молодца, Вильям Яковлевич вёл с родственником непринуждённую беседу.
- Надолго к нам?
- Не знаю, Вилли. У меня опять неприятности.
«Вилли! - думал про себя Ипатов, катая по столу хлебные шарики. – Чувствую, достанется мне от вашего Вилли. А в чём я собственно виноват? Сами навязали мне эту куклу!  Ах, какая у неё талия и грудь – с ума можно сойти. И волосы. Нет, это я не о том. Сам её мне спихнул, а теперь вон как глазами зыркает!  Интересно, куда он её дел? Небось, на квартиру устроил, жентельмен».
Собакин тоже слушал отца Меркурия в пол-уха.
«Он, конечно, сукин сын, но что с него взять? Мальчишка жидковат, а бабы это сразу видят. Эх, Barby, паскудница, отрываю тебя от сердца прямо с кровью. Ладно, забыли. Квартиру я ей нанял, оплатил и денег дал. Пусть ищет другого дурака такое терпеть».
- Виноват, я не понял, что у вас там произошло? Опять с благочинным?
- Бери выше – с нашим архиереем, владыкой Петром. Ищи, говорит, куда тебя, неслуха, примут, пока я добрый и с глаз моих убирайся. Вот так-то, голубь.
- А в чём дело?
- Не могу молчать. Мзду берут немереную и присваивают незаконно, через чего вера у простого народа остывает.
- Да ладно вам! Сказано, что клир  живёт с прихода.
- Так-то оно так, но ведь и совесть иметь надо. Получил копеечку, Богу данную, – запиши в доходную книгу. Истратил – запиши, куда и на что она пошла, хоть и на себя – отчитайся.
- Это всё мiрская суета и томление духа, – возразил Собакин. – Что, думаете, Богу нужны наши деньги?
- Положим, Господь не нуждается, но ведь деньги Ему несут, в Его Церковь. Значит за Его имуществом у нас догляд и учёт должён быть, и любой прихожанин имеет право знать, на что пошла его трудовая копейка. Возьмём нашего владыку. Я ведь, если ты помнишь, почти два года прожил в Екатерининской пу;стыни Подольского уезда. Это по Павелецкой ветке Рязанско-Уральской железки надо выйти на станции Расторгуево.
- Да знаю я, отче, – замахал на него руками Вилли. – Я же у вас был.
- Ты был, когда я в пустыни жил, а игумен меня с глаз долой отправил в Бутово, в приходскую школу детишек учить.
- Это почему же «с глаз долой»?
 - Помер в нашем уезде богатый человек - Жихарев, Царство ему Небесное, и завещал круглую сумму на церковь. Но не вообще, а конкретно, чтобы обновить церковь Воздвижения Креста Господня, которая стоит недалеко от его имения и чтобы положить при входе в храм чугунную плиту с его именем.
- Это ещё зачем?
- Для уничижения. Пусть, дескать, простой народ ходит и попирает ногами имя недостойного раба Божия Николая до скончания века.  А, может, кто и помянет его добрым словом или вздохнёт о его грехах, а Господь услышит. Ну вот. Отписал он, значит, эти деньги. А надо сказать, что саму эту церковь когда-то давно строил на свои средства дед ихний, Савелий Иваныч, о чём и запись есть в церковной книге. Благочестивый, говорят, был человек, не то, что внучёк, который, между нами говоря, удержу в пакостях не знал. Но, только, как учудит что позаковыристей, то скорей бежал к нашему архиерею, благо они были накоротке и ему в ноги бух: «Помолись за меня грешного, владыко святый!» и, смотря по греху, несколько сотенных в ручку. А перед смертью Господь пожалел поганца (видно дедушка на том свете крепко о том молился): стал он сильно болеть, грехи свои избаливать и через это одумался. Много денег своих раздал и упокоился аккурат на Светлой седмице . Это для нашего брата, монаха, знак добрый. Значит, Господь не отринул грешника, а сподобил представиться в самый большой православный праздник, когда, как говорят старцы, и на мытарствах бывают послабления. Ну вот. Помер он, а владыка денежки взял, а дело не сделал. Почитай полгода прошло, а он ни гу-гу. Я спрашиваю: «Владыко, может помочь чем?  Давайте я с подрядчиком каким совестливым поговорю о том, что в храме перво-наперво починить надо. В прошлом году, осенью, как дожди пошли, так в той церкви за водой ходить не надо: так с потолка и льёт, а весной смотрю: колокольня набок совсем пошла. Звонарь говорит, что благовестить опасается.  В ответ на мои слова владыка как зыркнет на меня. Не твоё это дело, говорит. У меня другие планы на эти деньги имеются: в епархии полно прорех. А покойному, говорит, все равно, на какое богоугодное дело пойдут его средства. Ему, говорит, уже зачлось на том свете, что он такую большую лепту Церкви пожертвовал. Я тогда говорю: «Вы ему на смертном одре обещали, а если бы не согласились, то он хотел эти деньги - двенадцать тысяч, отдать детскому приюту, куда он сдавал своих нагулянных детей». Архиерей в крик: «Ты кто такой, чучело, чтобы меня учить!» Вот и весь сказ. А ещё, на новолетие, на епархиальном собрании, я попросил показать годовые расчётные книги. Знаю точно, что было много пожертвований на нужды образования, а мне, веришь, копейки не дали, чтобы купить детям духовные книжки. Если бы не один добрый человек, то у меня бы в этом году для них и тетрадок не было. А детки мои из неимущих семей были, им помогать надо.
- Написали бы мне, я прислал бы вам денег, – вставил Собакин.
- Мне совестно, Вилли, я тебя уже всего обобрал. Как на новое место перевожусь, так ты мне помощь высылаешь. Только ты не думай, у меня все расходы в тетрадку записаны – могу показать.  Я монах, мне самому мало надо. А их я просто проверить хотел: куда они деньги дели. Мне надо-то было шестнадцать рублей на всё. Людям тяжело, а они в шёлковых рясах ходят, сладко едят и мягко спят. Я им объясняю, что в Святом Писании сказано, что вор не только тот, кто берёт не своё, но и тот, кто не раздаёт того, что имеет в избытке. Господи, Твоя воля, как они на меня кричали! А благочинный, тёмная его душа, грозил епитимьёй. Прогнали.
- Куда же вы теперь? Вас уже почитай все епархии перевидали, – покачал головой Вильям Яковлевич. –  Неужто, нет праведных пастырей?
- Почему нет? На них Церковь наша стоит и стоять будет. Только они не на виду, поэтому и праведники.
- Оставайтесь в Москве. Я за вас похлопочу.
- Нешто ты не помнишь, что я здесь уже служил? Не могу я в Москве. Столица не для меня. Людей много. Опять же начальство больно неприступное, прямо - небожители. У меня там один архиерей, а здесь все архиереи и только о мiрском и говорят. Хоть и далеко до столицы, а все дворцовые сплетни знают, всех министров по именам, и кто от кого в силе. Куда это годится, я тебя спрашиваю?
- Уходите на покой.
- Кому я нужен старый да глупый. У монаха «покой» может быть только на том свете. Ты ведь знаешь, я принял постриг в 61-ом году, в Клопском монастыре Новгородской епархии. Это в 20-ти верстах от Новгорода, где я родился и вырос. Потом была Духовная академия при новгородском Антониеве монастыре. После шести лет в захолустье, я стал мечтать, нет, не о мiрской жизни, а о духовном поприще. По протекции ректора академии, архиепископа, а тогда ещё только архимандрита, Макария Миролюбова , меня в 67-м перевели служить сюда, в Москву, в Чудов  монастырь. В перемене моей участи не последнюю роль сыграла наша фамилия. Помнишь, Вилли, я показывал тебе могилки наших предков, Собакиных, упокоенных у церкви Благовещения в Кремле, недалеко от праха воспитателя царя Алексея Михайловича, боярина Морозова?  Вот из-за этого родства и взяли. В Москве жизнь моя резко изменилась. Я попал на вершину православной благодати России. С любого места Московского Кремля ближе к Богу.  Первое время летал, ног под собой не чуял. Определили меня в монастырскую библиотеку. А там!  В руках держал список 12-ого века «Слова о Христе и антихристе» Ипполита Римского , «Толкование на Псалтырь» святого Федорита ,  собственноручное завещание святителя, митрополита Алексия  и переписанное им «Евангелие». Бывало, встану на третьем этаже, в архиерейской библиотеке у окон, что выходят на Царскую площадь , так и запла;чу от умиления, что Господь послал мне такое радостное поприще. О праздничных богослужениях и говорить нечего: архиереи служат, царская фамилия присутствует, князья да генералы стоят, а в конце служб столько христианских святынь выносят для поклонения, сколько за раз нигде не увидишь! При царских событиях их у всех московских храмов одалживают. Но и соблазнов, я вам доложу, не меньше. Чудов монастырь кафедральный, первый по чину, а потому там не только своя поварня, квасный погреб и пивоварня имеются, но и пирожная. К архиерейскому столу только к каждому сорту ухи, ну, там: стерляжьей, шафранной или судачьей подаются особые пироги.  Грибы, ягоды всегда наилучшие, везут со всех концов России-матушки. Хлебушек кремлёвский, в виде хомута, может, доводилось пробовать, душистый, во рту тает. Или, к примеру, чудовские калачи четвертные – на весь свет знамениты. А мне, так не было лучше нашего братского хлебушка – ржаного, - отец Меркурий вздохнул и продолжал: -  Нищих монастырские никогда не забывают – столы по праздникам такие ставят, что и приличный люд не брезгует угощаться. Но, вот году в 88-ом, стало мне на душе неспокойно: почувствовал, что заплывает она мiрским жирком от благополучной жизни. Решил я податься в глубинку, там Богу послужить, душу порадовать стяжанием. Уж как меня отговаривали наши отцы, как отговаривали!  А я им всё про духовный подвиг талдычил. Что, мол, без этого монах не монах, а как бы осьмушка от него. А они - давай надо мною смеяться! Куда же ты собрался? У нас испокон веку все неслухи, которые в прю  с властью входят или о послушании своём забывают, здесь, в Чудове, грехи замаливают. Тебе и уходить никуда не надо.  Мне тогда много кого припомнили: и епископа Емфимия ,  и  митрополита  Киприана и  патриарха Никона , которого Церковный Собор в Чудове приговорил к лишению звания.
 -  Думается мне, - заметил Вильям Яковлевич, - что Чудову вообще не везёт на знатных поселенцев. Вспомните  ещё Лжедмитрия  и Наполеона .
- Не согласен. В 1612-ом в этот монастырь поляки заточили патриарха Гермогена , а потом и замучили. Этот страдалец за веру и отечество стоит всех остальных.
- Пожалуй, вы правы, о нём я не подумал, – согласился младший Собакин. – Извините, отче, я вас увёл в сторону от вашего рассказа. Значит, братия вас отговаривала уходить из монастыря?
-  Ну да. Говорили: бери пример с нас - сиди и молчи. Сколько я их не убеждал, что не еретик какой-нибудь, а просто хочу жить в простоте и Богу служить через людей. А они надо мной насмехались и крутили у лба, дескать, от большой учёности крыша съехала. Хочешь выше нас быть? Смотри, живой на небо полетишь, как Илья, мы тебя за ноги ловить будем! И мой духовник, ныне покойный, отец Паисий долго не давал своего благословения на уход. Говорил, что это у меня искушение. Отпустил только тогда, когда я при всех, в одном подряснике на осеннем дожде и ветру, на коленях, перед окнами его кельи часов пять простоял. Плюнул и отпустил. Вот с тех пор я и маюсь как неприкаянный, но назад меня батогами не затащишь! Я эти годы ни на что не променяю и остановлюсь только там, где душа моя попросит.
-  Монаху грех не сидеть на месте! – возразил Собакин.
- А если душа болит от покойной жизни?
- Смиряться надо.
- Это называется не смирение, а соучастие в грехе, когда братия больше о животе своём печётся, чем о душе. Монахи должны круглые сутки чётки тянуть, умную молитву творить, за мiр молиться, а у нас что делается?  Посмотри на их высокопреосвященства: сначала входит шёлковый да парчовый живот с панагией , а уж потом сам заходит. Молитвы, какие им полагаются, за них послушники вычитывают.  Зависть к брату, сребролюбие, блудные разговоры, хорошо, если не дела. А отчего? От почитания тела своего выше души! Променяли своё апостольское первородство на чечевичную похлёбку. Я этого видеть не могу, ты меня знаешь, Вилли. Ведь на подлинном монашестве мiр держится!
- У вас уж очень стал непримиримый характер, – вздохнул Собакин. – Помнится, когда вы жили в Чудове, такого не было.
- Потому, что молодой ещё был, славы хотелось, себя любил больше Бога. Бывало, за то, что словом владел, доверяли мне в праздники проповедь говорить в церкви Чуда Архангела Михаила. Народу там – не протолкнуться, а я то и дело поглядываю на своё отражение в стекле, которым покрыта икона Спасителя. Вот, мол, я какой – мал да удал! Видишь, до чего дело дошло: вместо Бога я только себя видеть стал. У нас в монастырской церкви святителя Алексия женскому полу по уставу бывать не положено, так я специально норовил чаще в Михайловском служить, где мне московские дамочки ручку целовали, да пожимали, и в глаза заглядывали со значением. Вот до чего дело у меня дошло.
Заслушавшись монаха, Канделябров в этом месте в сердцах плюнул, а Ипатов только страдальчески вздохнул.
- Теперь расскажу, с чего у меня в жизни всё переменилось, - продолжал отец Меркурий. -  Служил я как-то в подмосковном Николо-Перервинском монастыре. Он с незапамятных времён приписан к Чудову и наша братия и посейчас туда по очереди ездит служить. Игумен у них в то время был - отец Савва – кристальной души человек, Царствие ему Небесное. Дело было на первой неделе Великого поста. Народу не так, чтобы много, все стояли с зажжёнными свечами, монахи читали перед алтарём канон Андрея Критского и Святое Евангелие.  Вдруг, от сильного сквозняка –  на улице в тот день был сильный ветер – почти у всех молящихся погасли свечи. Народ подался вперёд, чтобы зажечь огонь от свечей, которые у солеи  держали монахи. А я стоял впереди мiрян. Вдруг вижу, что из-за моего левого плеча просовывается совершенно голая волосатая рука с потухшей свечой и пытается у меня одолжиться огоньком. Обомлев, я обернулся назад и вижу самого натурального чёрта. Рыло у него, как у кабана. Эта пакость мне гнусно так, по-приятельски, ухмыляется, покровительственно кивает, как бы говоря: «Не бойся, я с тобой». Я глазами туда-сюда и вижу, что этого чертяку, никто, кроме меня, не видит. Сразу за ним стоял какой-то приличный господин, который смотрел сквозь эту образину, как через стекло. Зажмурился я покрепче, а когда снова открыл глаза, нечистого духа уже не было. Тут я понял, что это – мне знак. Завяз я, надо выбираться из трясины болотной пока не поздно, иначе смерть будет моей душе. «Возведи меня Господи от рова страстей и от брения тины и постави на камени ноги мои и исправи стопы моя».  39-й псалом Царя Давида. Подумал ещё тогда, что раз Господь показал мне эту нечисть, значит ещё надеется на моё исправление, ещё не всё потеряно и есть надежда на спасение души. Вот я и ушёл от достатка, от своей спокойной жизни.
- Какие теперь у вас планы? – поинтересовался Собакин.
- Я к тебе сейчас из Оптиной  приехал. Там с недельку побыл, хорошо помолился и попал к старцу Нектарию. Сказал ему, что теперь хочу податься на север, на Валаам или на Соловки.  Поначалу он меня, конечно, отругал за беготню, но и обнадёжил. Говорит, не кручинься, скоро Господь определит тебя. Не спеши в холодные места. Жди и слушай своё сердце. Оно тебе укажет, где тебе окончательно остановиться. Там и будет твоё место до самой кончины со всем монастырём. Я испугался и говорю: «Неужто конец света грядёт? Где же антихрист?» А он мне: «О конце света у Бога спрашивай и об антихристе мне неведомо, а вот родня его скоро объявится – все признаки налицо». 
-Ну, положим, ещё поживём, – встрял в разговор Канделябров. –  Бог милостив.
- Нет, я думаю, милости мы от Бога не дождёмся, ежели не опомнимся, – покачал головой отец Меркурий. – Плохо живём. Смотрите, сколько безбожников развелось! А раз так, то Господь скажет: «Меня не признаёте так и живите без меня, как знаете». И отвернётся. Тут и начнётся бесам раздолье. Страшно об этом даже думать.
В столовой повисла тишина.
- Прямо не знаю, что мне дальше делать, – вздохнул старший Собакин. – Если не прогонишь, я у тебя пока поживу, а?
- Сделайте одолжение.
                                                                           
                                       ***
 
После обеда Вильям Яковлевич жестом трагического актёра пригласил помощника к себе в кабинет.
- Прошу ко мне, нам надо объясниться.
Ипатов бросил умоляющий взгляд на Канделяброва, но тот и глазом не моргнул, а продолжал убирать со стола.
Усевшись в своё любимое кресло под портретом предка, начальник побарабанил пальцами по краю стола и грозно взглянул на Ипатова.
- Итак, милостивый государь, я жду объяснений.
У «милостивого государя» не в первый раз за день взмок затылок, но ноги похолодели, не от мороза, впервые. Он упорно молчал, повесив голову.
- Не слышу ответа, – прорычал Собакин. – Если вы считаете себя порядочным человеком – извольте отвечать за свои поступки!
- Виноват.
- Что значит «виноват»? Подробнее.
- Когда я был вынужден остаться в одной комнате с госпожой Кашиной, то был, нет, стал, нет, не удержался в рамках приличий и …
- И что?
- Поддался искушению, несообразному с достоинством порядочного человека. Я один во всём виноват и готов понести заслуженное наказание, – прошептал Александр – защитник людей. – Варвара Петровна ни в чём не виновата.
- Как так? Вы что, хотите сказать, что искушались сами по себе на глазах у дамы?
- Боже упаси. Я только хотел сказать, что инициатором произошедшего падения был я.
За дверью кабинета кто-то хмыкнул.
- Такие, с позволения сказать, поступки, милостивый государь, смываются только кровью, – опять возвысил голос Собакин. – Сегодня же будем драться на пистолетах. Спиридон!
На пороге тотчас вырос Канделябров.
- Принеси дуэльные пистолеты. Я буду стреляться с этим господином.
Канделябров вернулся с ящиком «лепажей» .
- Дуэль состояться никак не может, сударь, – торжественно провозгласил он. – Господин Ипатов не имеет дворянского звания, а значит -  не является вам ровней.
- Да, – поспешно подтвердил Александр Прохорович. – Я не имею равного вам звания.  Куда мне. Я – мещанин.
- Тогда я убью тебя, как собаку! – гаркнул Собакин, выхватил из ящика синий пистолет и направил его в сторону помощника.
Ипатов перекрестился, но не двинулся с места.
-  Чёрт с ней, с Варварой! – вдруг успокоенным голосом сказал Вильям Яковлевич и швырнул оружие на стол.
- Вот и хорошо, – кивнул Спиридон, забрал пистолеты и ретировался из кабинета.
- Ладно, Ипатов, мир, – протянул руку начальник. - Надо признать, что ты держался молодцом. Хвалю, что не раскис и не свалил всё на даму. Это - по-рыцарски. Я ведь знаю Варварину хватку. В сущности, на твоём месте мог быть любой.  Она сама мне призналась, что завлекла тебя. Если бы я этого не знал и поверил твоему бормотанию, то уверяю честью, свернул бы твою цыплячью шею без сожаления.
- Она пошла на это от обиды, – рискнул сказать Александр – защитник людей. - Думаю, что сейчас Варвара Петровна об этом жалеет.
 - Меня это больше не интересует. В конце концов, я сам виноват, что обольщался на её счёт. Ждать порядочности от женщины, которая живёт на обеспечении мужа и обманывает его с другим, глупо, - с грустью в голосе проговорил Собакин. - И выходит, что наш с тобой Спиридон кругом прав, когда беспощадно критикует женский пол.
Ипатов не знал, что ответить.
- Что молчите, молодой человек? –  опять перешёл на «вы» начальник. - Каков, однако, из вас получается роковой мужчина!  За каких-то полгода две шикарные женщины находят в вас предмет своих интересов.
- Что!? Вы знали про Турусову? – остолбенел Александр Прохорович.
- А как же. Что ж вы думаете,  я слепой был, когда, помните, перебрав «Спиридоновки», вы защищали её и потом,  когда всё открылось, не спали и, excuse me , скулили у меня здесь за стеной всю ночь. Я сразу тогда понял, что Турусова у вас вытянула сведения о том, что мы её подозреваем. Поэтому она и нанесла нам упреждающий удар, уговорив немца за большие деньги лжесвидетельствовать.
- Надо вам было выгнать меня ещё тогда, – убитым голосом сказал Ипатов. – Никакой я не роковой. Используют меня, дурака, вот и всё.
- Я сам решаю, кого и когда мне выгонять, – отрезал Собакин. –  Вам надо закалить характер, Ипатов.  Старайтесь не идти на поводу у женщин – это для мужчины деградация и гибель. Учитесь быть ведущим, а не ведомым.
- Легко сказать…
- На сегодня хватит лирики, – подытожил начальник. -  Начните хотя бы с того, что перестаньте утаивать от меня обстоятельства дел, которые мы ведём. И не стесняйтесь задавать вопросы, когда не знаете, как поступить. В любом случае, мои советы вам не повредят, хотя бы потому, что я старше и опытнее вас. Да, кстати, с вашей квартирной хозяйкой я всё уладил.
- Что вы ей сказали? - обрадовался Александр Прохорович.
- Я сказал, что оргий вы больше под её крышей устраивать не будете, а станете посещать публичный дом.
У Ипатова в глазах поплыли круги. Увидев выражение лица помощника, Собакин поспешно крикнул:
- Шучу – шучу! Ну, нельзя же быть такой бабой, Ипатов! Говорю вам, я пошутил. Сказал ей правду и дал сто рублей за причинённое беспокойство, а вас представил благородной жертвой. Честное слово. Не волнуйтесь, о подробностях речи не было.
Александр Прохорович улыбнулся так, как будто ему объявили помилование после назначенной казни. Вильям Яковлевич, глядя на него, умилился.
 - Ипатов, вы - прелесть, что за анахронизм. Давайте выпьем с вами в знак нашего окончательного примирения.
Он полез в шкаф, вытащил оттуда заветную «Спиридоновку» и запел:

Над Москвою тучи ходят,
Ветер яростно шумит.
У красавца удалого сердце ноет и болит.
Эх, сердце ноет и болит.

 - Только, Ипатов, понемногу. Нам ещё сегодня работать.

                                                               
                                    ***
 
 В Английский клуб Собакин с помощником приехал затемно. Все окна дворца были ярко освещены, как на праздник. Широкий полукруг двора был весь заставлен экипажами. Дородный швейцар в перевязи то и дело отворял дверь, с поклоном пропуская гостей. Уже в вестибюле был слышен приглушённый людской гул, доносившийся со второго этажа. В швейцарской, хоть и был душный летний вечер, вешалки были заняты головными уборами, плащами и накидками. В особой длинной подставке, частоколом, один к другому, стояли зонты и трости. Видимо посетителей было много. Не успели сыщики войти и осмотреться, как им навстречу по парадной лестнице кубарем скатился Шаблыкин. Их пригласили в знакомую «старшинскую».
- Желаете у нас отужинать? – гостеприимно предложил старшина.
- Пожалуй, мы не будем мешать дело с удовольствием, – улыбнувшись, ответил Собакин. - Какие новости о «Чёрном сердце»?
- Печальные. Кольца нет, – вздохнул Шаблыкин. - Вскрытие Поливанова показало разрыв сердца. Я сам видел заключение. Пока это дело не вылезло наружу, мы с Александром Львовичем смотались к Поливанову домой и перетрясли там все комнаты. Его прислуга божится, что Алексей Алексеевич никогда не снимал кольца с руки, даже, простите, когда мылся в бане, в парной, где камердинер обматывал ему палец мокрым платком, чтобы тот не обжёгся горячим кольцом. Да что слуги! Я и сам знаю, что Поливанов его никогда не снимал!
- И всё-таки хотелось бы уточнить: в тот день прислуга видела у него на руке алмаз до последнего момента, когда он уехал в клуб?
- Именно так. В тот день до отъезда в клуб он был дома, спал до часу. Потом к нему приехали двое: полковник Ушинский с господином Лавренёвым, светским молодым человеком, членом нашего клуба. Камердинер Савелий рассказал, что они все вместе сидели в кабинете, курили, пили вино и о чём-то спорили. Иногда голос повышал полковник. Но, между нами говоря, он часто «на бровях»   и всё время орёт. Словом – военный человек.  Часов в пять Лавренёв уехал, а Поливанов, немного погодя, стал собираться в клуб. Ушинский поехал с ним.
- Кто наследует имущество Поливанова? – спросил Собакин.
- Прямых наследников у него нет. Вот мы и поехали поскорее с обыском, пока дом не опечатали. И сделали это вовремя: вчера прислугу распустили, дом заперли и печати навесили.
- А почему меня не позвали с вами на обыск? - возмутился сыщик.
- Дело в том, дорогой Вильям Яковлевич, что поливановская прислуга нас хорошо знает. В доме Алексея Алексеевича не раз проходили наши заседания по спорным карточным делам. Вот и в этом году так было на Страстной неделе, когда клуб был закрыт. Мы сказали Савелию, что нам нужно забрать кое-какие клубные бумаги. Он и допустил. А приди мы, извините, конечно, с посторонним человеком - у прислуги возникли бы сомнения.
- Понятно, – кивнул Собакин. – Вы действительно перебирали бумаги Поливанова?
- Не только перебирали, но и взяли с собой копии протоколов заседаний нашего клуба. Остальные бумаги мы не трогали. В основном, это были денежные расчёты, счета из магазинов, личные записки и письма. Нам это ни к чему – мы искали кольцо.
Собакин вдруг сморщился, как от лимона.
– А может Бог с ним, с этим «Чёрным сердцем», а, Пётр Иванович? Пропало и пропало. Наследников нет, а вор ещё сто раз пожалеет, что связался с этим камнем.
- Что вы! – замахал на него руками Шаблыкин. – Смеётесь? У нас в клубе нехорошо. Только вчера мы принимали из Петербурга шталмейстера Его Императорского Двора барона Гогеля. Он сказал, что даже Великий Князь Георгий Михайлович где-то в приватной беседе покачал головой и заметил: «Замутилась московская водичка в Английском». Во как.  Ещё ничего не знают, а уже выводы делают. А вы говорите: «Бог с ним». Нас, старшин, обер-полицмейстер тоже пытал, что да как. Разберитесь, сказал, по-хорошему и быстро, а не то я вам своих пришлю. Его сыскные – ребята расторопные, сами знаете, но тогда - широкой огласки не избежать.
- А что ещё он говорил, конкретно?
- Что-что… Говорил, что допускаем гостей по записи без разбору, что не следим за пьяными.  Да мало ли ещё чего! Это всё – навет на наш клуб.
- А какие слухи про Поливанова?
- Здесь и вовсе дичь какая-то. Дескать, какой-то завсегдатай клуба сел играть, просвистел фамильные драгоценности, послал доверенное лицо за ними, их привезли, положили на сукно, стали играть дальше, потом игроки что-то не поделили и передрались. В результате: двое раненых, один убит, драгоценности пропали.
- Да, - крякнул Собакин. – У нас мастера эдакое наворотить. Что ж, будем спасать вашу замутнённую репутацию.
- Ох, Вильям Яковлевич, только на вас и надежда. Помогите! И, чтоб без огласки, упаси Бог.
- Постараемся, – сыщик обернулся к помощнику. – Так, Александр Прохорович?
Ипатов кивнул.
- Нам нужны полные имена и адреса всех, с кем в тот злосчастный день виделся и разговаривал Поливанов. С кем он был дружен тоже. Моего старшего помощника, господина Канделяброва надо будет пристроить к вам в клуб на службу, да так, чтобы он мог свободно передвигаться по всем помещениям и не вызывать к себе любопытства. Например, он может заменить заболевшего служащего или поступить на временную работу.
- Хорошо, подумаем, что можно предпринять, – уже без энтузиазма ответил старшина. – Присылайте его ко мне.
- И ещё… - немного помолчав, начал сыщик.
- Не сомневайтесь, – перебил его Шандыбин. – Наш клуб умеет быть благодарным за оказанные ему услуги такого высокого уровня, хотя вы можете и сами назначить цену.
- Вы меня неправильно поняли, – усмехнулся Собакин. – Я хотел попросить вас показать вашу гостевую книгу за несколько месяцев.
                                                                   
                                     ***
 
 Все следующие дни, когда Ипатов приходил на службу, то заставал одну и ту же картину: из открытых дверей столовой слышался бурный разговор двух родственников. Завтраки и обеды иногда заканчивались хлопаньем дверей то одной, то другой стороной, которая не выдерживала натиска противника. Спорили обо всём: о вере, о своих предках, о русской истории, о политике. Оба распалялись докрасна, особенно, отец Меркурий. Эта интеллектуальная вражда ничуть не мешала часа через два обоим Собакиным, как ни в чём не бывало раскланиваться друг с другом и задушевно общаться до следующей непримиримой схватки.
В этот раз голоса были слышны ещё в прихожей. Открыв дверь Ипатову, Канделябров только махнул рукой и поспешил в столовую.
- Кто, я тебя спрашиваю, всю Россию-матушку поднял на дыбки да бабам отдал почитай на семьдесят лет, а? По следам папеньки своего пошёл - Тишайшего. Так сказать, яблоко от яблони. Царь Алексей Михайлович  веру нашу православную расколом разломил надвое, а  сынок его анафемский довершил сие пагубное дело: силком утвердил церковную реформу , а чистую веру отцов наших загнал в подпол, - фальцетом вопил отец Меркурий.
- Царь за свою жизнь сделал столько, сколько другие и не помыслят. А ошибок не совершает тот, кто, как известно, ничего не делает, – парировал Вильям Яковлевич.
 «Ага, – сообразил Ипатов. – Это они о Петре I».
- Ты ещё скажи: «Лес рубят – щепки летят», – продолжал гнуть монах. - Только, давай разберёмся, то ли он  со своим папенькой рубил и надо ли было это рубить.
- Интересно послушать.
- Начну с того, что многие петровские преобразования выросли из реформ его отца и старшего брата – Фёдора.  Возьмём известную байку о том, что только при Петре мы узнали о существовании западной культуры. Он, дескать, первый царь-западник. Чушь. Ещё в 1672-ом году царь Алексей поручил Артамону Матвееву  договориться с немецким пастором Иоганном Грегори  из Немецкой слободы, чтобы тот устроил европейский театр сначала в Преображенском, а потом и в Кремле.  Там царь пересмотрел все известные европейские пьесы.  Маленький Петруша и матушка-царица всегда присутствовали на этих спектаклях. С тех пор и начала подменяться вера – культурой, а богослужение – зрелищами и развлечениями. Сначала это были спектакли на библейские темы, а потом пошли всякие амурные безобразия. Сам Алексей Михайлович воспитывался своим родственником –  ярым поборником всего европейского, боярином Морозовым , предки которого были выходцами из Пруссии. Так что, в голову Петра Алексеевича не западным ветром надуло тягу ко всему иноземному, а собственным батюшкой.  Тишайший своим детям и учителей подбирал таких же взглядов. Главный из них - Симеон Полоцкий –  ученик иезуитов и враг истинного православия, а между нами говоря, и оккультист.
- Что вы говорите? – встрепенутся Брюс. – Неужели при дворе православного царя такое было возможно?
  - Как видишь. И не он один там был. А про Полоцкого я сам читал: «муж, исполненный разумом просвещения, знавший звёздное течение, кое наблюдал и многое рёк о России».
- Где вы это прочитали?
- В Чудове монастыре, куда был приставлен к синодальному архиву. Там рукописей неучтённых – тьма. Так о ком я? О Полоцком. Есть запись, что он знал день зачатия царя Петра: в ночь на 11 августа 1671 года.
- В числе 11 большая магическая сила, – кивнул Вильям Яковлевич.
- Полоцкий так и сказал. Он объявил царю, что ребёнок зачат под знаком Марса – бога войны и будет иметь большую силу. Полоцкий в день рождения царевича даже преподнёс царю астрологические вирши. 
- Определённо, этот Полоцкий был незаурядной личностью.
- Хорошую свинью нам подложил этот твой незаурядный человек.
- Откуда он взялся-то на Москве?
-  Из Полоцка, где его заприметил Алексей Михайлович, на которого европейская учёность монаха произвела большое впечатление. А учился он в Киево-Могилянской академии , где тогда вовсю хозяйничали католические прихвостни и в иезуитской коллегии в Вильно. Этот овчеобразный волк своей образованностью так подольстился к царю, что был приближен ко двору и стал обучать царских детей. Феодор, Иоанн, Софья – все они получили польско-литовское образование, то есть - католическое.
- А как же бунт стрельцов за старину? Они же были за Софью.
- Она мутила воду не за старину, а за власть. Сказать – не сделать. Её брат, будущий царь Фёдор, при содействии этого самого Симеона женился на незнатной польке Агате Грушецкой .  И первый из Романовых сделал это с нарушениями главной традиции – важные решения принимать в согласии с Боярской думой. Вот тогда «на Москве стали волосы стричь, бороды брить, сабли и польские кунтуши носить, школы латинские закладывать». И всё под влиянием Полоцкого. Этот змей и пьесы для театра сочинял, и драмы иностранные переводил. Вишь, какой образованный! Это он замутил голову Алексею Михайловичу и тот разрешил издавать без церковной цензуры иностранные книги по истории, космографии и фортификации, а потом и светскую литературу. Заметь: ещё до Петра. Обо всём этом с горечью писали кремлёвские монахи. Понял теперь? Полоцкий, как агент папы римского, пытался насадить у нас западно-латинский стиль, как в светской, так и в церковной жизни для того, чтобы отвратить народ от православия.
- Может, это было стремление образованного человека поделиться своими знаниями с другими. Про графа Брюса тоже врали, что он опаивает царя и заставляет плясать под свою дудку.
- Сравнил!  Брюс был сам по себе, а Полоцкий – агент Ватикана. Разницу чувствуешь?  Пойми, тогдашний раскол Церкви – спланированный ход католиков против нашей церковной самостоятельности. Их анафемский Орден иезуитов сначала через поляков воду мутил у нас во время Смуты, а когда у них ничего из этого не вышло – принялись нашу веру подтачивать.  И восточную Украину католики дали присоединить к России только потому, что там уже униатская ересь процветала. Без границ её легче было к нам сначала пересадить, а потом всё вместе подмять под себя.
- Положим, это вы хватили через край. Война с Польшей тянулась с переменным успехом больше десяти лет, и противостояние поляков было яростным.
- Так чего же они пошли на попятную?
- Отчего люди сдаются? От безвыходности.
- Никакой такой безвыходности не было. Эта война могла тянуться ещё годы и годы. И не сдавались поляки, а только подписали с нами Андрусовское  перемирие, которое, по их разумению, только откладывало решение всех спорных вопросов. Иезуиты придумали хитрый план, по которому они собирались в дальнейшем навязать нам унию и, с её помощью, тихой сапой, прибрать к рукам наше государство. Их засланцы стали приезжать в Москву из нашей уже Украины, представляться царю учёными мужами и мутить ему голову русским правом на константинопольский престол. Из Рима посылались намёки, что папа – не против. И Алексей Михайлович решился попробовать разыграть эту карту. Первое, что ему предложили католики – привести к единообразию русское и греческое богослужение. Дескать, чтобы в дальнейшем ничего не мешало единению двух Церквей на территории новой православной империи. Но как такое объявить народу? Немыслимо. Русские спокон веку учились читать по Часослову и Псалтыри. Да они и без грамоты, на слух, все службы знали, хоть посреди ночи разбуди. Тогда отступники придумали, что наши богослужебные книги при неточной переписке отошли от канонов и надо их исправить по греческим текстам, так как их Церковь старше нашей. Но когда появились первые обновлённые книги, народ ахнул. Испортили всё: Псалтырь, Херувимскую, Символ веры, Евхаристический канон и даже само имя Спасителя стали писать по-другому, не говоря уже о троеперстии. Из Требника выбросили заклинательные молитвы против чародеев и околдованных. Это должно быть, в угоду тогдашних царских астрологов: доктора Энгельгардта  и лейб-медика Коллинса , а может и Полоцкого. Правки были чудовищные и совершенно безграмотные. К примеру, в ирмосе, глас четвёртый, песнь первая, вместо «крестообразно Моисеовыми руками», сделали: «крестообразныма Моисеовыма рукама». Во-первых, поди, выговори эдакое, а потом, что же получается, у Моисея были какие-то особенные крестообразные руки? Ни, Боже мой! Он нормальными руками изобразил крест и всё. Или вот кошмар в чине Крещения, который всегда повергает меня в оторопь: вместо: «Молимся тебе, Господи… да снидет с крешающимся дух лукавый», сделали: «да снидет с крещающимся, молимся тебе, дух лукавый» . Каково?
- Шутите!
- О таких вещах шутить бы не посмел.
- Неужели у греков была такая несуразица?
- Нет, конечно. Дело было в недобросовестных переводах и злонамеренных искажениях в сторону католицизма. Патриарх Никон сделал главным правщиком русских текстов Арсения Грека – воспитанника иезуитской коллегии в Риме, который неоднократно переходил из католичества в православие и обратно в зависимости от того, какое задание он имел от папского престола. Он даже, на время, принимал магометанство. Что можно ожидать от такой личности?  Хитрость заключалась ещё и в том, что книги стали переписывать уже по новым греческим изданиям, которые тогда печатались в иезуитских типографиях Венеции и Парижа.  После Флорентийской унии  с католиками и после двухсот лет пребывания под турками, греки значительно отошли от чистоты православия.  К тому времени, и Константинопольский, и Иерусалимский патриархи пребывали в полном уничижении и жили на подачки Рима. Если бы мы освободили Константинополь, их жизнь бы переменилась. Вот они и стали наперебой дуть в уши нашему царю о возможном объединении двух православных царств под русским правлением.  А тщеславного патриарха Никона обещали сделать Вселенским Патриархом.
- Пусть так, а куда бы подевалась Османская империя, которая прекрасно себя чувствовала на захваченных византийских территориях?   
- То-то и оно. В те времена турки неоднократно и весьма успешно вторгались в Европу, которая была ослаблена Тридцатилетней войной и религиозными распрями. Ватикан хорошо понимал эту опасность. Католики не раз предлагали России союз против османов и сулили нашим царям византийский трон, как законное наследие от погибшей Византии. Мол, помните: Москва – Третий Рим! Но, обещание поддержать Москву в притязаниях на Константинополь всегда предлагалось только в обмен на победу над турками и, главное, -  соединение с Католической Церковью под властью папы. Алексей Михайлович был первым из русских царей, который решился реализовать этот проект, чтобы стать василевсом  новой Православной империи в обмен на отклонение от чистоты веры. Ему и прозвище, Тишайший, очень подходит: он всё делал втихую.  И название церковной реформы - «никоновская», по-моему, неверна. Она - «алексеевская». Это он, своею властью, начал это неправедное дело. Были собраны тысячи книг старого извода, чтобы внести в них правки, которые должны были приблизить гиблую, для истинно верующих людей, унию с Римом. Но, простой народ не обманешь. Протест против исправлений был общим. Внедрялась новая обрядовость огнём и мечом.  Кровь лилась рекой. За отказ подчиниться, людей сжигали сотнями. Резали языки, рубили головы. Реформа отворила ворота всем пагубным нововведениям в богослужении, иконописи, церковном пении и архитектуре. И всё новое – западного происхождения.
- Из этой затеи с константинопольским престолом всё равно ничего не получилось.
- Да, проект лопнул, как мыльный пузырь. Бог не допустил. Но исправления остались! Как было дело?  Уже во времена регентства дочери Алексея Михайловича, Софьи, Россия подписала вечный мир с Польшей, а с турками мир разорвала и начала против них войну в союзе с Венецией, Польшей и Австрией. Результат всем известен: два наших неудачных похода в Крым. Потом воцарился Пётр, и греческое духовенство теперь уже его стало теребить: выполняй обязательства антитурецкой коалиции – Священной лиги, иди бить турок. Между прочим, покровителем этой лиги был папа Инокентий XI.  Первый поход на Азов закончился провалом. Второй – удачней, мы его взяли. Дальше дело не пошло. Европа, к этому времени, сумела собраться с силами и дала отпор туркам. Османскую империю вынудили подписать Карловицкий договор , который положил конец её продвижению на Запад. А нас даже на переговоры не позвали. Мы заключили отдельный, Константинопольский договор, по которому оставляли за собой Азов. Иллюзий в отношении Европы уже не было: как только отпала надобность в нашей поддержке, от нас отмахнулись.
- Я поражаюсь вашей осведомлённости, дядюшка. Вы столько знаете о нашей истории. Даже о придворной жизни царей вам известно, – не без иронии вставил Вильям Яковлевич.
- Ничего тут нет поразительного. Говорю тебе, что я всю монашескую жизнь при архивах и церковных библиотеках состоял. Там ни одна цензура сроду не бывала, а документов старых – море. Другое дело, что их не каждый прочесть может. Надо не только хорошо разбирать язык, каким написано, но и кумекать, кто есть кто. Многие лица там упомянуты только с именами или с титулами, но без фамилий. Или вовсе непонятно про кого говорят, но есть дата. А тебе ведомо, какой архив находится в Чудове?
- Ведомо.
- То-то. А ты говоришь - «придворная жизнь».  Я, милый мой, так много знаю, что самому тошно.  А, что касается Алексея Михайловича, то он, в повседневной жизни предпочитал немецкую и польскую мебель и любил носить иноземное платье. Его дети, в домашней обстановке, тоже одевались на иностранный лад. Ношение нерусского платья было запрещено только на царских выходах и в церкви, дабы поддерживать национальные и православные традиции. Ну и, конечно, чтобы народ не смущать.  Кстати, тогда, в рядах московского Гостиного двора, можно было без труда купить европейский костюм. Так что, дальнейшее переодевание Петром всех как один в западное платье представляется диким и неуместным насилием. Кстати, и табак начали курить при его отце. Пойдём дальше. Горное дело. Первым его стал развивать опять же царь Алексей, заложив в Невьянске медеплавильные заводы. При его правлении существовал Гранатный двор, Оружейная палата, пороховые заводы. Мало того, тульские заводы вовсю продавали заграницу пушечные стволы разного калибра и ручные гранаты. Что там ещё?  Военная реформа началась в стране с принятием Устава о преобразовании армии ещё с 1621 года. Она была практически завершена в 80-х годах: старомосковская армия превратилась в европейскую. Князь Милославский  ездил в Голландию вербовать на службу опытных  европейских офицеров и даже солдат. Когда Петруша ещё в люльке лежал, нанятые иностранные полки уже мирно соседствовали с московскими стрельцами. Наши служилые люди обвыкались, присматривались, чтобы без надрыва заимствовать для себя лучшее. При Алексее Михайловиче были введены иностранные воинские звания, что тоже приписывают исключительно Петру.
-  Алексей Михайлович был мудр и весьма развит для своего времени – подтвердил Собакин-младший. -  Тишайший – первый из наших царей стал жить по часам и своих подданных к этому приучал. Именно ему принадлежит выражение: «Делу время, а потехе – час». Говорили, что он никогда не спешил и всё успевал.
 -  Ну, это не самое главное качество государя. Важно самому гнуть правильную государственную линию и к этому приучать своего наследника.
-  Так его сын, Фёдор, и продолжил реформы – опять добавил Вильям Яковлевич. - И, надо сказать, делал всё обдуманно, не спеша, как и его отец. При нём Дума стала регулярной, были обновлены Приказы. Он провёл перепись населения и чётко определил единый налог – «стрелецкие деньги и хлеб». Правильное решение. Он же отменил местничество. Присвоение чинов стало зависеть от личных заслуг. И это хорошо. Действительно, при Фёдоре Алексеевиче наши пехотные полки уже мало чем отличались от европейских образцов. Они находились под командованием умелых иностранных офицеров, кои за немалые деньги приезжали к нам на службу из далёких стран. Тогда же появились Франц Лефорт , Патрик Гордон , Брюс и многие другие. Кстати сказать, царь Фёдор немало постарался и для Церкви. К примеру, издал указ, по которому было запрещено требовать от священников раскрытия тайны исповеди. Согласитесь, это большое дело. Помню ещё, что именно он запретил держать в церквях «собственные иконы», перед которыми нельзя было молиться посторонним. Бывали случаи, когда таким иконам приносились жертвы, а в случае неисполнения просьб их даже «наказывали»: переворачивали ликом к стене или вешали кверху ногами.
- Нечего ехидничать! Главным злом тогда была «никоновская реформа»!  И твой царь Фёдор к ней руку приложил.
-  Не знаю, что он там про себя думал, но, должно быть, понимал, что назад ходу всё равно нет – задумчиво произнёс Собакин-младший.
 - Это, ты, верно заметил, Вилли. В одной старой-престарой рукописи, точнее, записке, времён неудачных походов в Крым князя Голицына , я наткнулся на очень верные слова на эту тему одного  духовного лица: «Если сейчас объявить попятную, Романовы кубарем полетят с трона, народ, в праведном гневе, перебьёт, отступившее от Истины, священство и начнётся такой бунт, что недавнее Смутное время покажется мелкой заварушкой». Может и впрямь, назад пути не было? Это грозило развалом государства. Ещё одной смуты мы бы не пережили, если учесть, что Запад был начеку.   
-  Это царь Фёдор сжёг Аввакума?
- Он. Протопоп был непримирим и очень влиятелен. Одним словом - стоик. В обличениях обновленцев доходил до такого неистовства, что желал туркам победы над Москвой.
- Ладно, что уж об этом – дело прошлое, – примирительно сказал Собакин-младший. – Не вижу из сказанного вами никаких противоречий. Пусть отец и старший брат начали преобразование страны, а Пётр Алексеевич продолжил это дело и преуспел в нём изрядно.
- Преуспел? Изрядно? Вот, значит, как, – завопил отец Меркурий, хлопая сухонькой ладошкой по столу. – Ладно, слушай. В старой Руси не было абсолютной монархии. Царская власть всегда уравновешивалась Боярской думой, Земским собором и Православной Церковью.  До Петра I в России существовала, так называемая, симфония власти, пусть несовершенная, но - была. Мы имели, фактически, парламентскую монархию, которая ограничивалась представительством всех сословий. Царь Пётр отменил Боярскую думу, Земский соборы, лишил Православную Церковь патриарха и подчинил её себе. А какое он имел на это право? –  продолжал кричать старший Собакин, но вдруг спохватился, прикрыл ладошкой рот и тихо-тихо зашептал:
 - В 1613-ом году Романовы присягнули народу, что без согласия Думы и Собора, не будут заключать мир, устанавливать налоги и приговаривать к смерти. Пётр Алексеевич эту клятву нарушил.
- Это верно, - подтвердил племянник. - Декабристы на допросах предъявляли это обвинение Николаю Павловичу и говорили, что восстанием хотели вернуть то, что незаконно было отобрано у народа.
- Может и так было, но, ты, своих-то, не защищай. Они хотели конституцию и республику, а Государя с семьёй зарезать. Исправлять, что плохо устроено, надо, но и меру знать не мешает. Православной империи без царя нельзя. Претензий к Романовым много, но откуда знать, что другие были бы лучше. Хозяйство-то большое. Только вот Петр I – чистый вредитель. Это он породил ту самую абсолютную власть, которую у нас так критикуют. Страна стала целиком зависеть как от величия, так и от самодурства и тирании одного человека, без оглядки на народ.
- Без такой власти Пётр не смог бы проводить реформы!
- Полноте, его предшественникам старый государственный уклад почему-то не мешал делать дело, продвигаться вперёд и без такого массового душегубства. Именно при нём цена человеческой жизни превратилась в нуль.
- А царь Иван Васильевич душегубом не был и трогательно относился к своим подданным, – с издёвкой в голосе парировал Вильям Яковлевич. – Что ж вы одного Петра ругаете!
- Иоанн Грозный жил в Средние века. В те времена в Англии, к примеру, правила королева Мария , которую современники называли Кровавой. Она в одночасье уничтожила сотни протестантов, противников Римского престола. Или возьми Катерину Медичи . При ней сколько людей зарезали в Варфоломеевскую ночь ? Времена были другие. Я не оправдываю Грозного, а уточняю. Иоанн Васильевич – человек своего времени, но он никогда не подвергал сомнению положение Церкви, а если и пытался ею руководить, то мог нарваться и на отпор, как, например, от святителя Филиппа . И на сговор с католиками против веры не пошёл, хоть ему и предлагали. Но, не будем отклоняться от нашей темы, – продолжал старший Собакин. -  В отличие от своих старших братьев и сестёр, которые воспитывались при отце, маленького Петра обучал дьяк Зотов  – пьяница и богохульник. Петр не был тем образованным человеком, каким нам его представляют. Писал он с грехом пополам, так как правил не знал, арифметику освоил к шестнадцати годам, на иностранных языках изъяснялся плохо, владея в основном технической терминологией и расхожими фразами. Я видел его каракули: мешал наш язык с немецким и голландским, а иностранные слова писал русскими буквами. Был он человеком психически неуравновешенным, страдающим какой-то формой эпилепсии.
- Его с раннего детства пытались убить наёмные люди царевны Софьи, - возмутился Вильям Яковлевич. -  По нему тайно служили заупокойные службы и проводили магические ритуалы, чтобы его извести. И, это ещё не всё. Во время «воинских потех» рядом с подростком разорвалась граната, и Пётр получил сильную контузию.
- Сочувствую. Не столько самому Царю, сколько его подданным, которые вынуждены были терпеть больного человека на престоле и закрывать глаза, а то и притворно радоваться его выходкам.
- Каким?
- Всешутейному и всепьянейшему собору – долголетней и богомерзкой забаве царя, поругателя святоотеческой веры. Этот самый собор представлял собой отвратительную пародию и глумление на православную службу. Веселье Петра наводило ужас на всю Россию. Царь со товарищи напивался до безумия и ездил по дворам, чтобы поиздеваться над людьми; сажал голым задом в лохань с сырыми яйцами, протаскивал толстых людей через узкие места, насильничал и разорял дома. К примеру, князю Волконскому спустил штаны, повалил на землю, вставил в зад свечу, а потом со всей пьяной компанией ходил вокруг него и пел церковные песнопения, изображая крестный ход. Любил он опаивать людей до смерти, заставляя пить водку без меры за его здоровье. Из-за границы навёз уродов и создал Кунсткамеру , где нормальному человеку пяти минут довольно, чтобы душа наружу попросилась. А в городе Ухте, в Голландии не раз присутствовал при вскрытии трупов. Там же научился выдёргивать зубы, чём и развлекался, приехав домой. Выдернутые зубы хранил в большой банке и постоянно ими хвастался перед гостями. Теперь скажи, разве это поведение нормального человека?
- Давайте простим Царю особенности его характера и положим на другую чашу весов его заслуги перед Отечеством.
- Я тебе о его «заслугах» и толкую.  Если мало, то я тебе ещё добавлю кое-какие его дела, которые самым плачевным образом повлияли на историю России. Об абсолютной монархии я уже сказал. Пойдём дальше. Петру принадлежит честь создания страшной Тайной канцелярии – пыточной, которая может сравниться только с застенками инквизиции.
- Как же иначе было сломить сопротивление тех, кто не желал преобразований в России!
-  Пётр придумал как! В его правление население страны уменьшилось на треть. В Петербурге, в синодальном архиве Свято-Троицкой Александро-Невской лавры мне попалась резолюция царя на одном следственном документе: «Смертью не казнить, передать медикам для опытов». Видал? Никакой жалости к людям. Жестокость ужасающая. А законы, которые, как говорят на Руси, даже в печку не влезают? «О пожаре надлежит сообщать за час до его возникновения». За неисполнение –  наказание кнутом.  Это как?  И так за любую, даже малейшую, провинность: бить кнутом, забить в кандалы, вырвать ноздри, выслать, повесить. Указом велел священникам во время литургии упражняться в богомыслии! Что ты улыбаешься? Здесь плакать надо! В правление Петра Алексеевича количество преступлений, за которые полагалась смерть, увеличились на тридцать пунктов. Теперь о его реформах. Твой «Царь-реформатор Россию разорил. До него торговля и производство были практически свободны от зависимости государства. Начав царствовать, Пётр взял всё под свою руку, начал великую перестройку государства, на что нужны немалые деньги. Значит, необходимо повысить налоги. А если не хватит денег, надо заставить работать людей бесплатно, как рабов. Мастеровые мужики с цеховыми и именными знаками отлично знали себе цену и просили достойное жалованье за свой труд. Так было на Руси до Петра. При нём всё стало по-другому. На петровские фабрики и рудники людей сгоняли пожизненно, как скот за миску похлёбки. Об этом тебе не оставил никаких записей граф Брюс? А он, как никто другой знал, сколько народу погибло за «царёвы реформы»! И не только знал, но и сам участвовал в претворении в жизнь замыслов liebe Freund . Такого закабаления народа, как при Петре, русский человек ещё не знал. Из ограниченного в правах, он превратился в бессловесного раба, в вещь. Алексей Михайлович запретил Юрьев день , а петровский указ «О крепости крестьянской» - довершил отцовское дело полной крепостью. Теперь вернёмся к налогам. Всё, что было сделано передового в этом направлении старшим братом Петра - Фёдором, пошло насмарку. Налоги выросли в пять раз, причём, только новых налогов было двадцать восемь. На смерть, на рождение, на свечи, на дрова, на огурцы, на питьевую воду. При Царе-реформаторе появились «казённые монополии», которые, как хотели, устанавливали цены на продукты и производство. Соль и ту стали продавать в сто раз дороже! При нём появилась и «подушная подать», которая взималась с каждой души от грудных младенцев до глубоких стариков, а не со двора, как раньше. Отменил эту петлю только девять лет назад император Александр III. Дальше. Содержание армии осуществлялось с налогов – это понятно. Но, кроме этого, местным населением вменялось содержать на свой счёт расквартированные войска под надзором специального комиссара. Народ, конечно, бунтовал.
- Не убедительно. Если взять любое царское правление в отдельности, то недостатки есть везде. Понятно, что было тяжело, но, повторяю, без этих мер нельзя было добиться скорого результата.
- А зачем он нужен, этот скорый результат?
- Царь был молод, нетерпелив и хотел ещё при жизни увидеть результаты своих трудов.
- За счёт миллионов жизней, которые кроме болотной жижи, холода и голода ничего не увидели, кроме быстрой смерти. Ты говоришь о результате. Какой результат? Начинал он всё сгоряча, необдуманно и бросал также легко. Например, на строительстве обводного канала от Волхова к истоку Невы полегло семь тысяч человек и пропало два миллиона рублей.   Дело так и не сделали. и никто за это не ответил. Северная столица – вообще особый разговор. Каприз Царя, который стоил десятки тысяч рабов, а ведь необходимости в этом парадизе не было. Москву он ненавидел, это верно, и нужда в северной крепости и морском порте была. Но для задуманного годились и Ревель и Рига, на которые уже тогда, был нацелен взгляд Петра.  Он их и получил после Полтавы.
- Он получил их потому, что укрепился на Балтике, заложив Кронштадт и Петербург!
- Не думаю, что нужно было строить целый город. Достаточно было крепости. Но даже, если так приспичило, то надо было послушать сведущих людей, которые указывали ему немало подходящих мест для города. Не захотел. И видел же, что место топкое и Нева неспокойная! Это ж надо, основать город на месте, где рыбачьи посёлки да мелкие деревушки регулярно сносило водой в залив! А ему – вынь да положь.
- На то была метафизическая причина.
- Ах, оставь, в самом деле, метафизическая… После смерти Петра из Петербурга всех как ветром сдуло: царский двор и горожане разбежались кто куда: в Москву и на все четыре стороны. За короткий срок Петербург опустел. Улицы стали травой зарастать. Во как! В 1729-м году Пётр II был вынужден издать указ, что кто не вернётся – будут отбирать имущество и отправят на каторгу. Но, народ ужом вертелся, а в город не ехал. И вернулся только в 1732-м году. Знаешь почему? Потому, что только в тот год царь Пётр Алексеевич был по-настоящему похоронен. До этого времени его гроб семь лет простоял на катафалке под балдахином в недостроенном соборе Петропавловской крепости, дожидаясь пока его предадут земле. Каково?  Вот где действительно метафизика.
Теперь о флоте. Пётр решил, что для своих державных планов ему нужен большой флот. Что он сделал? Пожил заграницей на верфях, вернулся и повелел строить корабли на голландский манер. Как будто у нас своих не было! У его отца был и северный флот и южный. И рыбку ловили и торговали. Только на Каспии было до сотни бусов водоизмещением до 2-х тысяч тонн и до 60 метров в длину. Каково? Он их всех порушил. Строили мы и парусно-гребные суда, и галеры, и скампавеи. Но наш молодец не таков, чтобы пестовать своё. Заграничное лучше!  Его хвалёные голландские суда не были приспособлены к холодным морям. А наши, поморские, имели дело с северной навигацией. Они имели такую форму изгиба корпуса, что льды наверх лезли, не повреждая судно.  Нет, ему разве можно было что-нибудь втолковать! Вот он и настрогал галеры, которые и плавать-то могли только у берега.
- Тут вы категорически несправедливы. Создание регулярного русского флота – исключительная заслуга Петра Алексеевича. В России тогда было построено 147 линейных кораблей и фрегатов, не считая мелких судов. И, между прочим, шведов под Гангутом он разбил именно на гребных галерах. У Якова Вилимовича есть запись, что в день сражения стояла безветренная погода из-за чего шведские парусные корабли утратили манёвренность. Так что, именно галеры помогли нам выиграть сражение.
- Помогли и помогли - спорить не буду, – примирительно сказал отец Меркурий, но упрямо продолжал, - петровский флот был построен Царём быстро, но не основательно. Он захирел, как только не стало самого Петра. И дело вовсе не в том, что некому было продолжить его дело. Просто никто после него так не надрывался сам и не губил стольких людей для исполнения своей воли. И только лет через тридцать-сорок, с царствования Екатерины II, флот начал по-настоящему крепнуть.
- По-вашему, после Петра флота не было? А вы знаете, что через одиннадцать лет после его смерти в очередной войне с турками с помощью небольшой Донской флотилии наша армия осадила Азов, – парировал младший Собакин. -  Правда, силы были не равны, и мы ту войну всё же проиграли. Как следствие - унизительный договор, по которому нам было запрещено держать Черноморский флот. Понятно, что это сильно затормозило его развитие. И всё же, уже в начале девятнадцатого века Военно-морской флот России стал третьим по величине после Великобритании и Франции и это – заслуга Петра, который заложил его фундамент. 
 – Вот и давай вернёмся к тому времени, когда не его именем добиваются хорошего результата, а им самим. Возьмём его сухопутную победу над шведами. Тебе, наверное, известно, что, к моменту царствования Петра Алексеевича, шведская армия сильно потрепалась в Тридцатилетней войне и, особенно в пораженческой схватке с Данией. Это была хорошо обученная, но небольшая европейская армия, во главе которой стоял мальчишка, Карл ХII. Тем не менее, в 1700-ом, под Нарвой, он разбил русскую армию. После такого разгрома Пётр не нашёл ничего лучшего, чем поснимать Божьи колокола с церквей и перелить их на семьдесят два орудия. Интересно, посмел бы какой-нибудь европейский государь такое сделать? Я думаю, что нет, разве что в случае, если бы стране угрожала смертельная опасность.  Но не таков наш Пётр Алексеевич. Он выставляет всю эту громаду орудий против шведов. Вся битва продолжалась-то около двух часов и была скорее победной артиллерийской атакой русских во главе с твоим предком, чем традиционным сражением.
- Зачем же так пренебрежительно? – не смолчал Вильям Яковлевич. – Победа над шведами дала огромные результаты. 
-  Дала. Я просто хочу сказать, что война со шведами во многом была счастливым обстоятельством для Петра. Другое дело - выступление против серьёзного противника – Оттоманской Порты на южных рубежах России. Здесь надо было воевать умением, выдержкой и терпением, которого у Царя отродясь не было. Против двухсоттысячной армии турок он выставил сорок тысяч нашего войска. Зачем, спрашивается, такие риски при очевидном перевесе сил? Там мы потеряли половину войска, отдали назад Азов, срыли все заградительные крепости, убрали с Чёрного моря флот. Ну и в чём его талант полководца?
Но самое болезненное для меня – это наша Церковь.  Православие – корень, из которого выросло, окрепло и духовно питается наше отечество. Твой Пётр Алексеевич, Бог ему судья, был человеком не православным, если не безбожным вовсе. Недаром народ звал его антихристом и обмороком мiрским. О чём он думал, как православный Император? Об охранении православных догматов, чести священства и благочестия народа? Ни, Боже мой. Церковь унижал, как мог. Патриарха упразднил, чтобы без помех безобразия чинить. Создал канцелярский Синод - превратил Церковь в казённое ведомство. По указу от 1705-го года архиереев, принимавших кафедру, заставлял клясться, что они не допустят постройки новых церквей без особой нужды. Им строго-настрого было запрещено, без уведомления властей, рукополагать в священники и постригать в монахи. Пётр лично за этим следил. Монастырским было запрещено держать в кельях перья и чернила. Несогласных архиереев и священство приказывал бить кнутом, расстригал и ссылал туда, откуда не возвращаются. В Англии твоей распрекрасной, у еретиков, принимал причастие. Нешто это можно делать православному Царю?!
- Вот вы всё католиков ругаете, а у них Папа свою Церковь в обиду не даёт и, чуть что не так, нерадивых отлучает. Этого грозного оружия боятся все: от простого смертного до высшей власти. Такой человек сразу становится изгоем общества и от него все разбегаются, как от зачумлённого.
- А у нас сам Господь распорядился, без посредников: терпел, терпел, да и отвернулся от этого нехристя. Под конец жизни остался он один, как перст: вокруг одни соратники и неприличная жена-пьяница с полюбовниками. Знаешь, что про него сочинили, когда на Сенатской площади ему поставили тот самый знаменитый памятник на коне?
У Петра Великого,                                                                                                                                            Близких нету никого.                                                                                                                                  Только лошадь да змея,                                                                                                                                 Вот и вся его семья.
Каково? Людей не обманешь. Не знаю, может со временем и забудется всё, что он натворил, а в наше время твоего реформатора только сильно «образованные» дураки хвалят, да и то, не все. Так-то. Никакой западной культуры он к нам не принёс, как говорят некоторые. Нельзя же назвать культурой голландское платье, бритые щёки, табак, пьянство и разврат. При нём никакой культуры вообще не было. Заграничная учёба наших молодых дворян тоже пшиком вышла. Некоторые из них вообще из-за границы не вернулись: боялись царской расправы за неспособность к наукам. Хоть в прислуги, а всё лучше, чем назад к бесноватому царю. А те, кто вернулись, не больно-то и выучились. А почему, знаешь? Иностранцы русского не знали, а наши недоросли ни на каком другом кроме своего не говорили. Вот и подумай сам, что они могли уразуметь там за пару лет, смотря по родительским деньгам, на которые они жили в этих самых заграницах. Иностранным языкам у нас обучали только в Славяно-греко-латинской академии, за которой было закреплено на это монопольное право. Даже книги на иностранном языке дозволялось держать дома только тем, кто закончил академию. Ослушники лишались личного имущества. Хороша просветительская политика! А ваша хвалёная Навигационная школа? Адмиралу Апраксину в 1711-ом году оттуда пришла жалоба, что учеников в школе не кормят, стипендий не выдают, они совсем обнищали, проели свои кафтаны, ходят босиком и просят милостыню. Как тебе это?
- Это были трудные годы военных походов.
- Нет, племянничек, всё это было от того, что делались дела с наскока да с плеча. Говорю тебе, он почти ничего не умел доводить до конца. А результат? Посадил на шею подневольным людям служилых дворян, а они, после смерти Петра, обязанностью этой пренебрегли, вытребовали у царских баб немереные привилегии, а мужичков дарёных у себя навечно в крепости оставили.  Совесть есть? Нету у наших дворян совести. Недаром, когда дело дошло до отмены крепостного права, правительство объявляло это в церквах, с амвонов –  боялись бунтов против бывших хозяев.
- Дворянству в России тоже было нелегко. В русском понимании дворянин – личность несамостоятельная, – вставил замечание Вильям Яковлевич. – В старину, его общественное положение определялось не законным правом, а исключительно расположением правящего князя. Дворянин владел землями и людьми, пока был в милости. В Московском государстве не существовало обоюдных вассальских договоров и гарантий прав. Князь Пётр Долгоруков  писал в своей биографии: «Родился я и жил, подобно всем русским дворянам, в звании привилегированного холопа в стране холопства всеобщего». Понятное дело, что высшее сословие при любой возможности пытались укрепить своё положение. Они же видели, что у западных дворян была, законом охраняемая, собственность, которую не так-то просто было отнять. Вот поэтому там было такое явление, как рыцарство. А что это значит? Материальная независимость, честь и личная ответственность.  Королям приходилось с ними считаться. Да и крестьяне в Европе воспринимались не как рабы, даже, если были несвободны. А наши до сих пор – бессловесные общинники.
- Ты мне рыцарями своими не тычь. Я тебе про Петра говорю. Что же он такие замечательные европейские законы не перенял? Видел, небось, в той же Голландии, как живёт простой народ! Всё потому, что плевал он на всех, и на дворян тоже! Самодур. Сделал департаменты (чем плохи были приказы?) и расплодил чиновничью тьму опять же за счёт полуголодного российского мужика. Реформы Петра ничего не дали народу кроме непосильного ярма. Перед кончиной совсем из ума вышел и отменил старину и порядок в престолонаследии. Под занавес, так сказать, нагадил своему народу, обрёк на произвол случая. У нас ведь недаром царскую корону венцом называют в память о терновом венце Спасителя.  Царская власть - тяжёлое бремя и ответственность не только перед людьми, а, в первую очередь, перед Богом. А со смерти Петра и до Павла царские бабы корону эту, как украшение носили, а русский человек при этом безропотно гнул спину и Господа молил, чтобы Он, Милостивец, его не оставил. А всё твой разлюбезный Пётр! Это ж надо - гулящую девку царицей сделал! Хорошо ещё, что не горбатую Варвару Арсеньеву, свою полюбовницу. А ведь хотел! Насилу отговорили. Его же прямо тянуло на уродства!  И как только не противно было графу Брюсу устраивать торжества по случаю коронации Екатерины! Тьфу! Ты сам мне рассказывал, что он нёс перед будущей царицей императорскую корону и потом развлекал всех фейерверками и праздничными зрелищами на воде.
- Во-первых, не забывайте, что он был иностранцем, который не имел право вмешиваться в дела Империи, пока его об этом не попросят. Во-вторых, он состоял на государственной службе. А в-третьих, для Брюса Царь был другом и боевым товарищем. Их связывало время, когда Пётр Алексеевич делил со своими приближёнными все опасности и тяготы военных походов. Это дорогого стоит. А женщина… Что ж, такую слабость другу можно и простить. 
- Пусть бы и была женщиной! Так нет, надо было её Императрицей сделать. Какой срам для нашей истории! После смерти Петра на престоле оказалась постоянно нетрезвая простолюдинка, фрау Иоганн Краузе. Любой суд признал бы её женой первого мужа – шведского солдата, якобы пропавшего без вести. Хотя этот законный пропавший муж нашей Императрицы, ни от кого не скрываясь, долгое время исправно служил шведскому королю и скончался только в 1733 году на Аландских островах. Кстати сказать, он так больше и не женился, объясняя это тем, что у него есть жена, с которой он не развёлся. Во как! Простой солдат чище своей гулящей половины.
- В конечном итоге, эта женщина стала личной трагедией Петра Алексеевича, - вздохнул Вильям Яковлевич.
 - Ишь ты, трагедией… А как он мог сына под смерть подвёсти за несогласие с реформами?
- Царь боялся, что после его смерти Алексей повернёт страну назад.
- Царевич в Успенском соборе Кремля публично отказался от трона и присягнул малолетнему сыну Екатерины. Он был согласен уйти в монастырь. Чего же больше?
- Сын был врагом его дел. Царю доносили, что многие тайно сочувствовали Царевичу и видели в нём того, кто сможет в будущем вернуть старину.
- Родное чадо не пожалел и убил.
- Это никем не доказано.
- А мне и не надо твоих доказательств. Я в архиве Александро-Невской лавры нашёл изъеденные мышами покаянные записки бывшего новгородского архиепископа Феодосия , в которых он прямо пишет, что Царь повелел убить сына, чтобы не казнить его принародно. Бывший епископ утверждал, что Пётр Алексеевич сам назначил палачей Царевичу: Румянцева, Толстого, Ушакова и Бутурлина. Хорошо, что у меня ума хватило эти замшелые листы подальше засунуть и никому об этом не рассказывать, а то бы я здесь не сидел. А ты, что притворяешься, будто ничего об этом не знаешь? Читал, наверное, напечатанные в Англии, «Записки графа Брюса»?  Он там о своём царственном друге и благодетеле негоже пишет и заявляет, что Царевича отравили.  Хотя, на самом деле его придушили в тюрьме.
- Опубликованные «Записки» – подделка. Они были сочинены в конце прошлого века и распространены в Европе, чтобы подорвать престиж Романовых.
- Да? Хорошо, коли так. Не буду грех на душу брать и думать о Брюсе плохо. Ему в России доверяли.
- Помилуйте, дядюшка! Зачем бы он стал на весь мiр ругать русскую историю, да ещё поносно описывать Петра, которому служил и был исполнителем множества его дел. Сами подумайте! Это - как самого себя высечь. И в деле Царевича никто из иностранцев участия не принимал. Не хватало, чтобы народ подумал, будто чужие его засудили. Хотя, Царь не раз просил деда поговорить с наследником и вразумить его подчиниться отцовской воле. Как известно, из этого ничего не вышло. А решение о казни сына принимали представители самых известных фамилий России от генералитета, Сената и Синода.
- Посмели бы они проголосовать против, - хмыкнул отец Меркурий.
- Граф Шереметев  суд над Алексеем не подписал и сказал, что рождён служить  Государю, а не судить его царскую кровь.
- Значит, наверху тоже есть совестливые люди. А народ, хоть и внизу, а всё видит. От него ничего не скроешь. Недаром после смерти Царевича один за другим стали появляться самозванцы – Алексеи-избавители. Ты, небось, про таких и не слышал? А ведь за ними с 1718-го года почитай лет тридцать гонялись. Так-то, племянничек, - не унимался монах. –  Пришлось нам покувыркаться до Павла I, пока он в законе о престоле не навёл порядок. А сколько косточек человеческих перемололось за те лихие годы! Одна курляндская немчура чего стоит!   Но больше всего изломало русскую душеньку крепостное право и, как бы пришибло, что ли.  Другой какой народ, может, и угнетали, как наш, но он со звериным ожесточением смотрел на своих хозяев. А наши, православные, что раньше, что теперь, глядят на мiр скорбно и принимают безропотно всю его несправедливость. Оттого они так и любят Бога, и несут Ему в церковь последнюю полушку, что только на Него и надеются. А нерадивое священство и эту надежду отнимает.  Народ ведь, как дитё, верит тому, что видит. Ох, чувствую, беда будет.
- Вы, отче, революционер. За такие речи вам полагается каторга.
- Нет, Бог миловал, я не революционер. Но, между прочим, своим умом дошёл, что народ, так долго бывший в крепости, не может быть опорой государству. Понял? Его поднимать надо с колен, а некому.
- А как было в 1812-ом? Ещё были в крепости, а встали все, как один на защиту Отечества.
- Ты что, из себя дурака строишь? Будто не знаешь, как было дело. Во-первых, французы были   завоевателями, которые пришли отбирать и убивать. А во-вторых, когда Наполеон объявил, что идёт в Россию освобождать крестьян, наши власти посулили народу выход из рабства после победы над неприятелем. Тогда-то все, как один, и схватились за вилы.
- Это были пафосные речи перед всеобщей угрозой, а не официальное обещание.
  - Вот именно. Обманули народ и всё. Кстати сказать, Александр Благословенный обманул и помещиков: после войны он им не вернул крестьян, которых взял по мобилизации, а оставил в рекрутах тянуть лямку 25 лет. То есть победителей лишил свободы навечно.
- Послушайте, - поморщился Вильям Яковлевич, - уже почти сорок лет нет крепостного права, а вы всё о том же. Чего вы сами-то хотите?
- Соединения царского, церковного и народного управления.
- У нас всё это есть: и Царь с Государственным Советом, и Церковь, и Земство. Если вы ими недовольны, то я вам сочувствую. В мiре вообще нет ничего идеального. Идеальное государство – утопия.   
- Но ведь было же это раньше, и желать возврата к старине не возбраняется.
- Вот что я вам отвечу, дорогой родственник, – вздохнул племянник. –  Ничего в этом мiре не бывает без Промысла Божьего. Родился Петр Алексеевич в благочестивой Царской семье, среди православного народа, прадедом его был патриарх Филарет . А это значит, что молитвенников и попечителей о его душе было много и на этом, и на том свете. Нравится вам это или нет, но он был Помазанником Божьим. Я думаю, что и преобразования, которые задумал молодой царь, были угодны Богу. Нужно было такими радикальными мерами вывести нашу страну из обособленного состояния. Да-да и не машите руками. Только такой уникальный и противоречивый человек, как Петр I, смог за тридцать шесть лет своего правления сделать Московское Царство Российской Империей и этого вы у него не отнимите. Только с его толчка, с его поистине неистового желания, наше обширное государство обрело выходы к океанам. Именно он выдернул Россию с задворок нашей цивилизации и сделал не только равной другим европейским странам, но и центральным игроком в мировой политике.
- А зачем нам это, скажи на милость? Чуть что – война, – заметил батюшка.
- Благодарю за столь содержательную беседу, – Вильям Яковлевич резко встал из-за стола. – Мне пора заниматься делами. Извините.
- Прости и ты меня, Христа ради, если чем обидел тебя сгоряча, – ответил отец Меркурий и, быстро крестясь, зашептал молитву.
- Слава Богу, позавтракали наконец, – оповестил Канделябров тихого Ипатова, который сидел на стуле в кухне, а слухом был весь в столовой, где происходила баталия.
- Как ты думаешь, Спиридон Кондратьич, прав отец Меркурий или нет?
- Это одному Богу известно, – уклончиво ответил старый слуга и загремел посудой, всем видом показывая, что обсуждать эту тему не намерен. – Прав он или нет, а язык попридержи о том, что здесь слышал, – добавил он.

                                       ***
 
- Ну что, сыскная команда, - обратился Вильям Яковлевич к своим подчинённым, – поставленная задача вам ясна. Спиридон, собирайся, поедешь в Английский клуб, а мы с Ипатовым начнём опрашивать ближний круг Поливанова. Но сначала нам надо навести справки о камне.  Мы с вами, Александр Прохорович, сейчас отправимся к одному ювелиру, моему знакомому еврею. Несколько лет назад я помог ему избежать очень крупной неприятности: доказал властям, что он непричастен к перекупке краденых драгоценностей, которые похитили у одной именитой московской семьи. С тех пор мы время от времени встречаемся не без пользы друг для друга. Евреи – народ гонимый, а потому благодарный. Надеюсь, он что-нибудь расскажет нам об этом алмазе.

                                       ***
 
В полдень Собакин с помощником подкатили к антикварному магазину господина Гольдштейна, что на Маросейке.
- Мне нужен хозяин, – обратился Вильям Яковлевич к подбежавшему приказчику.
Ипатов жался к начальнику и таращил глаза. Чего здесь только не было: античные вазы, бронзовые часы на любой вкус, китайские безделушки, мраморные статуи античных богов и нимф, стыдливо прикрывающих наготу, дорогой фарфор, антикварные книги. На видном месте, как апофеоз богатства, стояла витрина с драгоценностями. Под потолком висели хрустальные люстры, тонко позвякивая подвесками при малейшем дуновении ветерка.
«Пещера Али-Бабы», – восхитился Александр Прохорович.
Скоро из-за бархатной портьеры появился пожилой худощавый еврей в чёрном сюртуке и золотых очках на длинном, характерном носу.
- Всегда рад вас видеть, Вильям Яковлевич, –  приветствовал он гостя. – Чем могу служить?
- Я к вам за консультацией, не откажите по старой памяти, – проговорил Собакин. – А это мой помощник.
- Прошу ко мне в кабинет.
Хозяин повёл сыщиков в длинный коридор, сплошь заставленный антиквариатом.
- Тесно живу, – улыбнулся Гольдштейн, оборачиваясь к гостям. – Но, я не жалуюсь.
Толкнув тяжёлую дубовую дверь, обитую железом, он пригласил гостей в «святилище» своего магазина. В комнате, перво-наперво, обращали на себя внимание два огромных, выше человеческого роста, несгораемых сейфа. Под потолком ярко горела новомодная электрическая лампа - окон в помещении не было. Еврей предложил гостям кресла, а сам уселся за, министерских размеров, стол и сложил руки на животе, показывая, что весь внимание.
- Соломон Давидович, что вы знаете об алмазе «Чёрное сердце»? - без всяких предисловий спросил Собакин.
- О том самом, что пропал с руки господина Поливанова в Английском клубе?
- Точно так, – кивнул сыщик. – Вы, оказывается, уже осведомлены!
- Кому, как не нашему брату, ювелиру, знать о таких вещах раньше других, – улыбнулся Гольдштейн.
- Расскажите нам о нём.
- В Москве он несколько лет. Его привёз из Парижа князь Глебовский незадолго до своей кончины и подарил племяннику – Алексею Алексеевичу Поливанову. Камень я видел, когда меня вызвал к себе сам князь для составления реестра фамильных драгоценностей. Кольцо золотое, старинной работы: птичьи лапы, с длинными когтями держат алмаз карат в пятнадцать. Точнее не скажу - я его не обмерял. Пётр Григорьевич не пожелал снять его с руки.  Форма у него неправильная, чуть овальная. Камень очень чистый, если бы по центру в нём не было тёмного пятна с ярко выраженной формой объёмного сердца. Огранка старинная, так называемая, индийская - «table stone» - площадкой, с дополнительной нижней гранью - коллетой. В древности считалось, что геометрия такой огранки усиливает магические свойства алмаза. Такие старинные крупные алмазы - большая редкость. В большинстве своём, в 17-м и 18-ом веках их переогранили в бриллианты. А этот сохранил свою первичную обработку. Ещё, я бы отметил, что камень, несмотря на солидный возраст, имеет необычайно высокую степень шлифовки и полировки.
- Так его нельзя назвать бриллиантом? – удивился Ипатов.
- Нельзя, - улыбнулся ювелир. – Официально признано, что в 1475-ом году ювелир бургундского герцога - Людвиг ван Беркем впервые в Европе произвёл огранку алмаза, превратив его в бриллиант. Камень, что называется, заиграл. Это произошло благодаря сделанным граням – фацетам. Что касается «Чёрного сердца», то он, скорее всего, родом из древней Индии.
- Вы знаете его историю?
- Кое-что мне рассказал сам князь, а кое-что я узнал из других источников. Начнём с того, что князь Глебовский был маниакально привержен всему таинственному и мистическому. Прожив во Франции лет десять, он просто-таки помешался на тайных обществах и на поисках сокровищ Ордена тамплиеров. Князь говорил об этом во всеуслышание и на всех перекрёстках. Думаю, что именно поэтому он не был принят ни в одну, даже самую игрушечную масонскую ложу, - рассмеялся Гольдштейн. - Тем не менее, то ли деньги, то ли упрямство князя сделали своё дело: он каким-то невероятным образом оказался рядом с человеком, который нашёл сокровища тамплиеров.  Спрашивать об этом у его сиятельства я, сами понимаете, не решился.
Собакин фыркнул.
- Уж не знаю, - продолжал ювелир, - каким ветром занесло князя Петра в местечко Ренн-ле-Шато, у подножия Пиренеев, но именно там он сошёлся с неким Беранже де Соньером, священником, который, руководствуясь каким-то, якобы, семейным документом, шесть лет искал в тех местах какой-то тайник. По словам князя, этот Соньер нашёл искомое, когда затеял ремонт своего обветшалого храма и обнаружил в стене две полые колонны, где были спрятаны древние рукописи, свитки, ящик с драгоценностями и небольшой сундук. Священник открыл князю, что эти ценности принадлежали Болдуину II, королю Иерусалимскому  и Ордену тамплиеров. Будто бы их увезли во Францию крестоносцы, когда город захватили мусульмане. Князь рассказывал, что однажды, Соньер показал ему некоторые вещи из найденных сокровищ: печатки с тамплиерскими крестами, застёжки для плащей, золотую цепь с подвесками в виде льва, орла и голубя и что-то ещё, я уже не помню. Священник не открыл перед ним только кованый сундук, завёрнутый в полуистлевший плащ тамплиера. Эту находку, по его зову, приехали и забрали какие-то люди. Отсюда я сделал вывод, что этот Соньер был не так прост, как представлялся.
-  Интересно, что ещё князь рассказал об этом человеке?
- По его словам, священник был очень образован, знал древние языки. Во время их многочисленных встреч Соньер много рассказывал о том, что прочитал в найденных рукописях. В основном, это была хроника крестовых походов. В одной из них говорилось, что в тайнике спрятано кольцо «Чёрное сердце», которое принадлежит Ордену тамплиеров. На протяжении многих лет оно вручалось монаху-воину, который исполнял особые поручения этой организации. Кольцо будто бы имеет магическую силу: преданно служит своему владельцу и приносит ему успех во всех делах.  Если же монах забывает о своём служении Ордену, и сердце его поворачивалось в сторону суетного мiра, кольцо тут же наказывает виновного смертью дорогого ему человека, что приводит к угрызению совести владельца и раскаянию в нарушении обета. Соньер перерыл все сокровища в поисках алмаза, но так его и не нашёл. Потом он вдруг умер при невыясненных обстоятельствах, а его экономка в одночасье разбогатела и купила себе добротный дом, где и зажила барыней.  Стало очевидным, куда подевались драгоценности, которые священник оставил себе, хотя, по словам князя, женщина не была причастна к смерти священника, а только присвоила себе некоторые ценные вещи. Не удержавшись от соблазна, князь уговорил женщину продать ему что-нибудь из доставшихся ей сокровищ.  Она выложила перед ним несколько вещей: пару ничем не примечательных колец, застёжку для плаща, золотой тамплиерский крест и ещё что-то. Внимание Петра Григорьевича привлекло кольцо, где непонятного происхождения тусклый камень, держали, искусно сделанные, когтистые золотые лапы. Его он и купил. Камень был буро-зелёного цвета. Вернувшись домой, он принялся рассматривать кольцо под лампой, царапнул камень ножом и обнаружил, что под толстым слоем какого–то химического состава скрывался алмаз. По словам князя, когда он увидел «Чёрное сердце» у него самого сердце ёкнуло. Кольцо досталось ему практически даром – экономка не видела в малопривлекательном камне большой цены. Она думала, что это плохо обработанная яшма. А вот Орден держал ухо востро. Через некоторое время они разнюхали о счастливом приобретении болтливого русского князя и потребовали вернуть реликвию или продать им её. Они добавили, что он рискует жизнью родных, так как это кольцо убивает всех близких своего владельца. Князь им не поверил. Он считал, что Соньера убили его же собратья из Ордена и боялся той же участи, как свидетеля открывшихся сокровищ, лишь только он отдаст «Чёрное сердце». Но вскоре Пётр Григорьевич абсолютно уверовал в силу камня.  Как только он вернулся в Париж с кольцом на пальце, так сразу получил известие из Москвы о внезапной смерти своей сестры. Недолго думая, князь отправился в Россию, как он сказал, спасать племянника – единственного оставшегося своего родственника. Князь страшно раскаивался в том, что связался с «Чёрным сердцем». Тогда я предложил ему продать кольцо. Он ответил, что этого не сделает, так как уже принёс в жертву свою сестру. А скоро и он умрёт, так как чувствует себя из рук вон плохо. У племянника никого нет и жениться он не собирается. Пусть это чёртово кольцо хоть ему послужит. Пока алмаз у Алексея на руке – с ним ничего плохого не случится. Это всё, что я услышал от князя. Скоро его не стало.
- Отчего он умер?
- Откуда мне знать, - пожал плечами Гольдштейн. - Когда мы с ним виделись, он имел нездоровый вид: всё время задыхался и хватался за сердце.
- Вы верите, что «Чёрное сердце» приносит владельцу удачу, например, в картах?
Еврей усмехнулся:
- Я в карты не играю – поэтому ничего сказать не могу. Но знаю, что господин Поливанов вечно торчал в Английском клубе. Он дружил со всеми заядлыми игроками и был в курсе всех карточных баталий, хотя, последнее время, не играл. С некоторых пор он легко ссужал крупными суммами неудачливых безусых юнцов и великовозрастных мотов – игроков под честное благородное слово, без записи. Кто-то из его должников сейчас ненадолго счастлив, что смог избежать платежа, а кто-то горюет потому, что негде взять в долг без процентов. Вот всё, что я могу сказать. Откуда у него были такие деньги – я не знаю. Может дядя много оставил, а может сам где-то заработал – мне неведомо.
Собакин покачал головой.
- Теперь скажите, если предположить, что кольцо украдено, трудно ли преступнику тайно сбыть такую вещь с рук?
- Тайно почти невозможно. По крайней мере, за настоящую цену. Такие сделки не осуществляют без ювелиров. Алмаз стоит больших денег, и покупатель захочет удостовериться, что оно не фальшивое. Правда, его можно распилить на несколько качественных камней и мелочь: сделать из них бриллианты. В Амстердаме, например.
- Сколько, по-вашему, стоит это кольцо?
- С ювелирной точки зрения, у камня большой дефект: включение или, как мы называем, порок, в виде объёмного пятна, из-за которого алмаз, и так мало ограненный, теряет свою яркость. Вот смотрите.
Ювелир открыл ящик стола и вынул из него коробочку, в которой лежал небольшой бриллиант. Гольдштейн взял его пинцетом и поднёс к лампе. В его руке вспыхнули разноцветные искры такой яркости, что заставили сыщиков на мгновение зажмуриться.   
-  Прозрачность камня даёт возможность свету беспрепятственно проникать внутрь, а бриллиантовая огранка, в данном случае – розой, позволяет этому свету отражаться от его многочисленных граней и рассеиваться разноцветными лучами. В «Чёрном сердце» этого не происходит: пятно мешает. Но, в нём есть одна особенность. Вне пятна он, как говорят ювелиры, очень чистой воды. Над его огранкой потрудился замечательный мастер. Он сумел сделать так, что включение почти не мешает отражению света. Даже его немногие грани расположены таким образом, что при повороте камня возникают очень эффектные вспышки света. Учитывая эту особенность и его предполагаемую биографию, я бы отдал за него тысяч тридцать.
- А продали?
Ювелир рассмеялся.
- За все сто. А может быть и не продал, а оставил себе. Редкостная вещь.
- Скажите, Соломон Давидович, а вы случайно ничего не знаете о местопребывании кольца? Может, слышали что или ваша братия что-нибудь пронюхала? Вы меня знаете, я тайны хранить умею и за своего помощника тоже ручаюсь.
- Помилуйте, Вильям Яковлевич, я вам доверяю, но помочь не могу. Как только умер Поливанов, наши, конечно, засуетились. Интерес понятен: кто наследник и будет ли продавать драгоценность. Сунули «барашка» кому следует, а их и ошарашили: кольцо пропало. Нет, как не бывало. В нашем деле такое бывает. Соблазн всегда рядом с золотом и камешками держится. Кое-кто к уголовникам сунулся, те - разводят руками. К перекупщикам – ничего. Ювелиры всех оповестили: так, мол, и так, если вдруг алмаз объявится – милости просим к нам: возьмём за хорошие деньги. Но, до сих пор – молчок. Я думаю, что это дело рук господ почище, чем уголовники. А, значит, правду говорят, что гнильцой от Английского клуба тянет. Уж простите, за такие мысли.
- Да, дела-а – протянул Собакин. – Соломон Давидович, а какого вы мнения о том, что произошло в клубе?
- Я вам так скажу: Поливанов «Чёрное сердце» с руки никогда не снимал так же, как и его дядя. Это я точно знаю. Из Английского клуба его домой повезли полуживого и уже без «Чёрного сердца». Сами делайте вывод – это по вашей части, как можно без шума снять кольцо с руки человека вопреки его воле.
- А если он всё-таки снял его сам?
- Поливанов был полноват и «Чёрное сердце» очень туго «сидело» на его безымянном пальце. Так просто его было не снять. Разве что, с мылом или маслом.
Собакин выразительно посмотрел на помощника.
«Ага!  Масло, разлитое за столом» - смекнул Ипатов.
- Ещё вопрос к вам, как к специалисту, – спросил Собакин. - Вы верите в мистическую силу «Чёрного сердца»?
- Я бы не употреблял слово «мистическая». Сквозь сверкающие грани известных на весь мiр драгоценных камней, часто просвечивают драматические, и даже кровавые истории, с ними связанные. Но, дело не в камнях, а в нас самих. Когда люди научились превращать алмазы в бриллианты, то, как с ума посходили. Уж очень притягателен их блеск: он завораживает. Мне кажется, это происходит потому, что в человеке сохранилась память личного общения с Богом, которое воспринималось ветхими людьми, как ослепительный, переливающийся поток света. Похожее чувство возникает при виде бриллиантов. А в наше, замутнённое страстями время, камешки стали приманкой тёмных сил. Камень, безусловно, содержит в себе определённую силу, которая накапливается в нём под действием личности обладателя. В Италии мне посчастливилось держать в руках аметист, который по преданию принадлежал святому папе римскому Сильвестру, который жил в каком-то там 300-ом году. Нет слов, чтобы передать удивительную теплоту камня, которая сохранилась в нём от владельца.
- Ага, – сообразил Собакин. - Это тот самый папа, который возглавил диспут с евреями об истинной вере и доказал им, что все ветхозаветные пророки предсказывали появление Иисуса Христа. В этой баталии святой Сильвестр был признан победителем, а евреи, слышавшие эти доказательства, крестились.
- В каждой религии есть место для сказок, – уклончиво ответил еврей. - Я только хотел сказать, что этот Сильвестр, по-видимому, был очень благочестивым человеком, раз такая теплота сохранялась в камне столетия. Камни, очень восприимчивы к поведению, мыслям и желаниям своих владельцев. Хорошие ювелиры знают, что драгоценности, которые прошли через множество рук надо обязательно чистить, а иногда и лечить. Да-да. Камни впитывают в себя наши эмоции и даже болезни. С древнейших времён существует практика их очищения.
- Я знаю, что камни могут лечить, - сказал Собакин.
- Могут. Например, нефриты лечат почки, а сердолик - сердце.
- А вы что, умеете чистить камни? – не удержался от вопроса Ипатов.
- Я знаком с некоторыми методиками, – скромно улыбнулся Гольдштейн. – Например, их можно промыть в проточной воде и подержать в растворе соли. А можно просто закопать в соль на некоторое время. Но делать это надо умеючи, чтобы не навредить минералу. А для усиления лечебного воздействия некоторые камни надо выставлять на солнечный или лунный свет. Вот взгляните.
Ювелир придвинул к сыщикам большой деревянный ящик, наполненный доверху рисовым зерном. Порывшись в нём, Гольдштейн извлёк ослепительно белую нитку крупного жемчуга, которая влажно переливалась золотистыми бликами под светом электрической лампы.
- Здесь лечится жемчужное ожерелье, – объяснил он. – Два месяца назад вы бы его не узнали: жемчужины были похожи на гальку. Его принесли мне почти мёртвым. Сначала я его подержал в морской воде, а потом положил сюда восстанавливаться. Ещё неделя-другая, и ожерелье можно будет вернуть владелице. Жемчуг взял на себя недуг своей хозяйки, которая так любила это украшение, что не снимала его даже во время тяжёлой болезни. И вот результат: она поправилась, а жемчуг заболел. Теперь и он будет здоров. Вообще-то, жемчуг очень чувствителен к человеческому поту, поэтому его надо чаще промывать водой. Да, кстати, – ювелир повернулся к Собакину. – Всё забываю спросить, довольны вы флюоритами, которые у меня купили?
- Безмерно вам за них благодарен, Соломон Давидович, – рассыпался в благодарностях Собакин. – Может это самовнушение, но я действительно ощущаю их благотворное воздействие на меня, особенно при дурном душевном состоянии.
- Вы купили у меня запонки с редкими многоцветными кристаллами. Родом они из Саксонии и называются там «эрцблюме» - рудный цветок. Считается, что эти камни умеют избавлять человека от чёрной хандры и гнева, упорядочивают его мысли и увеличивают аналитические способности владельца.
- Надеюсь, они не нахватались от меня каких-нибудь отрицательных эмоций, чтобы пришлось их лечить? – улыбнулся Собакин.
- Они что, потускнели?
- Не замечал.
- Значит, всё в порядке. Если заметите какие-нибудь изменения в цвете камней – приносите их мне на поправку. Хотите посмотреть ещё какие-нибудь вещицы?
- Пожалуй.
Ювелир начал доставать из своих огромных сейфов чёрные бархатные футляры и разноцветные атласные коробочки. Ипатов в очередной раз изумился. По словам торговца, перед гостями были выложены отборные украшения для состоятельных мужчин: запонки, перстни, печатки, булавки для галстуков и часы, которые заинтересовали Вильяма Яковлевича в первую очередь. Их луковицы были массивными и не очень, но все золотые. Некоторые были украшены драгоценными камнями. Собакину приглянулись элегантные  швейцарские часы фирмы «Berna Watch Co» с мелкой бриллиантовой россыпью по краю крышки и «незрелыми» сапфирами  вокруг цифр.
- Отличный выбор. Берите, не пожалеете. Я могу вам предложить ещё кое-что интересное, что держу только для своих.
Ювелир положил перед Собакиным сафьяновую коробочку, внутри которой, на белом шёлке, лежали золотые запонки с зелёными камнями в форме гранёных подушечек. Камни были крупные, насыщенного цвета. Повертев их в руке, можно было увидеть, как они вспыхивают тёплыми золотистыми искрами.
- Это хризолиты, что в переводе с греческого означает – «золотые камни». Считается, что они рождают в мужчине любовную страсть и придают ему мужскую силу. На Востоке говорят, что хризолиты способны уберечь своего владельца от неразумных поступков. Эти запонки сделаны во Франции в начале нашего века. Камни исключительно качественные.
- Что ж, заманчиво. Во сколько мне обойдётся вся эта красота?
- Часы с цепочкой и запонки будут стоить тысячу двести рублей и это только для вас. Инициалы и любую другую гравировку сделаем по вашему указанию.
Собакин кивнул.
- Образец я вам пришлю, – кивнул Вильям Яковлевич. – Правду сказать, я давно собирался приобрести себе хорошие часы. У меня был отличный золотой брегет. Два года назад я нечаянно уронил его с верхнего яруса Сухаревой башни. Помню, как я тогда испугался, что они попадут кому-нибудь в голову! Но, когда я спустился вниз, от них не осталась и следа. С тех пор, мне как-то ничего не попадалось по душе.
- Вы сделали хороший выбор: этим часам сносу не будет – потомству оставите. А вы, молодой человек, – обратился Гольдштейн к Ипатову, – не желаете себе что-нибудь выбрать?
- Нет, благодарствуйте – покраснел Александр Прохорович.
Собакин улыбнулся.
- Мой помощник придёт к вам через годик-другой, – сказал он. – Я думаю, к этому времени он определится, что ему надо: золотые часы или бриллиантовые запонки.
После формальностей, когда Вильям Яковлевич выписал чек за покупку, довольный хозяин, потирая руки, предложил:
- Давайте вместе пообедаем. Моя квартира прямо над магазином - ходить никуда не надо.
- У вас, наверное, всё кошерное? – прищурился Собакин.
Еврей кивнул.
- Кошерное. А это значит, что еда чистая и полезная человеку. Я знаю, что вы любите цитаты. Так вот, средневековый раввин Овадия Сфорно  говорил, что «нечистая пища сковывает душу, мешая расти добродетели». Что касается наших запретов в еде и её приготовлении, - еврей усмехнулся, - они, между прочим, записаны в Ветхом Завете, который почитается за Священную книгу и у христиан.
- Ну, если мы вас не стесним…
- Какое там, – Гольдштейн махнул рукой, – я сейчас живу один. Жена с детьми уехала на воды в Мариенбад.
В доме у ювелира было всё основательно и богато. В большой столовой по стенам висели картины из еврейской истории. На великолепном, инкрустированном перламутром, комоде стояла массивная, серебряная минора .
Собакин с интересом рассматривал картины, в то время как Ипатов, впервые попавший в еврейский дом, был слегка пришиблен. Гольдштейн это сразу заметил и, когда они сели за стол, обратился к молодому человеку:
- Не бойтесь, юноша, я предлагаю вам хорошее вино, а не кровь христианских младенцев. Хотя, лично я предпочитаю водку, а вы?
Ипатов покраснел и не знал, что ответить. Его начальник от души рассмеялся и сказал, что он тоже в первый раз в доме правоверного иудея.
- Я знаю, - заметил Собакин, - что у вас много ограничений в повседневной жизни. Вот и вкушать пищу с нами запрещено.
- А вам и лечиться у еврея нельзя, – добавил ювелир. – И ваши и наши предки больше сторонились друг друга, чем мы. Времена меняются. Конечно, отец посмотрел бы на меня неодобрительно. Иудаизм – вера запретов. У нас их больше шестисот. Мне кажется, что евреи сумели сохраниться как народ только потому, что привыкли себе отказывать и всегда следовать заветам и обычаям отцов. Я помню, как в Витебске, мой дед в субботу ездил в синагогу. Под старость у него совсем отказали ноги и, чтобы попасть в синагогу, он заставлял нанятых людей бежать с вёдрами за повозкой и поливать колёса водой. А всё потому, что в священную субботу «ходить можно только пешком, а ездить только по воде».
Служанка подала очень острые овощные закуски.
«Вкусно», - подумали гости.
Потом ели густой суп с мясом, картофелем, фасолью и пряными травами.
- Это чолнт. Его принято готовить к субботе. Я очень люблю это блюдо и часто прошу его делать и в другие дни, особенно, когда я один.
- Очень вкусно, – кивнул Вильям Яковлевич.
- Может, вы знаете, что евреям в субботу запрещено готовить и даже разогревать еду, – продолжал рассказывать Гольдштейн. – У нас есть специальная духовка – мармит, в которую ставят котелок с едой ещё в пятницу и эта похлёбка упревается там до субботы, когда еврейская семья приходит из синагоги. Вы скажете, что можно нанять русских, которые приготовят прямо в субботу. Можно. Некоторые так и делают. Но мне нравится поступать по обычаю, тем более, что от такого долгого томления чолт становится только вкуснее.
- У нас в русской печи, таким образом, упревают суточные щи и кашу, - заметил Собакин. – Тоже очень вкусно. Интересно, у вас действительно две кухни для разной еды, которую нельзя хранить и готовить вместе?
- Да. И две печи.
- Хлопотно, наверное.
- Мы привыкли. Так жили наши предки, так живём и мы.
- Похвально. Хотя, мне кажется, что нынешнее молодое поколение чрезмерно поддаётся влиянию времени.
- Вы правы, – согласился хозяин.
- Ваша молодёжь, насколько я вижу, активно готова содействовать коренным изменениям в нашем государстве.
- Это – по молодости лет. Человек любой национальности после пятидесяти начинает уже побаиваться перемен.
- Ну, знаете, до этих лет можно многое натворить.
Принесли жареных цыплят с помидорами. Александру Прохоровичу очень пришёлся по душе плетёный, как косица, душистый белый хлеб, который хозяин называл халой. Он только боялся взять лишний кусок, чтобы не показаться обжорой.  Крутясь глазами возле хлеба, он не без интереса заметил, что еврей, прежде чем взять кусок этой самой халы, подозвал служанку и, та принесла ему кувшинчик с миской, чтобы он ополоснул руки.
«Видно, у них такое почтение к хлебу», - подумал Ипатов.
- Есть хорошая русская пословица: как аукнется, так и откликнется, – продолжил беседу Гольдштейн. – Молодёжь спешит жить. А власти никак не хотят решать проблем еврейского населения. Вы сами толкаете нас на крайние меры. У нас очень работящая и талантливая молодёжь, которая с большим трудом, меняя имена и даже крестясь, пытается вырваться из узких рамок, отведённых ей для существования. В Германии, в прошлом веке, было понятие - «королевский еврей». Так называли еврея-банкира, который обеспечивал приток денег в государственную казну. Понимаете? Если с нами договориться – мы можем приносить большую пользу. Евреи жили на Руси издавна и были-таки в государстве не на последнем месте. Возьмём хоть время Петра Великого. Лефорт, Шафиров , Девиер , Абрам Веселовский , любимый шут царя, Акоста  – были евреями и все служили России.
- И шут? – улыбнулся Собакин.
- Представьте себе. Это был очень умный человек. Настоящего дурака Пётр Алексеевич около себя держать бы не стал. Акоста, между прочим, знал шесть языков. Для этого мало иметь природные способности. К ним надо приложить упорство и труд. Чтобы выжить, мы много трудимся. Я не представляю себе еврея, днями лежащего на диване, как ваш помещик.
- Интересно, откуда у нас взялась такая огромная империя, если мы такие лежебоки? – заметил Собакин.
- И всё-таки, мы – самый трудолюбивый и передовой народ на земле. Начнём с того, что для нас умственный труд – исполнение Завета. К тому же, мы постоянно совершенствуем наши знания, полученные за время скитаний, в самых разных областях жизни и всегда готовы применить их в деле и на пользу страны, в которой живём, но не с клёймом же отщепенцев! Согласитесь, это - озлобляет.
- Приведу вам русскую пословицу: в чужой монастырь со своим уставом не ходят.
- Тогда скажите мне, сколько надо прожить в России, чтобы она приняла тебя, как своего? Триста, пятьсот лет, а может тысячу?
- Совсем немного, если вы примите все ценности и приоритеты православной Империи. Но, ведь вы не хотите менять себя под наше общество.
- Так что ж нам, по-вашему, делать, куда деваться?
Собакин пожал плечами.
- Я могу вам только посочувствовать. Зная ваш менталитет и упорство в достижении цели, скажу, что консенсус между нами невозможен при условии, что каждый из нас останется на своей религиозной платформе. Мы с вами абсолютно по-разному смотрим на мiр.
- Не надо демагогий! Я спрашиваю, как нам жить?
- Думаю, что кто-то из ваших уедет, а кто-то будет расшатывать трон, проповедовать безбожие, призывать к построению другого государства, где бы вы смогли уровнять себя с другими гражданами без всякого ограничения.
- Это очень обидные слова, Вильям Яковлевич. По-вашему, уровнять себя с другими, да ещё без ограничений, мы не достойны? Какого же мы сорта, по-вашему, третьего? - возмутился еврей. - И потом, наш народ достаточно религиозен и не станет, как вы говорите, проповедовать безбожие.
- Станет, потому, что именно религиозные воззрения не дают возможности нам уравняться.   
- Вот мы и договорились, так сказать, до камня преткновения: плохие евреи распяли Христа и вы, христиане, за это нас отовсюду гоните. Всё было не так, но - допустим. А теперь ответьте, кто дал вам право нас судить? Кто вы такие, чтобы решать нашу судьбу? «Не судите да не судимы будете». Это не я сказал, а ваш Бог, – Гольдштейн перевёл дух. - И потом, вы не ответили на мой вопрос, куда прикажете деваться более чем пяти миллионам российских евреев?
- Насколько я знаю, вы, Соломон Давидович, придерживаетесь взгляда, который недавно стал именоваться сионизмом. Следовательно, вам надо добиваться от мiрового сообщества выделения своей территории, где бы еврейский народ чувствовал себя в безопасности и смог построить своё государство.
- Оказывается, вы в курсе наших проблем, а значит должны знать, что евреями предпринимались многочисленные попытки ввести самоуправление в местах проживания нашего населения. Безуспешно. В прошлом году, осенью я ездил к брату в Вену на еврейский Новый год. Он познакомил меня с литератором Теодором Герцлем . Это я вам скажу – личность! Он показал мне свой трактат «Еврейское государство». Книга только что издана. Евреи могут быть спокойны – у них появился новый Моисей, который, наконец-то, выведет свой народ в землю обетованную. Да, это движение набирает силу. А что вы хотите? Сколько можно скитаться! В этом году в Базеле прошёл Всемiрный сионистский конгресс. Я думаю, что очень скоро мiр будет вынужден прислушаться к голосу многострадального еврейского народа и, наконец, содействовать решению вопроса о земле.
- Консервативные еврейские круги никогда не примут сионизма, - покачал головой Собакин. - Не мне вам говорить, что только ваш Мессия может стать создателем нового Израиля и соединить всех евреев. Вы что, думаете, Ротшильд  или Хирш  бросят всё и поедут с вами в Палестину?
- Не бросят, у них другие заботы, но помогут простым евреям обжиться на своей земле. Дайте нам её обрести, а уж мы как-нибудь сами разберёмся между собой. Кто не хочет – может не ехать, это их личное дело. Но ведь для многих моих соплеменников существует удручающая ситуация: погромы, неравенство, унижение. Для них еврейское государство станет спасением.
- Я знаю, что, родная вам, Англия вот-вот собирается предложить евреям перебраться в Уганду.
- Сами туда езжайте! – закричал Гольдштейн. – Правильно отец мой говорил, что о простых евреях, верных духу и букве закона Моисеева, никому нет дела. Что ж, не хотите по-хорошему – будет вам революция, будет! Но только, тогда уж - не обессудьте!
- Сами от неё и нахлебаетесь! - парировал Собакин. – Любая революция имеет привычку душить в объятиях даже самых ярых своих приверженцев. Не дайте сатане лукавому сделать вас орудием человеческой бойни. Он сулит золото, а платит битыми черепками.
- Не надо такого пафоса! Откройте глаза на мiр. Ещё в 48-ом году Франция приняла конституцию, в которой «запрещено при назначении на общественную должность отдавать предпочтение кандидатам на основании титула или религиозной принадлежности». Даже Швейцария, где евреям было запрещено жить постоянно, и то, в 74-ом аннулировала все ограничения. В Европе почти повсеместно евреи равноправны. И только у нас всё, не как у людей! В 82-ом приняли пресловутые временные правила о евреях с запрещением селиться вне черты оседлости. Этим временным правилам больше шестнадцати лет!
- Пардон, в правилах сказано, что это не касается банкиров, купцов, промышленников со всей их прислугой, ремесленников, евреев с высшим образованием и студентов. Что-то я не видел евреев-крестьян.
- Интересно, кто тогда живёт в черте оседлости? В 91-ом повыгоняли ремесленников-евреев из Москвы, это как? А запрещение участвовать в земских выборах? Объясните, за что такая дискриминация?
- Езжайте в Европу, если для вас там рай! – парировал Собакин. – Только, когда будете покупать билет, вспомните о проповедях берлинского священника Штёккера , борьбе с евреями в парламенте Франции  и об антисемитских выступлениях в Австрии .
-  Наши дети начинают учить грамоту со слов: «Еврею жить трудно».
- Подкладывая дровишки в разгорающийся костёр революции, дорогой Соломон Давидович, вы должны понимать, что и сами пострадаете в этом пожаре. 
-  За всё приходится платить: и вам и нам, - вздохнул Гольдштейн. – Но, зря вы всё на нас валите, ох, зря. Конечно, мы на стороне тех, кто нас не станет бить и гнать, но первыми заваривать кашу?  Не смешите меня. Евреи - битые-перебитые и знают, как гибнет любой авангард.
- Авангардом можно руководить.
- Вы знаете, каковы были тезисы на недавнем Всемiрном демократическом конгрессе в Женеве, так сказать, съезде передовых умов Европы? Об истреблении монархий, об отмене капиталов, и, простите великодушно, об уничтожении христианства. Русский Бакунин   в Избирательном дворце был героем и сорвал немало оваций за решительный протест против существования самого факта Российской Империи. Он вместе с другим русским, Нечаевым , написал  «Катехизис революционера». Слышали? Брат мне показал эту мерзость. Как вам такое изречение: «Революционер знает только одну науку – науку разрушения. Всё и вся должно быть ему ненавистно».  Говорят, - еврей хитро прищурился и бросил взгляд на Собакина, - этого человеческого урода возвели в одну из высших, 32-ую степень франкмасонства.
- В Европе сейчас много непонятных организаций разного толка, - невозмутимо ответил Вильям Яковлевич. –  Они используют этих больных людей.
- В эмиграции полно русских, и ругают они своё отечество и в хвост, и в гриву. Всякие там Герцены  с Огарёвыми , Вырубовы  с Жуковскими . А посему, революцию, дорогой мой, вы сами себе готовите и не надо валить с больной головы на здоровую. Да. За своими следите.
- Этими амбициозными людьми руководят, и материально их поддерживают враги Империи.
- Ах, не начинайте! – махнул рукой Гольдштейн. – Сейчас запоёте песню про заговор. А я вот что на это скажу: найти общий язык со всеми своими гражданами – обязанность Империи, если она, конечно, хочет безоблачно существовать. А мы, евреи, пережили ассирийскую цивилизацию, египетскую, римскую, византийскую, переживём и вашу.
Вдруг Соломон Давидович спохватился и всплеснул руками:
- Я плохой хозяин! Заболтал гостей и, как следует, не угощаю. Берите шербет. Он чудесный. Или вот свежий инжир. Мне вчера привезли его из Бухары вместе с замечательной яшмой.
Гости всего отведали, всё хвалили и вскоре откланялись.

                                                                     
                                     ***
 
Канделябров стоял перед Собакиным навытяжку и громогласно рявкал:
- Так точно, ваше с-кородие! Не могу знать! Руки уверх, штык тебе в печёнку! Стоять, мать твою! Кто таков?
- Стоп! – поморщился Вильям Яковлевич. – Ночной сторож – это перебор, Спиридон. Нужен такой человек, чтобы можно было беспрепятственно всюду ходить и никого этим не настораживать.
- Говорю вам: у них каждый человек только в своём деле занят и в другие места доступа не имеет.
- Хорошо. А официанты?
- Кухня, буфет, залы. Снуют, как заводные. К общению не склонны, потому что заняты ежеминутно.
- Лакеи?
- Молча стоят вдоль стен, пока не понадобятся.
- Погоди, кто там ещё есть?
- Дворецкие. Мне их дело не потянуть. За короткое время я их премудрость не освою, да и старшины будут против: чужой человек и на руководящем месте. Их там годами выращивают.
- В клубе прислуги – тьма, – настаивал Собакин. - Кто ещё?
- Маркёры, карточники. Это не годится. Я карт сроду в руках не держал. Может, ламповщик?
- Нет. В летнюю пору, как сейчас, ты нужен часов в восемь - девять, когда там клубная жизнь уже вовсю кипит. Пришёл, расставил лампы и ушёл.
- А если на кухню? – оживился Канделябров. – Там за работой, можно и разговориться.
- И тебе в красках поведают, у кого какие гастрономические пристрастия: князь такой-то ест исключительно жареную дичь, а граф эдакий - только паровую стерлядь.
- Что же делать?
- Давай-ка, Кондратьич, не залетая высоко, определяйся чернорабочим, то есть – уборщиком.
- Что же мне прикажете в Английском клубе полы мыть? – с обидой в голосе спросил Канделябров.
- А хоть бы и полы. Работы, как я понял, там на всех хватает. Лишние руки на подхвате им не помешают. Будь услужлив, вперёд других беги исполнять любое дело. Одним словом – старайся. Не мне тебя учить. Покажи, что очень хочешь получить постоянную работу. А пока будешь полы драить да зеркала протирать, глядишь и найдёшь разговорчивого сослуживца.
- Благодарю покорно. На старости лет в чёрные работы отдаёте.
- Ты мне это брось. На тебе пахать можно, - осадил его Собакин. – С твоим нюхом ты быстро узнаешь всё, что нужно по нашему делу. Давай, не медли, поезжай к Шаблыкину и пусть он ставит тебя на работу в первую же смену.
- Я, Вилим Яковлевич, бакенбарды хочу наклеить, – задумчиво изрёк Спиридон. -  И костюм надену серенький, тот, что весь вытерт.
- Хорошо-хорошо. Как считаешь нужным, так и делай. Только не переигрывай. А мы с Александром Прохоровичем начнём знакомиться с окружением господина Поливанова.

                                    ***                                                                  
 
На следующий день Собакин попросил своего помощника прийти на службу пораньше и помочь накрыть стол для завтрака.
- Спиридон всё приготовил, но я боюсь, что один не справлюсь. Я бы не стал вас затруднять, если бы не гость, - оправдывался он.
Когда утром, запыхавшись, Ипатов прибежал в особняк, то застал Вильяма Яковлевича у кухонной плиты за приготовлением кофе. Первый раз он видел начальника в таком амплуа. Но и хозяйственные заботы не помешали потомку Брюсов сохранить свой неизменный лоск: он был одет в ослепительный светло-серый костюм и голубой шёлковый галстук.
- Подключайтесь, молодой человек, – обратился Собакин к помощнику. – Несите всё, что приготовлено на этом столе в столовую. И не пропустите входной звонок – Канделябров заказал свежую выпечку. Ох, чёрт…
Вильям Яковлевич обнаружил, что рукав его замечательного пиджака испачкан кофе.
- Я вас оставлю ненадолго, – удручённо сказал он и ушёл переодеваться.
Ипатов споро принялся за дело и вскоре стол к завтраку был накрыт.  Появился Собакин в тёмно-синем костюме и изрёк трагическим голосом:
- Из летних вещей у меня остался только лёгкий фрак.  Надеюсь, что мне не придётся его надевать ранним утром. Два моих лучших костюма вышли из строя. Это третий.
- Как третий?
-  Один пострадал на ваших глазах, другой получасом раньше от сливочного масла. Если так дело пойдёт, мне придётся ходить в маскарадных вещах.
- Спиридон Кондратьич в таких случаях использует двусторонний немецкий фартук.
- Не дождётесь. Я лучше перейду на зимние вещи.
Раздался звонок в дверь. Прибыли свежие булочки.
Пока Собакин с Ипатовым суетились у стола, отец Меркурий вычитывал утреннее правило прямо в столовой, куда из канделябровых покоев принесли большую икону Всемилостивого Спаса.
За едой батюшка не закрывал рта.
- А всё - твои англичане. Гляди, что вытворяют, - начал старший Собакин, попивая чай с лимоном.
Александр Прохорович уже понял, что отец Меркурий недолюбливал всех иностранцев, но англичан особенно.
-  Пьём иноземный чай, когда у нас своего вдоволь, – продолжал иеромонах.
- Отче, чайные кусты в средней полосе России не растут. Климат не тот, – резонно заметил племянник.
- Вот я и спрашиваю, зачем нам этот заморский чай, когда у нас своего в каждом овраге пропасть?
- Вы это о кипрее, об иван-чае, что ли говорите? – догадался сыщик.
- О нём, о нём. Чай из него называется копорским, неужто не знаешь? Тогда слушай. Спокон веку в Копорье, что под Петербургом, его производили да в России-матушке пивали. Только нынче ходу ему не дают. Задавил вот этот ваш индийский или китайский. Ну, китайцы ладно, они свой, родной продают. А эти твои, англичане, почему торгуют индийским? Из подвластной страны забирают чужое и всем навязывают. А ведь наш иван-чай пила вся Европа, пока твоя Британия, владычица морей, не стала перебивать нашу коммерцию.  Мне знающий купец говорил, что Ост-Индийская компания большущие деньжищи заплатила, кому следует, чтобы не допустить больше наш чай в Европу. И в России «дала на лапу» чинушам, чтобы протолкнуть свой, а копорский - под ноготь.
- Вы преувеличиваете, – лениво отвечал племянник, попивая кофе. – Сработала здоровая конкуренция. Что больше по вкусу, то и покупают. Потом, хочу вам заметить, уважаемый родственник, что ещё Царю Михаилу Фёдоровичу Алтын-хан прислал четыре пуда чайного листа в подарок. А при его внуке, Фёдоре Алексеевиче, был заключён договор с Китаем о регулярных поставках чая.
- Ты что, маленький, что ли? Не понимаешь? – начал заводиться отец Меркурий.  - Говорят тебе, что нарочно подвели под разорение и убыток русский чай. А заместо его стали пихать индийский.  Не захочешь – станешь пить, когда другого нет. После бани русский человек не меньше дюжины стаканов выпивает. Это ж, какая прибыль только от банных дней!
- Ну и чем он так хорош, этот ваш копорский чай? Я пил. Слабоват. Я иногда люблю выпить чаю, но только очень крепкого, до черноты.
- Наш чай, чтоб ты знал, ни в какое сравнение не идёт с иноземным: душистый и крепкий. Нет, ты не маши рукой, а послушай меня, чего мы лишились. Не я говорю – врачи доказали. Он убирает головную боль, шибче гоняет кровь, лечит почки, печень, не допускает приливы к голове и не даёт ходу всяким мозговым явлениям. Даже нутро очищает от отравлений. И, между прочим, снимает похмелье.
- Отлично, - произнёс Собакин скучным голосом. – Вы это Спиридону обязательно расскажите. Он этот кипрей будет нам с Александром Прохоровичем по особым дням заваривать.
Отец Меркурий не понял.
- Почему по особым? Его каждый день пить надо. А наружно-то, как полезны примочки из кипрея! И при язвах, и при ушибах, и при больных ушах.  Мне один врач говорил, что в иван-чае, хоть это и трава, есть железо, медь и всякие другие полезные вещества, которые помогают человеку излечиваться. Он-то и посоветовал нашему эконому, отцу Петру, заваривать кипрей – уж очень ему худо было. И что ты думаешь? Через месяц он забыл о том, что болел. А ты, сомневаешься!
- Боже упаси! Нисколько я не сомневаюсь. Спасибо за рассказ. Очень познавательно. Обязательно будем пить кипрей, – Собакин торопливо встал из-за стола. – Нам с Александром Прохоровичем пора.  Дела, знаете ли.
- Вот я и говорю про твоих англичан. Это - их рук дело. Подкупили начальство в Петербурге. Те возьми и запрети делать наш чай в Копорье. Дескать, вредное производство. А чего там вредного, лист сушить? Теперь наш народ начнёт болеть, вот увидишь. Стой! – вдруг закричал отец Меркурий. – Бога, Бога не поблагодарили за трапезу. Вернитесь, оглашенные!
Хлопнула дверь, и полная тишина была ему ответом. Сокрушённо качая головой, батюшка осенил себя крестом и произнёс:
- Чертям стало раздолье, – и тяжело вздохнул.

                                      ***
 
 - Едем в Замоскворечье, на Ордынку, к полковнику Ушинскому. Говорят, что он был ближайшим другом Поливанова – объяснил подчинённому Собакин.
- А где жил сам господин Поливанов?
- В Котлах, на Гончарной. Пока нам там делать нечего – дом всё равно опечатан. Сначала давайте наберём побольше сведений об этом человеке.
Дом полковника – незатейливый крепкий особнячок московского уклада, каких по городу много, стоял недалеко подле ограды розовой, от заходящего солнца, церкви святого Георгия на Всполье.
- Ушинский азартен. Играет по-крупной. Вдовец. Живёт холостяком, – Вильям Яковлевич аттестовал полковника откуда-то добытыми сведениями.
На стук отворилась одна створка узких парадных дверей и в проём высунулась всклокоченная физиономия человека.
- Мы к полковнику, – сказал ему Собакин и дал свою визитку.
Физиономия исчезла, захлопнув дверь. Минут через пять уже обе створки дверей распахнулись, и тот же человек попросил гостей пройти в дом. В приёмной зале удивительным образом соседствовала дорогая, отлично сработанная фабричная мебель с неимоверной рухлядью. На окнах стояли горшки, обёрнутые гофрированной зелёной бумагой, с засохшей геранью. На облезлом табурете возвышалась кадка с пальмой. По всем стенам висели картины. Из них – много хороших, старинных портретов. Собакин сразу обратил внимание на раскрытый ломберный стол с брошенными на нём картами и скомканными листами бумаги -  карточными расчётами. Ипатов не отрывал взгляда от клетки с большим белым попугаем. Вид у птицы был нагловатый и задиристый. Он ерошил свой большой хохол, переступал с лапы на лапу и удивительно точным звучанием подражал треску колоды карт, когда её распечатывают. Вдруг птица истошно заорала старческим фальцетом:
- Государыне-матушке пожалуюсь, пр-р-рохвосты!  Гни углы с головой! Что смотришь, – повернулся попугай к Ипатову, – твоя - убита!
- Этот дурак принадлежал сиятельному графу Сергею Петровичу Румянцеву  – страстному картёжнику. Когда граф умер, его управляющий продал птицу моему отцу.
Сыщики обернулись. В дверях стоял богатырь в отставке, хоть и оброс изрядным жирком поверх могучего торса. Отличная военная выправка, громогласный голос и правильные черты лица, отмеченные резкими морщинами, – вот портрет полковника. Бравый вид портила изрядная помятость физиономии, как следствие тесной дружбы с зелёным змием. Было видно, что и сейчас Ушинский на взводе, но держится молодцом.
- Чем обязан?
Собакин объяснился.
- Я кольца не брал, если вам это интересно.
- Поскольку я занимаюсь расследованием пропажи алмаза, то мне бы хотелось от близкого друга покойного услышать мнение о случившемся.
Полковник пожал плечами, вздохнул и предложил гостям располагаться.
- Ну что ж, мой долг перед умершим товарищем помочь вам, но видит Бог, я ничего не знаю.
- Когда вы видели господина Поливанова в последний раз? – начал задавать вопросы Собакин.
- В тот самый несчастный день. Я к нему приезжал днём, с Лавренёвым.
- Кто это?
- Иван Николаевич Лавренёв наш общий хороший товарищ. Ещё молодой человек, так сказать, не определившийся на поприще, хотя и не без литературных способностей. Его матушка, всем известная московская дама – Софья Александровна, урождённая княжна Телешова.
- Я так понимаю, что товарищество ваше скреплено одним увлечением – картами?
Полковник тяжело посмотрел на гостя.
- Не обижайтесь, уважаемый Василий Андреевич, -  тут же поправился Собакин. - Я ни в коем случае не хочу засовывать нос в чужие дела. Вы сами сказали, что помочь нам – ваш долг. Мои вопросы не любопытства ради, поверьте, а только для разъяснения картины происшествия и только. Честью клянусь, что никакие сведения частного характера не будут разглашены ни мной, ни моим помощником, без крайней необходимости и только в случае, если какой-либо факт станет свидетельством преступления.
Ушинский удовлетворённо кивнул:
- Я о вас слышал с лучшей стороны и верю вашему слову.
- Пас денег не даст! – вдруг заорал попугай, а потом философски добавил: – Туз – он и в Сибири туз.
Покосившись на птицу, полковник продолжал:
- Поливанова я знал с молодости, а сдружились мы после того, как я уже вышел в отставку -  шесть лет назад. Сошлись на игре в Английском клубе. Лавренёв прибился к нам позже. Он, как и мы с Алексеем, любит играть в коммерческие, по-крупной.
- Поливанов был заядлый игрок?
- Около двух лет, как он перестал играть совсем.
- Это почему?
- Вскоре после того, как дядя подарил ему, то самое, злополучное кольцо – «Чёрное сердце».
- «Чёрное сердце»? – сделал удивлённые глаза Собакин.
- Ладно вам прикидываться. Вся Москва знает, а вы – нет? Алмаз называется «Чёрное сердце». Оно каким-то мистическим образом помогает своему владельцу выиграть любую игру. Поливанов проверял это многократно.
- Здорово. Этак можно весь мiр выиграть, – усмехнулся Вильям Яковлевич.
- Оказалось, что нельзя. Очень скоро с ним все перестали играть – это раз. А потом, когда деньги не переводятся, становится неинтересно. Карты – это, прежде всего азарт. А какой уж тут азарт, когда точно знаешь, что все деньги на кону - твои.
- Как господин Поливанов воспринял такой переворот в своей судьбе?
- Поначалу он, как на крыльях летал. Больше полумиллиона набрал. И это только по Москве. А сколько он в Петербурге да Париже выиграл – мне неведомо. Потом Алексей стал экспериментировать: то обдёрнется, то сядет играть с известным шулером. Так было однажды в Твери, где мы остановились проездом. Результат – один и тот же. Тут он и приуныл. В жизни не стало перца. И деньги не в радость.
- А он не пробовал отдать кольцо кому-нибудь другому, на удачу? Хотя бы на короткий срок? – встрял Ипатов. – А господин Поливанов отдохнул бы от своей фортуны, которая ему стала в тягость.
- Вот тут-то и трагедия, – помрачнел Ушинский.
- Дурак на мизере пять взяток отхватил! – гаркнул попугай.
- Замолкни, – цыкнул на него хозяин.
Птица тут же повернулась к нему хвостом и задребезжала старческим голосом:
-Зацеловал ворон курочку до последнего пёрышка!
- Не всё так просто, – продолжал полковник. – За кольцом, как оказалось, тянется нехорошая слава. Каждый владелец, будь он им даже на час, очень быстро лишается самых близких ему людей. Поливанов меня предупреждал, но уж очень мне хотелось схватить эту самую фортуну за тупей. Думал - сыграю хоть раз. С одного-то разу, авось, ничего не сделается.
- И что?
Ушинский закурил.
- Алексей отдал мне кольцо в Английском клубе в обед. Я вернулся домой, чтобы проводить жену и дочь в театр, а сам поехал в один известный дом, где играют очень крупно. Перед входом надел «Чёрное сердце» и повернул его камнем внутрь ладони, чтобы никто не увидел. В тот вечер я сорвал банк. А пока я, трясущимися руками, загребал проклятые двадцать шесть тысяч моя жена и дочь, возвращаясь из театра, вместе с санями опрокинулись с Троицкого моста в Москва-реку в том месте, где была полынья.  Всё происходило зимой, в сильный мороз. Они были в мехах, карета была закрытая. Их сразу же утянуло на дно. Возница остался жив и рассказывал потом, что лошади чего-то вдруг испугались, шарахнулись в сторону, заскользили на льду и сорвались с моста.
- Какой ужас! – выдохнул Ипатов.
- Мы ничего об этом не знали. Приносим свои соболезнования и извинения за безтактность, – с чувством сказал Собакин.
- Тогда я думал, что сойду с ума. Выигранные деньги сжёг, а кольцо бросил Алексею прямо в лицо, хотя знал, что виноват только я.
- Почему бы его сразу не уничтожить? Можно было его, например, вывезти в море и утопить, – разгорячился Ипатов. – Как можно оставлять в действии такой дьявольский соблазн?
- Молодой человек, вы когда-нибудь владели большим алмазом? Нет?  А у вас была вещь, которая приносит большие деньги? Нет? Тогда - вы не поймёте. Поливанов ощущал себя избранником судьбы. Ему даже не надо было для этого играть в карты. С тех пор, как дядя отдал ему «Чёрное сердце», деньги у него не переводились. К слову сказать, он делал на них много добра: всегда ссужал деньгами своих друзей, не спрашивая об отдаче, помогал бедным, перечислял деньги в сиротские дома.
- Давайте вернёмся к тому часу, когда вы приехали к Поливанову домой. Кольцо было на руке?
- Без сомнения. Я привёз к нему Лавренёва. Ваня тогда счастливо сыграл и хотел отдать, занятые у Поливанова, деньги.
- А что, разве Лавренёв не был вхож в дом Алексея Алексеевича и не мог вернуть деньги без вас?
- Вхож, конечно, но я ещё раньше встретился с ним в доме у капитана Островерхова, где уже вторые сутки шла большая игра. Иван, как выиграл, так попросил меня увезти его к Алексею. По слабости, он боялся, что не сумеет оторваться от стола и опять всё проиграет.
- О чем вы разговаривали у Поливанова в тот день, если не секрет?
- Секрет, но вам скажу. Я просил Алексея уточнить, сколько я ему должен. Дело, видите ли, в том, что я, когда выпью, бываю дурён, особенно в последние годы. И когда играю, потом себя не помню. Алексей всегда знал, где меня можно было найти за игрой, и часто увозил домой. Неоднократно он за меня и расплачивался.  Недавно я продал своё херсонское имение и стал в состоянии отдать долг Поливанову. Но Алексей, упрямый человек, не хотел называть всей суммы долга и вообще брать у меня деньги. Я прикинул, что должен ему около двенадцати тысяч. Вот с этим я и пришёл к нему, а он упёрся и ни в какую!
- Как он это объяснял?
- Он считал себя виноватым в гибели моей семьи. На мои доводы, что я, взрослый человек, сам уговорил его дать мне «Чёрное сердце», на него не действовали. Тогда, после похорон жены и дочери я сильно запил. И он больше месяца ходил за мной, как за малым дитём, что я только от одного этого неудобства из запоя вышел.
- О чём ещё вы говорили, вспомните, -  гнул своё Собакин. – Может, господин Поливанов рассказал вам о своих планах на вечер?
- Говорил, что поедет в клуб. Я предложил ехать вместе.
- Он с вами собирался ужинать?
- Нет, я собирался играть.
- А с кем он должен был ужинать?
- Я не спрашивал.  Верите, он знал обо мне почти всё, а я о нём - почти ничего. Я не любопытен. У него было много знакомых. Алексей имел большие связи, которыми любил пользоваться.  Например, любил охоту в хорошей компании. Дружил с богатыми помещиками, у которых можно было в имении загнать зайца или кабанчика.
- А женщины его интересовали?
- На моих глазах, с год, у него на содержании была одна певичка, потом он начал ухаживать с серьёзными намереньями за какой-то молодой девушкой, а она возьми и выйди замуж. Но это было давно. Нравились ему некоторые светские дамы, он мне сам говорил, но это было всё без последствий. А уж, как он надел себе на палец «Чёрное сердце», так и вовсе перестал на женский пол смотреть. Особенно, после смерти моей семьи.
- Вы упомянули фамилию Островерхова. Кто он?
- Капитан из Павловских казарм. Картёжник. Находится в долгосрочном отпуске в связи с домашними обстоятельствами, которых нет, и никогда не было. Обстоятельства, надо полагать, куплены за деньги. Живёт открыто, на Берсеньевке. У него играют.
- В каких отношениях этот господин был с Поливановым?
- В сложных. В своё время Островерхов требовал с Алексея возврата выигранных у него денег.  Дескать, «Чёрное Сердце» на пальце сродни шулерству, и Поливанов садится играть наверняка.
- И что Алексей Алексеевич?
- Сказал, что он мог бы вернуть деньги честному игроку, а не такому прохиндею, как Островерхов, у которого в доме ловили за руку игроков и «на маяке», и на «порошковых картах».
- А это ещё что такое?
- Мошенничество. «Играть на маяке» означает получать от сообщника, который стоит позади играющих, необходимые сведения о картах соперника. «Порошковые карты» - тоже шулерский приём: специальным порошком забеляют очко на карте, а во время игры, по необходимости, быстро стирают. Такой фокус проходит при игре втёмную. Кстати, отсюда и пошло выражение «втирать очки».
- Чем закончилась их пикировка?
- Ничем. Выпили шампанского и разошлись.
- Как так? А не мог Островерхов затаить зло против Поливанова?
- Не думаю. Отношения у них были сложные, но до открытого конфликта никогда не доходило. При всей своей невыдержанности, капитан знал цену Алексею. У него можно было занять   денег на любой срок, он, хоть и был третейским судьёй в карточных спорах, но никогда не лез в чужие дела и никого не осуждал. Его за это ценили.
- Скажите, как это капитан вдруг попал в члены Английского клуба?
- Он из рода шведских баронов Флемингов.
- Держи карты ближе к орденам, – скомандовал попугай.
Собакин понимающе кивнул.
- Эх, Василий Андреевич, как бы нам узнать, с кем ваш друг в тот день собирался ужинать?
- Я, к сожалению, даже не представляю, у кого можно это узнать. В тот день Лавренёв уехал домой отсыпаться, а мы часов в шесть вечера стали собираться в клуб. Собственно, собирался Алексей, а я курил и его ждал. В семь, а может и позже, мы были там, прошлись по залам, посидели где-то вдвоём, уже не помню где, рассказывали анекдоты, смеялись. Потом он встал и пошёл искать старшего официанта, чтобы лично ему заказать ужин, а я ушёл играть в «адскую».  И, даже, когда ему стало плохо, и его увезли, я ничего не знал. Мы сидели за игрой безвылазно до шести утра. 
- Вы хорошо помните, что играли именно до шести?
- Не захочешь – запомнишь. Нам всем пришлось платить за ночное пребывание в клубе. За тридцать минут штрафная плата – 25 копеек серебром. По истечении каждого следующего срока сумма удваивается. Плюс - пенни. С часу ночи, каждые полчаса по всем залам проходит лакей и звенит в колокольчик. Так что, в шесть утра с каждого носа приходилось по 128-ми рублей и 127-ми рублей 75-ти копеек пенни. Это, не считая платы за карты и чаевые карточнику и маркёру, которые сидели с нами до утра. Так-то вот. А про смерть Алексея я узнал только на следующий день, когда, выспавшись, приехал опять в клуб.
- Что ж, спасибо за откровенный разговор, – начал откланиваться Вильям Яковлевич. – Разрешите вас навестить, если будут ещё вопросы.
- Чем могу – постараюсь помочь, – полковник пожал сыщикам руки.
Когда шли к выходу, слушали истошный крик неугомонной птицы:
- Гни углы с головой! Твоя убита – моя танцует!
                                                                              
                                       ***
 
- Где-нибудь пообедаем и поедем знакомиться к господину Островерхову, – решил Собакин. – Адрес я знаю.
Стояла жара. От пыли Москву будто напудрили. На дорогах потные, взмыленные лошади, облепленные оводами и мухами, мотали головами и без конца чихали. Сыщики дошли до шумной и грязноватой Пятницкой. Там начальник завёл Александра Прохоровича в приличный, купеческого вида, трактир.
- Это вам не «Славянский базар», и не стряпня Канделяброва, но кормят здесь малороссийской кухней весьма прилично, – отметил Вильям Яковлевич. – Возьмём полтавский борщ с пампушками и поросёнка. Здесь их коптят и подают с отличной гречневой кашей.
 У Ипатова блеснули глаза. Что-что, а поесть он любил. Начальник ел мало, поминутно морщился и был всем недоволен.
- Что скажете о полковнике? – спросил он, отодвигая от себя почти нетронутую закуску – грибы в сметане.
- Попугай такой забавный.
- У полковника другое имя.
- Извините, – поправился помощник. – В общем и целом – приличный человек. Сразу видно, что они с Поливановым были друзьями. Что ещё сказать - не знаю.  Думаю, что он был с нами откровенен.
- Я вас учил, Александр Прохорович, по возможности, примерять на себя обстоятельства человека, которого мы разбираем, чтобы скорей понять его психологию. Теперь слушайте и перестаньте колотить ложкой по дну тарелки. Учитесь есть беззвучно, даже, если вы очень голодны.
- Извините.
- И вы меня извините – я хочу вам только добра, – мягко сказал Вильям Яковлевич и продолжил: - Итак. Из рассказа полковника ясно, что они с покойным были друзьями. Причём, господин Поливанов ни в чём не отказывал своему другу и, в особом случае, возился с ним, как нянька. Теперь смотрите, что происходит. У полковника в одночасье умирает этот самый друг при странных обстоятельствах. С его руки пропадает совершенно фантастическое кольцо. А полковник молчит. Он не поднял скандал, не заявил в полицию, чтобы начали расследование хотя бы из-за пропажи такой ценности. Ведь у Поливанова из родни – никого. В конце концов, он мог бы сам попытаться разобраться в случившемся или нанять частного сыщика в память друга. Но, нет. А желание завладеть алмазом могло быть. Он теперь, как и Поливанов, совершенно один. Ему «Чёрное сердце» сейчас по плечу. И в его случае, это было бы оправдано: свои жертвы камню, как говорил покойный князь Глебовский, он уже принёс. Вспомните, как полковник говорил о Поливанове – «он ощущал себя избранником судьбы». Обладать таким камнем – большой соблазн, а для игрока, тем более.
- Верно, – кивнул помощник. - Ушинский не спросил о кольце. Как будто его это не интересовало.
- Вот именно. По его словам, он верит в особенные свойства «Чёрного сердца» и с ним связаны самые драматические события его жизни. А это значит, что ему не может быть безразлична судьба камня. Сейчас в среде картёжников у каждого в голове вопрос: где кольцо? А тут приходят к нему сыщики, которые разбирают это дело и, может, уже что-нибудь знают о пропаже, а полковник ни гу-гу. Ни одного вопроса. Ему это не интересно? Не может быть. А вдруг наоборот: он знает, где кольцо и это для него никчёмный разговор.
                                                                        
                                       ***
 
На Берсеньевскую набережную сыщики поехали вдоль Москвы-реки. Лёгкий ветерок со стороны Лужников и быстрый бег извозчичьей лошадки приятно освежал их, разгорячённые под палящим солнцем, лица. По другой стороне проплывал величественный Кремль, у которого кое-где отлогие стены изрядно «поседели» от пыли.
- Дожжа надо у Бога просить, – вздохнул возница. – Ещё одна такая неделя и загоримся.  Вчерась, на Солянке полыхнуло – насилу затушили, а то быть бы на Москве большой гари.
На Берсеньевке нашли дом капитана. Он был задвинут в закоулок между мучными складами и кондитерской фабрикой «Товарищество Эйнемъ», откуда благоухало ванилью и шоколадом.
Ипатов зашевелил носом.
- Александр Прохорович, побойтесь Бога! Мы с вами только из-за стола. И куда в вас столько влезает!
- Я сладкое очень уважаю, – вздохнул Ипатов.
- Крепитесь, – железным голосом сказал начальник. – Мы здесь по делу.
                                                                     
                                    ***
 
Треснутый колокольчик парадной не звенел, а противно шамкал. Но и на это тихое шлёпанье был дан скорый ответ. Дверь отворилась, и на пороге появился хмурый и хмельной человек в шёлковом малиновом халате с трубкой в зубах. Это был невысокий курносый крепыш с большими, не по росту, усами.
«Понятно, почему он в Павловском полку. Туда негласно берут копии покойного императора Павла: маленьких курносых блондинов» - подумал Собакин и осведомился:
- Имею честь разговаривать с капитаном Островерховым?
- А вы кто? – с видимым усилием спросил курносый блондин.
После объяснения хозяин меланхолично предложил:
- Прошу, господа, входите, если вас не смутит, что я э… в несколько разобранном состоянии.
- Это ничего, – уверил его Вильям Яковлевич. – Мы запросто. Ответьте нам на несколько вопросов, и мы уйдём.
Островерхов пожал плечами, как бы снимая с себя всякую ответственность, и повёл гостей по коридору.
Дом был большой и запущенный. Жильё холостое, но с достатком. Во всём чувствовались военные привычки с привкусом бивуачной жизни. Прежде всего, поражало обилие ковров. Их не было разве что на потолке, хотя и это утверждение было спорным. В зале, куда хозяин привёл сыщиков, они висели по всем стенам – темно-красные, с жёстким коротким ворсом. Ковры были такие большие, что не помещались по высоте стены и заворачивались на потолок, откуда свисали тёмной бахромой, как паутина. Диваны тоже были покрыты коврами, правда, в удручающем состоянии: плохо чищеные, со следами табачного пепла, вина и восковых подтёков. На подоконниках рядами стояли батареи пустых бутылок. Большой стол посреди комнаты говорил сам за себя: на зелёном сукне лежали деньги и стопка запечатанных карт. Удивительней всего было то, что под ним, среди загнутых и смятых карт, валялись ассигнации. Ипатов, привыкший считать каждый гривенник, видел такое впервые.
Перехватив взгляд гостя, Островерхов посчитал нужным объяснить:
- Заигрались с друзьями, недавно разошлись. Так что вам от меня угодно, господа?
- Хотелось бы узнать, как хорошо вы были знакомы с господином Поливановым? – задал традиционный вопрос Собакин.
-  Мы не были друзьями, а знаком я с ним по клубу года три.
- Когда вы его видели в последний раз?
- Вечером, в Английском, перед тем, как ему стало плохо.
- В котором часу это было?
- Не могу сказать. Я без часов, да и что на них смотреть! Уже стемнело – значит было около десяти.
- Где именно вы его видели и о чём говорили?
- Я ждал своего товарища по полку ротмистра Тохтамышева в бильярдной, пока он закончит игру в большой гостиной – там играют по-крупной и мешать не принято. Поэтому, я с бароном Валленом катал шары по полтиннику, чтобы скоротать время. Скоро ему надоело проигрывать и, он уехал. Я заглянул в гостиную, а там уже пошли играть дуплетом. Подумал, что пока суть да дело, пойду, промочу горло. Вот тогда я и увидел в нашей «фруктовой» Поливанова. Подошёл, присел к столу. Мы перекинулись парой фраз: то да сё, и я ушёл ждать Тохтамышева. Он, кстати, продулся, и я увёз его к себе пьянствовать.
- Минуточку. Хочется уточнить: «то да сё» - это о чём вы говорили?
- Господи, да пустой разговор.
- И всё-таки.
-  Он спросил, почему не играю. Я ответил, что не при деньгах. Поливанов начал подшучивать, что меня надо срочно женить, чтобы жена отвлекала меня от карт. А я сказал, что не могу в моём лице причинять горе ни одной женщине в мiре. Посмеялись и разошлись.
- У него на руке кольцо было?
- А как же. Не заметить нельзя, особенно вечером, при освещении.
- Поливанов не говорил вам, с кем собирается ужинать?
- Нет, но стол был сервирован на двоих, это я заметил.
- Какое у него было настроение?
- Нормальное. Он, в отличие от меня, был очень выдержанный человек, – Островерхов встал и заходил по комнате. Видно было, как с него слетает хмель. – Поймите, мы с ним не были друзьями, и поэтому он никогда не стал бы со мной откровенничать о своих делах. А посему, я ничем не могу быть вам полезен.  Поговорите лучше с полковником Ушинским или, в крайности, с господином Лавренёвым. Они были его друзья-приятели.
- Мы так и поступим, – Собакин встал, готовый откланяться.
- Подождите, господа, – вдруг разволновался Островерхов. – Не можете же вы уйти просто так, не рассказав мне о следствии. Я был с вами откровенен, и вы, как вежливые люди, должны ответить тем же - рассказать, что узнали о «Чёрном сердце». Хотите выпить, так сказать, за знакомство? Эй, кто-нибудь, Кузьма!
- Не беспокойтесь, капитан, дел много, да и жарко для возлияний, – отказался за обоих сыщик. – За приглашение спасибо и за разговор тоже, а про кольцо мы сами ничего не знаем, поэтому и ходим по знакомым Поливанова – может, кто расскажет что-нибудь интересное для следствия. Вы сами-то верите в сверхъестественную силу этого алмаза?
- А как же. Этому полно подтверждений.
- А может, это - совпадения? - цеплял его Собакин.
- Не думаю. Я до некоторых пор сам был человек трезвых взглядов на природу, но тут уж очевидные вещи стали происходить. Слухи были, что Поливанов, пока всё не выплыло наружу, с полмиллиона отхватил. Такое не утаишь. Ни одной осечки. Каково?
- Как вы это объясняете?
- Это кольцо нечистой силы.
- Шутите?
- Какой там! Я чертей видел, как вас сейчас, и знаю, на что они способны. Не думайте, у меня нет белой горячки.
Ипатов тихонько перекрестился.
- Представьте себе, – продолжал в возбуждении капитан, – что не я один такое видел. Говорят, кто-то из окружения Пушкина, не помню кто, тоже видел чертей за игрой в карты. Об этом  рассказывал в Английском  друг поэта – Нащокин . Между прочим, наш человек, картёжник.
- А с вами что случилось?
- Могу рассказать. Это было два года назад. Да вы устраивайтесь, господа, поудобнее. Хотите – курите. Или вот Кузьма принесёт вам пива или квасу. Не хотите? Тогда слушайте. Вот в этой самой комнате просидел я с друзьями за игрой часов десять. Кстати сказать, с нами был Лавренёв, человек тогда ещё совсем молодой и неопытный, чаще играл мирандолем  – рисковать боялся. Так вот. Была уже ночь, около двенадцати. Выпили мы изрядно. Некоторые уехали. Остались: Лавренёв – огурец зелёный, ротмистр Тохтамышев и мой двоюродный брат Фёдор Флеминг.  Мы здесь и разлеглись по диванам, кто где. Свечи, кроме одной, прогорели. Все дрыхнут. Полумрак. Через какое-то время я очнулся от голосов. Глаза открыл и хоть опять их закрывай. Вот за этим самым столом сидят черти, натурально, как есть с рогами и копытами и режутся в карты. И, как бывает это за игрой, они переговариваются, пересмеиваются, как у себя дома. Одета эта нечисть, надо сказать, забавно: у одного один только фрачный верх, а внизу, пардон, всё в натуре; другой в полосатых штанах, а наверху одна грязная манишка болтается; третий и вовсе голый, но в галстуке-бабочке и чудовищно грязных манжетах.
Ипатов опять перекрестился, а Собакин недоверчиво хмыкнул, но штабс-капитана не перебивал.
- Я лежу, слушаю их разговоры, а пошевелиться не могу – как парализовало! – продолжал Островерхов. - А чертям и дела нет, что тут рядом живые люди спят. Играли они азартно, друг друга матерно посылали, грозили визави рыло начистить (а у них и вправду, рыло вроде свиного, только покороче). Но, самое интересное, что играли они на человеческие души. По приказу каждого из игроков, от стены отделялась человеческая тень, чёрт её манил пальцем и начинал похлопывать по голове. Тогда она сжималась, уменьшалась в размерах и постепенно из облачного привидения становилась человеческой фигурой, только маленькой. Чёрт клал её себе на ладонь, а другой прихлопывал, и она становилась плоской, как на фотографической карточке. Тогда он ею расплачивался или бросал на кон, как мы - деньги. Боже мой, о чём только они не говорили! Хвастались друг перед другом в таких пакостях, что и в мужской компании рассказать неприлично. Я помню, как один, выставив на кон душу, начал её нахваливать. Дескать, и такая она подлая и сякая, и десятерых стоит. Они из любопытства взяли и подули на неё. Карточка стала пухнуть, и вокруг неё образовалось светящееся облако. В этом голубоватом свете, как живые картины стали представляться грехи этого человека, все мерзости его земной жизни. Черти сидели и прямо хрюкали от восторга. А там картинки менялись и менялись. Мне было плохо видно (да я от ужаса происходящего и соображал-то плохо), но срамоты насмотрелся на всю жизнь вперёд. Так до утра они и играли. Одному очень везло, и он сгрёб все души себе. А те, кто продулись, стали ругаться, что их за недоимку душ накажут. А выигравший и говорит: «Ладно вам прибедняться, до первых петухов есть время. Возьмите себе хоть бы этих, что здесь дрыхнут, или пошарьте, нет ли, кого поблизости». И пропал, как небывало. А эти двое обернулись к нам. Тут я посчитал, что дни мои сочтены. Не то чтобы испугался, нет, но душа омертвела, и такая смертная тоска подступила, что я понял: это конец. Вдруг откуда не возьмись – крик петуха. И откуда только он взялся, дай Бог ему подольше в суп не попасть! Сроду в нашей округе курей не разводят. Нечистая сила, когда услыхала кукареканье, сразу стала бледнеть, бледнеть и превращаться в дым. А потом, как при хорошей печной тяге, тонкой струйкой вылетела прямо вон в ту форточку. Я лежу, а руки-ноги не подвластны. Так лежал и, пардон, плакал от радости, пока мои товарищи не зашевелились. Тут и мне полегчало. Я очнулся и рассказал им, что было ночью, а они не верят. Говорят, допился до чертей, поздравляем. Так меня заговорили, что я и сам стал сомневаться, уж не сон ли это.  Гости собрались уходить, а перед тем, решили опохмелиться. Сунулись искать в комнате чистые стаканы и нашли на столе предмет. Фёдор спрашивает: «Это что у тебя?» Я посмотрел и ахнул. Галстук-бабочка одного из чертей. Бархатная такая, мятая и грязная. У нас такой ни у кого не было, да и не могло быть.
- И куда вы её дели? – прошептал Ипатов.
-  После такой находки приятели уже по-другому отнеслись к моему рассказу. Смешки прекратились, и галстук этот трогать уже никто не захотел. Посидели мы, подумали и решили его сжечь в печке. Так и поступили. Когда она горела, на весь дом тухлым яйцом и палёной щетиной воняло.
- Это серой должно быть, – уточнил Собакин. – После такого случая вам надо было пригласить священника и освятить дом.
- Видите, у меня из окон видна церковь Живоначальной Троицы. После того случая, я пошёл к настоятелю и всё ему рассказал. И знаете, что он мне на это сказал? «У вас не только что нечисть будет в карты играть, а и вовсе переберётся на постой, если вы этого богомерзкого занятия не бросите. Как прекратите играть – я сразу ваш дом освящу. А сейчас это будет только бесов тешить. Я освящу, а вы на следующий день опять своё жилище опоганите». Так и не пришёл, каналья.
 – Если всё это правда, - удивился Собакин, - то, как же вы не боитесь опять за зелёное сукно садиться?
- Месяц тогда не играл. Потом черт попутал в Английском сесть. Сразу выиграл полторы тысячи и понеслось. Сначала думал, что больше дома играть не буду, а потом собралась у меня тёплая компания, все надрались и уговорили сесть. Теперь мечу, как и прежде, только, если отыграем к ночи, я один дома не остаюсь. Кто-нибудь да ночует. Такое моё условие.
                                                                         
                                     ***
 
 - Всё это поучительно, но не приближает нас к разгадке нашего дела. Я так понимаю, что эти капитанские черти кольца не трогали, – подытожил визит Собакин.
- Однако, жуть какая, – замотал головой Александр Прохорович. –  Как вы думаете, Вильям Яковлевич, не могли эти черти, которые у капитана бывают, невидимо за нами увязаться?
- Завтра займёмся Лавренёвым и ещё тем господином, которого Собачим царём зовут, –  начальник сделал вид, что не слышит вопроса помощника.

                                                                        
                                      ***
 
Пока Канделябров трудился в Английском клубе, на кухню взяли проверенного Спиридоном человека – Николашу – полового из трактира Лопашова, с Варварки. Это был молчаливый и расторопный ярославский парень, что называется, с полувзгляда знающий, что от него требуется.
За ужином засиделись допоздна. Собакин с охотой рассказывал отцу Меркурию о ходе начатого расследования пропажи «Чёрного сердца». Ипатова же занимали островерховские черти.
- И как это капитан пережил такое, живой остался и никаких выводов для себя не сделал? – пытал он священника.
- Господь в нужное время каждому человеку приоткрывает, невидимую глазу, завесу беззаконий врага человеческого для его вразумления и отвращения от душевной пагубы, – наставительно отвечал иеромонах. – Но, как мы видим, не всегда такое открытие изменяет человеческую натуру. Черти – это крайность.  Это для того, кто богодуховлённые знаки не видит. Такое было и в моём случае, помните, я вам рассказывал? А для менее повреждённого человека это могут быть очень даже простые события: запомнившиеся слова из разговора со случайным попутчиком, фраза, услышанная в толпе, прочитанная строчка из книги, да мало ли что! Если человек внимателен к своей повседневной жизни, часто молится (а это значит, что он находится в постоянной духовной связи с Богом), он непременно станет обращать внимание на те видимые знаки, которые подаёт ему Господь, чтобы чадо его не сбилось с пути истинного. Недаром же говорится в Святом Евангелии, что волос с головы человека и тот не падает без воли Божьей. Жизнь наша очень засорилась, прямо скажу. Тёмная душа к тёмному тянется. Человек бежит, суетится, весь заполнен мiрскими делами. О Боге вспоминает на праздниках да, когда жареный петух, извините, в задницу клюнет. Души у людей значительно поостыли к вере. Возьмём, вьюнош, к примеру, хоть вашего начальника, – отец Меркурий выразительно посмотрел на племянника. – Он точно осведомлён о неблаговидных деяниях некой тайной организации, к которой имеет касательство он сам и все его предки по мужской линии, незнамо до какого колена. И, как видите, его это нисколько не смущает, а даже напротив – сие обстоятельство тешит его самолюбие. Вот, мол, я какой особенный, и всё-то мне подвластно и всё-то я могу.
В столовой повисла гробовая тишина. Ипатов от неожиданности такого резкого выпада против любимого Брюса, сидел с недожёванным куском во рту. Собакин был менее удивлён. Видимо, не первый раз слышал он эти речи, но был раздосадован, что такие разговоры родственник завёл при подчинённом.
Вдруг хлопнула входная дверь, и очень своевременно на пороге появился Канделябров собственной персоной. Его длинные приклеенные бакенбарды обвисли и понуро лежали на плечах старенького вытертого сюртука.
- Явился? – обрадовался Собакин, что можно сменить тему. – Ну и видок у тебя!
- Какой Бог дал, такой и ношу, – огрызнулся Спиридон Кондратьич. – Я в клубе не в картишки резался под розовое шампанское, а полы мыл да ковровые дорожки за господами чистил!
- Ладно, не шуми, – осадил его хозяин. – Это же для пользы дела, не навсегда ведь.
- Покорнейше вам благодарен, что не навсегда! – весь изошёл ядом Канделябров. – Дозвольте перед докладом сперва, так сказать, умыться и оправиться.
- Иди-иди. Мы тебя ждём. Поужинай с нами, – предложил Собакин, упорно не замечая язвительного тона своего старшего помощника.
Сам собой разговор вернулся к пропаже «Чёрного сердца». Отец Меркурий считал, что это дело рук картёжника.
- Ищи среди игроков, – наставлял он племянника. – Я в Петербурге знавал немало этой братии. Это люди одержимые. Вот был такой случай…
 Но, послушать историю отца Меркурия не пришлось. В столовой появился посвежевший Канделябров в своём любимом виде – ливрее елизаветинских времён.
- Ну, слава Богу! Раз лягушатину нацепил – значит, успокоился, – определил Собакин. – Садись к столу, рассказывай, как прошёл день. Хотя, согласись, ливрея не вяжется с нашим обществом.
- Кому шуточки, а у кого спина не разгибается, – хмуро буркнул Спиридон и недрогнувшей рукой наложил себе полную тарелку отварной осетрины с хреном. И только, съев половину, перевёл дух и начал рассказ:
- Определил меня Сокольский в разнорабочие. До обеда ещё так-сяк – работы мало: ходил, цветы в парке поливал, приглядывался и с прислугой знакомился, а часов с пяти уже вертелся, как белка в колесе. Сначала был на подхвате, а с десяти часов вся прислуга начала залу за залой приводить в порядок: мыть, чистить, расставлять всё по местам. Да, доложу я вам, там деньги даром не платят. Подёнщиков сегодня было только трое и все как один уработались. Ещё хорошо, что лето – гостей мало, а зимой, говорят, до часу, а то и до двух ночи ломаются. Хотя, летом приходится ещё в парке убирать.
- Это всё проза жизни, – перебил его Собакин. – Ты про дело говори. Узнал что-нибудь интересное?
- Кому проза, а кое у кого спина не разгибается, – опять заладил Канделябров, но продолжал уже о деле: – Господина Поливанова характеризуют, как человека положительного, с большим достатком, разборчивого в еде и окружении. Он пользовался большим авторитетом у картёжников. Про кольцо знали все. Кто его мог взять, догадок у прислуги нет, но все убеждены, что кто-то из господ. В клубе принято друг за другом приглядывать.
- Следить что ли? – изумился отец Меркурий.
-  Вроде того. Во-первых, для дополнительного контроля, а во-вторых, из перестраховки: если один не доглядел, другой обязан тотчас исправить оплошность - своего рода взаимовыручка. Это касается не только прислуги, но и старшего персонала. У них там всё так. Клубный устав или как они говорят – Обряд (Собакин хмыкнул), полагает разумным принцип коллективного руководства. К примеру, старшина хоть и отвечает головой за своё направление в работе клуба, но один, без согласия других старшин и членов Попечительского Совета ничего не решает. Опять же эконом, бухгалтер или кассир постоянно на контроле.  Статьи доходов и расходов вносят в отчёты, которые заносят в клубный журнал. Более того, их каждый сезон выкладывают в аванзале на всеобщее обозрение. Мы с вами это видели.
- Ясно, – остановил его Собакин. – Что ещё для нас интересного? Говорил с официантом? Как там его…
- Иван Матвеев.
- Он тебя не узнал в новом виде?
- Нет. Мы с ним разговорились, после того, как я ему помог столовые приборы считать. Официанты их сдают в буфет каждый день по счёту, а Ваня над ними контроль держит и считает уже все приборы вместе. Он так умаялся за день, что всё время сбивался. Время позднее – буфетчик ворчит …
- Понятно.  Не тяни. Что он тебе поведал?
- Матвеев мне подтвердил, что при нём к Поливанову подходил только Островерхов и от двери разговаривал Видякин. Официант отлучался от Поливанова, пока тот ел, несколько раз. За ножом Матвеев ходил минут десять - пятнадцать. Как он объяснил: буфетчик куда-то отлучился - пришлось его ждать. И за сыром бегал столько же: повар должен был принести другой сыр из кладовой и нарезать. А это значит, что Поливанов был за столом один минут двадцать – двадцать пять. Всё это время во «фруктовой» никого не было – время позднее.
-  За столько времени можно Поливанова не только отравить и снять кольцо, но и действительно, как врут на Москве, вынести полуживого, как пьяного, посадить на извозчика и увезти во все четыре стороны! – возмущался Собакин. - Вот их хвалёный надзор за залами и гостями! Что ещё?
- Теперь о друзьях Поливанова. Наипервейший – полковник Ушинский.  Игрок. У него несколько лет назад трагически погибли жена и дочь. Он после такого несчастья пьёт немеренно, а когда овдовел пил беспробудно. Поливанов с ним носился, как нянька, и к тому же платил его проигрыши. Лакеи говорят, что он и им приплачивал, чтобы они смотрели за полковником, когда он совсем перепивался.  В тот день он играл до утра. Карточник сказал, что тот сидел как приклеенный - «шла карта». Другой приятель Поливанова помоложе: Лавренёв - светский молодой человек без определённых занятий. В тот день он тоже был в клубе.
- Как был? Ты не путаешь? – встрепенулся Собакин.
- Точно был. Но, не играл, как обычно, а приехал уже вечером и был в компании некоего француза Мозена. Его за собой записывает фон Брюмер, староста, которого мы видели, когда были в клубе в первый раз.
- Мозена? – удивился Собакин. – Интересно. А ты что-нибудь узнал о Лавренёве? Мы с Ипатовым собрались к нему с визитом.
- Молодой человек из известной семьи. Оно и понятно – в Английском других нет.  Отец у него был крупным коннозаводчиком. Умер. Мать из княжеского рода, женщина властная и крутого нрава. Сына держит в ежовых рукавицах. И надо думать не напрасно: играет, бездельничает. В армию он не годен: у него что-то наследственное, с лёгкими.  Болтается без дела. Последние годы сильно втянулся в игру. На этом и сошёлся с Поливановым и Ушинским.  Они его опекают как родного сына. Не знаю уж, чем он им так пришёлся по душе. Парень, видать, не ах.
- А что у него с Мозеном?
-  Не узнал. Лакеи говорят, что их вместе видели впервые и разговаривали они только по-французски.
- А где они находились во время беседы?
- В том-то и дело, что нигде. Прохаживались. Но, во «фруктовую» не заходили. Если помните, там надо пройти …
- Помню-помню, а что толку? По парадной лестнице можно быстро спуститься вниз и потихоньку подняться наверх по боковой. А что там говорят о Видякине?
- Этот господин, кроме борзых и гончих, никем не интересуется. В клубе он не ест и не играет, а приходит только, чтобы сговориться о предстоящей охоте. В последние дни он озабочен устройством большого гона в имении генерала Вуича. Там должна собраться большая компания завзятых охотников. Среди приглашённых был и Поливанов.
- Понятно. Это всё?
- Нет, есть ещё кое-что. Содержание клуба такого уровня требует больших средств, поэтому «англичане» сдают в аренду помещения во флигелях. Двери в главное здание запирают, но думаю, что открыть всегда можно и выйти прямо на Тверскую. Левый флигель сдан мастерской по производству рам для картин и там ещё кто-то арендуется, я пока не разобрал. Из правого флигеля тоже есть проход в клуб. Наверху - домовая церковь – сами понимаете, доступ должен быть: праздники, молебны.
- Лишний раз убеждаюсь, что перетрясти этот многоукладный муравейник, чтобы из него выпало кольцо, мы не сможем, – подвёл черту Вильям Яковлевич.
- Про флигели я неспроста заговорил, – продолжил Канделябров. – Я кое-что интересное раздобыл о Шаблыкине. Оказывается, его отец – Иван Павлович, тоже старшина клуба, в 72-ом году купил этот самый дворец Разумовского, когда его арендовал Английский клуб.  Старший Шаблыкин был человеком деятельным и предприимчивым - собирался на дворце сделать большой бизнес, как говорят американцы. Он задумал грандиозное строительство на территории, принадлежащих ему Палашей – земель вокруг дворца. И даже парадный двор со знаменитыми львами надумал застроить четырёхэтажным домом с выходом на Тверскую да так, что дворец оказался бы на задворках. Такое решение своего старшины повергло в шок членов клуба. Они разорвали договор об аренде и съехали в бывший дворец князей Белосельских, что на Тверской, где сейчас Елисеев свой магазин устраивает. Шаблыкину, понятное дело, никто руки не подавал и в гости не звал. Иван Павлович помаялся с годик, огород городить не стал (ведь он задумал всю эту кутерьму в расчете на клубные арендные деньги) и публично принёс извинения. «Англичане» вернулись назад: дворец Разумовского был намного удобней Белосельского, да ещё и с парком. Вся эта кутерьма подорвала здоровье старшего Шаблыкина, и он ушёл на покой, а все дела передал сыну, известному нам Павлу Ивановичу. Его тоже избрали старшиной и вроде бы всё успокоилось. Но, сказалась неуёмная шаблыкинская натура. Как и его отец, Шаблыкин – младший стал на, принадлежащем ему, обширном участке за дворцом строить доходные дома. Я не видел, но говорят, что со стороны Палашей и дальше всё застроено. Черти подтолкнули его покуситься и на ту самую домовую церковь, что находится во флигеле дворца. По церковному закону, если церковь находится в жилом помещении, то над ней не должно быть никаких построек, чтобы ничего не препятствовало общению человека с Богом. Я правильно говорю, отец Меркурий?
- Истинно так, – кивнул батюшка.
- Короче, Шаблыкин решил нарастить флигели ещё на один этаж. Не знаю уж, каким провидением, но очень скоро, по стечению разных обстоятельств, Шаблыкин разорился в пух и попал в опёку. Опекуном его имущества назначили действительного статского советника Берса.  Именно его заслуга в том, что Английский клуб смог выкупить дворец в собственность, правда, без одного флигеля – денег не хватило. Произошло это два года назад. Теперь Шаблыкин, которого за глаза зовут «медным лбом» за напрасное упрямство, владеет только тем флигелем, где домовая церковь.
- Интересно, что вся эта история с их семьёй, не помешала ему оставаться старшиной клуба, – заметил Ипатов.
- В повседневной жизни клуба Пётр Иванович незаменим. Он много лет добросовестно несёт на своих плечах заботы о его хозяйственных нуждах и, в первую очередь, о сезонных поставках провизии. Ему, признанному гурману, доверяют составление праздничных и парадных обедов.
- И к чему ты клонишь? – спросил Собакин.
- А вот к чему. К Шаблыкину, как к человеку, отношение разное. Кто хвалит и говорит, что он молодец – смог выстоять в такой жизненной передряге, а другие – напротив, считают, что Павел Иванович не может забыть своих неудач и до сих пор, «доедая» свои доходные дома, мечтает о реванше.
- И что?
- А вот что. Шаблыкин по своему положению мог в любое время иметь доступ к столу, где должен был ужинать или ужинал Поливанов. Он знает весь уклад клубной жизни, сам - вне подозрения и может воспользоваться этим по своему усмотрению. А это значит, что староста мог отравить вино заранее или опоить Поливанова и снять с него кольцо. Я даже прикинул, как он мог это сделать: из дверей или от внутренней лестницы наблюдать за Поливановым, а, как только официант ушёл, подойти к жертве, сделать чёрное дело, взять кольцо и быстро скрыться с места преступления.
- Зачем?!
- Чтобы досадить клубу, лишить его доброго имени, как лишили этого доброго имени отца и его самого. Ведь до сих пор их фамилия полощется в анекдотах о том, как Шаблыкины положили жизнь, чтобы переиграть Английский клуб, – заключил Канделябров.
- Шаблыкин играет в карты?
- Иногда, за компанию, по-маленькой.
- Значит, он не игрок?
- Нет.
- У него есть семья?
- Да.
- Он верит в особенные свойства «Чёрного сердца»?
- Из его разговора, похоже, что верит.
- Теперь тебе ясно? Шаблыкин не мог это сделать. Всё равно - за сведения спасибо. Кто бы ещё мог столько узнать за такое короткое время! Молодец. А сейчас, господа, предлагаю идти спать – уже три часа ночи. Я смотрю, мой Алексей Филиппович уже спит за столом.
- Не сплю я, – встрепенулся тот. –  Послушайте меня. Раз у вас на Москве все верят в чертовщину этого камня, то искать надо одинокого человека, который не станет рисковать родственниками.
- Золотые ваши слова, отче, – подтвердил племянник. – С этим позвольте считать наше совещание закрытым. Александр Прохорович, оставайтесь ночевать у меня. Завтра пораньше возьмёмся за дело.
                                                                     
                                      ***
 
Ни свет, ни заря Канделябров гремел посудой в кухне и ругался на Николашу, который с виноватым видом топтался у двери.
- Гренки, я тебя спрашиваю, где? Как ты мог вчера подать протёртый суп без гренок, Божья ошибка?
- Дел много. Всего не успеваю. У меня только две руки, Спиридон Кондратьич.
- Как же ты можешь после этого называться первой категорией? Если назвался – соответствуй!
- Я стараюсь, Спиридон Кондратьич.
- Дело своё знай, – зудел Канделябров. – Как ты мог вчера завалиться спать, злодей, когда у тебя слоёное тесто не приготовлено и не поставлено на холод для утренних пирожков?
- Больше сюда не приду, – не вытерпел Николаша. – Легче две смены в трактире отбегать, чем здесь париться.
- Правильно. Не можешь – отойди, – гнул своё «эконом». - Я другого найду.
- Не найдёте. Лучше меня во всей Москве нет, – упирался Николаша. – А то, что вы мне назначаете в работу, одному сделать невозможно. Это надо ночью совсем не спать.
- А как же я делаю?
- Так вы – двужильный, это все знают.
- Поговори у меня. Несёшь несуразное. Меньше дрыхнуть надо.
- Он прав, Спиридон, – встрял в разговор, вошедший Вильям Яковлевич. – Тебя можно в цирке за деньги показывать. Спишь ты часа три-четыре и высыпаешься. Это - уже ненормально. При твоём возрасте ты очень подвижен, вынослив и способен таскать на себе тяжести пуда  в два. Подчёркиваю, таскать, а не поднимать. Я считаю себя натренированным человеком, но в сравнении с тобой, я – развалина. Так что, не ворчи, а лучше помоги товарищу, чем можешь, пока не ушёл в клуб.
- Я вам не Фигаро какой-нибудь и тут и там ишачить, – скорее по привычке огрызался Канделябров. Ему льстило, что все видят, какой он ещё крепкий мужчина. – Да, совсем забыл рассказать, Вилим Яковлевич. Вот говорят, что в Английском клубе одна наша знать состоит. И что я вчера узнал?
- Интересно послушать.
- В списках членов самого аристократического клуба значится, знаете кто? Актёришка, хоть и знаменитый – Южин, слышали о таком?  Каково?
- Дурак ты, братец, – вздохнул Собакин. - Южин – его сценический псевдоним.  Настояшее имя Александра Ивановича –  князь Сумбатов.
                                                                        
                                        ***
 
 Иван Николаевич Лавренёв жил на Пречистенке, недалеко от Зубовских ворот, в большом двухэтажном особняке. Совершенно московское, жёлтое строение прекрасно вписывалось в ряд таких же капитальных домов этого респектабельного квартала.
- Доложи, братец, – обратился Собакин к дородному ливрейному слуге на входе. – Вот моя визитка. Мы пришли к Ивану Николаевичу.
Их впустили. Внутренняя отделка дома и его обстановка поражали своей оригинальностью. Все окна в нём были витражными, отчего в помещениях стоял цветной полумрак. Мебель, внутренние двери и рамы окон были выполнены в едином стиле причудливо вырезанных деревянных листьев и цветов тёплого орехового цвета. Гостиная, куда провели сыщиков, удивляла ещё больше: столы, столики, диваны выпячивались сочными деревянными гроздьями винограда, плодами яблок, персиков и груш. На всей этой красоте играли зеленовато-розовые блики витражей. Огромная деревянная люстра тоже была сделана в виде грозди винограда со стеклянными дымчато-лиловыми ягодами-шарами. В комнате чувствовались восточные мотивы. Между окон стоял огромных размеров деревянный слон с агатовыми глазами и настоящими бивнями.  В больших вазах с восточным орнаментом, как букеты цветов, красовались пучки павлиньих перьев. У камина лежала шкура леопарда.
-  Чем обязан? – послышался за их спинами молодой мужской голос.
Обернувшись, они увидели красивого молодого человека аристократической внешности: с тонкими чертами лица, худощавого, с короткими тёмными волосами на косой пробор и внимательными тёмными глазами. Бархатный малиновый шлафрок, серые брюки, серебристый галстук и массивная печатка на мизинце выдавали в нём человека со вкусом и средствами.
Собакин объяснил цель визита. Хозяин указал рукой на кресла.
- Нам рекомендовали вас как ближайшего приятеля покойного господина Поливанова, – начал Собакин.
- Ну, это громко сказано. Во-первых, его единственный и настоящий товарищ – Василий Андреевич Ушинский.  А во-вторых, довольно большая разница в возрасте никогда не давала мне права настолько забыться, чтобы я считал себя вправе запросто приятельствовать с Алексеем Алексеевичем, хотя, не скрою, они с Василием Андреевичем, по доброте душевной, мне покровительствовали, - предельно вежливо объяснил Лавренёв. Всем своим видом он давал понять, что и в дальнейшем останется таким же отстранённо-вежливым, не более.
- Я полагаю, что из-за их расположения к вам, вы часто виделись. Вот и в тот злополучный, для господина Поливанова, день вы были у него дома с полковником Ушинским, - не отступал Собакин.
- Да. Я с полковником заезжал к нему днём, чтобы вернуть долг. Я был должен Поливанову деньги и в тот день их вернул. Вот и всё.
- Вы долго у него пробыли?
- С час. А потом уехал домой спать. Видите ли, до этого я сутки играл в карты.
Сыщики переглянулись.
- А о чём вы разговаривали, когда были у господина Поливанова? Ведь, не сидели же вы молча, целый час?
- Не знаю, стоит ли об этом рассказывать, – замялся Лавренёв. – Дело касается полковника.  Василий Андреевич в тот день не отпускал меня ехать домой.  Вероятно, он хотел, чтобы я был свидетелем его объяснений с Алексеем Алексеевичем.
- А что такое?
- Поливанов неоднократно ссужал деньгами полковника, чтобы расплатиться с карточными долгами. Кстати сказать, заимствовали многие, не он один. А тут Ушинский разжился большой суммой – продал своё имение.  Он одинокий вдовец, и оно его только связывало. В тот день полковник потребовал, чтобы Поливанов назвал сумму, которую он ему должен, а тот наотрез отказался.
-Что ж, полковник не помнит своих долгов?
-  Если вам так интересно – спросите у него сами, – отрезал Лавренёв.
- Чем закончился разговор?
-  При мне они ни до чего не договорились, но помню, Ушинский сказал, что, если Алексей Алексеевич не возьмёт долг, то он потребует письменный отказ и отдаст эти деньги в какой-нибудь приют. За этим я и был нужен, как свидетель, чтобы не было разговоров о том, что Василий Андреевич живёт на счёт Поливанова.
- А что, такие разговоры ходили?
- Сидя за игрой в нашем клубе, граф Штакельберг со смехом обмолвился своему визави – молодому графу Хвостову, чтобы тот поостерёгся бездумно гнуть углы, если у него нет к услугам кармана господина Поливанова, как у полковника Ушинского. Василию Андреевичу рассказали об этой истории слишком поздно. Граф уехал надолго заграницу. Полковник тут же стал принимать меры, чтобы расплатиться с Поливановым - продал имение - и собрался ехать искать графа в Европе, чтобы вызвать его на дуэль.
- В тот день Поливанов говорил ещё о чём-нибудь, кроме расчётов с Ушинским? Например, как и с кем он собирается провести вечер?
- Я, даже то, что рассказал вам - с трудом вспомнил. У меня голова была как кипящий котёл.   Согласитесь, так долго сидеть за картами – это тяжело.
Внезапно вошёл слуга и сказал, что Ивана Николаевича срочно хочет видеть матушка.
- Прошу меня извинить, господа, я ненадолго. Маман больна, – и, не дожидаясь ответа, быстро вышел.
Пока Лавренёва не было, Ипатов рискнул поинтересоваться:
- А что такое – «гнуть углы»?
- Когда игрок удваивает ставку – загибает угол карты.
Вернулся нахмуренный хозяин.
- Простите, что мы так долго вас задерживаем, – счёл нужным сказать Собакин. – Если позволите, последний вопрос. В клубе сказали, что в тот вечер вы всё-таки были в Английском клубе и не один, а в компании некоего господина Мозена.
Лицо Лавренёва пошло пятнами.
- Это к делу, по которому вы пришли, не имеет касательства, – с вызовом ответил он. - А раз так, то я не собираюсь посвящать вас в свою жизнь. В тот вечер я Поливанова не видел и был занят своими личными делами.
- Простите великодушно, Иван Николаевич. Я не хотел вас ничем задеть. Просто вызывает некое недоумение сумбурность вашего рассказа: только что, вы нам так ярко живописали свою усталость и вдруг, нате вам: вместо освежающего сна вы поехали в Английский клуб на встречу с господином Мозеном.
 Лавренёв сидел перед сыщиками, наливаясь злостью.
- Хорошо, я объясню, хоть и не обязан. По дороге домой я совершенно случайно у своего дома встретился с французом. Он уговорил меня съездить в клуб и провести с ним время. Я не смог отказать такому сановному человеку и поехал. Мы там проболтались по залам часа два, и я уехал, наконец, домой.
- Интересно, что за нужда заставила вас два часа беседовать с этим «сановным человеком», если вы были таким уставшим? О чём вы говорили?
- Ни о чём существенном. Повторяю, господа, у меня голова была, как кипящий котёл. Я уже больше суток не спал.
Сыщики поняли, что они больше ничего здесь не услышат и откланялись

                                                                   
                                        ***
                                                
   На выходе их остановил лакей и попросил зайти к хозяйке, Софье Александровне, которая обитала во втором этаже. Поднимаясь по лестнице, Ипатов не удержался и потрогал чу;дные резные перила, выполненные в виде длинной виноградной плети. В материальном смысле, замужество княжны Телешовой было точно удачным. Покойный Лавренёв видимо соответствовал своей родовитой супруге. Даже коридоры и лестницы были заставлены ценными безделушками, а по стенам висели дорогие французские гобелены.
Лакей открыл двери в покои хозяйки. Мужчины ахнули. Гостиная, куда их привели, поражала   обилием позолоты. Стены и мебель были обиты шёлком цвета чайной розы и щедро затканы золотыми листьями. Большие зеркала, в позолоченных рамах придавали помещению пространственный объём и царское великолепие.  Этот эффект усиливался от хрустальных вещиц, расставленных повсюду. В них искрился, преломляясь разноцветными брызгами, солнечный свет, который беспрепятственно лился из больших распахнутых окон.
«Такие дома можно людям за деньги показывать и на это безбедно жить», – сердито подумал Ипатов.
На тонком золочёном канапе полулежала, укутавшись в тёмную персидскую шаль, мать Лавренёва. Тёмные, без признаков седины волосы, были уложены в безукоризненную гладкую причёску с низким пучком. Узкое лицо с большими тёмными глазами и аристократически тонким носом, несомненно, привлекало к себе внимание в молодости. Со временем оно изменилось, и не в лучшую сторону: появилась гневливая складка между бровей, нижняя часть лица потяжелела, уголки губ презрительно опустились вниз. Весь облик госпожи Лавренёвой говорил о том, что эта женщина привыкла слышать только себя. К тому же, было видно, что она больна и серьёзно: тёмные круги под глазами, мертвенная бледность и пересохшие губы были тому доказательством.
- Прошу простить меня, господа, - кивнула Софья Александровна гостям в знак приветствия, – что принимаю вас в таком виде – я нездорова. Но это не значит, что без моего ведома, в моём доме, могут появляться сыщики. Сын не дал мне достаточных объяснений, и я хотела бы услышать их от вас.
Собакин как можно мягче и доходчивей объяснил цель визита.
- Я не понимаю, причём здесь Иван Николаевич? – возмутилась Лавренёва.
- Мы опрашиваем всех близких знакомых господина Поливанова на тот случай, если вдруг обнаружится факт, который поможет установить местонахождение пропавшего алмаза, – терпеливо повторил Вильям Яковлевич.
- Повторяю, причём здесь мой сын?
- Иван Николаевич находился в дружеских отношениях с господином Поливановым, – уточнил Ипатов.
- Допустим. И что интересного вы узнали из разговора с Иваном Николаевичем?
- В общих чертах ничего нового он нам не сказал.
- Зарубите себе на носу, милостивые государи, меня знает вся Москва. Я не позволю втягивать моего сына в тёмную историю.
- Не волнуйтесь, пожалуйста. Без чрезвычайной необходимости мы и пальцем не тронем вашего сына, – заверил её Собакин.
- Что значит «без необходимости»? – не отставала разгневанная дама.
Брюс сам уже начинал заводиться, тем более, что хозяйка не предложила им сесть, заставляя, переминаться перед ней с ноги на ногу, как провинившихся гимназистов.
- А то значит, сударыня, что расследуется кража в особо крупном размере плюс возможное убийство. И лучше, если я задам несколько вопросов Ивану Николаевичу у вас в доме, чем его будут допрашивать в полицейском участке.
- Но почему, почему с ним вечно что-нибудь случается! – в сердцах воскликнула расстроенная мать.
- Потому, сударыня, что ваш сын проводит слишком много времени за игорным столом в сомнительных компаниях, что влечёт за собой определенного рода последствия. Вы меня понимаете?
- Я вас понимаю. Это меня никто не понимает. Это всё муж. Вместо того чтобы заниматься мальчиком, он месяцами не бывал дома. Эта его страсть к путешествиям и экзотике, в конце концов, отравили мне жизнь, а теперь сказываются на сыне!
Лавренёва взяла себя в руки.
- Господин э-э … - она взглянула на визитку, – Собакин, вам помог разговор с Иваном Николаевичем? Вы теперь знаете, где кольцо?
- Пока нет, сударыня, – вежливо ответил сыщик. – Но, при расследовании, мне пригодятся те сведения, которые я получил от вашего сына.
Лавренёва позвонила лакею.
- Проводи господ.
                                        ***

 
 - Вот же чёртова кукла! – воскликнул Собакин, едва они вышли из особняка.
- Это ей, видимо, сынок нервы так истрепал, – высказал предположение Ипатов. – Вот она на людей и бросается. И что таким, как этот Лавренёв, нормально не живётся? Ведь всё есть. При желании, мамаша и должность хорошую ему выхлопочет, и жениться он может на красивой барышне – за такого любая пойдёт. Есть деньги, есть куда молодую жену привести. Вон какой у них дворец!
Вильям Яковлевич искоса смотрел на помощника.
- Глядишь, о картах и забыл бы, –  продолжал Александр Прохорович. – Должен же он своё положение оправдать!
- Ага, я вас понял, – кивнул Собакин. - По-вашему, если у меня материальный достаток, положение и дом, так и я непременно оправдаться должен, то есть - жениться?
- Конечно! Каждый обстоятельный мужчина должен выполнить свой долг: соединиться в законном браке и продолжить род.
- Ну, знаете, - Брюс хмыкнул, но тут же посерьёзнел. – Нет, в перспективе, я не прочь. Но ведь для этого надобно всю свою жизнь перевернуть. А этого я сделать не готов. Вы же видели, какой кавардак появляется в доме вместе с женщиной! Вспомните Варвару Петровну!
Ипатов вспомнил и покраснел.
- Зачем такие примеры? Есть же скромные и порядочные женщины, которые могут украсить жизнь любого мужчины.
- Помилуйте, это такая серость, что скулы сводит! А вы говорите – украсить.
- Что ж, нет добродетельных красавиц?
- Добродетельные красавицы бывают только в романах, Ипатов, – наставительно сказал Собакин. – Если скромная и добродетельная – значит уродина.  Женщина тиха и скромна до тех пор, пока не почувствует своей женской привлекательности. Как только она начинает понимать о себе как о красавице  или, хотя бы – charming , пиши - пропало. В неё сразу вселяется тысяча чертей, которые с утра до ночи дуют ей в уши, чтобы она не продешевила себя, и что тот, на кого падёт её выбор, должен всю жизнь перед ней в пыли валяться, доказывая своё право на счастье.
- Значит, надо взять в жёны неказистую, но добродетельную, – упёрся Александр Прохорович. – Матушка мне всегда говорит, что «с лица воду не пить». Лишь бы, говорит, она тебя любила.
- Смотрите, - вдруг зашептал ему на ухо Вильям Яковлевич, - перед нами идёт сутулая девица в кошмарной жёлтой шляпке. Сейчас она обернётся на нас, и вы увидите, что у неё лицо, мягко говоря, оригинальное. Особенно «хороши» эти вдавленные височки, насурьмлённые бровки и утиный носик. Теперь, посмотрите на её ноги. Как? Глазами. Сейчас дунет ветерок, и эта её юбчонка обовьётся вокруг фигуры не хуже, чем у кокотки из французского варьете. Благо, что сейчас жара и на дамах мало чего накручено. Видите? Ноги - так себе. Задней части и вовсе нет. Я так и предполагал. Думаю, что при такой осанке, у неё лет через двадцать ещё и горб вырастет. А теперь, мой друг, женитесь на ней. Женитесь и смотрите на неё днями и ночами лет сто, дай Бог вам с ней здоровья. При этом она всю жизнь будет добродетельна и будет безмерно вас любить. Как вам такая перспектива?
- Зачем же такие крайности? – возмутился Ипатов. – По-вашему, выходит, что ни одна малопривлекательная девушка не может рассчитывать на замужество? Ведь женятся и на таких.
- Я этого не говорил. Если она богата, то из расчета на ней обязательно женятся. Бедным дурнушкам тоже кое-что перепадает. Это происходит в тех случаях, когда нашему брату надоедает валяться в пыли перед красавицами. Такие думают: «Чёрт возьми твою красоту и тебя в придачу! Я пожил в бурных волнах страсти и хочу теперь заплыть в тихую гавань и найти там преданную мне душу». То же самое можно сказать и о вдовцах. Часть жизни они упивались прекрасным полом в прямом смысле этого слова, устали и, теперь хотят доживать век с женщинами без претензий. Есть, правда, и ещё один вариант, когда женятся на таких…
- Какой?
- Влюбляются.
- Как это? В таких некрасивых?
- Именно. В один прекрасный день человеку представляется невозможным существование без этой, прямо скажем, заурядной женщины. Он не видит ни кривых ног, ни сутулой спины. Он вообще ничего не видит. И представьте себе, Александр Прохорович, он совершенно счастлив и такое затмение может длиться ой как долго.
- С вами такое случалось? – обнаглел Ипатов.
- Бог миловал. Что касается Ивана Николаевича Лавренёва, – продолжил Собакин, неспешно идя по Волхонке, – я предполагаю, что он с детства отравлен достатком и праздностью. Его уже ничем не удивишь и ни к чему не приохотишь. Игра – это то немногое, что ещё щекочет его нервы и волнует кровь.
- Получается, что, живя в таком довольстве, он несчастен? – удивился Ипатов.  - А почему такого не случается с другими богачами?
- Самоограничение – это первая заповедь в семьях богатых людей, которые хотят иметь здоровое потомство. Мне жаловался один очень состоятельный человек – барон Гиерне, что в детстве был в очереди за сапогами своих старших братьев. Ему перешивали их платья, а отец не допускал на столе никаких излишеств. И это не от жадности, а только для того, чтобы дети не потеряли вкуса к жизни. Кстати сказать, у меня самого была ситуация не лучше. Когда я рос, мне нанимали самых лучших и дорогих гувернёров и учителей, но я мог запросто остаться без обеда, если случайно пачкал учебник или портил свою одежду. Самой большой радостью в детские годы был поход в кондитерскую Севостьянова, которая была (не знаю, есть ли сейчас) на углу Столешникова переулка и Петровки, возле церкви Рождества Богородицы, где мой гувернёр, немец Вогау за свой счёт и в тайне ото всех покупал мне пирожное – трубочку или корзиночку с кремом. Он таскал меня туда из-за своей дамы сердца, которая служила в шляпном магазине «Вандраг», что на Петровке. Если бы не его роман, я бы не имел счастье в обычной жизни так пировать. Праздничный стол был у нас только на мои и отцовские именины, Рождество и Пасху.
-Ой, а у нас, на Пасху, весь город гуляет, – встрепенулся Ипатов. – У богатых купцов всю Святую Седмицу столы накрывают прямо во дворах – подходи, кто хочешь. А наши городские благодетели, семья Кошеревых, каждый год на свой счёт делают у себя в доме «детскую пасочку» - для всех маленьких посадцев. Помню, я там в пять лет прочитал басню Крылова и получил в награду большую ветку винограда! Есть боялся, – замотал головой от воспоминаний, Александр Прохорович.  – Матушка, уже дома, научила косточки вынимать. А первую шоколадную конфету мне подарил на именины наш приходской батюшка, когда мне было три года. Я её спрятал в карман, а она растаяла и превратилась в размазню. Ох, как я плакал!
- Ипатов, вы в детстве были счастливее меня.  К тому же, я рос без матери. Отца часто не было, и его, в первую очередь, заботило, чтобы я был выносливым и имел закалённый характер. А это значит, Ипатов, что, когда в пять лет, сидя дома с чужим дядькой-гувернёром, без отца и матери, хочется плакать от одиночества, вам говорят, что это стыдно и недостойно мужчины. И вы не плачете, но жалеете, что родились на свет. Это сейчас я понимаю, что отец хотел мне добра и боялся оставить меня беспомощным, если вдруг его не станет. Но тогда, в детском сердце было много обиды. Отцом, к примеру, было категорически запрещено, без крайней нужды, возить меня на извозчике.  Поэтому, в любимый Зоологический музей на Никитской, посмотреть чучело тигра, меня водили пешком со Сретенки, что, для пятилетнего мальца, не близко! И это притом, что мой отец был очень состоятельным человеком, а я был его единственным сыном, и все свои чаяния он возлагал на моё будущее.
- Выходит, что мамаша Лавренёва сама виновата, что у неё сын – пустой человек, который только и знает, что мотает деньги?
 - В принципе – да. Родители всегда имеют возможность воздействовать на своё чадо, пока оно растёт. Хотя, я не могу категорически судить о Лавренёве, как о пустом человеке. В жизни всякое бывает. Он ещё слишком молод и вполне может измениться. Пусть это волнует его близких. А мне вот что интересно: зачем он в тот вечер поехал в Английский клуб, и что общего у него с французским подданным, господином Мозеном?
- Вы его знаете?
- Знаю, поэтому и удивлён. Это птица высокого полёта. Что ему надо от этого мальчишки? Ещё совсем недавно, в царствование Александра Александровича, Германия жаждала утвердить своё безраздельное господство в континентальной Европе. Прежде всего, этому мешала Франция.  Для всех европейцев, как и для России, такая доминирующая роль рейха не сулила ничего хорошего. Канцлер Бисмарк предложил нам выгодный союз в обмен на невмешательство России, в случае, когда Германия нападёт на «галльского петуха». Царь категорически отказался быть сообщником в развязывании войны и переделе Европы под немцев. Более того, с 90-х годов он начал тайные переговоры о заключении союзнического договора с республиканской Францией, что сулило мирное равновесие политических игроков на европейском поле. Так вот, господин Мозен входил во французскую дипломатическую миссию при этих переговорах. Если мне не изменяет память, в июне 91-го, договор о совместных действиях, в случае угрозы миру, был подписан. Франция оценила такой шаг России и объявила нашего Государя национальным героем. Слышали? Да, об этом много писали. Парижане даже назвали именем Александра III свой самый красивый мост через Сену. Ну-с, я отвлёкся. Вернёмся к господину Мозену. Он в 92-ом году участвовал в разработке военной конвенции между Францией и Россией. Это я всё говорю для того, чтобы вы поняли, что Мозен – личность весомая. Союз с Францией давно заключён. Тогда, зачем он здесь, в Москве? От себя могу добавить, что он масон и, возможно, имеет здесь какие-то неофициальные дела.
    
                                      ***
                                                                                                            
   - Едем искать Собачьего царя, – объяснил Собакин, когда велел извозчику везти их с помощником в меблированные номера Фальцвейна. – В клубе сказали, что он всегда там останавливается, когда наезжает из своей деревни в Москву. Если не найдём там, поедем в Охотничий клуб, на Воздвиженку. Попасть к охотникам куда как легче, чем к «англичанам».
- Что, «охотники» не так заносчивы?
- Не в этом дело. Просто они живут с азартных игр. Им не с руки запирать двери. После полуночи в бывшем доме графа Шереметьева заядлые картёжники только садятся за сукно. Там в «железку» меньше ста рублей ставки не принимают - сам видел, и играют за закрытыми дверями сутками. Туда съезжаются московские прожигатели жизни со средствами.  Даже «английские» аристократы не могут переплюнуть «охотников» по грандиозности маскарадов, обедов, собачьих выставок и призовых скачек. Публика там очень разношёрстная. Причём, в отличие от чопорных «англичан», в Охотничий клуб дамам - полная свобода входа.
- Как вы думаете, Поливанов со своими дружками ездил туда играть? – спросил Ипатов.
- Думаю, что у каждого - своя кампания, – предположил Собакин. – Карты – дело тёмное.  Глядишь, в чужом месте и на шулера нарвёшься. Хотя, Москва – большая деревня. Тут все заядлые игроки друг друга знают.
 Сыщики ехали в сторону Тверской, в Газетный переулок. Жара немного спала, но было душно. Пролётка колесила по московским переулкам: Знаменскому, Крестовоздвиженскому, Большому Кисловскому и, наконец, добралась до Газетного. Извозчик остановился почти на Тверской, где на углу располагалась гостиница.
- Здесь довольно дёшево: останавливаются всё больше провинциальные актёры, – объяснил Вильям Яковлевич, – но есть и чистые номера. Словом, на любой спрос.
Им объяснили, что господин Видякин занял номер во втором этаже.
На стук в дверь послышалось бодрое «войдите» и сыщики оказались лицом к лицу с лучшим устроителем псовой охоты Подмосковья.
Познакомились. Михаил Евфимиевич оказался маленького роста, с большими пушистыми усами и такими же бакенбардами, носом картофелиной и чёрными глазами-пуговками на морщинистом лице, выдубленном и солнцем, и дождём, и ветром. Было видно, что этому господину, хоть он и одет в приличный серый сюртук, больше подошёл бы двубортный охотничий кафтан и высокие сапоги.
- Охти, горе-то какое! – запричитал Видякин, когда ему объяснили, что Поливанов умер. – Я ведь на следующий день уехал к себе домой, в Постышево. Это от Москвы тридцать с лишним вёрст. А вернулся по делам только сегодня, с час назад. Волка ноги кормят. Хе-хе. Говорите, Алексей Алексеич почил? Царствие ему Небесное, хотя здесь он был нужнее. Ах, какой он был приятный человек для охоты! Как же такое произошло? В тот день, говорите, когда я приходил в Английский клуб?
После пятиминутного разговора стало ясно, что Михаил Евфимиевич знает о происшествии с Поливановым ещё меньше, чем сыщики.
- Как же, знаю, что у Поливанова было кольцо. Как-то Алексей Алексеич был приглашён на охоту к его сиятельству, графу Александру Андреевичу Завадовскому. Графский сокол тогда очень прельстился неожиданными искрами его кольца, да так с небушка камнем на него и кинулся. Уж не знаю, что ему померещилось. Если бы Алексей Алексеич вовремя не убрал руку – быть беде. Это, смотря, куда бы попала птица. Вы соколиный клюв видели? Да ещё с высоты. В голову тюкнула бы и конец. Его сиятельство тогда остроумно заметили, что произошло бы, как в «Золотом петушке», у Пушкина.
- Объясните нам, пожалуйста, Михаил Евфимиевич, какая была надобность у вас в тот день к господину Поливанову?
- Я тогда по всему клубу искал Назарова – ключника при винах. Он мне обещал отбракованную экономом мадеру уступить по сорока копеек за бутылку. Заглянул во «фруктовую», а там Поливанов ужинает. Я от двери с ним раскланялся и напомнил, что его превосходительство, генерал Вуич непременно ждёт его через две недели у себя на охоте. К столу я не подходил – привычки такой не имею, чтобы не подумали, что в товарищи набиваюсь. Вот собственно и всё. Пошёл я дальше и уже в столовой встретил этого змея подколодного – Назарова, который повёл себя, как самый настоящий прохвост. Я, говорит, эту мадеру…
- Извините великодушно, что перебиваю, Михаил Евфимиевич, – не дал сбиться на ключника, Собакин, – но хотелось бы уточнить: господин Поливанов был за столом один?
- Один.
- А во «фруктовой» ещё кто-нибудь был?
- У стола, спиной ко мне стоял официант. Должно старший. Потому что был во фраке. Их фрачниками сделали, чтобы, значит, гостям было видней, кто главный. Он наливал Алексею Алексеичу вино.
- Как он выглядел?
- Как и все у них старшие должности – во фраке.
- Опишите его поподробнее.
- Разве можно описать официанта, да ещё со спины? Высокий. Не толстый. В Английском клубе толстую прислугу вообще не держат, даже поваров. Волосы, по-моему, тёмные.
- А лицо?
- Я лица не видел. Пока мы с Поливановым разговаривали, он ни разу ко мне не обернулся.
- Поливанов просил налить ему вина?
- Официант что-то сказал ему вполголоса, а Алексей Алексеич улыбнулся и кивнул.
- Вы не заметили, куда он наливал вино? – не отставал Вильям Яковлевич.
Видякин посмотрел на него, как на ненормального и пожал плечами:
- Не помню. Хотя, сейчас мне кажется, что официант налил вино в два бокала. Да, точно, в два. В поливановский и в тот, что был напротив, у другого прибора. Наверное, Алексей Алексеич ждал кого-то к ужину, - предположил Видякин.
- Скажите, а вы бы узнали того официанта, если бы увидели?
- Сомневаюсь.
- Вам знаком клубный старший официант Иван Матвеев?
- Нет. Я ведь там не столуюсь. Я знаю ключника Назарова. Он меня обнадёжил по поводу мадеры, а сам …
- Виноват, и последнее. Расскажите нам, какой охотник был господин Поливанов.
- Замечательный. И псовую охоту уважал, хотя своих собак не держал, да и где тут в Москве развернуться. Его всякий желал к себе заполучить поохотиться: немногословен, но умел поддержать умную беседу, управлялся с собачьей сворой не хуже любого егеря, хорошо ориентировался на любой местности, мог толково поставить охотников по номерам, никогда не лез вперёд, мог много выпить, не пьянея. Одним словом – золотой человек для охотничьей компании.
- А вы, говорят, особым расположением собак пользуетесь, уважаемый Михаил Евфимиевич? – поинтересовался Собакин.
- Собаки меня любят, это точно.  Наверное, у нас это взаимно, – улыбнулся Видякин. – Мой покойный отец, Царствие ему Небесное, был заядлым охотником. Наш дом был всегда полон собак. Я, маленький, убегал на псарню и там спал с собаками, за что был батюшкой неоднократно порот. Но это меня ничуть не изменило. Я с собачками всю жизнь прожил.
- А я всю жизнь живу с фамилией Собакин и считаю, что предок мой получил её, как ругательную кличку. Дескать, ах ты, собака!
- Господь с вами! Гордиться надо такой фамилией. Нет на свете никого преданней собаки.
- И кусачей! – добавил Ипатов.
- Это всё от непонимания её природы. Собака может озлобиться только под воздействием человека и обстоятельств. Если к ней с лаской, то она станет вам лучшим другом и помощником, особенно в деревне.
- Простите за любопытство, зачем вам бракованная мадера?
- Ах, мадера. Так она не плохая. У неё только пробочки крошатся, вот её и списали. А мне её не пить. Это я для собачек. Мадера, если она настоящая, конечно, солнышком прогретая, пользу большую имеет. Она и при желудочном недомогании, и при простуде, и просто для бодрости хороша. Собачки на охоте тоже устают и простывают. Всякое бывает.
- Михаил Евфимиевич, а в тот день, во «фруктовой», на Поливанове было кольцо?
- Не могу сказать. Не обратил внимания, да и далековато было. Я ведь вам уже говорил, что от двери разговаривал с Алексеем Алексеевичем.
- Сколько тогда было времени?
Видякин задумался.
- Я пришёл в клуб около десяти и сразу пошёл искать ключника.  Пока я дошёл до «фруктовой» прошло минут пятнадцать, не больше.
- Как вы думаете, кто мог украсть кольцо с пальца господина Поливанова?
- Господь с вами! Откуда же я знаю?
                                                                            
                                          ***
   
На первом этаже гостиницы Вильям Яковлевич потребовал бумагу с чернилами и быстро написал записку Канделяброву в Английский клуб.
- Вот мы и сдвинулись с мёртвой точки, - сказал Собакин помощнику.
- По-моему, Видякин не сказал ничего особенного, - удивился Ипатов.
- Ну как же, голубчик, он видел вора и убийцу Поливанова.

                                                                         
                                           ***
 
Дома их поджидал отец Меркурий. Родственники расположились в столовой, где было прохладней. Ипатову предложили остаться.
-  Мне нужно тебе кое-что сказать, – озабоченно сказал монах, перебирая чётки. – Помнишь, я тебе  в 95-ом рассказывал историю про духоборов ?
- Помню. Вы тогда были в Грузии и видели, как разгоняли тифлисских духоборов.
- И карских тоже, – кивнул батюшка.
- И карских, – повторил Собакин-младший, – которые не хотели идти в рекруты и на площади публично сожгли свои ружья. Потом власти их избили, а казаки в их селениях устроили погром. Так?
- Так.
- А вы вступились.
- Ну да. Нешто можно молчать? Они псалмы пели и все на коленях стояли.
- На вас чуть не наложили епитимью, что было бы совершенно справедливо. Я вам это и тогда сказал. Нечего влезать в государственные дела. Закон есть закон. Военная служба отечеству – священный долг каждого гражданина.
- Да погоди ты тараторить. Я же тебе в тот раз объяснял свою позицию. Власти тогда малых деток и стариков не пожалели. Всё имущество конфисковали и выселили в трёхдневный срок в Сибирь, а малышню по приютам и монастырям распихали. Что же это такое, я тебя спрашиваю?  Поведением, духоборы, как дети. Александр Благословенный после войны с французами, в 18-ом году, в Таврической губернии два дня осматривал их уклад жизни и так проникся безобидностью и трудолюбием этих людей, что в 20-ом году освободил их всех от присяги и запретил гнать – пусть живут себе в Крыму. Это уже при Николае Павловиче духоборов стали опять в бараний рог скручивать.
- Дядюшка, они – сектанты: отрицают первородный грех, верят в переселение душ, не признают церковные обряды, – не смолчал племянник.
- Ты хоть одного духобора видел?
- Нет.
- То-то и оно. Да, духоборы искажают христианское учение, но они, как это не удивительно, – образец христианского устройства человеческой жизни на земле: без насилия и в согласии со всем Божьим мiром. Они растят в себе семена любви, посеянные на Земле самим Создателем. Это самые трудолюбивые и честные люди, каких я знаю. Они не курят, не пьют, не едят мясного. Духоборы – люди исключительно высоких моральных принципов. Они не признают частной собственности на землю, считая её подарком Бога всему живому на земле. Если бы все это поняли – мы жили бы в другом мiре.
- Это хилиазм какой-то. Два года назад в Европе уже договорились до «богословия революции» -  всеобщего благоденствия и равенства под началом Христа. Свою лепту в эту теорию «земного рая» внёс римский папа Лев . Он заявил в своём послании о том, что надо добиваться равных социальных отношениях между людьми. И вы туда же? Неравенство и частная собственность –  необходимы нашей жизни. Они заставляют человечество двигаться вперёд. Уравниловка, праздность и всеобщее благоденствие – деградация и гибель. Эти разговоры о создании рая на земле всегда становятся во главе очередной идеологии разрушения человеческого общества.
 - Ты прав, Вилли, кругом прав, но только ты бы на них посмотрел: приветливые, доброжелательные, с детскими кроткими лицами. Ну, ограничь их, запри в оседлость, в конце концов, в глухой уезд, но не губи! Вы бы видели их сёла! Уж на что немцы аккуратны и чистоплотны, а и те проигрывает против духоборов. И работают с утра до ночи. К ним бы дельного миссионера отрядить - цены бы таким православным не было.
- И что, они вас принимают? – спросил племянник.
- Я им - друг. Правда, спорим помаленьку. Я мало-мало, а свою линию гну: без Церкви - никуда. Но, на словах одно, а на деле они мне носом тычут на нашу жизнь. Смотри, дескать, ваше преподобие, что у вас творится: не только мiрские люди, а и служители Божьи так пали, что только глаза закрывай.   
- Неужто у них, одни праведники? – поинтересовался Ипатов.
- Разумеется, нет. Паршивой овце сначала помогают всем мiром, молятся за него, поддерживают, а коли не исправляется, то - выгоняют.
- Куда?
- К нам. Бери, Боже, что нам негоже. Так-то. Им очень помогают английские квакеры. Это - духоборы, только на иностранный лад.  И наш писатель, граф Толстой о них печётся. А теперь они собрались навовсе уезжать из России. Уже и прошение в Сенат подали. Сейчас деньги на переезд собирают. Работают, как пчёлы, а власти всё отбирают подчистую. Я от них графу Толстому письмо привёз и вчера, когда вас не было дома, съездил к нему в Хамовники. Их сиятельство очень за них болеют и всячески хлопочут.
- И как вам граф? – заинтересовался Собакин.
- Пытается воспитать в людях совестливость и любовь к ближнему, а душеспасительной силы для этого не имеет и понимания, откуда её черпать, у него нет, – задумчиво ответил отец Меркурий. – Сам залез в дремучие леса и других туда тянет. Губит его уверенность в своей правоте. Уничижается прилюдно, а про себя думает, что выше всех. Оставил меня чай пить с вишнёвым вареньем. Сидим, беседуем. В это время ему в большой чашке принесли кушать толокно. А меня смех разбирает. Сидит граф в сивой бороде по грудь, в домотканой рубахе, сыромятным ремешком подпоясан, ест эту самую овсянку – ну, мужик мужиком. А эту кашку ему принёс важный такой лакей в белых перчатках и с поклоном перед «сиятельным мужиком» поставил. Умора, да и только. Но, по разговору видно, что душа у человека трепетная: всякую несправедливость близко к сердцу принимает. Духоборов очень жалеет. А Церковь ругает, почем зря. Ратует за всеобщую нравственность. А не понимает, что высший её образец - глава нашей Церкви – Иисус Христос. Я ему сказал, что это всё равно, что любить свою благочестивую жену и гнать мать, которая её родила и воспитала. А уж как он нас, чернецов, не любит, - замотал головой монах. - Бог ему судья! Обо всём судит чрезмерно. За истиной в другие религии обращается. Добром это для него не кончится.
- И что из этого всего следует, мой дорогой родственник?
- А то следует, что собрались духоборы в Канаду на постоянное проживание. За них там князь Кропоткин  хлопочет. Может и мне туда податься?
- Да вы, простите, в своём уме? Сначала духоборы, теперь Толстой с анархистом Кропоткиным. Вас расстригут и правильно сделают.
- Я православие ни на что менять не собираюсь. Мне надо долг свой монашеский исполнить, а тут мне житья нет. Я, человек маленький, но нашим, как кость в горле. Меня уже предупреждали, – тяжело вздохнул отец Меркурий. – Давеча, мне в Чудове сказали, что в Алеутскую епархию назначен епископом Тихон Люблинский . Владыка осенью отбывает на новое место служения. Говорят, что он Богу честно служит, к людям расположен и труженик, каких мало. Буду прорываться к нему – может, возьмёт меня с собой. Его вскорости ожидают в Покровском монастыре, где теперь Миссионерское общество. Вдруг я в той Канаде миссионером стану. Будет мне, чем перед Богом оправдаться. Я уже профессора Олескова   почитал о переселенцах. Очень он интересно описывает своё путешествие в Канаду.
- От себя, отче, не убежите, – покачал головой родственник.
- Ещё слышал я, что Государь наш, Николай Александрович, в мыслях держит восстановить патриаршество. Как бы хорошо было. Пора Церкви себе на место голову поставить. Может тогда и вернусь. 
- А вдруг опоздаете? Скажут вам: где ты был, раб Божий Меркурий, когда надо было в нашей Церкви Российской за правду стоять? – сдерживая улыбку, сказал Вильям Яковлевич.
Раб Божий Меркурий заморгал глазами.
- Знаешь, Вилли, может ты и прав, а только меня здесь взашей гонят отовсюду.
- Молитва - великое дело.
- Душа у меня болит – вот что! – хлопнул сухоньким кулачком о стол отец Меркурий. – Вон, старейшины духоборов пророчат, что, если Царь их отпустит, то он трон потеряет – Бог уйдёт из России вместе с ними. Каково? Оно, конечно, бред, но видно чувствует народ, что неладно в государстве – шатается оно!
- Хотите, я вам составлю по звёздам карту вашей судьбы?
- Тьфу ты, пропасть! – всплеснул руками батюшка. – Как ты мне, священнику, можешь предлагать такое?
- В этом нет ничего пагубного для вашей души.
- Отстань, анафема!
- Человек разводит сад и думает, что для того, чтобы там росли яблоки и груши, достаточно за ними ухаживать, то есть, достаточно его личных усилий. Но не будет солнца, луны, звёзд –  урожаю не бывать.
- Верно. Господь так устроил, – кивнул священник.
- Бог создал Землю в соединении со всей Вселенной, видимой для нас и невидимой. Её можно представить, как громадный часовой механизм, где все детали взаимосвязаны, и недостаток, хотя бы одной из них, может дать сбой всей системы. К тому же, мiр, в котором мы существуем, многомерен и выглядит таким, как мы его видим, только в наших глазах и по воле Создателя.
- И это верно.
- Используя многовековую наблюдательность и знания древних людей, наши предки создали науку астрологию - о влиянии небесных тел на Землю, которая носила, в первую очередь, чисто практический характер. Не называете же вы колдовством те знания, которые помогают нашим крестьянам растить хлеб? Ещё в Древней Руси народ знал, что луна влияет на рост всего живого на Земле.
- И что? Причём здесь звёздные знаки и человеческая судьба?
- Смотрите, - Собакин указал на свою ладонь, - Создатель расписал линиями судьбы наши руки, глаза - показаниями наших заболеваний, а ушные раковины и ступни ног - точками воздействия на внутренние органы.  Зачем спрашивается? Уж не для Себя ли? Нет. Ему ведомо о нас всё и без этих отметин. Тогда напрашивается ответ, что всё это, Он устроил для нас, чтобы мы знали свой характер, судьбу и состояние здоровья. Зачем? Чтобы самим распознавать и лечить свои болезни, видеть свои слабости, ошибки и предполагаемые будущие невзгоды, которые можно определить по звёздам.
- Вильям Яковлевич, - не удержался от вопроса Ипатов, – а вы свою судьбу знаете?
- Я знаю предначертанное, и это, поверьте, дорогого стоит – знать, где, падая, подстелить себе соломки или сгруппироваться в ожидании неизбежного удара. Человек может и вовсе переменить свою судьбу. Правда, это не просто: помимо его зависимости от звёзд, есть ещё цепь поступков других людей и событий общественного характера. Сами понимаете, их модифицировать достаточно трудно. Но есть один действенный способ: надо коренным образом преобразовать самого себя и свою жизнь. Повысить свои духовные устремления, переменить жизненные ориентиры, потребности и желания. Вот когда можно уйти от нежелательного развития судьбы. Такому смельчаку помогает само Небо. Граф Брюс всегда утверждал, что «звёзды склоняют, но не обязывают».
- У тебя, милый мой, в голове каша масонская. Это всё они, братья твои, не во Христе, мастера мешать воедино правду и дьявольский соблазн, морочат людям голову звёздными таблицами, – покачал головой отец Меркурий. – Астрологи, как их сейчас стали называть, загоняют раба Божьего под какое-нибудь созвездие и предопределяют этим его жизнь.  Вроде как выдают человеку паспорт на характер, способности, возможности и даже результат жизни. Дескать, живи так, как тебе предсказано: получай отмеренную порцию мiрских удовольствий и печалей. Или вот ты говоришь, что можно только особыми усилиями вырваться из звёздного плена. Какая же тут свобода выбора, о которой сказал Господь? А ведь жизнь человеческая строится не звёздным движением, а Промыслом Божьим. Ты одно верно сказал, что человек может преобразить своё существование в нашем бренном мiре, если повысит свои духовные устремления. Это истинная правда. Но, причём здесь звёзды? И вот ещё что. В «Христианской топографии» монаха Косьмы Индикоплова  сказано, что за каждым небесным светилом стоит источник какой-нибудь человеческой страсти: за Венерой – блуд, за Марсом – гнев, за Меркурием – лихоимство и так далее. И, поскольку, планеты действительно влияют на нас, точнее – на развитие в нас страстей (а ими питаются бесы), то эдакая мерзость не могла быть включена в благой план Творца при первоначальном создании мiра. Это было устроено позже врагом человеческим для погибели людей.
- Это уж чересчур. Только Вселенский Разум создавал мiр и больше никто. Демоны также нужны, как и ангелы. Души человеческие растут и закаляются испытаниями нашего животного, страстного мiра. А после смерти демоны исполняют роль чистильщиков: загробными   страданиями очищают людей от скверны. Иначе они не смогли бы вознестись в высшие сферы. Этот процесс продолжается, как правило, около трети времени земной жизни среднестатистического человека. И происходит это в подлунной сфере не нашего с вами мiра.
Отец Меркурий махнул рукой на племянника: «Дескать, отстань!» и продолжал гнуть своё:   
- Правильно твой предок сказал, что «звёзды склоняют». Именно так. Они склоняют к греху. И получается, что, чем больше человеческая жизнь совпадает с твоими звёздными таблицами, тем больше она затемнена грехами, а чем чище человек проживает свою жизнь, тем меньше у него зависимости от греховных звёзд и меньше совпадений с твоими картами. Так получается? Твои звёздные толкования на руку только бесам. Человек не должен рассчитывать судьбу по греховным ориентирам и считать их неизбежной частью своей жизни. Он должен строить её свободно и по христианским заповедям, которые ему дал Творец. Тогда у него будет достойная жизнь и здесь и за гробом. По-твоему, выходит, что и праведность, и святость определены звёздами заранее? И нет в этом личного подвига человека? Кощунство это.
 - Святые – это те, кто дерзнул изменить свою судьбу.
- Ишь, ты, дерзнул… Почитай святых отцов. Среди них много таких, кто с первого дыхания и до последнего, шёл к Богу и жизнь свою не менял. Так стараются жить и все христиане, без оглядки на бесов. А по-твоему получается, что и спасутся в конце времён только те, кому это определено по звёздам? Подумай, что ты несёшь, беспутный!
Зазвенел входной звонок. Ипатов открыл дверь и принёс начальнику письмо.
- Сказали: срочно, от господина Гольдштейна.
Вильям Яковлевич распечатал послание, пробежал его глазами и прочитал вслух:
                
                             Уважаемый Вильям Яковлевич!
Как и обещал, довожу до вашего сведения сообщение, полученное от одного сведущего лица в отношении дела, о котором мы с вами беседовали при нашей последней встрече. На известного бандита – Федю Рыжика, вышел человек с предложением ограбить богатый дом с наводкой. Доля нанимателя – «Чёрное сердце». Больше - ничего не знаю. Это письмо уничтожьте - еврею тоже жить хочется.
                                                                                                      

- Дела-а… - протянул Канделябров.
Он только что пришёл со «службы» из клуба.
- А, здравствуй, Спиридон Кондратьич. Ты объявился вовремя, – сказал ему Собакин, разрывая на части письмо ювелира. - На, сожги на кухне, - и добавил: - Нам, с Ипатовым, предстоит размяться - поедем на Хитровку. Надо же ему познакомиться с низами общества, а то он разнежился среди чистой публики. Мы вам не говорили, Александр Прохорович, о наших связях с криминальным мiром, нет?  Значит, причины не было. Теперь узнаете.
- Не советую, Вилим Яковлевич, – насупился Канделябров. – Ипатов у нас - птица необстрелянная. Там действительно опасно, да и себя подставите.
- Надо же ему когда-нибудь и обстреляться! – отрезал Собакин. – Решено.
- Ну, не знаю, давайте его шлындрой, что-ли, или девахой нарядим, – с сомнением протянул Спиридон.
-Это кто ж, такие? – насторожился Ипатов.
- Шлындра - проститутка. Деваха - подружка вора, – с видимым удовольствием ответил Канделябров.
- А почему нельзя мужчиной, Спиридон Кондратьич? – возмутился молодой человек.
- Порежут. А так, может, жив останешься.
- Не пугай его, Спиридон, – покачал головой Собакин. - Это он шутит, не бойтесь. Конечно, всякое бывает, но ведь вы идёте не один, а со мной.
Ипатов старался не показать своего ужаса, но по выражению лица Канделяброва понял, что дело затевается нешуточное.
Тем временем, начальник обошёл его кругом и, прищурив глаз, сказал Спиридону:
- Ты прав, надо сделать его моей "девахой".                               
Отец Меркурий вытаращил глаза. Он, конечно, не первый год знал племянника, и многое повидал у него в доме, но сборы к уголовникам видел впервые, а потому с любопытством отправился со всей сыскной командой в маскарадную, где началось преображение племянника в заезжего вора, а Ипатова - в его зазнобу.
Через какой-нибудь час младший Собакин порыжел головой и бровями, у него припухли и покраснели глаза, у рта появились глубокие морщины, руки, шея и лицо приобрели нездоровый землистый оттенок, а под ногтями появилась траурная кайма. Сыщик оделся с претензией на воровской шик в виде дорогой пёстрой жилетки и хромовых сапог. Все превращения Вильям Яковлевич произвёл над собой сам. А вот Ипатов был полностью произведением рук Спиридона. Тот иногда отбегал от молодого человека, с прищуром оглядывал его и опять бросался наводить «красоту» на будущую «мамзель». Отец Меркурий неодобрительно качал головой. Сначала Канделябров чисто выбрил мо;лодца, нарисовал ему лицо, напудрил и надел кудлатый парик.
- Ну, у тебя и портрет! – радовался он. – Первый класс! Ни одной определённой линии, ни одного яркого цвета. Рисуй, что хочешь.
На такие оскорбительные речи Ипатов не отвечал, а только мотал головой и ойкал, когда Канделябров выщипывал ему в тонкую ниточку его белёсые брови и сурьмил их дочерна.   Накрасив ему губы, Канделябров не удержался и в творческом порыве влепил молодому человеку кокетливую родинку на левую щёку.
- Ты не очень-то усердствуй, Айвазовский, – осадил его Собакин. – Нам из него завлекалку делать ни к чему.
- Тогда давайте выбьем у него все зубы, – предложил в ответ Канделябров.
- Все не все, а парочку убери, – согласился Вильям Яковлевич. – И руками его займись.
После Спиридоновых трудов у бедного Александра Прохоровича появился отвратительный зубной провал, руки, от втирания какой-то дряни, посерели и загрубели, под ногтями появилась грязь, а на пальце грошовое колечко со стеклянным камушком.
- Раздевайся, – скомандовал «Айвазовский», - буду тебе делать формы.
На него надели лиф с ватными грудями и панталоны с вшитыми сзади тряпичными округлостями. Потом нарядили в синее саржевое платье в горошек и зелёный плюшевый жакет.
- Не в талию, – покачал головой Спиридон. – Скинь-ка, я тебе мигом жакетик на машинке обужу.
И бросился к «Зингеру».
Когда Канделябров подтолкнул Ипатова к большому зеркалу, он себя не узнал. Это была разбитная, повидавшая виды девица, постарше самого Александра Прохоровича, в вытертой фетровой шляпке и неприлично короткой юбке, которая открывала щиколотки в грязных чулках и стоптанных башмаках.
Открыв щербатый рот, «мамзель» возмутилась:
- Спиридон Кондратьич, чтой-то платье у меня такое короткое?
- Интересно, а чем ты будешь мужчин соблазнять, мать моя? – поднял бровки Канделябров.
- Я что-то не понимаю, – обратился молодой человек к своему начальнику, который с видимым неудовольствием жевал сухую травяную смесь из большой жестяной банки. – Зачем мне кого-то соблазнять? Я же ваша, Вильям Яковлевич!
- Тьфу ты! – плюнул в сердцах отец Меркурий.
- Для куража, – ответил за Собакина Спиридон и предложил: - Пожуй-ка тоже этой травки.
- Это ещё зачем?
- Голос меняет. Этот сбор на каждого по-разному действует, но часов шесть своим голосом говорить не будешь.
- Кондратьич прав, – странным свистящим шёпотом сказал начальник. – Это вам не помешает. У вас, Ипатов, тембр голоса совершенно мужской. Без привычки, в сложной обстановке можно вдруг и забасить, а там люди серьёзные – маскарадов не понимают, – и добавил: Не удивляйтесь на моё шипение. Так на меня действует эта смесь. Голос становится дребезжаще-свистящим. Там, меня знают именно таким.
В угаре работы никто не обращал внимания на отца Меркурия. Он стоял столбом посреди маскарадной и только сокрушённо мотал головой, наблюдая за происходящим. А когда Ипатов перед уходом с жалкой щербатой улыбочкой тоненькой фистулой (травка подействовала) попросил у него благословения, священник поднял было руку, но вдруг опустил её и в сердцах плюнул.
Не дожидаясь тирады родственника, Собакин подхватил за талию помощника и оба они скрылись в вечерних московских сумерках.

                                        ***

- Запоминайте, Ипатов, - дребезжал начальник в самое ухо Александра Прохоровича, когда они тряслись на извозчике в сторону Хитрова рынка – Зовут меня Яша Нерчинский или по-другому – Клоун. Для хитровских я спец по укрыванию «обратников» - беглых с каторги. На самом деле этим занимается целая банда, которая сидит на крючке у полиции. Меня «признал» и ввёл в «обиход» их авторитет Лёнчик-Юшка. Власти повязали его, по-тихому, пять лет назад. С ним работал блестящий следователь – Иван Филиппович Маканин и, как результат, – вся банда теперь под контролем полиции. Беглую мелочь пропускают, а крупную рыбу отсеивают и отправляют якобы заграницу и так далеко, что их больше никто и никогда не видит. Вот там меня и «прописали». Хотя, я только один из связны;х и бываю в Москве наездами.
- А почему Клоун?
- Для страху. «Делать клоуна» – на воровском жаргоне означает обезображивать лицо. Такое делают и с трупом, чтобы не опознали, и с человеком, который хочет «замести следы», изменив внешность. Тот, кто сам этим промышляет или имеет надёжного медика для такой операции, всегда в авторитете. Их опасаются, ещё и потому что это, как правило, отморозки.
- Куда мы сейчас? – поёжившись, спросил Ипатов.
- В трактир «Сибирь». Это в Петропавловском переулке. Нам нужен Федя Рыжик. Но к нему без протекции не попадёшь. Он обитает в «Сухом овраге». Так называют зловонные ночлежки, которые находятся позади «Утюга» - углового дома, что выходит на Хитровскую площадь.
- «Утюг» я знаю. Там - одно ворьё.
- Это вотчина уголовников. Нам туда. Эх, с землёй бы сравнять эту Хитровку и застроить красивыми домами, ан – нет. Сколько не бьётся общественность – всё без толку. В центре города - такая гниль!
- Что мешает?
- Хозяева этих ночлежных домов и дешёвых меблирашек – солидные и уважаемые люди – получают такие прибыли, каких в других местах ни за что не получишь. Вот и дают «золотого барашка» кому надо, чтобы не трогали Хитровку.
- А этот Федя Рыжик, что – авторитет? Больно неказистая у него кличка. Бандиты любят себя козырными тузами называть.
- Федя – человек серьёзный, – возразил Собакин. - «Рыжиками» у воров называют золото. Федя его любит до дрожи в руках, потому и кличка у него такая. Говорят, что где-то в подземелье у него, как у скупого рыцаря, зарыты сундуки с золотом. Врут должно быть, но свою воровскую долю он берёт только золотом.
- А если украли, допустим, драгоценный камень?
- Человек из банды продаст его «ямщику» - скупщику краденного, в обмен на золото и принесёт Феде его часть.
Возница остановился в начале Солянки.
- На Хитровку не повезу, – обернулся он к ездокам. – Я к ночи туда ни ногой и порядочным гражданам не советую.
Расплатившись, парочка неспешно двинулась к площади.
- Надо было идти со стороны Покровки или Яузы, как «деловые», - просипел Собакин. – Ну, да ладно. Мало ли я откуда гуляю свою кралю.
Совсем стемнело. У Ипатова было ощущение, что он и не в Москве вовсе. Их обступили обшарпанные дома с окнами, слепыми от грязи, заколоченными досками или завешенными тряпками. Казалось, что двери в эти зловонные ночлежки вели в бездну. Даже в такую сухую погоду сыщики то и дело обходили склизло-вонючие лужи.
В потёмках главной московской трущобы, мимо них то и дело шмыгали какие-то оборванцы. Парочка вышла на площадь, где тускло горел единственный фонарь. Посередине темнел длинный деревянный сарай с большим навесом. С утра здесь гудела биржа всякого сброда: копеечных разнорабочих, сомнительной прислуги и подёнщиков в надежде на заработок. Одним словом, «плохо не клади и близко не подходи». После полудня Хитровкой завладевал мелкий торговый люд. По всей площади на лавках и земле раскладывался третьесортный товар московской голытьбы. А сейчас, впотьмах, прячась под навес, местные торговали тем, что на свет не покажешь: «живым» товаром, самогоном и «травкой».
 Встречная публика зорко обшныривала глазами новеньких, но близко не подходила. То и дело открывались двери, выходивших на площадь заведений, и оттуда, при коротких вспышках жиденького света и пара;х вонючих испарений, вываливались невообразимые фигуры и тут же исчезали во мгле переулков. Где-то истошно взрыдывала гармошка и раздавались матерные крики.
- Пришли, – просипел Собакин. - А вон, смотрите, с другой стороны - трактир «Пересыльный». Там, в основном, обитают мнимые больные, нищие да барышники. Помните, Ипатов, здесь везде опасно. Хотя, по мне, «Крым» на Трубной - хуже всех. А нам сюда, в «Сибирь». От меня ни на шаг и молчите.
Кавалер цепко схватил свою «подружку» под руку и толкнул дверь. У Ипатова перехватило дыхание от смрада. Воняло всем сразу: грязным человеческим телом, тухлой капустой и уборной. Народу было полно: одиночки, парочки, а то и целые компании, выпивали и закусывали солёными огурцами, печёными яйцами и варёной требухой из грязных мисок.  Собакин едва нашёл пустое место на углу закисшего стола у самой стойки, за которой возвышался атлетического сложения трактирщик, подпоясанный грязным полотенцем. Выражение лица этого существа было совершенно каменным и невозмутимым, как у японского ниндзя. Собакин внимательно на него посмотрел и чуть приподнял руку в знак внимания.
- Тебе поклон от Юшки, – негромко просипел Яша Нерчинский. – Мне нужен Расписной.
Казалось, что тот ничего не слышит из-за пьяного гомона, но, это было не так. Ни слова не говоря, трактирщик показал одними глазами на грязную стену справа от себя, где висел облезлый ковёр. Собакин всё понял и потянул «подружку» прямо к нему - там был потайной вход. Но тут к ним подскочил разбитной парень и преградил путь. В одной руке у него был зажат нож.
- «Рыбу» оставь здесь.
- А ну, отвали, – отпихнул его Яша. – Что уставился? Давно в лоб не получал? Если она останется здесь, я с собой твои моргалы возьму. Они мне там дорогу показывать будут.
На миг от такого напора охранник опешил.
- Слышь, Сазон, – обратился он к хозяину, – чего эта падла баланду травит?
Трактирщик опять не сказал ни слова, но выразительно мотнул головой и прилипала мгновенно исчез.
Сыщики нырнули за стенку, где оказался узкий проход, по которому надо было пробираться ощупью. Вскоре впереди посветлело, и они оказались в помещении, где за столом какие-то типы резались в карты. Свет единственной свечи отбрасывал по стенам невероятные тени. Игроки враз обернулись. Наступила тишина. Собакин насчитал четырёх, но из-за тусклого света рассмотреть их, как следует, не мог.
- Мне нужен Расписной, – просипел он.
- За хрусты будет тебе Расписной, – тоже сипло ответил кто-то.
- Ладно, не трави, – одёрнул его другой. – Я Расписной. Чего надо?
Фигура поднялась от стола и всмотрелась в пришедших.
- Клоун, ты что ль?
- Ну.
- Ты что, офонарел сюда с девкой суваться? – заржал Расписной.
- Ты меня знаешь, – кивнул ему Клоун, – я в болвана не играю. Раз пришёл с ней – значит надо.
Бандит подошёл ближе, поднял свечу и осветил трепетным светом и Яшу, и его спутницу. Тут Ипатов и увидел, почему бандита зовут Расписным: все места, где только было видно его полуголое тело, были густо наколоты татуировкой. Рисунки большей частью были неприличны как, впрочем, и подписи к ним. На здоровенной шее бандита с левой стороны была выколота игральная карта – червонный валет – знак того, что он состоит в признанной банде и служит законному авторитету.
Клоун потянулся к его разукрашенному уху и прошептал:
- Сведи меня с Федей Рыжиком.
Расписной оглянулся на товарищей и прошептал:
- Ну, ты даёшь, паря. Думаешь, если я на Лёнчика батрачу, так я и с Рыжиком Вась-Вась?
- Червонец твой, если сделаешь, как говорю, – соблазнял его Собакин.
- А что я ему набалаболю?
- Скажи: Яша Нерчинский хочет с тобой познакомиться на деле, о котором ты думаешь, что «идёшь на клей». Рыжик поймёт, о чём речь.
- Смотри, Клоун, если восьмеришь, он тебя порвёт на ремешки.
- Кончай баланду травить, веди.
- Что, прям счас? - обалдел Расписной.
- А-то. Веди, говорю.
- Оставь деваху хоть у Маньки-самогонщицы. Ей с нами нельзя.
- Я её здесь не оставлю, – отрезал Собакин. –  Знаю я вас, чертей недорезанных. Веди. У меня в той стороне знакомый есть. Там Нюша меня и подождёт.
Расписной хохотнул вонючим ртом:
- Ишь, какой недоверчивый. Смотри, тебе видней.
Троица вышла на площадь через «Сибирь». Шли быстро, сворачивая то сюда, то туда, но было впечатление, что кружили на одном месте. Было уже хоть глаз коли. Наконец, валет открыл какую-то дверь. Пахнуло смрадным теплом.
«Ночлежка», - подумал Ипатов.
Сердце у него бешено колотилось. Страх мешал осмысливать происходящее, и только инстинкт самосохранения подсказывал, что нужно, как можно ближе держаться к начальнику. Удивительно, но даже в этой кромешной тьме, местные безошибочно отличали женское обличье Александра Прохоровича, да так, что пару раз ему пришлось бить по чьим-то шаловливым рукам и прибавлять шаг. Собакин понял причину, по которой помощник постоянно наступал ему на ноги и пустил «девицу» впереди себя.
От ночлежки на версту несло безысходной нищетой. Расписной, как первопроходец, переступал через чьи-то тела, скрюченные на полу, за что в ответ его осыпали отборным матом. Они долго петляли по узким проходам.
- Почти на месте, – вдруг сказал валет. – Говорю, от твоей девки надо отделаться.
- Мы что, уже в Сухом? – спросил Собакин.
- Ну. За поворотом ихний первый стрём.
- Где-то здесь обитает Сказочник. Я Нюшку у него оставлю.
- Ну, ты даёшь! – зашипел на него Расписной. – Раньше не мог сказать? Мы давно мимо его дыры вальсом протанцевали.
- Давай назад, - отрезал Яша.
- Смотри сам. Там от дури не продохнёшь, – вздохнул Расписной и повернул назад.
Они опять пошли по бесконечным переходам, пока не оказались в большой комнате, где в углу стояла маленькая жаровня. Вдоль стен возвышались двухъярусные нары. На полу рядами лежали рваные матрасы.
«Ночлежка, что-ли?»– подумал Ипатов.
Чья-то рука разворошила угли, чтобы осветить пришедших. На низенькой скамейке у огня сидел сгорбленный старик с длинной седой бородой и такими же длинными космами. На его голове торчал чудной остроконечный колпак с кисточкой.
 Собакин наклонился к нему и что-то зашептал в ухо.
В подвале было очень душно. Присмотревшись, Ипатов увидел, что большинство ночлежников курят длинные трубочки с черешками размером с напёрсток.
«Так это опиумный притон, - понял он. – Теперь понятно, почему старик – Сказочник».
Тем временем опиумщик поманил деваху к себе.
- Видишь лежак?  - тихим голосом спросил он, указывая в дальний угол. – Ложись и, как умри, поняла?
«Девица» кивнула и выразительно посмотрела на своего «любовника».
- Не смотри так, милая, – погладил «подругу» по кудлатому парику Яша. – Поспи, а я мигом обернусь и тебя заберу.
- А если не заберёт, – хмыкнул Сказочник, – я тебя Яузе отдам.
«Как это, Яузе?» - лихорадочно соображал Ипатов.
И как будто, услышав его мысли, Расписной шепнул:
- Ты, цыпа, лежи и не пикай, пока мы не вернёмся. Здеся рядом каменный ход прямо к реке. Отседова «идут купаться» все хитровские «жмурики».
У Александра Прохоровича в животе образовался ледяной ком.
«Это значит, что отсюда они сплавляют всех мертвецов прямо в Яузу».
Собакин похлопал его по спине и подтолкнул к нарам.
- Я недолго, – сказал он почти своим голосом.
Ипатов лёг на вонючее тряпьё, как в могилу.
                                                                  ***    
  С помощью Расписного парочка беспрепятственно прошла два охранных поста банды и была остановлена только у последнего заграждения: вонючего отхожего места, загаженного до последней возможности ещё на подходе. Их стрёмный развлекался тем, что прицельно бросал нож в дощатую перегородку уборной. На сей раз Собакину пришлось остаться ждать в смрадном закутке, пока валет пошёл объясняться с шайкой. Наконец, Яшу Нерчинского допустили до Феди. Это был кряжистый мужик лет сорока с недоверчивым и угрюмым лицом, лысый и толстомордый. На его зубах поблёскивали золотые фиксы, в ушах висела золотая серьга, а на шее - толстая золотая цепь.
- Баланду не трави, говори сразу, зачем пришёл, – предупредил гостя Федя, вертя в руках засаленную колоду карт.
- Тебя навели на крышу, расписали, что там - клей, а там - порожняк. Будет большой шухер и всех вас сдадут в ломбард, –  просипел Собакин.
- А кто ты такой, чтобы я тебе верил? – сощурился Рыжик.
- Ты может и Лёнчика-Юшку не знаешь?
- Каждый сам по себе. С каких пор у него забота, что я завалюсь?
- У нас там свой интерес.
- Мне на это нас…ть – огрызнулся Федя.
- Ладно. Значит, не договорились. Адью.
- Погодь. О чем не договорились? – занервничал Рыжик. – Ты ж ничего не предложил.
- Тебе мало, что тебя предупредили?
- А может, ты меня с твоим Лёнчиком на понт берёшь? Может, вы решили сами дармовую покупочку сделать?
- Тебе решать, Рыжик, – согласился Собакин. – Можешь сам проверить, кто туфту гонит. Но, только, тогда - не обессудь. И я с тобой не прощаюсь. Свидимся на холодке, когда ты будешь нары нюхать и мне пятки лизать, чтобы я тебя обратил до родной Хитровки.
- Кончай базлать, – остановил его Федя. – Что ты, в натуре, предлагаешь?
- Расскажи мне про дело, которое тебе дядя предложил, а я тебе скажу, как его обойти без базара.
Федя засопел. Жаба недоверия сидела на его жирной груди. Собакин это понял и дожал:
- Я закон знаю, Рыжик. Давай, сунемся вместе. Если наводка чистая – весь хабар твой. Мне нужен только дядя с конфетой. Эту сладость тебе всё равно не проглотить.
- Это почему же?
- За эту цацку за тобой не только легавые, но и чужие до дубака будут гоняться. Тебе это надо? – вразумлял уголовника Собакин.
- А тебе? – прищурился Федя.
- Мне дядя нужен. За ним должок.
- Если он, падла, меня подставить хотел – за ним такой должок будет, что пожалеет, что родился.
- Не гоношись, – осадил его Клоун. – Дядя – мой. И не вздумай масть менять, понял? Если бы не я, после липового-то клея, ты бы со своими, как пить дать, попался. И получается, Федя, что ты в кабале у меня, по-любому.
Все замолчали.
- Значит так, – улыбнулся Федя золотым ртом. – Мне ваши с Юшкой заморочки не нужны. На мой век рыжиков хватит. Ты зря здесь пуп рвал. Я ведь этому барбосу во взаимности отказал. Он от меня ни с чем ушёл. А тебе я дал выступить, чтобы узнать, что тогда ко мне приплыло: порожняк с дерьмом или дело фартовое. Так что - никакой кабалы, запомни. Ты ещё мне, сявка залётная, отстегнёшь, если хочешь этого дядю взлохматить.
Собакин заиграл скулами:
- Сколько?
- Пятьдесят николаевских.  И, за твой выход отсюда - столько же.
- Афиша не треснет? – взвился Клоун. – Это ты так рассудил вместо благодарности?
- Заткни хлебало, не в церкви. Не я к тебе пришёл, а ты ко мне, – отрезал Федя. – Пошли валета к своим – пусть принесёт мне рыжики, тогда разговор будет, – подвёл черту уголовник и поманил своих. – А мы гонца здесь ждать будем. В «святцы» игранём - время скоротаем.
- Ну, смотри, Федя, -  попытался изменить ситуацию Собакин. – Может и тебе приведётся попросить меня забрать с морозца! Припомню я тебе эти рыжики, когда в колодках пердячим паром изойдёшь на руде и запросишься домой. Весь свой цветняк отдашь, чтобы я тебя сюда вернул, а я тогда посмеюся над тобой. Мой черёд будет базарить, кто к кому пришёл!
Федя засопел. Вокруг своего туза засопела кодла и заиграла кастетами да ножиками. Вообще-то, Рыжик был вор осторожный (потому и гулял так долго на свободе) и риска не любил. Он прикинул, что лучше решить это дело миром. И не столько он боялся обидеть этого Яшу Нерчинского (хотя кто знает, как житуха сложится?), сколько не хотел разозлить Лёнчика-Юшку. Этого авторитета он уважал и боялся. Недаром его Юшкой кличут. Кровь – дело серьёзное. В этой самой кровищи Лёнчик не по колени, а по саму репицу стоял. Дело-то, видно нешуточное, и люди собрались серьёзные – пусть сами разбираются. Свои рыжики он в другом месте без шума надыбает.
 Федя цыкнул на своих и, растягивая рот в кривой ухмылке, сказал:
- Ладно, чего ты зас…л? Шучу я. Но за дядю мне причитается.
- Само собой, – повеселел Собакин. – Ты устроишь мне с ним встречу в ажуре, а я тебе там же отсчитаю пять червонцев.
- Значит так, – решил Рыжик, – посылай свою расписную хохлому за «николашками», а я своего человека за дядей, – и широко улыбнулся фиксами. - Он моего ответа дожидается, а я всё медлил, и выходит - не зря.
Собакин вытащил из-за голенища клочок бумаги с огрызком карандаша, быстро чиркнул записку Канделяброву и отдал её валету, объяснив, как найти того, кто даст деньги. Ошалевший от такого поворота событий, Расписной только моргал глазами.
- Сейчас часа четыре утра. Значит, к двенадцати, когда с площади уйдут шабашники, подгребай в «Сибирь», - учил валета Рыжик. - Не тяни: дядя ждать не будет – он здеся бывать опасается.
Несколько часов Собакин резался с ворьём в карты, пил мерзкую водку и проиграл Феде два рубля с мелочью.
Тот потеплел и разговорился.
- Этот барбос вышел на меня через знакомого барыгу, на Птичке.
- На Трубной?
- Ну. Бубнил, что есть хороший клей на Пречистенке. Дескать, зайдёте, как к себе. На первом этаже - никого. Наверх не суйтесь – там хозяйка. Ей чтой-то подольют, чтобы лучше сны смотрела. Говорил, что внизу - добра столько, что не унести. Дяде нужно будет сразу свинтить и вынести гайку, у которой камушек с червоточиной внутри, и мы - квиты.
- Где лежит это кольцо? Ну, гайка?
- Без понятия.
- А как он выглядит, этот твой дядя?
- Не фартовый, точно. Такие только по Тверской гуляют.
- А лет ему сколько? Какой масти? – настырничал Яша.
- Отдзынь, достал. Придёт – сам увидишь, – увернулся Федя.
- А где этот дом? Адрес сказал?
- Отвали, сказал.
- А чего ты сразу-то не согласился?
- Не в цвет мне это дело.
- Чего так?
- На Пречистенке сработать – это тебе не в гадюшнике задрипанном  покупочку сбацать. Там засыпаться – раз плюнуть. Место чистое, на каждом углу постовой. Если и возьмёшь барахло – так его ещё оттедова унести надо. Там ни одной стоящей подворотни нет. И на штенгель плохая надёжа. Не на себе же всё переть. Пока мы дом будем потрошить, околоточный унтер наш возок обшмонает сверху до низу и станет дожидаться нас, как дорогих гостей. А ты ещё вякнул, что он жёлтый, как лимон.
- Нет, Федя, он не доносчик. Ему нужно кольцо. Зачем? Его дело. Ему указали на тебя, как на фартового, который сворочит ему это дело. Вот он и припёрся к тебе. В назначенный день, когда ты пришлёпаешь туда со своими, он заплатит хрусты прислуге, и она согласится уйти на весь вечер, прикинуться больной или спрятаться в чулан. Ты вынесешь ему кольцо, и он исчезнет. А как уж ты будешь выбираться из этого дерьма – не его дело. На то ты и рыска – вор опытный, чтобы позаботиться о себе сам.
- Вот гнида. А с чего ты взял, что это дело – дерьмо? За каким хреном ты-то ко мне припёрся?
- Говорю: у меня с ним счёты.
- Какие такие счёты, если ты даже не знаешь, как он выглядит? – прищурился вор.
- Он, падла, хитрый. Откуда я знаю, может он вместо себя кого другого прислал с тобой договариваться. А дело это не просто дерьмовое, как ты думаешь, а ещё и мокрое, – втолковывал ему Собакин. - Этот перстень хозяин дома всегда при себе держит. Усёк? И, за здорово живёшь, он с ним не расстанется. А это значит, что или он тебя или ты его или кто-то ещё вас хлопнет на этом деле.
- Урою, гада, – потемнел пьяными глазами Рыжик.
- Нет, Федя, - мотнул головой Яша, – он мой. Я тебе за него рыжиками отстёгиваю, и ты, при своей кодле, дал слово его не трогать.
                                                               
                                         ***

  Не зная счёта времени, Ипатов лежал на вонючем лежаке, как в аду среди грешников. Красноватые блики жаровни выхватывали из темноты полубезумные обкуренные лица наркоманов и снова погружали их во мрак. На нарах всё время кто-то бормотал непонятное, вскрикивал в дурном забытьи, хрипло ругался, смеялся или плакал. Полежав с полчаса, Александр Прохорович освоился с темнотой и начал разбираться в подробностях своего удручённого положения. В притоне было два выхода: один – дальний, с дверью, откуда они пришли с Собакиным и Расписным, другой - в стене, прикрытый драным, ватным одеялом. Надо полагать, что последний вёл наверх, на улицу, судя по свежему воздуху, который приносили с собой посетители зловонного подвала. Да и публика оттуда шла прямо-таки благообразная: прилично одетое ворье и проститутки. А вот из дальней норы выползало всё больше полуголое отребье и, изрыгая проклятья, канючило покурить в долг.  Сказочник отвечал отборной бранью, выталкивал их вон и грозился позвать Мордашку. Вскоре Александр Прохорович сподобился увидеть этого обитателя подземелья, когда надо было выпроводить особо расходившегося клиента.
- Святые угодники, помогите! – прошептал Ипатов, увидев вышибалу.
Это был большой, полуголый человек с пудовыми кулачищами и жутко обезображенным лицом. Похоже, что оно когда-то было жестоко изрезано бритвой. Неправильно сросшиеся края кожи образовали чудовищные фиолетовые бугры по всему лицу, если таковым можно было назвать это месиво. Он слушался Сказочника беспрекословно, а все клиенты боялись его, как огня.
«Видимо, именно этот урод и выбрасывает всех неугодных «плавать» в Яузе. Вырваться из его лап – немыслимо, - с содроганием думал Ипатов. – Должно быть, уже светает. Где же Вильям Яковлевич? Если не придёт – буду прорываться наверх через проход в стене».
От нечего делать молодой сыщик стал прислушиваться к разговорам старика. А тот вел оживлённую беседу с толстой, в три обхвата, разряженной тёткой.
- Две сотни – не меньше, – убеждал её хозяин притона.
- Что ты, милок, отравы своей обкурился, что ли? – кудахтала толстуха. – Двадцать пять.
- Иди, посмотри на неё, а потом поговорим.
Сказочник взял горящую лучину и осветил угол подземелья. Там, недалеко от Ипатова, лежала девочка, нет девушка, с бледным, восковым лицом и спала. Тётка наклонилась и толстой лапой стала ощупывать её, как неживую.
- Ты не очень-то шарь – разбудишь, – буркнул Сказочник. – Что, хороша девка? Чистая и косточка белая. Дуриком на Нижегородском байдане взяли. Ты за неё много хрустов забьёшь. Если мы сейчас с тобой не снюхаемся, я её в заведение к Сусанне отволоку. Мне её сон здесь в копеечку влетает.
- Тощща больно, не откинулась бы, – покачала головой тётка. - Семьдесят пять.
- Значит, не договорились, – вздохнул хозяин притона и пошёл на своё место у жаровни. – Вали отсюда, хватит трепаться.
- А «рыба» не тухлая? – не унималась баба.
- Говорю тебе: она потерялась или убежала откуда-то. Растерялась одна-то, а тут её гаврики вокзальные и подхватили. Она для них только помеха, а хрустов стоит. У меня их главный постоянно ошивается. Он её приволок ко мне прошлой ночью. Отдал за дурь.
- Ладно, сто пятьдесят, – отрезала тётка. – Её ещё откачать надо да приодеть. Это тоже денег стоит.
- Ничего страшного. Поспит часов десять и можно в дело пускать, – хохотнул Сказочник. – Так и быть, по старой дружбе, бери за сто пятьдесят. Но, чтоб я её здесь завтра уже не видел.
- Не волнуйся, милок, - заверила его сводня. - Как стемнеет, я заберу девчонку.
- А задаток?
Тётка пошарила на необъятной груди и вытащила замусоленные бумажки.
- Пятьдесят. Можешь не пересчитывать.
Вдруг, из дальнего входа появился Собакин с Расписным. Сказочник моментально выхватил у тётки деньги и подтолкнул её к выходу в стене.
- Где моя краля? – просипел Клоун, засовывая кредитку за грязный душегрей старика.
Не дожидаясь зова, «краля» кубарем скатилась с лежака, метнулась к нему и припала к груди.
- Ну, будь умницей, – погладил её по кудлатому парику Яша и вздохнул. – Заждалась, девка.
Расписной заржал.
Ещё через полчаса Собакин, Ипатов и Рыжик сидели в «Сибири» и ждали Фединого валета. Он должен был привести человека, который знал, где «Чёрное сердце».

                                                                        
                                      ***

Дядей оказался прилично одетый господин неопределённого положения, с крысиной мордой вместо лица и бегающими глазами.
«Посредник», - определил Собакин.
«Тёмная личность, – подумал Ипатов. – Не верится, что алмаз для него».
Федя объявил без предисловий:
- Спляшем, как уговорились. Пойдёт вот он, – и указал на Яшу, – с моей кодлой.
Дядя согласно кивнул, а потом поинтересовался:
- А сам-то что?
- А я на вас издаля в биноклю смотреть буду, как в тиятре, – заржал Федя. – А потому предупреждаю, что если ты, дядя, восьмеришь, как гад лягавый, я тебя из-под земли достану и не просто отшибу башку, а нарежу на столько ломтей, сколько лет ты землю топчешь, усёк?
- Ну что ты, Рыжик, - заверил его заказчик. – Дело верное – будешь доволен. Назначай встречу сегодня на вечер – обо всём переговорим. Только не здесь.
- На Каланчёвке, - вклинился в разговор Собакин, – у вокзалов, есть меблирашка - «Попутная». Сойдёмся там в семь. Спросишь, в каком номере остановился Копылов из Малого Ярославца. Я там буду ждать.
Дядя кивнул и, пугливо озираясь, поспешил к выходу.
- Боится здеся, гнида, – скривился Федя и повернулся к Яше, – ну, теперь – звони.
Собакин достал завёрнутый в газету пенёк с золотыми монетами и отдал его бандиту. Тот под столом надорвал бумагу, ощупал деньги и довольно осклабился.
- Годится. Что, Яша, нужны будут тебе мои ры;ски?
- Погляжу сначала, что мне этот дядя сегодня вечером пропоёт, – ушёл от ответа Нерчинский. – С тобой мы в расчете. Покедова, – и, прихватив свою раскисшую деваху, двинулся к выходу.
                                                                        
                                       ***
 
На Солянке Ипатов пришёл в себя и только недоумевал, отчего начальник до сих пор весь напряжён и по-прежнему изображает из себя Клоуна. Вокруг шумела привычная Москва и было странно в обычной обстановке изображать из себя воров. Неожиданно Собакин пихнул помощника на пустую скамейку и сам плюхнулся рядом, тесно прижавшись к своей «зазнобе».  Александр Прохорович уже своим басом осведомился, за каким лешим начальник продолжает ломать комедию. Он устал, перенервничал и ему до смерти надоел этот балаган. Улыбаясь и нежно приобняв помощника за плечи, Вильям Яковлевич прошептал ему в ухо:
- Вы что, Ипатов, вашу маму, не видите, что за нами Федин хвост? Вон стоит хмырь в кепочке. Теперь нам от него не оторваться до вечера. А, если и убежим, Рыжик заподозрит неладное и предупредит пугливого дядьку. Этого допустить нельзя, ясно? Деваться некуда: поедем в «Попутную». У меня там хороший знакомый – хозяин гостиницы. Хоть отдохнём до семи часов. Эх, жалко голос вернулся. Буду шептать. Скажу, что холодного выпил, а вы не вздумайте басить - рта не открывайте!
- Вильям Яковлевич! – вдруг вспомнил молодой человек. - Там внизу, в подвале - девушка.
- Да? – ухмыльнулся Собакин. – Смею вас уверить, и не одна.
- Нет, не из этих. Уголовники каким-то образом заманили её к себе, усыпили, а теперь хотят продать в публичный дом. Она из благородных. Спит там среди этой мрази, как спящая царевна. Вытащить бы её оттуда, Вильям Яковлевич.
- Чего вы разорались, басом-то? – зашипел Собакин. -  Час от часу – не легче. Вы подумали, как мы туда войдём и, особенно, как выйдем? Что вы на меня уставились? На мне шапки-невидимки нет, чтобы вашу царевну оттуда вынести. Может, её уже там и нет.
- Придумайте что-нибудь, – зашептал Ипатов. – Там есть другой выход прямо наверх. Я его хорошо разглядел. Через тот ход к Сказочнику с улицы за опиумом приходят. Пусть нас Расписной туда опять отведёт. А уж там, мы её схватим и убежим.
- А уголовнички в это время будут на нас смотреть восхищёнными глазами и аплодировать. Да и что я скажу Расписному? Наделаем там шуму – сорвём наше дело. Как вы объясните Феде и его кодле наш благородный поступок? А ведь он, Федя, нам нужен. И легенду Яши Нерчинского подставлять не хочется. Мы с Канделябровым не одно дело раскрыли под этим именем. А вы предлагаете всё пустить коту под хвост, ради какой-то эфемерной девицы.
- Её Сказочник сторговал жуткой бабе за сто пятьдесят рублей. Сказал, что ему девушку отдали воры с Нижегородского вокзала. Она потерялась или убежала откуда-то.
Собакин забарабанил пальцами по скамейке.
- Похоже на правду: сто пятьдесят рублей - большие деньги, – задумался он. - Ладно, рискнём. Скажу, что моя деваха признала в ней, скажем, сестру, но побоялась сразу мне рассказать об этом. Сколько сейчас времени? – и прищурился на солнце.
Ипатов тоже поднял голову.
- Третий час должно быть.
- Домой смотаться за деньгами, чтобы перекупить твою царевну мы не успеваем. Да и на улице её не бросишь – пристроить куда-то надо, а времени – в обрез. А если сунемся сейчас – у меня, лично, рублей пять, не больше.
- А у меня совсем ничего. Я же не в своей одежде, – вздохнул Ипатов.
- Ладно, пошли назад, – вздохнул Собакин. – Там видно будет, но только рыдайте, Ипатов, рыдайте от жалости к сеструхе. За нами следят, помните об этом.
Они быстро вернулись на Хитровскую площадь, где уже развернулся копеечный рынок. Между лавок с нищенским товаром бегало много чумазых, полуголых детей.
- Ипатов, зачем вам какая-то девица? Давайте заберём отсюда и воспитаем парочку деток, – шепнул Вильям Яковлевич. – Благородства в это не меньше, а риску никакого.
Деваха очень натурально всхлипнула.
- Шучу, как там тебя, Нюша. Прибавим шагу – время дорого.
По счастью, Расписного нашли в «Сибири», где он гулял на Яшин червонец. Что нашёптывал Собакин на ухо сильно пьяному бандиту, Ипатов не слышал, но усердно размазывал по лицу слюнявые слёзы.
За пятёрку, еле стоящий на ногах валет, икая и матерясь, опять повёл их к Сказочнику. Ипатов тащился в конце и успел рассказать начальнику о существовании в опиумном подвале Мордашки.
- А раньше нельзя было сказать? – сквозь зубы процедил Собакин. – Я бы хоть палку подобрал на улице.
Деваха всхлипнула уже неподдельными слезами.

                                        ***
                                                                              
  В подвале всё было по-прежнему. Яша Нерчинский присел около старика, а Александр Прохорович метнулся в дальний угол. Девушка была на месте. Собакин начал уламывать Сказочника перепродать «сеструху» его Нюшки за двести рублей. Сошлись на двести тридцать.  Теперь дело встало за малым: старик ни в какую не хотел отдавать девчонку без платы. Может быть, опиумщик и уступил бы живой товар вперёд за такие деньги, но уламывать его больше не пришлось. Ипатов вдруг схватил девушку на руки и бросился бежать. Такого не ожидали оба спорщика. Сказочник зычным голосом стал звать на помощь. А Собакину ничего не оставалось, как броситься вдогонку за своим помощником, который, еле удерживая ношу, с трудом пытался отодвинуть рвань, висевшую над выходом наверх. Когда это ему удалось, сзади беглецов раздался угрожающий рёв. Это был Мордашка. Вильям Яковлевич повернулся к громиле и приготовился к драке, а Ипатову крикнул:
- Беги, я догоню!
В это время цепкая лапа подручного старика схватила Собакина за плечо и рванула к себе. Завязалась борьба: бандит пыталась добраться до горла противника. Вильям Яковлевич с трудом извернулся и надавил уроду пальцами на глаза. Тот взвыл от боли и на мгновение выпустил жертву. Немедля, Собакин бросился к жаровне и одним ударом ноги её перевернул.  Тотчас подвал погрузился в дымную темноту. Брюсу повезло: почувствовав неладное, посетители притона, как крысы, бросились врассыпную. То и дело в темноте появлялась полоска призрачного света, по которой сыщик нашёл выход. Быстрая реакция спасла ему жизнь. Через несколько мгновений угли из жаровни загорелись по всему полу и осветили помещение, по которому метался разъярённый Мордашка в поисках своего обидчика, не обращая внимания на хозяина, который истошно вопил, призывая всех тушить огонь. Но, всё было напрасно: кто мог – сбежал, а те, кто обкурились – витали в опиумных грёзах и безучастно лежали на нарах, дожидаясь страшной смерти.
                                                                           
                                        ***
   
Ипатов из последних сил тащился со своей ношей по склизкому туннелю всё вперёд и вперёд. Ему очень мешал подол платья, который при беге забивался комом между ног и не давал нормально идти. Александр Прохорович был вынужден останавливаться, делать вихляющие движения тощими бёдрами, чтобы платье расправилось. Его руки, занятые бесчувственным телом, страшно затекли, и, казалось, жили своей собственной тяжёлой жизнью.
«Ещё немного и я упаду» - отрешённо думал он, но идти не переставал.
Вскоре под ногами зачавкало: на дне туннеля обозначился мутный ручей. Ещё шагов через двадцать впереди светлой точкой показался полукруг выхода. Запахло рекой. Ипатов скосил глаза на девушку.
«Часом не померла?» - мелькнуло в голове.
Уж больно помертвелым казалось её лицо.
Вдруг, сзади послышалось громкое хлюпанье ног. Молодой человек остановился.  Если это погоня, ему всё равно не убежать: сил не было совсем, а до выхода ещё идти и идти. Ипатов обернулся назад: на него бежала подозрительная толпа. Он прислонится к мокрой стене и закрыл глаза. А когда открыл – она уже пробежала мимо, не задержавшись около него ни на секунду.  И опять он услышал топот ног, но тут уж от радости у него перехватило дыхание: это был любимый начальник. Он, не останавливаясь, перехватил у Александра Прохоровича его царевну и понёсся дальше. Ипатов за ним. Когда они добрались до конца туннеля, оказалось, что выход наглухо забран толстой чугунной решёткой, за которой плескалась Яуза. Ипатов скоренько прощупал все стены у решётки в поисках хоть какой-нибудь зацепки для выхода и ничего не нашёл.
- Но ведь эта шпана как-то вышла отсюда? - озадачился он. – Они и в подвал приходили не мокрые. Значит - не вплавь.
- Вы меня спрашиваете? – тяжело дыша, спросил Собакин. – Впрочем, можете больше не искать. Слышите топот? Теперь нам или подскажут, как отсюда выбраться, или убьют. Лично у меня, сил на оборону нет.
Из глубины туннеля показались две фигуры. Бежали они быстро, но увидев незнакомцев, резко остановились, набычились и засопели.
- Свои, – миролюбиво прохрипел Собакин. – Я Клоун от Лёнчика-Юшки, слыхали?
- Свои дома сидят, водку пьют, – отозвался один, а другой добавил: - Во даёт! Там Сказочнику кто-то петуха пустил, все на атасе, а он тут знакомиться лезет.
- Вы сами по себе, а мы сами по себе, – успокаивал их Собакин.
Сыщики посторонились, пропуская шпану вперёд. Фигуры, озираясь на странную парочку, направились к решётке.
- Слышь, Проха, они ещё с собой трупака носют, – удивился один из них. – Вы бы его бросили, дяди, а то вас наверху враз загребут.
В это время другой мужик легко толкнул от себя решётку, как дверь и она со скрежетом отворилась. Сбоку обозначился узкий проход с крутыми ступенями наверх. Парочка мгновенно скрылась. За ними поспешил Собакин с ношей, а потом уже Ипатов. Вильям Яковлевич не удержался и процедил сквозь зубы:
- Это ж надо вам, Ипатов, не сообразить толкнуть решётку! Какого чёрта вы там, как паук по стенам лазили?
- Она на вид такая тяжёлая, – замямлил обескураженный помощник.
Он старательно помогал Собакину нести тело, поддерживая ноги девушки, и при этом умудрялся на них ещё и повиснуть. Собакин с яростью отпихивал дополнительную тяжесть, но Александр Прохорович упорно продолжал «помогать».
Было часов пять, когда измученные сыщики, наконец, покатили на Сретенку. Только с третьей попытки и, пообещав немалые деньги, бедовый извозчик согласился отвезти подозрительную парочку с бездыханным телом на руках. Без двадцати шесть Вильям Яковлевич кинул изумлённому Канделяброву на руки спящую девицу с требованием срочно вызвать врача и сиделку. Напившись воды из-под крана, за ними отправился Ипатов. А Собакин быстренько подправил себе грим, пожевал чудесной травки и поехал в одиночестве на Каланчёвку. Спиридон напрашивался в напарники:
- Там ведь не шпана, Вилим Яковлевич, дело-то серьёзное.
- Я рад бы, Кондратьич, но сам говоришь, что дело серьёзное: новый человек их насторожит. И так дров наломали с этой девчонкой. Не знаю, как и выкручиваться.
- Если Сказочник жив остался, ему надо деньгами глотку заткнуть, чтоб языком не трепал: погорел и погорел – с кем не бывает. Я вмиг туда смотаюсь и разузнаю, что и как.
- Возьми с собой рублей пятьсот. На месте решишь, сколько дать, если он жив, конечно. А хорошо бы эту гадину Господь прибрал, а Кондратьич?
- Не он, так другой будет, – махнул рукой Канделябров. – Это место пусто не бывает.
                                                                           
                                       ***
 
 В «Попутной» Собакин просидел до одиннадцати, но никто на встречу к нему так и не пришёл.
«Всё из-за ипатовской девчонки. И я хорош, ввязался!» - досадовал сыщик.
Около двенадцати он был дома, где Канделябров доложил, что Сказочник сгорел в подвале вместе со своим подручным. Как вышло, что они не успели убежать – осталось загадкой. Пожар тушили сами хитровцы - завалили подвал землёй и всё. Сколько там сгорело курильщиков - никто не считал.
- Концы в воду, то есть в землю, – подытожил Спиридон Кондратьич. – Интересно, а Расписной когда ушёл из подвала?
- Сразу, как нас привёл. Он пьяный был до безобразия – наверняка ничего не помнит.
- Вот и хорошо, что не помнит. Разоблачайтесь да в ванную пожалуйте. Отдохнуть вам надо. Ипатов уже десятый сон видит на моём диване.
- Как девчонка?
- Врач уколол её чем-то и сказал, что обойдётся. Микстуру прописал.  Завтра Ипатова с утра в аптеку отправлю. А сейчас около неё знакомая фельдшерица сидит.
Собакин встал, устало потянулся и сказал:
- Ладно, следи тут за всем, я ушёл.
- Куда это? – вздёрнул бровки Спиридон.
- К Феде, на Хитровку.
                                                                         
                                      ***
 
Ипатов открыл глаза. На него осуждающе смотрел Спаситель с большой иконы в серебряном окладе.
- Опять обделался, – вздохнул молодой человек. – И как это я не додумался толкнуть решётку? Но во всех романах решётки не открываются. Герои подныривают под них или ищут потайной ход в стене. Там, между прочим, за каменной кладкой петель не было видно, – утешал он себя.
Канделябровские деревянные ходики прокуковали девять.
- Проспал! – встрепенулся Ипатов. – И ведь никто не разбудил!
Он быстро оделся и пошёл в кухню. Спиридон, в любимом фартуке, готовил завтрак.
- Что, выспался? – спросил он хмурого молодого человека. – То-то. А Вилим Яковлевич ещё спит. Лёг уже утром. Умаялся, незнамо как. Тот дядя, с наводкой, похоже, вас кинул. Он и у Феди не объявился. Так-то, вьюнош.
- Что теперь будет?
- Будет и двенадцать, а пока только десятый час. Хорошо, что отец Меркурий в Кремль с ночёвкой ушёл – у него там, в Чудове, келарь в приятелях, а то бы ещё с ним катавасия была. Приволокли девку, а не подумали, куда она нам?
- Это совсем не то, что вы думаете. Она – пленница. Её похитили, усыпили и задумали продать. Она из благородных, Кондратьич.
- Ой-ой, какой здеся защитник людей объявился, посмотрите на него! А ты подумал, что это неприлично ни ей, ни нам, чтобы в мужской компании молодая девушка находилась? У нас в доме даже животное – мужчина. Что люди скажут?
- Какие люди?
- Какие-какие… Почтенные, не тебе чета.
В этот патетический момент в кухню вплыла дородная тётка в одежде сестры милосердия и доложила:
- Барышня пришли в себя. Ежели угодно, можно зайти.
Мужчины бросились в гостевую, смотреть девицу.
Это была тоненькая девушка, с тёмными волосами, настороженными серыми глазками и чуть великоватым ртом на беленьком узком личике. Лёжа в кровати, она беспокойно переводила взгляд с одного вошедшего на другого, не видела в них знакомых, и всё больше пугалась.
«Не красавица», - расстроился Ипатов.
Поначалу он тешил себя мыслью, что явился спасителем прекрасной царевны.
«Пигалица, бровей нет, а рот -  хоть завязочки пришей!», - досадовал он.
«Охти, Боже ж мой, детка какая! – умилился тем временем Канделябров. – Звёздочка. Как специально сделанная! Личико какое жалостливое. И верно Ипатов подметил – из благородных».
- Вы нас не опасайтесь, барышня, – заверил её Спиридон. – Если вам позволяет здоровье меня выслушать, то я сейчас расскажу, кто мы такие, и как вы сюда попали. А потом мы уйдём, и с вами останется только сестра Антонина.
Незнакомка немного успокоилась и кивнула в знак согласия. Канделябров придвинул стул поближе к кровати, уселся и начал говорить. Александр Прохорович стоял сзади и лишь изредка вставлял свои замечания в особо драматических местах спасения девушки.
                                                                            
                                         ***
 
Собакин вышел из спальни в половине двенадцатого. Тогда же и сели завтракать. Ели пуховую кашу из смоленской крупы на миндальном молоке с черносливом и орехами. Потом яйца и тамбовский окорок со слезой. Вильям Яковлевич был молчалив. О девушке докладывал старший помощник:
- Девицу зовут Екатериной Павловной Гурьевой. Приехала она в Москву из Вязьмы. Дворянского звания. Сирота. Отец – полковник в отставке, герой русско-турецкой войны, участвовал в штурме Плевны. Катерина – его единственный ребёнок. Он умер от старых ран, когда девочке было десять лет, а мать - три года назад, от чахотки. Родни никакой. Взяла её из милости какая-то вяземская вдова, из чиновниц. Жилось у ней не сладко. Понятное дело: не у папы с мамой. Когда этой зимой барышне исполнилось семнадцать, опекунша решила пристроить её замуж, чтобы с рук сбыть. Нашла вдовца – хозяина местной скотобойни.  Жених уже две супруги в гроб вогнал, а теперь на девчонку польстился. Так ей и сказал: «Мала да без своих денег. Я из тебя верёвочку совью, какая мне требуется». А сам всё время пьяный. Короче: денег у неё сколько-то было, вышла она, в чём была, и на поезд в Москву – искать защиты. Надоумил её кто-то в Опекунский совет обратиться. Она нам с Ипатовым сказала, что семья её коренная, московская. А уехали они из города с матерью, когда та заболела, для воздуха. И, вроде бы, не безденежные её родители были, а концов нет. Как добралась до столицы – не помнит. Ей в поезде какая-то «сердобольная» тётка обещалась помочь, по голове гладила, сокрушалась на её сиротскую долю и дала что-то выпить. Дальше помнит плохо. Только то, что на вокзале эта самая тётка вывела её из поезда и предложила каким-то оборванцам. А, когда девочка хотела от них убежать, её ударили по голове до потери сознания.
Собакин повертел в руках кофейную ложечку.
- Ты ей веришь?
- Да, Господи, как себе, – заверил Канделябров. – Вы сами с ней поговорите и убедитесь.
- И что мы с ней станем делать? – раздражённо спросил Вильям Яковлевич. – У меня тут не приют для благородных девиц. Ты сам-то понимаешь, что ей здесь не место?
- Понимаю, очень даже понимаю, – вздохнул Спиридон, – но не выбрасывать же её на улицу? Сначала сами спасли, а потом на улицу выкидывать хотите, так, что-ли?
- Это не я её спасал, а вот этот защитник людей, – Собакин ткнул пальцем в помощника. – Заварил кашу и сидит – кофе пьёт со сливками. Что прикажете делать с вашей спящей царевной, Александр Прохорович?
Молодой человек не ожидал от начальника такого афронта и набычился.
- Вам жалко, да? Жалко, что бедняжка поживёт здесь, пока мы не узнаем всех её обстоятельств и не выправим ей документы.
- Кто это «мы», позвольте спросить? – полюбопытствовал Брюс. – С «Чёрным сердцем» полный провал – дело ушло из-под контроля. А вас заботит какая-то девица! На нас в суд могут подать за укрывательство несовершеннолетней!
- Денег надо дать её опекунше, чтобы она отдала её метрики и дело с концом, – настаивал Ипатов.
- Смотри, Кондратьич, как у нашего молодца всё просто получается. Научился руками разводить за моей широкой спиной и деньгами швыряться тоже, между прочим, моими.
Александр Прохорович стал красным, как рак.
- И пожалуйста. Всё, что потратите, можете удержать из моего жалованья. Буду работать бесплатно. А как у неё документы будут в порядке – увезу в Посад, к мамаше. Не пропадать же человеку на улице.
- Вы, Ипатов, небось, считаете себя благородным рыцарем? Утритесь – я на эту роль не претендую.
- Понимаю вашу иронию, Вильям Яковлевич, – с горечью в голосе ответил помощник. – Я своё место знаю и прекрасно понимаю, что именно благодаря вам мы смогли спасти эту девушку. И сейчас её судьба зависит тоже от вас.
- Простите, что перебиваю вас…
В дверях столовой стояла Катя, закутанная в неимоверно большой для неё, «маскарадный» капот.
- Простите, господа. Сестра Антонина заснула. Она бедняжка замучилась со мной это ночью. Я не подслушивала, а только хотела вас всех поблагодарить за моё спасение и сказать, что сейчас же соберусь и уйду, чтобы не причинять вам беспокойства.
Мужчины заговорили все разом: об этом не может быть и речи, они рады быть ей полезными, они всё сделают, чтобы она стала свободной и независимой и … не составит ли она им компанию за завтраком?
Девушка улыбнулась и кивнула. Тотчас Канделябров превратился в порхающего мотылька, который стал безудержно таскать из кухни разные деликатесы. А когда Катя, перед едой перекрестилась, он, всхлипнув от умиления, понёсся на кухню делать ей шоколад.
Ипатов ещё раз оглядел тоненькую фигурку «спящей красавицы» и подумал, что она хоть и не красавица, но очень мила.
Собакин улыбался, гостеприимно почивал гостью и не сводил с неё глаз. После недолгой беседы Вильям Яковлевич мысленно согласился с Канделябровым: девушка искренна и, вероятно, несправедливо обижена судьбой. Но, это была проза. Ужас заключался в том, что он не мог оторвать глаз от её лица, сам не зная почему.
«Так, только спокойно, – говорил он себе. – Не паникуй. Давай разберёмся: ну - мила, ну - молода, непосредственна, похоже, что и умна. Мало ли таких. Что ещё? Чёрт знает, что ещё, но - прелесть, что такое!».
Это лицо стало ему дорогим за мгновенье. Эти серые глаза, ах, какие искристые и манящие. Тёмные волосы и очень светлые брови – от этого взгляд кажется открытым и беззащитным, как у ребёнка. Она смешно морщит нос. На верхней губе родинка. Ключицы торчат – совсем худышка, цыплёнок.
У Вильяма Яковлевича перехватило горло. Он закашлялся, извинился и вышел. В ванной, умывшись холодной водой, решил:
«Только не это. Не поддамся. Поручу все хлопоты о ней Канделяброву, а сам буду заниматься «Чёрным сердцем». Главное – меньше видеться. И надо срочно найти себе «мамзель».
                                                                            
                                          ***
 
Через день вернулся отец Меркурий. Ипатов с Канделябровым, перебивая друг друга, поведали ему обо всём: и как дело провалили, и про «спящую царевну».  Тут она сама и явилась. Накануне сестру Антонину свозили в магазины – купить девушке одежду. Катя предстала перед священником в скромном полотняном платье, с заплетённой косой. Спиридон сказал, что так приличнее. А коса-то – чистый шёлк. Чёрная и серебром отливает. Батюшка слушал её историю, качал головой, охал, потом притянул к себе «чадо Катерину» благословил и поцеловал в лоб. Видно было, что полюбил. Так определил Канделябров. Александр Прохорович, поддаваясь общей симпатии к гостье, находил в ней всё больше привлекательного. Теперь он уже видел её милую улыбку, высокий красивый лоб и, конечно, волосы… Они пахли резедой, и это начинало кружить голову впечатлительному романтику.
                                                                            ***
  Побежали дни. Хозяина голубого особняка почти не было видно. Он уходил рано – разодетый и надушенный – и, с концами, на день или два. Отец Меркурий тоже дома не сидел. Канделябров бывал в клубе и бегал по Катиным делам. А она, как в парнике, расцветала день ото дня. Ипатов кружил вокруг неё шмелём, за что неоднократно получал нагоняй от Кондратьича.
Однажды начальник позвал помощников в кабинет.
- Сподобились, – пробурчал Спиридон. – Никак решили себе передышку устроить между безобразиями.
- Что ты сказал? - вскинул бровь Вильям Яковлевич.
- Ничего. Стою и вас слушаю.
- То-то. Ты разговаривал с официантом, который в тот день кормил Поливанова?
- Он божится, что вина ему не наливал.
- Так. Это подтверждает наше предположение, что Видякин видел от двери преступника.
- Но, Видякин сказал, что это был старший официант, – уточнил Ипатов.
- Всему виной – фрак. Что за мода такая – наряжать прислугу в барское платье! Поди разбери, кто есть кто. Нет, Александр Прохорович, это был для Поливанова свой человек. Слава Богу, в тот вечер народу было мало. Кто из его знакомых был во фраке?
- Из близких, - Лавренёв, – подсказал Канделябров. - Он и внешне мог соответствовать внешнему виду старшего официанта. Ушинский ходит в мундире, Островерхов тоже. Старосты -  Шаблыкин и Сокольский - тоже были во фраках, но оба - дородны сверх меры.
- А француз?
- Господь с вами, Вильям Яковлевич, вы что, на государственное лицо думаете, да ещё на иностранца? – удивился Ипатов. – Мозен и кольца-то, небось, никогда не видел. Они с Поливановым даже не были знакомы.
- Об этом нам ничего не известно, – рассудил Канделябров и добавил, - а в тот вечер иностранец был в сюртуке вишнёвого цвета.
- Давайте обобщим полученные сведения, - подытожил начальник. – Помните, неизвестный дядя, которого мы чем-то спугнули, говорил Рыжику, что дом, который предлагалось ограбить, находится на Пречистенке. Добра там полно. Хозяйка наверху. Внизу никого нет – бери и уходи. Похоже, что это - дом Лавренёва, так? Тогда всё сходится: в тот день Лавренёв был во фраке и мог спокойно подойти к столу, поговорить с приятелем, налить ему и себе вина, положить в рюмку Поливанова отраву, а когда тот впал в прострацию – снять кольцо. Правда, возникает резонный вопрос: зачем ему это надо? Для такого поступка нужны очень веские основания. Он не беден. А, если он верит в мистику кольца, тогда и вовсе ничего не вытанцовывается.  Он ведь не одинок, у него мать.
- Вильям Яковлевич, помните, его мамаша говорила, что покойный муж увлекался разной экзотикой? Может у них в доме есть яд? – предположил молодой помощник. - Сейчас модно привозить из-за границы всякие восточные диковины: необычную отраву, сушёных крокодилов, сфинксов и мумий разных.
- Молодец, Ипатов. Действительно, Поливанов мог быть отравлен каким-нибудь экзотическим ядом, действие которого неизвестно нашим медикам. Остаётся вопрос: откуда какой-то дядя знает, что кольцо у Лавренёва? И ещё: если преступник Лавренёв, то его поведение в день убийства, мягко говоря, удивляет. Первое. Зачем отдавать долг человеку, которого собрался убить? Ведь он хорошо знал, что у Поливанова из родственников – никого. А это значит, что в случае смерти, никто бы с него этих денег не спросил. Для отвода глаз? Но ему не надо было возвращать эти деньги именно в тот день. Алексей Алексеевич мог ждать уплаты сколько угодно времени, особенно от своего друга. Второе. Лавренёв сутки играет в карты накануне намеченного преступления, а потом едет в клуб и фланирует там часами по залам в обществе француза, а потом идёт и хладнокровно убивает своего друга, который не раз выручал его деньгами? Непонятно. Или это для алиби? Мол, целый вечер был у всех на глазах. А вдруг Мозен - сообщник?  И не делайте, Ипатов, опять таких удивлённых глаз. Не забывайте, что кольцо в Россию привезли из Франции. На всякий случай, я предупредил квартального на Пречистенке о возможном нападении на особняк. Хорошо бы ещё последить и за самим Лавренёвым, но боюсь его вспугнуть.
- Может, этот неизвестный опять выйдет на Федю? – предположил Канделябров.
- Мы с Фёдором уговорились, что он мне сообщит, если этот человек опять появится. Думаю, Рыжик меня не обманет: уж очень ему мои червонцы понравились. Но, к нему вряд ли кто придёт: неизвестные нам лица наверняка передумали совершать налёт на особняк. Я ляпнул Феде, что кольца в доме нет потому, что его владелец всегда носит драгоценность при себе. У меня это вырвалось нечаянно, по аналогии с Поливановым, который не расставался с алмазом. Может, Федя рассказал об этом заказчику?
- Тогда почему этот дядя согласился встретиться на Каланчёвке, если решил, что уголовники ему больше не нужны?
- Во-первых, я думаю, что не он принимает решение. А во-вторых, этот скользкий тип не решился глаза в глаза отказать вору в законе, после того, как сам же подбил его на дело. Хитровцы не любят, когда их разводят – за это можно получить и нож в бок. Вот он и назначил следующую встречу, а сам не пришёл. Получается, что эту ниточку мы потеряли. Остаётся Мозен. Это тебе не Федя Рыжик. Француз - хитрый чёрт. Его случайной встречей не обманешь. Придётся с ним говорить в открытую. У нас совсем недавно был такой же случай.
- Опять?! – вплеснул руками Канделябров. – Допрыгаетесь. Не трогают вас, и вы не лезьте.
- Чему быть – того не миновать, Спиридон.
- Нет, вы нарочно на рожон лезете, – не унимался тот.
- Отстань, говорю. Ты мне вот что лучше скажи, – сменил тему Собакин, – что это наша гостья ходит такой замухрышкой, как бедная родственница, в холстинке и в мiр и в пир? И по дому разгуливает в скоморошьей одежде?
- Это она сама себе выбрала из нашей «маскарадной» - шутки ради.
- Тебе, дураку, рядиться в лягушачью ливрею и парик нацеплять шутки ради, я запретить не могу. В твоём возрасте менять привычки опасно для здоровья. А Катерину Павловну к своей дури не приучай. Она – девица. Это - понимать надо. Ты лучше бы её приодел. Я вот надумал барышню в театр свозить, а ей - не в чем.
- Как изволите, –  лакейским манером, весь изогнувшись, ответил Канделябров. – Вы в каком антураже хотите её видеть?
- Ты что, Кондратьич? Пожилой человек, а поясничаешь. Какой к чертям «антураж»! Свози её в хорошие магазины. Купите или закажите несколько платьев, из верхней одежды что-нибудь, всякие там дамские вещи, шляпы, обувь.
- Слушаюсь, – поджал губы Спиридон. – Будет, как конфетка.
- Мне твой язык никогда не нравился, а сейчас - особенно, – железным голосом отчеканил Собакин.
- А что я такого сказал? – поднял бровки Канделябров. – Уж, и пошутить нельзя.
- Ты лучше её документами займись, шутник, – осадил его хозяин. – Что рот открыл? Считаешь себя умнее всех?
- Во всяком случае, не глупее.
- А вот Император Пётр Первый любил говорить, что «подчинённый должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумом своим не смущать начальство». Понял?
- Понял, Вилим Яковлевич.
- Так-то. Как отец Меркурий?
- Его свои дела замучили: не знает, на что решиться, – вздохнул Канделябров. – Прямо извёлся весь. Только Катериной Павловной и спасается.
- Это как? – удивился Собакин.
- Очень душевная девица: и выслушает, и поймёт, и пожалеет.
- Это она умеет, – усмехнулся Вильям Яковлевич.
Ипатов впился колючими глазами в начальника. А он откуда знает? Ведь его и дома-то почти не бывает. С недавних пор он ощущал себя в совершенном плену у спасённого им хрупкого создания и с ревнивым чувством относился ко всем в доме, вплоть до кота. Как только Бекон, урча, взбирался к ней на колени, молодой человек, сбрасывал его на пол под предлогом кошачьей нечистоплотности. Ипатов тяжело переносил постоянные уединения Кати с отцом Меркурием (о чём они всё время разговаривают?), её щебет и хиханьки с Канделябровым на кухне (чем он её смешит?). До этой минуты только начальник был вне его подозрений потому, что он знал вкус Собакина, и видел, как тот практически не замечает Катю и, уж тем более, не ищет её внимания.
 «Брюс любит ярких и пышных блондинок. Что ему - Катя?» - убеждал он себя.
Правда, он только что велел Канделяброву купить ей гардероб, но, это ни о чём не говорит.
«Он и меня приодел, когда я нанялся к нему на службу. Хозяин – щедрый человек и любит, чтобы вокруг него всё было красиво».
Но вот эта фраза, сказанная вскользь, холодной каплей упала на его раскалённое сердце. Александр Прохорович нутром чувствовал, что такого соперника ему не обойти.
                                                                           
                                         ***
 
 
По мнению Ипатова, у Катеньки вдруг обнаружился один дурацкий недостаток: девушка любила читать. Как-то, от нечего делать, она забралась на чердак, где открыла для себя обширную библиотеку из научной литературы и беллетристики на разных языках. К её удивлению, там были и романы современных авторов. Все книги были аккуратно разложены по высоким, до потолка, дубовым полкам и покрыты чехлами от пыли. Не решаясь обратиться к Собакину, Катя спросила разрешение у Кондратьича взять что-нибудь почитать. Канделябров поднялся на чердак и показал гостье, что где лежит.
- Книг здесь – тысяч десять, не меньше, но для вас прилично читать только с этих полок. Здесь путешествия, история и святоотеческая литература. Далее – вам без надобности, как порядочной и благовоспитанной девице. Философ Гельвеций  совершенно справедливо говорил, что «среди книг, как и среди людей, можно попасть и в хорошее и в дурное общество». Да, и вот ещё что: между полок поставлены миски с отравленным зерном – против мышей. Будьте осторожны и не забывайте закрывать за собой дверь, чтобы сюда случайно не залез Бекон: не дай Бог отравится.
С тех пор для Александра Прохоровича началось сущее мучение. Любимая девушка целыми днями сидела, уткнувшись в книгу – как пропала. Катя читала всё. Она, как запойный пьяница, находилась в счастливой фазе получения удовольствия от своего «порока», в то время как пылкая натура Ипатова требовала общения с предметом своего обожания. Он безуспешно пытался вклиниться между страницами с каким-нибудь разговором. Или его не слышали, или отвечали односложно, с совершенно отсутствующим видом. Александр Прохорович надеялся, что, хотя бы новые платья отвлекут её от книг, но Катерина покрутилась с часок в «маскарадной» перед большим зеркалом, сбегала, переоделась в привычную холстинку и опять за книгу. Ему приходилось только смотреть на неё и тяжело вздыхать, но девушка этого не замечала.
Собакин, по-прежнему, где-то пропадал. Отец Меркурий носа не казал из своей комнаты – молился и к разговорам с вьюношей расположен не был. От безделья Ипатов совсем одурел: слонялся по дому, играл в кошки-мышки с Беконом, приставал с глупостями к сердешному другу Канделяброву. А тот крутился, как белка в колесе: разделавшись с хозяйственными делами, убегал по Катиным.
                                                                           
                                    ***
 
Накануне праздника святых апостолов Петра и Павла отец Меркурий с Катериной Павловной уехали ко всенощной в Кремль, а Канделябров остался дома и гремел в кухне: готовил на завтра праздничный стол. Ипатов сидел в своём углу и писал письмо родительнице:

                      Дорогая моя матушка, Евдокия Ильинична!
Как ваше безценное здоровье? Всё ли благополучно дома? У меня всё хорошо. В Москве страшная жара и много пыли. Пожаров пока нет – все стерегутся. К моему начальнику приехал погостить дядя – иеромонах Меркурий – молитвенник и совестливый человек, оттого и неустроенный. Ещё хочу вам рассказать, что к нашему дому прибилась одна сиротка – Катерина. Сейчас ей Канделябров документы выправляет. Что с ней будет дальше – неизвестно. Она скромная и благонравная девица. Из хорошей семьи. Я так вам скажу, любезная матушка, если бы у меня был капитал или большая должность, я бы на ней женился. А так как я - голь и денег у меня скоплено только 116 рублей (без двух гривенников), то – ничего не поделаешь – буду и дальше пребывать в одиночестве, хотя мне это обидно.
Матушка, глаза у неё серые, а коса из чёрного шёлка и длинная.
Поздравляю вас с праздником Первоверховных Апостолов Петра и Павла. Кланяйтесь от меня всем родным и помолитесь у преподобного Сергия, чтобы мне не оступиться в московской жизни.
                                                                                       Преданный вам сын, Александр.

Внизу хлопнула дверь. Пришёл Собакин. Ипатов свесил голову вниз лестничного проёма. Вильям Яковлевич остановился в дверях кухни и заговорил со своим слугой. Тот доложил кто где, а потом заговорил о Кате.
- Чиновница эта, у которой жила Катерина…
- Павловна.
- Катерина Павловна, запросила три тысячи отступных за документы.
- Ты их видел?
- Видел. Отец – Павел Евграфович Гурьев, дворянин. Мать – Теплова. Между прочим, она -  дочь внебрачного сына барона Сутерланда .
- Это какого барона? – изумился Собакин. –  Банкира Екатерины Великой?
- Точно так.
- Значит, она немножко англичанка. Потрясающе!
- По папеньке русская и православная, а там, как хотите.
- Ты был в Опекунском совете?
- А как же. Все документы об опеке на неё – Савраскину Марфу Семёновну.
- У Катерины Павловны после родителей остались какие-нибудь деньги?
- Копейки. Если Савраскиной пригрозить, что мы подадим на неё в суд за то, что она хотела отдать скотобойщику в жёны несовершеннолетнюю девицу, да ещё против её воли, она, я думаю, согласится на всё, чтобы замять это дело.
- Договорись с ней. Дай ей денег. Давай переоформим опекунство на меня. В конце концов, дай кому надо взятку.
Повисла тишина. Ипатов чуть не свалился с лестницы вниз головой.
- «Нет выше власти, чем власть над собой» - сказал Бальтасар Гарсиан ,– торжественным голосом произнёс Канделябров.
- Он был скучным моралистом, этот твой испанец.
- Что ж, я - посуда битая, а потому всё равно скажу: негоже настраивать инструмент, на котором не будете играть. Это вам не Барби. Катерина Павловна – всем–всем да не каждому.
- Хочешь в ответ цитату? «Люди недалёкие обычно осуждают всё, что выходит за пределы их понимания». Ларошфуко .
- Куда уж нам понимать такие вещи: рылом не вышли, – ядовито огрызнулся Спиридон.
- Делай, как я сказал, – отрезал Собакин. – Скажешь, сколько на всё нужно денег – я возьму в банке, – и пошёл наверх, где за своим столом тихо умирал Ипатов.
- Чем заняты, молодой человек? –  грозно спросил он помощника. – Государыня Императрица Екатерина II не уставала повторять, что «праздность – есть мать скуки и множества пороков». Вам понятно? После Петра и Павла – засучим рукава и за работу, - и скрылся у себя в кабинете.
«Кто бы о праздности говорил! – Ипатова распирало от негодования. - Как будто это я столько времени незнамо где шлялся целыми днями, хуже Бекона. Сказать ему, что я слышал их разговор или нет? Как он может взять над ней опекунство без её ведома? Она уже взрослая девица и, как порядочный человек, он сначала должен заручиться её согласием, а не взятки совать. Чем он лучше этой Савраскиной? Вот возьму и рассказу Кате, что за её спиной делают! Ишь, думает ему всё можно, если деньги некуда девать, – молодой человек задумался. - А что я ей скажу? Так, мол, и так. А она, может, только рада будет. Он её забаловал: гардероб английский, шляпки французские. А я что могу предложить? 116 рублей, без малого.
Ипатов кубарем скатился вниз к Спиридону. Хотелось разговора. «Эконом» в немецком фартуке со злым лицом взбивал крем для венского торта. На окне сидел кот и бесстыдно жрал мясной фарш, приготовленный для рулета. Канделябров в ту сторону даже не смотрел, хотя Бекон от удовольствия сладко чавкал. Ипатов от двери объявил:
- Я всё слышал.
- Подслушивал? Обратись к отцу Меркурию, он тебе за ради праздника, грех этот отпустит.
- Что это значит, Спиридон Кондратьич? 
- Что-что. Оформим опекунство и отдадим на полный пансион в учёбу. Пусть сама выберет, где ей лучше. Вишь, как она книжки любит.
- Вы мне правду скажите, он, что на неё виды имеет? Она же не в его вкусе.
- Много ты об этом понимаешь. В его, не в его. Он не пакостник, худого не будет, а что касается вкуса… Любовь, милок, бывает зла к тому, кто в неё не верит. Он всё куражился, себя выше подлинных чувств ставил. Как говорится: чему посмеёшься, тому и покланяешься.
- Вы меня зарезали, – Ипатов плюхнулся на табурет. – Так вы считаете, что Катерина…
- Павловна.
- Катерина Павловна ему не безразлична?
- Я думаю, что ты мне готовить мешаешь. Вон, кот из-за тебя всё мясо сожрал. Опять фарш крутить надо. Шёл бы ты отсюда.
- Если он к ней близко подойдёт, я его убью! – не помня себя, крикнул Ипатов.
Канделябров от неожиданности выронил венчик.
- Да ты никак сказился? Девчонке только семнадцать стукнуло. Ей рано замуж. Пересиль себя и думай о службе. Тебе, дураку, надо на ноги вставать, а не людей убивать. Гроб – вещь строгая. Каторги захотел? О матери бы лучше подумал.  Бабы того не стоят, даже самые лучшие. Будет так, как Богу угодно, слышишь?
- Хорошо Собакину. А у меня ни положения, ни средств.
- Запомните, молодой человек, дело, прежде всего, в самом человеке. Не даётся лёгких путей от земли к звёздам. Заслуживает победы только тот, кто к ней стремится.
                                                                           
                                    ***
 
 На следующий день всё общество собралось ехать на праздничную службу в Кремль. Ипатов побежал на Сретенку ловить извозчика. Собакины стояли в прихожей и ждали, когда спустится Катерина. Она появилась, и у Вильяма Яковлевича, как у мальчишки, покраснели уши. Девушка была в голубом шёлковом платье с белым кружевным воротником и такими же перчатками. Волосы не по-девичьи подобраны наверх под бархатную шляпку с вуалеткой. В руках – серебристый ридикюль. Это была уже не Катя, а вдруг повзрослевшая Катерина Павловна. Девушка вопросительно посмотрела на своего благодетеля. Собакин одобрительно кивнул. В ответ она одарила его таким тёплым взглядом, что даже Канделябров смутился.
«Бог милостив к Ипатову – пропустил он эту сцену, – подумал он. – Да, дела. Положим, ничего дурного тут нет, если бы Брюс не был таким вертихвостом. Девчонка-то, просто – клад».
                                                                         
                                      ***
 
Обедом Спиридон Кондратьич превзошёл самого себя: суп-пюре из цветной капусты с малюсенькими слоёными пирожками с яйцами и рисом, разварная стерлядь под польским соусом и жареные цыплята. Про закуску и говорить нечего: тут тебе и кабанья ветчина, и голландский сыр, и молодые пупырчатые огурчики с пахучим укропом. Удался и мясной рулет с каштанами. Под конец подавался малиновый торт с шапкой взбитых сливок.
Отец Меркурий ел мало, всё хвалил, а про себя думал, что лучше монастырского горохового супа с сухарями ничего нет.
Ипатов не помнил, чтобы застолье проходило так весело, как в тот день. Пили красное вино. Присутствие молодой девушки сказывалось даже на старшем Собакине, который умудрился даже анекдот рассказать о нерадивом монахе. Сути никто не понял, но смеялись искренне.
- Отец Меркурий, вы бывали в театре? – спросил Собакин дядю.
- По-молодости, давно это было. А сейчас как можно? Я – монах.
- Может, вы помните, я как-то рассказывал, что на одном из заседаний Императорского Общества истории и древностей российских, его председатель - профессор Ключевский  познакомил моего отца с талантливым человеком, поэтом и переводчиком Шиллера, Гёте и Беранже - Львом Александровичем Меем . Его стихи перекладывали на музыку и Чайковский, и Глинка, и Мусорский с Балакиревым. У него романсов – не счесть. Отец рассказывал, что этот замечательный человек в то время был занят тем, что переводил на современный язык «Слово о полку Игореве». Когда они сошлись поближе и Мей узнал историю нашего рода, то попросил рассказать о Марфе Собакиной. Отец в красках описал ему наше семейное предание, и поэт загорелся сделать драму на этот сюжет. Справедливости ради, надо сказать, что не личность самой Марфы вдохновила его на это творчество, а коллизии, которые развивались вокруг этой истории. В то время только-только вышла «История России» Соловьёва , где совсем иначе, чем у Карамзина , трактовалась личность Ивана Грозного. Это, в первую очередь, и заинтересовало Мея. Так появилась драма «Царская невеста» . Там фигурирует демоническая личность, царский лекарь - Елисей Бомелий или, правильнее сказать, Бомелиус. Он дал яд Марфе по её просьбе. Она приняла его, когда её разлучили с женихом. Ужас состоял в том, что она сознательно выпила отраву медленного действия, чтобы симулировать болезнь – боялась, что, если Царь узнает правду, то пострадает её семья. Ведь Иоанн Васильевич ещё до свадьбы сделал Василия, а точнее Богдана Никифоровича Собакина боярином и пожаловал ему большое село Ильинское –Телешово, недалеко от города Шуи. Кстати сказать, Собакин вскоре умер, вроде бы своей смертью, а вот его жену, мать Марфы, Царь казнил, когда узнал, что та передавала дочери какое-то зелье. Естественно женщина не была виновна в смерти дочери. Её не пускали к Марфе, которая уже заболела и мать передала дочке банальную ромашку со зверобоем. Следующей жертвой царского гнева стал родной брат несостоявшейся супруги – Калиста. Его имя есть в синодике Грозного, куда он заносил имена тех, кого убил.   
- Про Телешово ты верно сказал, – кивнул отец Меркурий. – Туда после похорон Марфы вся родня и уехала от греха. Вернулись в Москву только после смерти Царя и то, не все, – батюшка почесал в затылке. – А знаешь, Вилли, ведь нам, Собакиным, убивец, Малюта Скуратов - родня. Поэтому, он Марфу Царю и нахваливал, хоть и знал, что она просватана за другого. Тут у него свой расчёт был.
- Вот так штука, – хлопнул ладонью по столу Вильям Яковлевич. – Я этого не знал. Надо будет порыться в архивах. Он, говорят, рыжий был. Уж не от общей ли крови у нас рыжина? – и захохотал.
- Отнеси Господь, - перекрестился старший Собакин.
- Мы отвлеклись, – продолжил свой рассказ Брюс. - В целом, драма Мея получилась замечательная, с лихо закрученным сюжетом. Она есть в моей библиотеке. А с год назад мне написал  композитор Корсаков , где просил встретиться с ним и его учеником – Тюменевым , который пишет либретто  на «Царскую невесту». Я тогда с удовольствием с ними повидался. Мы хорошо поговорили и расстались друзьями.  И вот, представляете, на днях, в Малом театре встретил этого либреттиста. Он мне сказал, что опера с таким же названием уже готова. Её собираются ставить в Частной опере Мамонтова .  Придётся вам, дядюшка, ради такого случая пойти с нами на спектакль.
Ипатов был увлечён рассказом Собакина, а потом вдруг перевёл взгляд на свой «предмет» и ужаснулся: Катерина, всегда такая спокойная, теперь раскраснелась и смотрела на Вильяма Яковлевича восторженными глазами, не отрываясь.  Даже рот приоткрыла от восхищения и есть перестала.
«Павлин чёртов, эка хвост распустил! – исходил про себя злобой несчастный влюблённый.  - Давеча, Канделябров рассказывал ей про Брюсов, сегодня в Кремле отец Меркурий хвастался ей могилами Собакиных. Теперь этот, конопатый, к Скуратову примазывается. Хоть и злодей, а фигура!».
Ипатова прямо разрывало от ревности. Все были против него. Даже кот, который во время еды всегда сидел у его ног, переместился под стул Кати.
«Вот, гад, получишь теперь от меня кусок, дожидайся!» - про себя пообещал он животному.
Все видели, что Собакин в последнее время очень изменился. Всегда уверенный в себе нагловато-вежливый с дамами, теперь он ждал, как преступник помилования, одобрения любого своего слова Катериной Павловной. А эти его новомодные полуразвязанные галстуки? На Москве их уже прозвали: «неглиже с отвагой». А трость с набалдашником из слоновой кости в виде головы льва? Вильям Яковлевич стремился выглядеть легкомысленным. Но, конечно же, больше всего его выдавала говорливость. Он, такой всегда сдержанный и немногословный, при гостье не закрывал рта, всячески хотел показать девушке свою эрудицию и пытался развлечь её на разный манер.
«От избытка сердца – уста глаголют», - вздыхал Канделябров.
Верный слуга ещё не знал, радоваться ему или печалиться тому, что случилось, но, он уже ясно видел - хозяин действительно влюбился.
«Шляется по бабам – думает, перебьёт. Вроде и к Варваре опять качнулся, да напрасно: отрезанный ломоть снова не пристанет».
Сама Катя, по молодости лет, ещё не оценила подарок, который преподнесла ей судьба. Женским чутьём она, конечно, понимала, что не одно только человеческое сострадание заставляет хозяина голубого особняка принимать участие в её судьбе. Что ж, значит ей дано такое счастье – быть впереди писаных красавиц. Сама она сразу влюбилась в неожиданного благодетеля, но понимала безвыходность этого чувства: кто он, и кто она?  Потом, рассказы о его «увлечениях» (заслуга Ипатова) говорили о непостоянстве этого человека. Да ещё разница в возрасте! Он никогда не примет её всерьёз.
Отец Меркурий тоже заметил перемену в племяннике.
«Лучше поздно, чем никогда, – думал он. – Да и то сказать: девица – хоть куда: ангельчик. И стержень внутри – под стать Вилиму. Тем, видно, и берёт».
К десерту Канделябров подал шампанское. Его пригласили к столу. Он быстро сбегал к себе, переоделся в отличный серый костюм и присоединился к компании. Играли в фанты, дурачились. Ипатов засучил рукава и показал фокус с двумя монетами. Вильям Яковлевич под собственный аккомпанемент недурно спел свою любимую «Над Москвою тучи ходят» про Брюса. А Спиридон Кондратьич, опьянев от двух бокалов вина, показал чудеса силы: одновременно поднял два стула с Катериной Павловной и Ипатовым.
Обед закончился в пять часов, а в половине шестого раздался звонок в дверь. На пороге стоял высокий вальяжный господин лет пятидесяти явно иностранного происхождения.
- Хозяин дома? Скажите, что его хочет видеть господин Мозен и передайте ему мою визитку – сказал он на ломаном языке.
                                                                     
                                      ***
   
Катерина Павловна и батюшка пошли к себе отдыхать, а Канделябров с Ипатовым, толкая друг друга, прилипли к двери кабинета, пытаясь услышать, о чём говорит начальник с этим самым Мозеном.  Слышно было хорошо: Кондратьич ещё месяц назад рядом с одной из дверных петель прокрутил дырку. Но вот о чём говорили – было непонятно. Спиридон прошептал, что, если в английском и немецком он ещё так сяк, то во французском - ни в зуб ногой. Александр Прохорович тоже ничего не понимал – говорили быстро, а у него по языку Наполеона было «удовлетворительно» в рамках посадской гимназии. Не солоно хлебавши, сообщники отправились в кухню.
-  Вместо того чтобы по неземным созданиям вздыхать – лучше б французский выучил, – назидательно сказал Канделябров. – Пользы было бы больше.
 – Может, этот француз пришёл с дружеским визитом? Вильям Яковлевич говорил, что они знакомы, – предположил Ипатов. – Или из-за какой-нибудь мелочи. А вы уже паникуете.
- Во-во. Большие неприятности с мелочей и начинаются.
Посетитель засиделся. Собакин дважды вызывал Спиридона и просил подать кофе.
Гость ушёл в десятом часу. Хозяин, не сказав не слова, заперся у себя и к вечернему чаю не вышел, а приставучему Канделяброву грубо сказал, чтоб отвязался.
                                                                         ***
  На следующий день Ипатов прибежал на работу пораньше – начальник обещал «засучить рукава». Оказалось, что опоздал. Вильям Яковлевич уже действовал: он как пчела вился вокруг Катерины Павловны, которая с книгой в руках сидела в столовой в ожидании завтрака.
- Что у вас за книга? Тургенев? А что именно?
- «Руднев».
- Это про человека, который был холоден, как лёд, а притворялся пламенным?
Катя рассмеялась и закрыла лицо раскрытой книгой.
- Не смейтесь надо мной, Вильям Яковлевич. Я росла в провинции и почти не видела интересных людей. Мне любопытно, какие они.
- Нынешние герои? – уточнил Собакин. – В их головах, Катерина Павловна, ни одной своей мысли – все приобретены из западной философии. Их вдохновляют всякие там гегели и марксы.
- Так уж и всех?
- Нет, не всех. Исключение составляет Александр Прохорович, – не отрывая взгляда от девушки, серьёзным тоном произнёс Брюс. – Он единственный у нас самобытный рыцарь без страха и упрёка. Рекомендую.
- Зачем вы так?! – возмутился, покрасневший Ипатов.
- Я считаю, что изучать людей лучше по реальным лицам, а не по литературным героям, –  Собакин всё также, не отрываясь, смотрел на Катю, игнорируя возглас помощника. –  Но, вы не сомневайтесь, Катерина Павловна, я ценю хорошую литературу и вместе с итальянцем Карло Гольдони , считаю, что «человек с хорошей книгой в руках никогда не будет одинок».
- Это верно, – кивнула девушка. – Мне то же самое всегда говорил папа.
- Вот видите, как хорошо, – кисло отозвался Собакин. – Теперь, я буду ассоциироваться у вас с образом вашего отца.
«Получил, дядя?» - злорадно хмыкнул Ипатов.

                                       ***
                                                                              
   После завтрака начальник позвал подчинённых на совещание. С ними увязался отец Меркурий.
- Вот видишь, Канделябров, – начал Собакин, – мои связи в определённых кругах опять пригодились. Есть интересные сведения по делу о кольце. Действительно, князя Глебовского, а потом и Поливанова, некий, скажем так, древний Орден (Спиридон фыркнул) тщетно уговаривал продать «Чёрное сердце». Кольцо принадлежало ему с незапамятных времён, но было утрачено и теперь его представители решили во что бы то не стало вернуть драгоценность назад. За Поливановым началась упорная слежка. Владельца «Чёрного сердца» собирались, если понадобится, «пасти» и год, и два, и десять, чтобы, при удобном случае, завладеть камнем. Его смерть стала для них неожиданностью. Орден провёл своё расследование (у него в Английском клубе есть осведомитель) и пришёл к такому же выводу, как и мы: Поливанова убил Лавренёв. Мозен, как представитель этой организации, встретился с Иваном Николаевичем, изложил доказательства его вины и предложил отдать кольцо в обмен на сохранение тайны.
- Ага, господин Мозен, от лица своей организации, не погнушался покрывать убийцу? - спросил Канделябров.
Собакин не ответил и продолжал:
- Встреча закончилась безрезультатно: Лавренёв стал отпираться и сказал, что, если они так уверены в его виновности – пусть заявляют в полицию. Тогда Мозен через третье лицо нашёл Федю Рыжика и предложил совершить налёт на дом Лавренёва.
- А не проще было бы его поймать в тёмном месте, связать и обыскать, – подал голос Ипатов. – Если кольцо взял Лавренёв, то он наверняка носит его с собой.
- Они так и поступили. Во время званого обеда в доме близкого родственника семьи Лавренёвых, его умудрились в курительной комнате одурманить и быстро обыскать. Ничего не нашли. Потом за две тысячи подкупили дворецкого Лавренёвых. Он перерыл весь дом на Пречистенке, где мы были и - опять ничего.
- Это какая-то уголовщина со всех сторон! – возмутился отец Меркурий. – А вдруг этот ваш Лавренёв не виноват?
 – В то самое время, когда случилось несчастье с Поливановым, его видели в туалетной комнате клуба, на первом этаже, отмывающим руки от чего-то жирного, – объяснил Вильям Яковлевич -  Мозен утверждает, что и один рукав фрака Лавренёва тоже был испачкан маслом, с помощью которого Иван Николаевич снял кольцо с руки Поливанова.
- А зачем в тот день Мозен поехал вместе с Лавренёвым в клуб? - поинтересовался Канделябров.
- Он предложил ему за деньги уговорить Поливанова продать кольцо.
- Почему тогда Иван Николаевич нам солгал? – спросил Ипатов. - Сказал бы правду, и следствие могло уйти от него к Мозену.
- К моменту нашего разговора француз второй раз встретился с Лавренёвым и объявил, что подозревает его в убийстве. Поэтому, Иван Николаевич побоялся выводить нас на иностранца: вдруг тот расскажет нам правду.
- А почему они передумали с помощью Рыжика грабить дом Лавренёвых?
- Они действовали в нескольких направлениях: вариант с дворецким сработал быстрее. Им стало ясно, что «Чёрного сердца» в особняке нет. Поэтому, Федя отпал и мои подозрения, что дело сорвалось из-за нас с Ипатовым, не состоятельны. Орден никогда не совершает опрометчивых поступков без крайней нужды.
- Скажите, какие гуманисты, – съязвил Спиридон Кондратьич.
- Да уж, – кивнул Ипатов. – Гори оно огнём – это кольцо! От него одни неприятности.
- Эта реликвия принадлежала рыцарскому Ордену тамплиеров со времён первых крестовых походов и должна быть ему возвращена по праву. Мозен предложил мне действовать заодно, но только с условием, что, в случае успеха, «Чёрное сердце» получит Орден. Его члены согласны на официальный путь выкупа кольца у наследников, а если таковых не найдётся, то у города.
- Видать, приспичило им это колечко, – открыл Америку Ипатов.
- Я дал согласие, –  продолжал Собакин. – Клуб пока в известность ставить не будем.   Посмотрим, как будут развиваться события. Кстати, Спиридон Кондратьич, помнишь, ты рассказывал нам историю Шаблыкина? Оказывается, Орден предлагал ему большую сумму в обмен на кольцо, если тот его обнаружит. К чести Петра Ивановича - он им отказал в категоричной форме и указал на дверь. Жалко только, что нам об этом не сказал.
- Непонятно теперь, что нам дальше-то делать? - озабоченно спросил Канделябров.
- Теперь возьмёмся за Лавренёва. Мозен утверждает, что эта троица во главе с покойным Поливановым нечисто играла.
 Спиридон присвистнул: – Вот это да! Это в Английском-то!
- Ни один настоящий игрок не может о себе твёрдо сказать, что он, хоть когда-нибудь, но не смухливал в карты, – встрял Собакин-старший, - хотя бы и не нарочно, а под воздействием случая.
 – По-вашему, все картёжники – мошенники? – удивился Ипатов.
- В принципе – да, – кивнул иеромонах. - В азартных играх принято говорить о слепом везении – то есть, когда от человека ничего не зависит. В такой игре человек становится мнительным и суеверным. В сущности, азартные игры внушены человеку сатаной, чтобы издеваться над Божьей тварью, наблюдая, как она опускается в пучину греха из-за своей страсти. Не игрок руководят своей судьбой, а случай вертит им, как хочет. В азарте он перестаёт себя контролировать и готов на всё ради удачи. Чем дольше человек играет, тем более у него ослабевает сила воли и он уже не может противостоять желанию схитрить, особенно, если этого никто не видит.
Собакин внимательно слушал родственника и, когда тот сделал паузу, спросил:
- Простите, отче, что прервал вашу проповедь, но разрешите мне сначала закончить свою.
Отец Меркурий смутился и прикрыл рот ладошкой.
- Короче говоря, Мозен утверждает, что Поливанов подыгрывал своим приятелям и, пользуясь своим авторитетом беспристрастного арбитра, во время крупной игры подавал им знаки о картах партнёров.
- Так ведь за игрой лишних-то нет, – засомневался Канделябров. – Опять же, для порядка, к столам приставлены свидетели: маркёры и карточники.
- Разумеется. Но, Поливанов не лишний, а всем - отец родной: и третейский судья, и деньгами ссудит без процентов и сор из избы не вынесет, если что. Конечно, он на рожон не лез, но в «адской» бывал регулярно. Мозен сказал, что подробностей не знает, но им удалось разговорить одного маркёра, да и то, не напрямую, а через его даму сердца.
- Вся клубная прислуга очень неразговорчива, - кивнул Спиридон Кондратьич. – Место хлебное, а вылететь оттуда можно быстро и с таким фейерверком, что больше в хорошее место нипочём не возьмут, хоть беги из Москвы.
- Всё-таки непонятно, почему картёжники так доверяли Поливанову? - не понял Ипатов. - Живой человек – всё может быть.
- Из-за «Чёрного сердца», конечно! - объяснил Собакин. – Никому в голову не могло прийти, что он может мошенничать. Зачем такому человеку мараться возможным скандалом? Ведь он на деньгах спит, деньгами укрывается. Мозен сказал, что прибыль от нечистой игры они делили поровну.
- Зачем ему мелочь при таком богатстве? – допытывался Александр Прохорович.
- В том-то и дело, что нет там никакого богатства, – ответил Брюс. – После смерти Поливанова осталось 448 тысяч (я специально узнавал). И, если учесть, что он раньше получил в наследство от князя Глебовского почти 400 тысяч, то напрашивается вопрос: где те огромные деньги, которые получил обладатель «Чёрного сердца» за свою беспроигрышную игру?  Их попросту никогда не существовало.  Крупные выигрыши посредством кольца – миф.
- Но, полковник говорил не только о выигрышах, но и о благотворительности, которую делал Поливанов со своего богатства. Может он своё богатство раздал? – спросил Александр – защитник людей.
- Пожертвовать можно и сто тысяч, и десять тысяч, и десять рублей. И всё это – благотворительность, – заметил Канделябров.
- Выходит, что «Чёрное сердце» не приносило покойному безусловного выигрыша? Значит, алмаз не имеет магической силы? – озадачился Ипатов. – Но, зачем тогда было Лавренёву убивать своего сообщника и красть у него самое обыкновенное кольцо, хоть и с алмазом?
- Да, и, если оно самое обыкновенное, почему он не продал его за большие деньги этому вашему Ордену? – добавил Канделябров. - Ведь проку от него никакого, а попасться с ним можно.
- Вот это и будем выяснять, – подвёл черту начальник. – И начнём с полковника.
                                                                              
                                       ***
 
В знакомой гостиной с попугаем сыщикам пришлось дожидаться хозяина. Птица, переминаясь с ноги на ногу, молчала и следила за гостями.
- Что, птичка, - подошёл к ней молодой человек, – скучно тебе здесь?
- Как стоишь, мерзавец! – гаркнула в ответ птичка. – В карцере сгною!
Ипатов обиделся.
- Не обращайте внимания, – улыбнулся Собакин. – Вероятно, эта грубость заимствована из лексикона полковника времён беспорочной службы.
- Государыне-матушке пожалуюсь, – начал было знакомо скрипеть попугай, но Собакин его остановил:
 - Это мы слышали, новенькое что-нибудь скажи.
- Молчать, собака! – вдруг выдала птица.
- Что? – опешил Собакин.
- Собака, – подтвердил попугай и философски заметил: – От осени к лету поворота нету.
- Каждый день хочу свернуть ему башку, и всё рука не поднимается, – покачал головой, вошедший Ушинский.
Гости обернулись. Полковник был несвеж. Хмельное состояние, помноженное на возраст, давало незавидный эффект: мутные глаза, жёваное лицо, нетвёрдая поступь и всепоглощающий запах коньяка.
- Государыне-матушке пожалуюсь! – надрывалась птица.
Хозяин схватил большой шёлковый платок и накрыл им клетку. Наступила тишина.
- Извините за вторжение, - начал Собакин. – Мы к вам всё по тому же делу.
Ушинский развёл руками.
- Так я вам уже всё рассказал.
- Помнится, в прошлый раз, полковник, вы говорили о Поливанове, как об очень состоятельном человеке, так?
- Так.
- И, что это состояние образовалось вследствие обладания чудесным кольцом, так?
- Так.
Собакин вытащил из кармана сложенный лист бумаги.
- Это заключение о благосостоянии господина Поливанова на момент смерти. Извольте взглянуть. Могу добавить, что наследственных денег князя Глебовского было приблизительно столько же – 400 тысяч.
-  Не может быть! А если он вывез остальные деньги заграницу? Я вам уже говорил, что его частных дел никогда не знал.
- Теперь, что касается благотворительности Поливанова. О ней никто не слышал - я наводил справки.
- Благотворительностью можно заниматься, не афишируя своё имя, – возразил полковник. – И потом, я знал об этом от самого Алексея. В конце концов – мне нет до этого дела.
- Вам не кажется, любезный Василий Андреевич, что в прошлый раз вы описали нам Поливанова совсем не таким, какой он был? Согласитесь, что это довольно странно для друга, каким вы себя считаете.
- В друзьях тоже можно ошибиться, – полковник закурил. – Я вам и в прошлый раз говорил, что Алексей был человеком скрытным, по крайней мере, в отношении меня.
- Скажите, а вы виделись с господином Лавренёвым после смерти Поливанова? – продолжал спрашивать Собакин.
- И в клубе и здесь, у меня, а что?
- Он вам говорил о том, что думает о смерти вашего товарища и о пропаже кольца?
- Не финтите, господин Собакин, – усмехнулся Ушинский. – Я о других с вами говорить не буду. Если вам интересно знать мнение Ивана – спрашивайте у него сами и не впутывайте меня в это дело, – и крикнул куда-то в коридор: – Яшка, коньяку!
- Как бы вы отнеслись к сообщению, что «Чёрное сердце» взял Иван Николаевич? – не унимался Вильям Яковлевич.
Полковник пристально посмотрел на сыщика, взял у лакея пузатую бутылку, молча налил три большие рюмки коньяка и махнул рукой – дескать, присоединяйтесь, сам выпил, потом налил ещё в свою рюмку, несмотря на то, что гости пить не стали.
- Так как же? – нарушил молчание Собакин.
- Вздор всё это, – спокойно сказал Ушинский. – С чего вы, собственно, это взяли?
- Допустим, это моя версия.
- Такую версию надо подтверждать доказательствами, милостивый государь.
- Разумеется. Но прежде, я хотел бы узнать от вас: что вы знаете о преступлении Лавренёва?
Ушинский откинулся на диван и закрыл глаза.
- Я ничего не знаю, – тихо произнёс он. – А вот вы расскажите о ваших домыслах.
- К сожалению, это не домыслы, как вы изволили выразиться, а - правда. И, я знаю о преступлении всё, кроме причины, без которой у меня нет полной картины произошедшего.
- То есть, нет главного.
- Если хотите – да, – согласился Собакин. – Но, сами понимаете, -  это дело времени. А вот вы, совершаете большую ошибку, скрывая от меня правду. Вас могут привлечь, как соучастника. Лавренёв молод и, чтобы смягчить свою вину, может свалить всё на вас. Особенно, если откроется неприглядная картина вашего тройственного союза на поприще карточной игры.
Полковник открыл глаза. Сыщикам показалось, что он вмиг протрезвел.
- У меня есть свидетельство одного маркёра из клуба, – продолжал давить Собакин. – Я думаю, что его рассказ вкупе с документом, где говорится, что у Поливанова не было большого капитала, сделает в ваших кругах, особенно в Английском клубе, ошеломляющий эффект.
Полковник тяжело поднялся. Было видно, что каждое слово даётся ему с трудом:
- Господа, в настоящее время я не в состоянии продолжать этот тяжёлый для меня разговор. Перенесём его на завтра.  Даю вам слово офицера, что отвечу на ваши вопросы. А сейчас, я хотел бы остаться один. Прошу меня извинить. Оставьте ваш адрес, и я до конца этого дня извещу вас о часе нашей встречи.
Сыщикам ничего не оставалось, как откланяться.
                                                                        
                                       ***
 
- Он взял паузу, чтобы выяснить у маркёра, о чём мы осведомлены, – сказал Вильям Яковлевич, когда с помощником вышел на улицу. – Что ж, пусть.  По моему настоянию, господин Мозен устроил так, что этот самый маркёр уволился из клуба и навсегда покинул Москву.
- Что это вы так с ним обошлись? – спросил Александр – защитник людей.
- Пусть скажет спасибо, что под суд не попал за мошенничество.
- Ага, ему нельзя, а господам - можно.
- Глупости говорите, любезнейший. Кто вам сказал, что мы оставим это дело как есть? 
- Жалко полковника, – вдруг сказал Ипатов. – Служилый человек, при хорошем звании, а семью потерял, пьёт, играет. Жизнь у него, как говорит отец Меркурий, сильно засорилась.
- А Канделябров любит говорить, что «цена жизни зависит от её употребления», – заметил Собакин. – У полковника с этим - проблемы. Посмотрим, что он нам завтра скажет.
                                                                              
                                       ***
 
Но до завтра ждать не пришлось. Вечером от полковника Ушинского принесли письмо.

                                 Господин Собакин!
Я так устал от этой жизни, что развязаться с ней – наилучший для меня выход.  Когда вы будите читать эти строки, меня уже не будет на этом свете. Будь проклят тот час, когда я сошёлся с Поливановым! После того, как он получил в наследство «Чёрное сердце», мы неоднократно проверяли его действие в игре: результата никакого. Тогда он предложил план: используя деньги, полученные им в наследство, составить несколько партий с крупным фиктивным выигрышем в его пользу, с тем, чтобы все подумали, что эта удача исходит от кольца. Объяснять противно, но дело было обставлено тонко: он даже оплатил участие в «игре» двух провинциальных актёров в роли банкира и крупного заводчика, которых он якобы «похудел» на крупную сумму. Смешно сказать: в этой афёре ходили одни и те же «наследственные» ассигнации.  При этом на пальце Алексея показно; сверкало «Чёрное сердце». Свидетелей тому – пол-Москвы. Дело было сделано: ему поверили. А потом он объявил всем, что прекращает игру. Это вызвало ещё больший шум. Поливанов сам не ожидал, как стал большим авторитетом в нашей среде. В деле были: Поливанов, я, Лавренёв и маркёр Бубенцов из Английского клуба. Схема работала безупречно. Пользовались мы ей не часто, но метко: меньше чем за тысячи, не марались. Выигрыш делили поровну, исключая маркёра. Ему отводилась только второстепенная роль. Но человек он крепкий. Удивляюсь, что вы смогли его расколоть. С некоторых пор между нами начались дрязги. Алексей требовал себе бо;льшую часть куша, так как изначально, это был его план. К тому же, он вложил в него свой капитал, хотя мы ему за два года вернули с игры все деньги. Действительно, именно Поливанов придумывал разные схемы обмана и определял каждому его роль. Мы с ним спорили потому, что рисковали больше него – ведь он только по знаку маркёра появлялся в нужный момент, подавал нам знак или отвлекал игроков и тут же уходил, а мы доводили дело до конца. Вспоминать тошно. Хотя, после смерти семьи мне было в сущности всё равно, как жить. О том, что моя трагедия произошла в день, когда я надел это чёртово кольцо – правда.  Накануне мы придумали такой ход: при многих свидетелях я беру напрокат алмаз, еду в Купеческий клуб, играю с подставными партнёрами, и весь выигрыш достаётся мне. Когда на следующий день об этом заговорила вся Москва - у меня в доме стояло два гроба самых близких мне людей. С тех пор я не помню себя трезвым.
В день, когда случилось несчастье с Алексеем, мы с Лавренёвым приехали к нему днём, чтобы отдать его часть выигрыша и наметить новую схему «игры».  Для этого Иван обещал познакомить Поливанова с петербургским промышленником Саниным и привезти его прямо с поезда в Английский клуб на ужин. Позже, уже в клубе Лавренёв мне объяснил, что промышленник отложил свою поездку. Именно поэтому, Поливанов оказался за ужином в одиночестве. Больше я ничего не знаю. Как я вам уже говорил, мы приехали с Алексеем в клуб вместе, поболтали с час и разошлись: я пошёл играть, а он заказал ужин и пошёл ждать Санина во «фруктовую». О том, что с ним случилось, я узнал только на следующий день.
Теперь о Лавренёве.  Если он виновен, то, это выглядит достаточно странно: Поливанов обеспечивал Ивана необходимыми средствами на игру, которых, при всём его состоянии, не давала ему мать. Казалось бы, он должен с Алексея пылинки сдувать, а тут такое. Хотя, есть одна причина, из-за которой он мог хотеть завладеть кольцом и она - личная, которая для Ивана важнее денег. К тому же, он не такой конченый человек, как я и его крайне беспокоило наше содружество. Лавренёв им откровенно тяготился и мечтал прекратить это надувательство. В нашем триумвирате Поливанов был головой и неоднократно говорил, что «играть» мы будем до тех пор, пока нас не поймают за руку. Понятно, что он шутил, но Лавренёв очень болезненно на это реагировал. Я же, как законченный подлец, плыл по течению и готов был принять любую судьбу. Все знали, что после смерти семьи мне всё безразлично.
Пожалуй, я сказал больше, чем хотел.
Передайте Лавренёву, что я его жалею и всех прощаю.
По-возможности, не предавайте это письмо общественной огласке, в первую очередь из-за клуба. Меньше всего я хотел бы повредить его репутации, хоть сам делал это неоднократно.
                                                        Прощайте,
                                                       полковник Ушинский
                                                                            
                                                                                    
                                        ***                              
 
 На «охи» и «ахи» времени не было. К полковнику отправились сразу же и всей командой. Приехали на место, когда стемнело. Ещё на подъезде увидели, что все окна его дома освещены и внутри полиция. Не привлекая внимания, постояли невдалеке. Всмотрелись. Посреди улицы, опершись на метлу, стоял местный дворник и разговаривал с каким-то пузатым обывателем. Собакин отправил к ним Канделяброва. Минут через десять он вернулся и рассказал, что Ушинский написал предсмертную записку «В моей смерти прошу никого не винить» и выстрелил себе в висок.
- Мы с Ипатовым срочно едем к Лавренёву, – скомандовал Собакин, – а ты, Кондратьич, пулей лети к Мозену и всё ему расскажи. Адрес Брюмера знаешь? Отлично. Мозен там. Поздновато, конечно, но ничего. Добейся, чтоб пустили. Скажи, что я прислал для срочного сообщения.
                                                                         
                                         ***
 
«Поздно едем. В приличный дом после одиннадцати не входят», – размышлял Ипатов, трясясь на извозчике рядом с начальником.
Особняк Лавренёвых был погружён во мрак. Только на втором этаже в двух окнах мерцал слабый свет.
- Сама Лавренёва должно быть отдыхает, а сынок где-нибудь в карты играет, – предположил начальник. – Будем ждать.
- А может, он спит? - засомневался помощник.
- Это без десяти-то одиннадцать? – возразил Вильям Яковлевич – Эх, жалко я не поставил здесь своего агента наблюдать за домом: сейчас бы всё знали. А всё Мозен! Сказал, что у него всё под контролем. Торчи тут теперь. Отойдите в тень, коллега. Не хватало, чтобы нас приняли за налётчиков и отправили в участок.
Около двух прибежал Канделябров и принёс записку от француза. Троица переместилась к ближайшему фонарю. Собакин перевел написанное с французского:

Вчера у Лавренёва умерла мать. Он сразу же послал за мной и объявил, что готов отдать кольцо в обмен на наше молчание. Сделка произойдёт сегодня в его доме, в три часа дня. М.
                                                                                                                                 

Посреди ночи, под мутным фонарём стояли прилично одетые господа и, молча, глядели друг на друга. Долго глядели. Потом подошли к особняку и решились постучать в дверь. Заспанный швейцар только развёл руками: Ивана Николаевича дома нет. Только наверху, около гроба хозяйки монашки читают псалтырь.
                                                                              
                                        ***
 
На следующий день, с утра пораньше сыщики сошлись в кабинете Вильяма Яковлевича.
- Нам важно, чтобы кольцо было обнаружено официальным порядком, – начал Собакин, – и желательно, не криминальным. Так?
- Ага, – хмыкнул Канделябров, – завалилось у покойника за подкладку.
- А хоть бы и так. «Чёрное сердце» мы, положим, найдём. Но, узнав подробности дела, господа «англичане», скорее всего, придут в ужас. Огласки будет не избежать. В клубе у всех стен есть уши, да и старшины в своих семьях тут же раструбят подробности. На другой день сплетни побегут по всей Москве. Газеты начнут зубоскалить: поверх правды насочиняют такое, что это аристократическое заведение будут обегать стороной, как чумной барак. А это значит, что надо придумать простенькую историю, которая всех устроит.
- А как быть с Лавренёвым? – возмутился Ипатов. - Неужели ему сойдёт с рук преступление? И всё из-за престижа какого-то клуба для богачей?
- Не какого-то, молодой человек, а первого клуба Империи, – уточнил Собакин. - Ладно, давайте рассуждать здраво. Что у нас есть? Признательное письмо полковника? Его можно опровергнуть, как свидетельство психически больного пьяницы, в связи с личной душевной травмой. Свидетелей наберётся - десятки. Да и нет там никаких обвинений в адрес Лавренёва. Только намёк на личные обстоятельства. Теперь, о магических свойствах кольца. Полковник в письме отрицает причастность «Чёрного сердца» к обогащению своего приятеля. Понятное дело, что его второй сообщник, Лавренёв, тоже об этом знал. Спрашивается, зачем ему кольцо? Да и вообще, как вы себе представляете обвинение в убийстве человека, который стремится завладеть прямо-таки волшебным кольцом? Оно и хозяина своего в миллионщика превращает и, что ещё хлеще, способно физически расправиться с близкими ему людьми. Сумасшедший дом, да и только! Могу себе представить ажиотаж в зале суда. Теперь о Мозене. Я вам сказал, что он не сомневается в виновности Лавренёва и может это доказать. Но сегодня, в три часа он получит кольцо и замолчит навсегда. Более того, он иностранный подданный и чуть что – только мы его и видели.
- Этот ваш Мозен обещал купить кольцо официально после окончания дела, – вставил Канделябров.
- Да, но, при условии, что дело будет в наших руках. Как видите, стороны договорились без нас и теперь француз, должно быть, жалеет, что был со мной откровенен.
- И как же теперь быть? – тоскливо спросил Ипатов.
- Как? Нанесём визит Лавренёву до прихода месье Мозена. В конце концов, мы уже ничем не рискуем.
                                                                         
                                        ***
   
Сыщики торопились на Пречистенку и посулили извозчику двойную плату за скорость. Именно из-за неё парочка чудовищно подпрыгивала в расхлябанной коляске, а на повороте к Охотному ряду их так занесло, что чуть не опрокинулись. Это не мешало всю дорогу вести служебный разговор.
- Я всё думаю, Вильям Яковлевич…
- Похвально.
- Нет, я серьёзно. Мне пришла в голову мысль.
- А именно?
- Кольцо видимо каким-то образом всё-таки влияет на близких своего владельца.
- Вы только сейчас об этом подумали? – удивился Собакин. – А я думал, что эта мысль посетила всех нас прошлой ночью под фонарным столбом, когда мы услышали о смерти матери Лавренёва.
- У меня что-то крутилось в голове, но я никак не мог понять что. И только сейчас понял, что она умерла, должно быть, из-за кольца.
- Возможно, именно это имел в виду полковник, когда написал в письме о личной причине, которая была у Ивана Николаевича, чтобы завладеть кольцом: мать. Чем она ему так насолила? Интересно будет узнать причину её смерти.
- Если Лавренёв задумал убить свою мать и у него есть папашин яд, который не оставляет следов в организме жертвы, то зачем ему было городить весь этот огород с «Чёрным сердцем»?
Собакин пожал плечами.
- Тут есть ещё вопрос. Если Ушинский обо всём догадывался, то почему не вмешался и не предотвратил смерть матери Лавренёва?
                                                                              
                                       ***
   
- Приносим вам свои соболезнования, – подобающим тоном произнёс Собакин при встрече с Лавренёвым. 
Ипатову показалось, что Иван Николаевич мало изменился: был такой же холёный, надушенный и спокойный до меланхолии.
- Мы к вам с тяжёлой вестью, – продолжал Собакин. – Этой ночью полковник Ушинский застрелился.
Ипатову показалось, что Лавренёв вздохнул с облегчением, закрыл глаза рукой, а потом спросил:
- Полковник оставил после себя объяснение?
- Записку для полиции и большое разъяснительное письмо, которое он отправил мне перед самоубийством. Поэтому, мы здесь.
- Что же вы хотите?
- Правды.
- Покажите письмо.
- Не сейчас, Иван Николаевич. Не сомневайтесь, мы знаем о вашей «доблестной» картёжной шайке и о том, как вы совершили убийство Поливанова, но не знаем причины, которая объяснила бы, а может и, в какой-то мере, оправдала ваш поступок. Но, наше неведение точно помешает вам сегодня в три часа принять у себя господина Мозена. Я буду вынужден обратиться в полицию.
Такого удара Лавренёв не ждал. Лицо его искривилось. Он быстро отвернулся от гостей, чтобы справиться с эмоциями и подошёл к секретеру, на котором лежал портсигар.
- Желаете курить? – спросил он, растягивая время.
- Я жду от вас ответа, Иван Николаевич, – упорствовал Собакин.
 Лавренёв, наконец, справился с дрожью рук, медленно закурил и произнёс:
- Будь, по-вашему. Это даже хорошо, что вы пришли. Мне надо выговориться. Я столько времени ношу это в себе. Кто такой Поливанов? Для меня – змей искуситель, но, в сущности, не в нём дело. Он мне порядком осточертел, как, впрочем, и свихнувшийся полковник, но дело не в них. При необходимости, я мог бы избавиться от этой парочки без крайних мер. В нашем общем деле, самое страшное – огласка. И пригрози я, что расскажу в клубе о наших проделках… Словом, они – мелочь, которая помогала мне получать недостающие средства для игры в карты. И не смотрите на меня так.  Я, как бы выразиться поточнее -  был богат условно. После смерти отца всеми деньгами распоряжалась мать. Она заела мою жизнь. Мне до недавних пор, как гимназисту, выдавалось помесячное содержание на карманные расходы. И это при капитале семьи в несколько миллионов, помимо недвижимости!  Что деньги! Родители всегда меня унижали. Отец вечно был недоволен, что я не разделяю его сумасшедших пристрастий к путешествиям и орал, что я не его сын, а мать всё время пичкала наставлениями и навязывала свою волю. Я хотел стать оперным певцом – у меня хороший голос – они костьми легли, чтобы из этого ничего не вышло. Я решил жениться – они убили мою любовь.
- В каком смысле? – удивился Собакин.
- В прямом. Я отчаянно полюбил девушку не нашего круга.  Мать узнала об этом и за деньги подговорила одного подонка соблазнить её и бросить. Вера начистила серы от спичек, растворила в стакане воды, выпила и умерла в страшных муках. Как я тогда сам остался жив, не знаю. Потом наступил черёд папаши. Вернувшись из очередной поездки, он привёз с собой негритянку, самую настоящую, из Центральной Африки и поселил в Лефортове, так сказать – для утех. Мать узнала через год, когда у этой зверушки родился ребёнок. Она нашла прибежище этой отцовской пассии и под видом дружеского знакомства накормила её и ребёнка отравой. У нас в доме этой заморской дряни было – завались. Отец навёз со всего света. В его кабинете была целая коллекция. Вот мамаша и воспользовалась к случаю: впрыснула яд в персики и отнесла в Лефортово. Умерли все, кто были в доме: негритянка, ребёнок, нянька и кухарка. Потом мать всё рассказала отцу, а я подслушал. С ним сделался удар, он долго болел, потом пошёл на поправку, но внезапно умер. Его камердинер рассказал мне, что накануне смерти видел мамашу в кабинете отца: она перебирала склянки в шкафу с ядами. После похорон я взял из этого шкафа крохотную склянку. В описании значилось, что в ней отрава - сок какого-то растения с острова Ява.  После употребления он приводит человека к острой сердечной недостаточности и быстрой смерти, но не оставляет в организме никаких следов. Тогда я подумал, что мать именно этим ядом отравила отца. Я вынес пузырёк из дома и закопал на заднем дворе. Тогда я это сделал без задней мысли - просто так, на всякий случай. Через какое-то время мать обнаружила пропажу и потребовала, чтобы я вернул яд. Я наврал, что ничего не знаю, но во время разговора обвинил её в смерти мужа и ещё четверых человек. Тогда она объявила, что сожжёт всю отцовскую коллекцию, а если я вздумаю её отравить припрятанным зельем, то она напишет в завещании об этом яде и его действии. Так что, отравив её, я сам попаду на скамью подсудимых. В тот же день прислуга под руководством матери перебила все банки, распотрошили пакеты с ядами, запаковала их и вывезла в Лужники, где сожгла под присмотром нашего управляющего. Мне тогда было двадцать три года. С тех пор мы с ней ни разу не вспоминали прошлое. Я пытался всё забыть и даже уехал из дома, но без материальной поддержки, в которой мне было категорически отказано, долго не протянул и вернулся домой. Да, у меня слабый характер, я не приспособлен к самостоятельной жизни, да и не имел желания трудиться, когда в семье столько денег. Я вообще ничего не хотел. Если бы не карты, то давно спился бы или пустил себе пулю в лоб, как полковник. Но, вот уже несколько лет не было дня, чтобы я не думал, как отомстить матери не за отца с его пассией и ублюдком, не за Верочку, которая променяла меня на хлыща, а за себя, за свою несостоявшуюся жизнь. И, если я - дрянь-человек, то в этом виноваты родители. Как сказано в Евангелии от Матфея: «Всякое худое дерево приносит и плоды худые».  У таких родителей, как мои, и ребёнок должен быть уродом.
Год назад я встретил девушку, простую воспитанницу из одного почтенного семейства. Она была чиста и простодушна и, когда я понял, что ей небезразличен, то твёрдо решил жениться. Возникла надежда на то, что, создав семью, у меня появится, наконец, смысл жизни, а ответственность за близкого человека, заставит отказаться от игры. Словом - моя жизнь упорядочится. В этот раз я был осторожнее и не сказал матери, кто невеста, а только, что она -  бесприданница. И что вы думаете? Она быстро отыскала мой предмет.  И, поскольку, хорошо знала это семейство, то накоротке наговорила девушке обо мне всякие гадости: и безответственный я, и игрок, который не создан для семейной жизни, и попиратель морали. А потом, уговорила главу семьи, выдать воспитанницу за его сына.  И денег не пожалела на приданое для молодой - отвалила тридцать тысяч. Всё это случилось за какие-нибудь две недели, пока я ездил по её поручению в наше имение под Рязанью. Тогда я ничего ей не сказал, но посчитал, что руки у меня развязаны и только ждал случая. Вскоре моё внимание привлекло «Чёрное сердце». Я убедился, что оно не приносит денег, но, похоже, убивает близких своего владельца. В этом я убедился на примере князя Глебовского и полковника Ушинского. Мне запала мысль его приобрести любой ценой. Тогда без всякого яда моя мать умрёт и я, наконец, избавлюсь от этого ярма. Правда, тут я совершил ошибку: как-то в пьяном виде рассказал всё Поливанову и попросил одолжить мне кольцо. Он сказал, что я ненормальный и хочу сделать его соучастником очередного преступления. С него, мол, достаточно семьи полковника. А совсем недавно он пригрозил что, если я откажусь с ними мошенничать в картах, он всё расскажет моей матери. Видите ли, Поливанов уже не мог жить без этих махинаций. Они ему были нужны, как воздух и дело было вовсе не в деньгах. Он ведь не играл. Поливанову наше мошенничество заменяло азарт игры.  Короче говоря, тогда я окончательно решился завладеть кольцом и придумал план. Чтобы избавиться от Алексея, я решил незаметно подлить ему яд в еду где-нибудь в общественном месте и выбрал Английский клуб. Там его за столом всегда обслуживал один и тот же официант. С Пасхи он пошёл на повышение – стал старшим служащим и, в связи с этим, ему было предписано переодеться из ливреи во фрак. Я сразу подумал, что, одевшись во фрак, можно будет улучить момент и отравить Поливанова, допустим, вином за поздним ужином, когда в клубе будет почти пусто. И, если меня кто-нибудь увидит, то подумает, что я – официант. Главное – постараться, чтобы меня видели только со спины. С тех пор я стал по вечерам одеваться во фрачную пару и ждать удобного случая. Он не замедлил представиться. Поливанов клюнул на петербургского промышленника Санина, которого я в тот вечер обещал привезти в клуб для знакомства. Алексей задумал «посадить» толстосума на большие деньги. Я наврал, что Санин любит игру и вскоре собирается в Москву не только по делам, но и кутнуть.  Чуть не смешал карты Мозен. Я действительно накануне много играл – так вышло. Дома у Поливанова мы сговорились, что он поедет в клуб, а я – на вокзал, встречать Санина, который, конечно же, ни сном, ни духом не собирался приезжать в Москву. Выхожу от Алексея и натыкаюсь на француза. Как будто он за мной следил! У него навязчивая идея заполучить «Чёрное сердце». Таких людей вокруг Поливанова крутилось довольно много, но этот был самым настырным. Иностранец в очередной раз стал канючить, чтобы я уговорил «месье Поливаноф» продать ему кольцо, предлагал деньги. И всё же, уже в клубе я от него отвертелся и пошёл во «фруктовую». И по пути, на лестнице, увидел того самого старшего официанта. Меня он не заметил. Ну, думаю, Алексей услал его за чем-нибудь в буфетную – самое время. Вошёл в залу, там кроме Поливанова – никого.  Я, как и задумал, за стол не сел, а встал спиной к двери.  Алексею объяснил, что петербургский гость почему-то не приехал, и предложил выпить вина. Тут кто-то от дверей стал с ним раскланиваться, но к столу не подошёл. Я нарочно не оборачивался, но по разговору понял – это был Видякин, который говорил Алексею про какую-то охоту. Пока они разговаривали, я отравил его вино.
В этом месте рассказа Лавренёв закрыл лицо руками и замолчал, потом справился с волнением и продолжил:
-  Когда собачник ушёл, мы выпили, Поливанов сразу потерял сознание и стал заваливаться на стол. Я его поддержал и попытался снять кольцо, но это мне не удалось. Тогда я опрокинул подставку с приправами и в разлитое масло опустил его руку. Пока стягивал кольцо, он открыл затуманенные глаза, но говорить не мог. О, Господи! До конца жизни буду помнить его взгляд!  Думаю, что тогда он понял, что я его отравил. Не зная, слышит он меня или нет, но я сказал, что пойду за врачом, положил его руки на стол для устойчивости тела и быстро вышел. На моё счастье, по пути вниз я никого не встретил: было уже поздно. Официант, должно быть, вернулся назад по другой лестнице. В общем – повезло. На первом этаже я зашёл в туалетную комнату и отмыл руки и кольцо от масла. Вот тут-то меня и заметил кто-то из прислуги, а потом об этом каким-то невероятным образом узнал Мозен и стал меня шантажировать. Но это было потом, а в тот вечер я беспрепятственно ушёл из клуба. «Чёрное сердце» было у меня. Через две недели, как я и ожидал, мать уже не вставала с постели, а врачи сказали, что дни её сочтены: скоротечная чахотка. Правда, она и раньше прихварывала, но не так сильно. Это время стало для меня адом. За два дня до смерти я не выдержал, пришёл к ней и всё рассказал. Она долго молчала, а потом произнесла: «Не заводи детей – пусть всё кончится на нас».
Наступила долгая тишина. Нарушил её Собакин:
- Как вам удалось так спрятать кольцо, что его никто не смог обнаружить?
- Хотите на него взглянуть? - не отвечая на вопрос, спросил Лавренёв.
Вильям Яковлевич кивнул.
Иван Николаевич вышел из комнаты и вернулся с длинной палкой с железным крючком на конце. Он поднял её к большой хрустальной люстре. Подвески дзынькнули и на крючке повисло кольцо.
- Я держал его здесь всё это время и надевал лишь изредка, когда никто не видел.  А кольцо искали - перерыли весь дом. Видно кто-то из прохвостов-слуг сговорился с Мозеном, а может и ещё с кем – не знаю. Но, наверх задрать голову не сообразил никто.
Лавренёв протянул сыщикам «Чёрное сердце». Когтистые золотые лапы держали алмаз величиной с лесной орех.  Сквозь его прозрачные грани было хорошо видно объёмное пепельно-чёрное пятно.
Собакин повернул кольцо и на мгновение в глаза Ипатову брызнул ослепительный свет и тут же пропал. Сначала Александр Прохорович тоже хотел подержать в руках диковину, но потом поостерёгся.
- Скажите, - вдруг спросил Вильям Яковлевич, – что вы собирались делать после того, как отдали бы кольцо Мозену?
- Вчера я распорядился подготовить опись и все документы по своему имуществу и капиталу с тем, чтобы, вступив в наследство, отписать всё в городские больницы и сиротские приюты, особенно в дальних губерниях. У меня и человек есть, наш управляющий, который проследит за исполнением. Если бы вы не появились, я, после всех формальностей, хотел уехать на Валаам.
- На Валаам?!
- Я твёрдо решил уйти в монастырь. Там монашествует мой старый гимназический товарищ – единственный друг моего детства. Я и лепту на монастырь приготовил, –  Лавренёв указал на стол, где лежала большая пачка ассигнаций, перевязанная бумажной лентой. - Вам должно быть это странно, господа: стать убийцей ради свободы и денег и тут же отказаться от всего. Последнее время я видел в этом единственный для меня выход, чтобы не сойти с ума. А может, я уже сумасшедший?
Собакин взглянул на Лавренёва, помолчал и произнёс:
- Нет, вы не сумасшедший, Иван Николаевич, вы –  хуже. Не знаю, что будет с вами дальше, но пока, вы - нераскаявшийся преступник. Что ж, Бог вам судья. Вы ещё молоды, попробуйте. Валаам – суровое испытание. Не думаю, что там вам будет легче, чем на каторге, но спасительнее – это точно. У меня к вам просьба: поставьте условие Мозену купить «Чёрное сердце» у клуба официальным путём. Как это сделать? Не волнуйтесь, мы что-нибудь придумаем. Скажите французу, что я помогу всё организовать.
Иван Николаевич кивнул:
- Я скажу, что это непременное условие.
- Прощайте, Лавренёв, и помните: если я вас увижу или узнаю, что вы оказались где-нибудь заграницей, в тёплых краях или в наших столицах – пеняйте на себя. Я это восприму как личное оскорбление моему к вам доверию. Надеюсь, что вы меня не разочаруете.
Сыщики встали, чтобы уйти.
- А письмо?!
- Ах, да…
Собакин отдал письмо полковника и внимательно смотрел на убийцу, пока тот читал.
- Вы знаете, где его похоронят? – не отрываясь от письма, спросил Лавренёв.
- Нет, но он человек военный, заслуженный, хоть и в отставке: и отпоют, и похоронят с честью.
- А то, что он - самоубийца?
- У него есть смягчающие обстоятельства – трагическая гибель семьи. Да и в Петербурге похлопочут. Негоже, чтобы заслуженный военный дал слабину и застрелился. Сделают стандартное заключение о смерти при неосторожном обращении с оружием. А, кстати, раз уж о нём заговорили: Ушинский знал ваши домашние обстоятельства? И, если так, то почему не вмешался?
Лавренёв, кривясь, как от зубной боли, произнёс:
- В молодости моя мать была его большой любовью, но пренебрегла им из расчёта и вышла замуж за моего отца. После свадьбы она приблизила его к себе, и такое положение длилось годы, до тех пор, пока ему не надоело быть господином по вызову. Он перевёлся в Петербург, удачно женился и сделал штабную карьеру в конноартиллерийском соединении армии. Только после отставки, уже полковником, он с семьёй вернулся в Москву, где с моей матерью уже не встречался. Как-то за картами мне обо всём этом рассказал Поливанов. А когда я, в очередной раз, на пьяную голову уговаривал его дать мне на время «Чёрное сердце», Ушинский услышал и спросил, зачем. Я ответил, что с его помощью хочу избавиться от матери. На что полковник, тоже пьяный, зло сказал: «На твоём месте она поступила бы так же» и добавил: «Где твоя матушка прошла, там сто лет ничего расти не будет, да и ты весь в неё». Потом уже меня Поливанов просветил что, когда на благотворительном вечере в Благородном собрании мою мать знакомили с госпожой Ушинской, она с улыбкой сказала: «Передайте вашему мужу, что он забыл у меня свои перчатки». Это была правда, но случилась она шестнадцать лет назад.
- Вы хотите сказать, что полковник не стал за неё заступаться потому, что не простил её?
Лавренёв пожал плечами и мрачно усмехнулся:
- Мать перед смертью сказала, что не знает, кто мой родной отец: Лавренёв или Ушинский, но убедила и того и другого в отцовстве.
Ипатов обомлел: такого цинизма от людей из общества он не ожидал.  Увидев его реакцию, убийца с усмешкой спросил:
 - Что, хорошая, у нас была компания?
                                                                           
                                     ***
 
На следующий день голубой особняк на Сретенке притих. Каждый оставался у себя и даже Канделябров затаился в своей спальне, а не хлопотал в любимой кухне.
Время шло, а от Мозена и Лавренёва известий не было. Собакин выдерживал характер и первым о себе не напоминал.
В пять часов Канделябров загремел посудой и постучал к хозяину с приглашением обедать, но ответа не получил. Ипатов зашёл в кухню, выпил стакан простокваши и тоже отказался от еды. Сам Кондратьич похрустел огурчиком.  Катерина Павловна с отцом Меркурием обедали молча, под громкое тиканье больших столовых часов.
В половине седьмого Собакин сам выбежал открывать дверь, когда принесли письмо от Мозена. Прочитал он его тут же, в прихожей, и перевёл на русский прибежавшим подчинённым.
                                Досточтимый брат!
Довожу до Вашего сведения, что известное вам лицо передало мне предмет на ваших условиях.
Предлагаю следующее решение вопроса:
Допустим, предмет падает в тарелку с остатками еды в связи с болезненным состоянием его владельца. Все ищут предмет, но никто не догадывается осмотреть, допустим, салат. Остатки еды вместе с предметом выбрасывают на помойку, где его обнаруживает мусорщик и, как честный человек, объявляет о том начальству, за что получает вознаграждение от клуба. Наследников у покойного нет, и мы сделаем завещание, по которому он оставляет предмет клубу. Остальное имущество – городу. Со своей стороны, могу предоставить: безупречное завещание, ведение дела известным нотариусом и настоящего мусорщика со стажем, который вскоре уволится с работы и больше никогда не появится в Москве. Ваша забота, чтобы клуб вынес решение продать предмет мне. Готов предоставить для этого значительную сумму. Могу обеспечить публикацию трогательной истории о благородном мужике в нескольких изданиях двух столиц. Руководство клуба продемонстрирует предмет на торжественном ужине в честь благополучного разрешения неприятного инцидента, и передаст его достойному покупателю дружественной державы.
Если Вы находите этот вариант неудачным – предлагайте свой.
 Жду вас сегодня в известном месте в 8 вечера.
                                   С наилучшими пожеланиями и до встречи,М.
                                                                                                               

- Значит, всё-таки кольцо упало в салат и там закопалось, – съязвил Канделябров.
- Ну почему в салат? Можно и в суп, – парировал Собакин. – По-моему, вариант француза хорош. Главное - все волки сыты и овцы целы. В Английском: ни тебе убийства, ни кражи, ни группового сговора солидных картёжников для мошенничества в коммерческие игры на крупные суммы. И Мозен увезёт это пресловутое кольцо от греха подальше. Слабое место – «благородный мужик».  Впрочем, я думаю, они найдут или уже нашли нужного человека, тем более, если за хорошие деньги. Ладно, попробуем разработать этот план. Спиридон Кондратьич, свари-ка мне на дорожку крепкого кофейку и дай что-нибудь закусить. Я поеду к Мозену.
                                                                            
                                        ***
 
На следующее утро, придя на службу, Ипатов в дверях столкнулся с начальником. Вильям Яковлевич был при полном параде и, уходя, о чём-то весело болтал с раскрасневшейся Катериной Павловной.
- Смотрите, не забудьте, – о чём-то рассмеялась барышня и захлопнула за ним дверь.
- Александр Прохорович, поздравьте меня, – обратилась она к молодому человеку. - Мои документы в порядке, и я больше не завишу от Савраскиной! Спасибо за это Вильяму Яковлевичу и Спиридону Кондратьевичу. Они – мои благодетели, а вы – мой спаситель.
Ипатов покраснел от удовольствия.
- Катерина Павловна, я для вас готов на всё. Вы для меня…
- Ах, пойдёмте лучше чай пить из самовара, – перебила его девушка.
Она сразу поняла, к чему может привести красноречие её спасителя.
В столовой действительно кипел самовар. Около него сидел отец Меркурий и пил восьмой стакан чая.
- Лопнете, – останавливал его Канделябров.
«Эконом» приобрёл ведёрный тульский самовар в угоду старшему Собакину. Его младший родственник самобытности не любил.
- Нет лучше мытищинской водицы, – сладко причмокивая, приговаривал монах. – Садись, раб Божий Александр, испей и ты с нами кипрейного чайку от всех болезней.
Ипатов с удовольствием пил чай, жевал, испечённые Спиридоном, творожные ватрушки и не отрывал влюблённых глаз от Кати. Она же, чуть насмешливо поглядывала на него и качала ножкой в лаковой туфельке. Мысли её были далеко от стола с самоваром.
                                                                           ***
 Когда не было работы, как в тот день, Александр Прохорович не отходил от предмета своего обожания. Канделябров замучился его гонять.
- Что ты делаешь, аспид? Ты же ей проходу не даёшь! Дождёшься, нажалуюсь Брюсу – он тебя выгонит.
- А я ему скажу, что вы сами от неё не отходите, – хамил «аспид».
- Тьфу ты! Мала змея, да ядовита, – плевался Спиридон.
Отец Меркурий тоже качал головой, но помалкивал. Что тут скажешь: молод, кровь играет.
Каждый день Ипатов собирался открыть свои чувства Катерине, но каждый раз трусил. Между тем, все стали замечать, как «бутончик», по выражению отца Меркурия, стал распускаться в обворожительный цветок. То ли от доброжелательности окружавших её людей, то ли от красивой, элегантной одежды, которой задарил её Собакин, но только с каждым днём в девушке всё больше проявлялась природная утончённость, грациозность и лёгкость походки, необыкновенное очарование, свойственное непосредственным и нервическим натурам. На прогулках на неё стали оборачиваться.
- Очарование – выше эталонной красоты, – отметил Вильям Яковлевич, когда увидел внимание мужчин к его подопечной. – Очарование – это красота в движении.
Ипатов злился, но сдерживал свои порывы в присутствии начальника. Что-то подсказывала ему, что надо спешить. Александр Прохорович решился рассказать священнику своё намерение жениться. Тот выслушал сбивчивое признание молодого человека и тяжело вздохнул:
- Ах, ты, голубь ясный, что удумал. Куда тебе жениться? Ты не оперился ещё.
- Пока я оперюсь, её уведут. Есть кому, – горячился Ипатов. – Я влюблён, понимаете, влюблён!
- Понимаю, голубь, понимаю. Но, ты зажми себя, пересиль. Возмужаешь, тогда и найдёшь себе пару, и всё будет у тебя хорошо, – успокаивал его Собакин.
- Поговорите с ней, Богом прошу, – уговаривал «голубь».
Тут уж отец Меркурий не выдержал и закричал:
- Отстань, репей! С ума сошёл, предлагать мне, монаху, обделывать ваши мiрские дела!
Махнув на него рукой, Ипатов метнулся к Канделяброву, но и там, получил отпор.
- Ты что, сказился, что ли? Остынь! – гремел посудой Спиридон Кондратьич. – Ей рано замуж.  Забудь, говорю. А потом, Брюс будет против.
- Вот интересно! А ему что за дело? Он что, отец ей? Думает, если приютил да приодел, так теперь распоряжаться может?
- Конечно, может. Уже неделя, как он её опекун.
- Оформили-таки! Обтяпали дельце! – заорал Ипатов, не помня себя. – Что ж, деньги есть, почему себя, любимого не потешить. Стареет Собакин – на «клубничку» потянуло. А вам, не стыдно сводничать, по казённым местам бегать, взятки давать, чтоб этакую пакость устроить?
- Что ты сказал? –  побагровел Канделябров. – Ты, плюгавка, меня сводником обозвал? Да я, тебя…
Он схватил Ипатова за грудки, тряхнул так, что у того чуть голова не отвалилась, и со всей силы впечатал его в огромный дубовый шкаф с посудой, внутри которого что-то со звоном посыпалось. Потом поднял, как тряпку, и опять грохнул, но уже об пол.
На шум прибежали все, и даже Вильям Яковлевич, который только что пришёл домой. Их взору предстала ужасающая картина: на полу лежал бездыханный Ипатов с окровавленной головой. Следы крови были и на ручке шкафа. Над Александром Прохоровичем склонился рыдающий Канделябров. Собакин оттолкнул Спиридона, приподнял голову молодому человеку и приказал:
- Полотенце, лёд и водку, быстро!
Катя бросилась исполнять, а Канделябров, всхлипывая, побежал за нашатырём: Ипатов был без сознания. Вскоре Александр Прохорович пришёл в себя, его умыли, перевязали голову и положили на диван в столовой. Катерина Павловна села рядом и держала холодный компресс у разбитой брови. Отец Меркурий тоже не бездействовал. Из всех комнат первого этажа поочерёдно доносились слова молитвы: «… угаси всяку распрю, отыми вся разгласия соблазны…»  При этом он всё вокруг кропил святой водой. Особенно досталось «враждующим»: оба были мокрыми с головы до пят.
Потом в кабинете был тяжёлый разговор между хозяином и Спиридоном, после чего оба пришли в столовую объясняться с Ипатовым. Тут уж пошли между буянами взаимные извинения-прощения, объятия и слёзы. Канделябров бился лысой головой о персидский ковёр и кричал, что бес попутал, на что с теми же словами Александр Прохорович пытался скинуться с дивана под ноги другу сердешному, но был удержан Собакиным.  А в это время отец Меркурий благодарил Бога за мирную развязку перед иконой Спасителя. Одна Катерина Павловна смотрела на всех непонимающими глазами и, должно быть, впервые задумалась о психическом здоровье своих новых друзей. Причину скандала ей так и не объяснили.
                                                                           
                                      ***
 
 Чтобы сгладить неприятный осадок от недавнего инцидента, Вильям Яковлевич предложил:
- Помните, Катерина Павловна, я обещал вас угостить дарами моря. Собирайтесь, тут недалеко. Поедем на Рождественку, в «Берлин». Там подают замечательных черноморских устриц, лучше французских. Попробуете миноги, гребешки и креветки. Александр Прохорович, прошу составить нам компанию. Ничего страшного. Вид у вас совершенно обычный, а шрамы и ссадины, как известно, только украшают мужчину. Решайтесь.
Ипатов немного поотказывался, а потом согласился. Поначалу, ему было стыдно принимать предложение от человека, которого он совсем недавно так поносил.
«В конце концов, я уже получил за это от Спиридона», - уговаривал он себя.
Старшему Собакину тоже было предложено поучаствовать в поездке, но он замахал руками, как ветряная мельница: «монаху в ресторацию – Господь с вами!».
Как-то, в свободное время, Канделябров научил Катерину Павловну очень красиво укладывать себе волосы: сзади скручивать  их наверх, на греческий манер, а на лоб делать прядь волной. Результат превзошёл все ожидания. Когда девушка появилась с такой причёской да ещё затянутая в изумрудного цвета муаровое платье под горло (а талия, талия какова!) с большим бантом сзади – мужчины ахнули. Катенька с непривычки покраснела под их взглядами, но была счастлива, как любая молодая женщина, которая начинает понимать свою власть над противоположным полом.
В гостинице «Берлин» был прекрасный ресторан. Сначала Катюша с Ипатовым растерялись от яркого света, музыки и вина. Собакин, напротив, был в ударе: рассказывал исторические анекдоты, бравировал знакомствами с известными людьми и без повода, вдруг, не отрывая взгляда от девушки, прочитал Пушкина:

Нет, нет, не должен я, не смею, не могу
Волнениям любви безумно предаваться;
Спокойствие моё я строго берегу
И сердцу не даю пылать и забываться.
Нет полно, мне любить? Но почему ж порой
Не погрузиться мне в минутное мечтанье,
Когда нечаянно пройдёт передо мной
Младое, чистое, небесное созданье.
Пройдёт и скроется. Ужель не можно мне,
Любуясь девою в печальном сладострастьи,
Глазами следовать за ней и в тишине
Благословлять её на радость и на счастье,
И сердцем ей желать все блага жизни сей,
Весёлый мир душе, беспечные досуги,
Всё – даже счастие того, кто избран ей,
Кто милой деве даст название супруги.

Катерина Павловна сидела зардевшись. Она боялась поверить в то, что этот большой и сильный человек только что признался ей, девчонке, в своих чувствах.
На самом деле стихи были обращены к Ипатову. Вильям Яковлевич объяснял своему желторотому юнцу, что выбор всегда за женщиной и влюблённому мужчине должно принять его безоговорочно.
 А тот был явно обескуражен. «Юнец» вдруг очень явственно увидел превосходство над собой Брюса. А стихи? Благословлять любимую на брак с избранником! Вот это да!  И куда он полез? Александр Прохорович стал сам себе противен. Катя, эта чистая душа, конечно же, заслуживает лучшего спутника жизни, чем он. И, если Брюс её действительно полюбил – так это для девушки счастье.
Собакин тем временем уже пожалел о своём порыве – боялся показаться смешным. Теперь ему казалось невероятным, что эта, почти девочка, сможет понять его и ответить на его чувства.
Принесли устрицы. Вильям Яковлевич выжимал на них лимон, объяснял, как их едят, рассказывал, как в раковинах появляются драгоценные жемчужины и что делают из перламутра.
- Считается, что устрицы можно есть только в месяцы, где в названиях есть буква «р» - объяснял Собакин. - Говорят, в другое время можно отравиться. Чушь всё это. На самом деле в это время они размножаются, и массовое их истребление в эти месяцы может резко сократить популяцию. Вот и весь секрет.
Ипатов, как научил начальник, прямо из раковины схлюпнул себе в рот противную по виду слизь и тут же запил большим бокалом вина – боялся, вырвет. Наблюдая за ним, Собакин и Катерина Павловна расхохотались. Девушка с удовольствием ела морские диковинки и запивала шампанским.
На пути домой заехали в Печатников переулок, выгрузили пьяненького Ипатова и, отпустив извозчика, пошли домой пешком.
- Боюсь, что служба под моим началом подрывает нравственные устои моего помощника, – вздохнул Собакин. – Такой, примерный во всех отношениях, молодой человек вынужден постоянно их испытывать на прочность.
Катерина Павловна подтвердила:
- Он очень хороший. Правда, иногда он похож на цыплёнка, который потерялся.
Вильям Яковлевич рассмеялся:
- Мы не дадим его в обиду, пока из него не вырастет бойцовский петух.
Они пошли молча. Свернули на Сретенку.
- Катерина Павловна…  - начал Брюс и замолчал.
У него бухало сердце и стучало в висках.
- «О, Господи, дрожу, как институтка, – лихорадочно думал он. – Над Ипатовым издеваюсь, а сам...  Откажет – пойду и брошусь с Сухаревой башни».
Катя тронула Собакина за рукав.
- Ау, Вильям Яковлевич, вы что-то хотели сказать?
- Вы любили когда-нибудь? – с жаром спросил Брюс. – Я понимаю, вы ещё очень молоды, но женское сердце просыпается рано.
- Конечно, любила, – сверкнув глазами, ответила Катюша. – Дьячка в нашей церкви. У него были длиннющие ресницы и орехового цвета глаза. В него были влюблены все прихожанки. Вильям Яковлевич, пожалуйста, не прижимайте к себе так сильно мою руку – у вас каменная грудь – мне больно.
- Извините, – Собакин поднёс руку девушки к губам. - А грудь не каменная, а железная. За пазухой у меня револьвер. На всякий случай. Сейчас поздно, а мне надо доставить вас домой в целости и сохранности. Теперь я ваш опекун и отвечаю за вашу жизнь. Это моя обязанность.
- И только?
Собакин остановился.
- Катерина Павловна…
- Слушаю вас.
- Катерина Павловна…
Девушка повернулась к Собакину, подняла вуалетку и посмотрела ему в глаза:
- Говорите.
- Я полюбил вас с первой минуты как увидел, – выдохнул Брюс. – Это сумасшествие, с которым я не могу справиться. Поверьте, я сделал всё, что в моих силах, чтобы это чувство ушло. Вы наверно заметили – я избегал вас, как мог, но это оказалось сильнее меня. Я не могу без вас жить. Мне не хватает воздуха, когда вас нет рядом. Это - болезнь. Вы так молоды, ваша жизнь впереди, что я вам…
Катя подошла к Брюсу вплотную и прошептала:
 - Вы - моя жизнь.
Собакин с жаром прижал девушку к себе. Если бы он не боялся осуждения самой Кати, то понёс бы её до дома на руках.
- Мы поженимся, как только я получу разрешение, – прошептал он ей на ухо.
Пока они шли по Сретенке, Вильям Яковлевич то и дело подносил Катины пальчики к губам, целовал их и говорил, говорил…
Оружие в тот вечер не понадобилось.

                                       ***
                                                                               
  Опять потянулись свободные дни. Новых дел не прибавлялось. О «Чёрном сердце» Собакин не вспоминал, и, казалось, совсем о нём забыл. Чтобы не путаться под ногами от безделья, Ипатов отпросился на короткий срок домой. Отец Меркурий поехал с ним, чтобы пожить в Троице-Сергиевой лавре.
В доме стало непривычно тихо. Вильям Яковлевич радовался этим дням со всем пылом влюблённого. С утра до вечера он был вместе с дорогой Катишь. Каждый день он увозил её то в театр, то в цирк, то в ресторан или просто на прогулку. Брюс стал давать ей уроки, как заправский учитель не меньше трёх часов в день, чем совершенно изумил Канделяброва. Влюблённые сидели в кабинете, обложившись книгами, географическими и астрономическими картами. Однажды Спиридон не удержался и подслушал: хозяин в красках рассказывал молоденькой девушке о путешествиях Христофора Колумба, который был женат на дочери Великого магистра рыцарей Христа португальского Ордена тамплиеров. Собственно, Собакин не умолкал ни на минуту, как будто боялся, что ему не хватит времени поведать своей избраннице не только историю родов Брюсов - Собакиных, но и открыть все известные ему тайны мiра.
- С осени наймём ей учителей, – объявил он.
«Ага, – определил Спиридон, – значит, Катерину в пансион не отдадим, и она будет жить с нами».
В первый раз он не мог понять хорошо это или плохо. Девушка ему нравилась, и он видел, что хозяин увлечён ею не на шутку. Вильям Яковлевич был так трогательно нежен с этим найдёнышем - куда подевался недавний нагловатый донжуан. Надо было видеть, с каким благоговением он предлагал ей руку, чтобы помочь сесть в извозчичью коляску! Это умиляло и радовало душевного Спиридона.  Но, отчего-то вселяло и беспокойство. Именно чистая, всепоглощающая любовь не вписывалась в деловую жизнь хозяина. Слишком много в ней было подводных камней и течений. Канделяброву было жаль Брюса. Если это у него серьёзно -  многое придётся изменить, а это непросто. Ещё больше было жаль эту девчушку, которая, как лёгкая щепочка, готова закружиться в мощном водовороте чужой судьбы.
«Надо же, как жизнь поворачивается! – думал Кондратьич -  Может, это у них фамильное? Яков Брюс при Петре, будучи уже в годах, тоже влюбился в молоденькую. Хотя, - философски заметил он, - это - не такая уж редкость».
                                                                      
                                     ***
 
 Наконец, план Мозена относительно «Чёрного сердца» был готов к воплощению, и Собакин поехал на переговоры в Английский клуб. Его провели в знакомую «старшинскую», где его ждал один Шаблыкин.
- Кольцо найдено, Пётр Иванович, – с ходу начал сыщик. -  Клуб будет выведен из-под удара. Скажу больше: ему будет официально передано «Чёрное сердце» по завещанию Поливанова. Там указано, что в случае его смерти кольцо он завещает любимому клубу с тем, чтобы его продали от нас подальше, заграницу. Моё личное условие – клуб должен продать кольцо определённому лицу, какому я укажу. Сделка не фиктивная. Деньги, и не малые, останутся в клубе.
- Но, позвольте, мы справлялись, – удивился старшина, - никакого завещания у Поливанова не было.
- Плохо искали, дорогой Пётр Иванович. Уверяю вас, что завещание существует. Вам его предоставят, и вы убедитесь.
- А где нашли кольцо?
- В помойном ведре.
- То есть? – не понял Шаблыкин.
- Натурально. Его нашёл в отбросах мусорщик. Мы помогли ему понять, что присваивать себе чужое – грех. Теперь он осознал свой проступок и готов заявить о кольце. Само собой – за вознаграждение.
- Так кольцо было в тарелке?
- Именно в тарелке.
- Ничего не понимаю. Мы перебрали на столе каждую соринку! Быть этого не может!
- Может, – твёрдо сказал Собакин. – Я вас что-то не понимаю. Вам нужно найти кольцо без ущерба для клуба или нет?
- Нужно. Но, всё что вы предлагаете, так странно. Я один такие вопросы не решаю.
- Именно один. Дело верное, и чтобы оно прошло без сучка и задоринки для репутации клуба, вам нужно только получить согласие других старшин на продажу кольца лицу весьма достойному, в знак его личных заслуг перед нашим отечеством. Поймите, дорогой Петр Иванович, чем меньше людей будет посвящено в наш разговор, тем лучше.
- Покупатель – Мозен?
- Вот видите, вы умный человек, всё понимаете.  Давайте обсудим план действий.
Перед расставанием Шаблыкин не удержался от любопытства:
- Дело решённое, и всё же, Вильям Яковлевич, скажите, Поливанова убили или нет?
- Вы сами знаете, что он умер от сердечного приступа.
- Не хотите говорить – значит, убили.
- Уважаемый Пётр Иванович, за историей с Поливановым стоят несколько значительных людей и историй, которые я открыть не в праве. В конце концов, я нашёл кольцо и помог клубу выйти сухим из воды – этого достаточно. Если, не дай Бог, всплывут настоящие подробности дела – клубу не поздоровится, это я вам заявляю со всей ответственностью. Для вашего же спокойствия - не добивайтесь правды.
                                                                        
                                     ***
 
Две недели отдыха пролетели быстро и благотворно подействовали на Александра Прохоровича.
 Посад встретил его родным звоном лаврских колоколов и жаркой пылью, накрывшей город. По улицам привычно глазу бродили куры и гуси. Каждый дом, каждый закоулок был для молодого человека таким же, что и пять, и десять лет назад.  Подходя к дому, у Ипатова защемило сердце: матушка (как чувствовала!) стояла у ворот.
- Сыночек мой дорогой! – заохала она. – Вот радость-то нежданная!
Ах, какое удовольствие после домашних вареников со сметаною, плюхнуться на любимый старый диван. Его запахи будут всегда напоминать детство: пахнет немножко ладаном, немножко угольками из большого чугунного утюга и немножко кошкой Капой, которой давно нет на свете.
Отец Меркурий остановился в самой лавре, как он сам сказал - «у своих». Александр Прохорович ходил к нему ежедневно и после обедни уводил к себе домой. Евдокия Ильинична была «так рада, так рада» такому знакомству своего Сашеньки.
К отъезду, Ипатов стал «ровней», как сказал старший Собакин. Это он заставил вьюношу поговеть и причаститься.
- Ничего, милый, ничего. Перемелется – мука будет, – утешал монах Александра и соблазнял поездкой в Канаду.
Ипатов обещал подумать.
                                                                        
                                       ***
 
О «чудесной» находке алмаза «Чёрное сердце» Александр Прохорович узнал от своей квартирной хозяйки, когда вернулся. В «Московском листке» было подробно описано, как пропавшее кольцо господина Поливанова А.А. было найдено в съестных отбросах из Английского клуба мусорщиком Афанасием Степановым. Он, как богобоязненный христианин, принёс находку в клуб, за что был премирован тысячью рублями. Видимо, кольцо слетело с пальца в тарелку с едой в тот момент, когда его владельцу стало плохо с сердцем, после чего он скончался, не имея наследников. По завещанию, драгоценность была передана Английскому клубу, в котором долгое время состоял покойный. Клубом принято решение продать ценность. Подыскивается достойный покупатель.
- Вот что я вам скажу, Александр Прохорович, по этому делу, – пожевав губами, заявила Елена Васильевна. – Всё врут. Эти господа хорошие из Английского клуба сами этого Поливанова и укокали или бесчувственного обобрали, когда он отравился их едой. Там это не мудрено. Мне говорили, что они даже, прости Господи, улиток подают. А потом придумали сказочку про богобоязненного христианина. Небось, продадут кольцо за границу, а деньги поделят. Этому мусорщику сунут в зубы денежку, чтобы покрыть грех. И, помяните моё слово, ещё кутнут на радостях, а в газетах пропишут, что, мол, в Английском дан торжественный обед в честь какого-нибудь иностранного ферзя, который у них это кольцо и купит.
Ипатов только крякнул.

                                      ***
                                                                                                      
   Когда после отпуска Александр Прохорович появился на службе, то сразу понял: в его отсутствие что-то произошло. Канделябров на расспросы не поддавался – только гремел посудой, а батюшка, который вернулся в Москву раньше Ипатова, только махал на него рукой: дескать, отстань, репей, и беззвучно шевелил губами – молился. Катенька порхала птичкой и на вопрос, почему все такие кислые, отвечала, что наелись лимонов. Так молодой человек и не дознался в чём дело.
Между тем, жизнь в голубом особняке потихоньку входила в привычное русло. Собакин стал принимать редких, по летнему времени, клиентов, а помощник бегать по их мелким делам. Иногда требовался Канделябров. Как-то ему даже пришлось нарядиться купчишкой, чтобы в качестве подставной фигуры выяснить, где прячут ворованный товар. Переодевание Спиридона вызвало восторг у Катерины Павловны. Она не отставала от сыщиков до тех пор, пока ей не живописали самые интересные прошлые дела, где надо было переодеваться. А когда она узнала, что Вильям Яковлевич тоже наряжался дамой, то заставила его показаться ей в таком виде. К изумлению Ипатова, Брюс выполнил эту просьбу. В тот вечер все сидели в «маскарадной», а Вильям Яковлевич и Спиридон давали урок мастерства по изменению внешности. Потом перешли в столовую и долго ужинали при свечах. Это был замечательный вечер.
В один из дней Собакину принесли приглашение на торжественный обед в Английском клубе по поводу чествования представителя французской миссии, господина Мозена.  Вильям Яковлевич долго придумывал причину и отписал вежливый, витиеватый отказ. Помощник был удивлён.
- Все довольны, – объяснил ему начальник - Клуб сохранил своё доброе имя, Мозен получил кольцо.  Зачем мне на это смотреть – время своё тратить? Достаточно того, что я приложил к этому руку. Старшины, между прочим, сказали, что будут ходатайствовать о присвоении мне звания почётного члена клуба. Тогда, Ипатов, я буду вас туда записывать как своего гостя.
- И что я там буду делать?
- Как что? Просаживать состояние в карты, – рассмеялся Собакин.
Ипатов захохотал вслед за ним. 
- Вильям Яковлевич, а где Лавренёв?
- Ах, да, вас тогда не было в Москве. Он приходил прощаться перед отъездом на Валаам. Иван Николаевич очень изменился. Дай Бог. Я не жалею, что не передал дело следственным органам.
- Ага – синергия. А что стало с его домом?
- Да, дом у него на особинку. Лавренёв говорил, что отдал особняк под женские курсы. Глупость, конечно, -  пропадёт дом. Ну, это его дело, – и без всякого перехода спросил: -  Катишь захотела сегодня поехать в театр. Составите нам компанию?
Что подняло Ипатова и понесло - он потом и сам себе объяснить не мог. Скорее всего, это была реакция на «Катишь». Он вдруг подумал, что должен сейчас же объясниться с Катериной, иначе он упустит её навсегда. Всё его спокойствие куда-то улетучилось, и он с новой силой погрузился в обжигающее пламя ревнивого чувства.
- Это ж надо - «Катишь»! – выдохнул Ипатов. - Старый перец!
И, не отвечая Собакину, побежал искать девушку. Катерина Павловна сидела у окна, вся такая изящная, воздушно-ароматная и водила тонким пальчиком по стеклу. Опять в новом лёгком платье, цвета чайной розы и с чёрной бархоткой на шее.
- Катерина Павловна! Я хочу с вами поговорить.
- Слушаю, – тихо отозвалась Катя и подлила масла в огонь. – Вильям Яковлевич обещал сегодня съездить в Большой театр. Хотите, поедемте вместе?
- Поедемте, но я не о том, – Ипатов набрал в лёгкие побольше воздуха. – Катерина Павловна, с тех пор, как я вас увидел в первый раз…  Нет, с тех пор, как я вас увидел здесь, под крышей этого дома…
- Под крышей? – рассмеялась девушка. – Но, я не была под крышей этого дома, разве что в библиотеке, но до крыши там далеко.
- С тех пор, как я увидел вас в стенах этого дома…
- Но я и в стенах никогда не была. Что у вас за фантазии? В подвале была, и вы меня оттуда вытащили…
- Как спящую царевну. Катерина Павловна, когда я увидел ваш дивный образ, то никогда его больше не забывал и теперь ношу его в сердце постоянно.
- Он вас не стесняет?
- Кто? – не понял Ипатов.
- Мой образ. По-моему, он великоват для вашего сердечка.
- Ну, дайте же мне сказать! – завопил молодой человек. – Я люблю вас. Будьте моей женой!
Катерина Павловна очень серьёзно посмотрела на него, вздохнула и произнесла тихо-тихо:
- Это невозможно, дорогой Александр Прохорович.
- Но, почему, почему? Бедности не бойтесь. Я буду много работать. Если вы ещё равнодушны ко мне - я заслужу вашу любовь, вот увидите.
Катерина Павловна опустила голову.
- Вы что, совершенно мне отказываете? – не отставал Ипатов.
- Совершенно.
- Но, почему?
- Потому, что я люблю своего мужа.
В одно мгновение Александру Прохоровичу стало очень жарко. В висках застучало. Он только спросил сдавленным голосом:
- Брюс?
И когда ему кивнули, бросился вон из комнаты. На лестнице на второй этаж его за полу перехватил вездесущий Канделябров:
- Подь сюда, касатик.
- Отстань, мне надо его видеть, – пытаясь вырваться из цепких рук Спиридона, процедил Ипатов.
- В таком виде тебе никого видеть не надо. Наворотишь сейчас – он тебя точно выгонит, – убеждал друг сердешный и тянул к своей двери. – Пойдём-ка, на пару слов.
- Отстань, предатель, – подвыл несчастный, но сопротивляться не стал. – Вы нарочно от меня избавились, домой отправили, чтобы её охмурить, – и уже на территории Кондратьича прибавил голос: Дяде пожалуюсь! Он вас выведет на чистую воду! Она несовершеннолетняя!
Только полный стакан «Спиридоновки» укротил разбушевавшегося влюблённого: Александр Прохорович закрыл лицо руками и зарыдал.
- Вот и хорошо, вот и поплачь, – гладил его по голове Спиридон. – Ты, Саша, себя не мучай, остынь. Большой вырос, а как ребёнок, честное слово.  Ты – ещё телятина, пойми. Ну, куда тебе до Брюса, сам подумай! Ну не силком же он её под венец тянул? За Вилимом не гонись и ему не мешай. У него, может, это последняя весна в жизни. Пожалей его. Будет когда-нибудь и на твоей улице праздник – окрепни сначала, жизни понюхай.
- Нанюхался я с вами, благодарю, – огрызнулся Ипатов. – Бабник он, твой Брюс. Сам знаешь, что в этом смысле – он человек несерьёзный.
- Не скажи. Такого с ним никогда не было, а я его десять лет знаю - каждый день вместе. Может, он уж набегался, хватит. А то, что обвенчался – совсем чудеса. Так что – не нам судить, Сашок. И потом, Катерина сама его выбрала, понял? Она и к моему сердцу присохла, как дочь. А тебе, Саша, с этой минуты, пусть будет сестра. Вот и всё. Утрись, нюня. Пойдём, я тебе свеженького чайку заварю, сырку твоего любимого отрежу. Тебе, Александр, умыться что ли надо, а то, как ты, с такой физией, в театр поедешь?
- Никуда я не поеду. Зачем я им?
- И то верно. Оставайся-ка ты дома. Хочешь, я тебе ватрушек напеку? А Брюсу скажи, что у тебя голова разболелась – простыл где-то.
                                                                            ***
   Александр Прохорович зажал себя, что есть силы, чтобы не видеть «счастья молодых», но было невмоготу. Он делал всё, чтобы как можно меньше находиться на рабочем месте: срывался на любое дело и желательно на целый день. Казалось, начальник этого не замечал. Он был совершенно счастлив. Катерина Павловна постепенно привыкала к роли хозяйки дома. Канделябров изо всех сил старался ей в этом помочь: где подскажет, где поможет, а где и сам сделает.
На август молодые запланировали поездку в Европу. Паспорта были готовы – Собакин устроил всё быстро, через свои знакомства. Отец Меркурий подал прошение о выходе за штат по болезни и собирался ехать в Канаду.
В Москве спала жара, да как! Духовенство Храма Христа Спасителя отслужило молебен о даровании дождя. Народу было много: накануне за Тверской заставой горели большие склады – еле потушили, и выгорели дотла два дома на Покровке. На следующий день, от Крестовской заставы потянуло сыростью, как из погреба. За полдня небо заволокло тяжёлыми тучами, и ночью пошёл дождь. Он обрушился на город с крупным градом, величиной с грецкий орех: пострадали люди, животные, побило незрелый урожай в знаменитых московских садах.
- Остались без яблок, – предрёк Канделябров. -  Видать, перестарались. Всегда говорю: всему должна быть мера. А то зарядили: тут молебен, там молебен. Вон, отцу Меркурию в Чудове сказали, что за неделю в Москве по церквям отслужили десятки молебнов. Сколько напросили –  столько и получайте!  Теперь будет д-о-о-лго лить.
В один из таких ненастных дней к Собакину пришёл гость. Невысокий, в возрасте, с маловыразительным, как бы стёртым лицом, в отменной тройке, со стёклышком в глазу и великолепной резной тростью чёрного дерева. На его странной визитке стояли только инициалы «М.N.» и рядом от руки накарябано несколько неясных закорючек. Чопорный   Канделябров, в своей зелёной ливрее, торжественно проводил гостя в кабинет и тут же приклеился к просверленной дырке. Ипатов тоже подкрался к двери и стал слушать. Застукать сообщников было некому: отец Меркурий и Катерина Павловна уехали на Никольскую покупать именные иконы: батюшка настоял.
В кабинете с долгой речью выступал гость и, как назло, по-французски.  Собакин от него не отставал. Спиридон Кондратьич долго прислушивался и уже махнул рукой Александру: мол, пошли отсюда, как вдруг собеседники перешли на русский. Парочка опять прилипла к двери.
- Вы должны уяснить себе всю серьёзность сложившегося положения, – без всякого акцента заговорил незнакомец. – Орден ждать не может: есть неотложные дела. Ваш священный долг, в кротчайший срок занять опустевшее место. Какое счастье, что Мозен не успел увезти кольцо в Париж. Через два дня прибудут братья, чтобы прямо здесь, в Москве, посвятить вас в должность. Время не ждёт. Вы получите «Чёрное сердце» из рук самого Магистра.
- Вы знаете мои обстоятельства, брат. Я был с вами откровенен, – сдавленным голосом ответил Собакин.
- Сами виноваты, голубчик. За самовольство придётся держать ответ, но я думаю, братья будут снисходительны к вашим семейным обстоятельствам. А вы, чтобы сохранить доверие Ордена, тоже должны сделать шаг навстречу.
- Что вы имеете в виду? – спросил Собакин.
- Мы надеемся, что вы предоставите нам полную расшифровку послания к вам графа Брюса. В таком случае все ваши промахи будут забыты.
- Когда я его получу?
- На посвящении. Согласитесь, брат, что при вашем, весьма прохладном отношении к нашему делу, мы могли бы и не отдать его вам.
- Я думаю, брат, что вы так и сделали бы, если бы смогли его расшифровать, – усмехнулся Собакин. – Но, у вас, как и в случае с моим отцом, из этого ничего не вышло. Вы не смогли этого сделать даже, имея на руках оба текста послания графа к моему отцу: до и после расшифровки. Дело в том, что в каждом случае шифр писем разный и его знают только в нашей семье. Он такой степени сложности, что даже для меня расшифровка – серьёзная работа.
- Не забывайте, это ваш долг – делиться с нами, вашими братьями, ценной информацией, какая может содержаться в уникальном документе вашего предка. И, кстати, только благодаря нам, вы можете его прочитать.
- Я благодарен Ордену и постараюсь оправдать его надежды на мою скромную персону.
- Вот и славно, – с облегчением в голосе, проговорил гость. – А мы, со своей стороны, постараемся найти возможность смягчить перед Советом ваше непростое положение в связи с женитьбой.
Канделябров увидел выпученные глаза Ипатова и поскорее закрыл ладонью его рот: боялся бесконтрольных воплей молодца из-за расшатанности его нервной системы за последнее время. К этому всё и шло. Молодой человек стал отдирать его руку, и тогда, Спиридон вынужден был схватить строптивца в охапку и сволочить в свою комнату. Посадив брыкуна на диван, он приложил к своим губам палец.
- Тише, балабошка, кажись, гость уходит, – зашипел он.
Хлопнула дверь.
- Что же теперь будет, Кондратьич? – громким шёпотом спросил Александр Прохорович. - Он что, уедет от нас? А как же мы? А Катя?
- Кому Катя, а кому и Катерина Павловна, – прогремел вошедший Собакин. – Ну, что, голуби, опять подслушивали?
Не обращая внимания на грозный окрик начальника, Ипатов повторил:
- Так что же теперь будет?
Собакин посмотрел на встревоженных подчинённых и мрачно произнёс:
- Ну, раз вы оказались такими любопытными, милости прошу в кабинет – поговорим.
                                                                         
                                      ***
 
 - Дело серьёзное. Именно поэтому, я прошу вас держать в секрете всё, что сейчас услышите, – начал Вильям Яковлевич. – Слушай внимательно, Спиридон Кондратьич, ты тоже обо всём не знаешь. Сначала надо сказать, что я имею самые серьёзные обязательства перед организацией, которая существует столетия и произошла от старинного Ордена рыцарей тамплиеров.
Ипатов присвистнул: «Вот это да!». Канделябров скривился.
 - Не скрою, что своим благополучием и очень значительным капиталом моя семья обязана именно ей. Признание особых заслуг моего деда и особенно отца поставили и меня на высокую ступень иерархии в этой организации. Ещё в ранней молодости передо мной открылись завидные перспективы международной карьеры. Уже с двадцати лет меня стали готовить к очень ответственной должности, для чего я прошёл ряд серьёзных испытаний и выполнил несколько рискованных поручений заграницей: на Ближнем Востоке и в Африке. К тридцати годам я объехал полмiра и свёл знакомства со многими зна;чимыми людьми Европы. К тому времени мне стали понятны конечные цели организации, которой века служили мужчины рода Брюсов. Не буду кривить душой, что, именно это понимание отвратило меня от неё, нет. Многие идеи, которые Орден воплощает в жизнь, систематизирует мiр, делает его более предсказуемым. На мой взгляд, это большой плюс. Но, с некоторых пор, меня перестала устраивать его, скажем так, идеология. Вы можете спросить, а почему я раньше об этом не задумывался. Дело в том, что её задачи и цели на разных уровнях сильно отличаются. И, даже, принадлежность к её избранному кругу, не всегда даёт представление об истинных причинах того или другого действия. Короче говоря, с большим трудом мне удалось добиться для себя особых условий: я прекратил всякую деятельность до срока, когда во мне будет острая необходимость. По первому требованию я должен был занять должность, которую тогда исполнял другой человек. Одиннадцать лет я жил по своему усмотрению – это большая удача для человека моего уровня осведомлённости и опыта в нашем деле. Только что я получил известие, что место, предназначенное мне, освободилось, и я должен уехать в Европу. Жалею только о том, что Катерина Павловна встретилась на моём пути так поздно. Ради неё я нарушил клятву и вступил в брак. За этот проступок мне теперь придётся держать ответ.
- Как же вы не подумали, что с ней будет? Понятно, что рано или поздно случится то, что произошло сейчас, – не удержался от обвинений Ипатов.
- Человек, который до недавнего времени занимал эту пожизненную должность, был моложе меня. Я был уверен, что никогда не займу это место.
- Значит, этого не было определено по вашей звёздной карте? - допытывался Александр Прохорович.
- Было. Но мне казалось, что я принял надлежащие меры. Я очень многое изменил в своей жизни – этому всех в нашей семье научил Яков Вилимович. Я был уверен в своём будущем, и только появлении Кати смешало все карты. А ведь угроза перемены моей участи шла от вас, Ипатов. Именно в вашей астрологической карте я увидел для себя поворот в судьбе. С вашей подачи в моей жизни появилась Катишь. А после того, как посмотрел её звёздную карту, окончательно уверился в том, что знакомство с ней подвело мою жизнь к решающему моменту. Вы себе не представляете, друзья мои, что я только не делал, чтобы избавиться от чувства к этой девочке. Но наша любовь оказалась сильнее. Особенно, когда перед венчанием я ей рассказал всё и даже не утаил её возможную печальную участь, если она свяжет свою жизнь с моей. Она ответила, что пусть день, месяц, год, но вместе. Это решило мою судьбу. И вот расплата. Я должен уехать, а Катя…  Катерина Павловна в положении.
- О, Господи! – перекрестился Канделябров.
- Я бы никогда не рассказал вам всё это, если бы мне не надо было уехать. Когда я вернусь – не знаю. Это значит, что я вынужден оставить жену на твоё попечение, Спиридон Кондратьич и ваше, Александр Прохорович.
- Как вы это себе представляете? – поинтересовался Канделябров.
- Ипатов будет, как и сейчас, исполнять обязанности моего помощника и секретаря. Мелкие дела плюс деловая переписка и хозяйственные поручения. Писать будете мне регулярно, и передавать сообщения по каналу, о котором скажу позже. А ты, Спиридон будешь, как и прежде вести дом, но в первую очередь станешь опорой, советчиком и охранником моей жены. О деньгах не думай. Твоя главная задача – сохранить всё, как есть до моего возвращения. В любом случае я буду приезжать. Катерина Павловна должна родить в начале будущего года. О том, что она беременна и у меня будет сын (а я в этом уверен), кроме вас не должен знать никто. Наследник станет для меня самым уязвимым местом. Через пару месяцев жену надо будет отправить в деревню. Исполнится твоя мечта, Спиридон, -  купишь имение.
- Вильям Яковлевич, вы что, будете носить «Чёрное сердце»? – не удержался от вопроса   Ипатов.
- Это кольцо крестоносцы привезли с Востока во времена своих походов за Гробом Господним. Оно вручалось рыцарю, чью должность я приму через два дня. Орден никогда не прекращал поиски утраченной реликвии. В 1891 году во Франции удалось найти тайник, где были спрятаны сокровища, спасённые из Иерусалима после того, как город захватили турки. Среди множества найденных реликвий было и «Чёрное сердце», но его не сумели распознать.  Непонятное кольцо удалось приобрести князю Глебовскому, который сообразил его почистить. Так обнаружилась реликвия.  Дальнейшее вы знаете.
- Вы не боитесь с ним связываться? - спросил Александр Прохорович.
Собакин скривился:
-  Глупости всё это.
- А как же смерть матери Лавренёва и другие подобные случаи? -  настаивал помощник.
- Чушь всё это. Я разговаривал с лечащим врачом госпожи Лавренёвой. Она страдала лёгочным заболеванием с детства. Прошлым летом в Карлсбаде тамошние врачи-специалисты уже предрекли ей в ближайшее время быстрое развитие болезни и посоветовали не уезжать из тёплого климата, но она категорически отказалась остаться в тёплой Европе и вернулась в Москву. Почему? Откуда я знаю. Может, она не хотела больше жить?
- А как же семья Ушинского?
- Я думаю, что это было трагическое совпадение, не больше. Я боюсь другого.
- Чего?
- К кольцу это не имеет никакого отношения.  Это касается только меня. В моей судьбе есть только одно тёмное пятно, оно же и последнее. И пока я не знаю, откуда ждать удара. Надеюсь, что в послании моего предка будет этому подсказка.
- Вам что, передадут письмо, которое написал именно для вас граф Брюс? – не поверил Ипатов. – Не просто своему потомку, а именно вам, Вильяму Яковлевичу?
-  Не верите? Ну да, именно мне. Такие письма он написал всем: сыну Петру, внуку Вильяму, моему отцу и мне. Все послания надписаны нашими именами. Граф обязал своих потомков после сына Петра чередовать имена Вильям и Яков. Видимо, это помогало ему просчитать наши судьбы. Хотя, согласитесь, этого недостаточно, чтобы увидеть наши жизни как на ладони. Во всех письмах: политическая ориентация, оценка наших возможностей в данном историческом отрезке времени, предостережения об опасностях и советы на будущее. Самое главное в этих посланиях то, что наш знаменитый предок всегда абсолютно точно определяет обстоятельства жизни каждого из своих потомков.
- Вот это да! – открыл рот Ипатов.
- Первые два послания хранились в семье, – продолжал Собакин. – На них стояло имя адресата и дата, когда надо его вскрыть. Все письма зашифрованы очень сложным шифром. Ключ к нему передаётся от отца к сыну. Но и это не всё. Без некоторых тонкостей, которые передаются в семье устно, этот многостраничный труд – ничто. Плюс надо иметь в руках особую книгу, которую напечатал для нас сам Брюс.
- А как получил послание ваш отец? – поинтересовался Канделябров.
- Наши с ним послания хранились в Ордене, членами которого были и есть все Брюсы. Я думаю, что граф сознательно оставлял их там. Тем самым, он связывал нас с мощной международной организацией, чтобы устроить наше будущее. Для Ордена – имя графа тоже дорогого стоит: иметь политические ориентиры, предсказанные самим Брюсом – это большое преимущество, поверьте мне. Поэтому, отец расшифровал предназначенное ему послание и передал его Ордену. Я должен сделать то же самое. На письмах обязательно стоит дата, когда надо их вскрыть и это всегда непростое время в судьбе адресата. Причём, мои предшественники получали послания совершенно в разные годы: Пётр Яковлевич – в 36 лет, Вильям Петрович – накануне убийства Императора Павла, в 41 год, отец – в 33. Что касается меня…  В этом году мне будет 44 года. Я не знал, какая дата стоит на послании деда и вот мне объявили, что пришло время его забрать.
- Вы знаете, о чём писал граф вашим предкам? – поинтересовался Канделябров.
- Я читал письмо отца, а два других знаю вкратце, – уклончиво ответил Собакин – Как я уже сказал, это всегда точное по сути описание нашей действительности, обстоятельств жизни и ряд предостережений личного характера. Честно говоря, я надеюсь получить что-то подобное. Об этом на сегодня хватит. Но я не услышал ваш ответ. Согласны вы помочь мне в тяжёлую минуту?
- Я с вами, Вилим Яковлевич, – просто ответил Канделябров.
- Я готов, – промямлил Ипатов, – если смогу быть полезным.
- Вот и отлично. Теперь оставьте меня - дел много.
Спиридон пошёл на кухню. Александр Прохорович поплёлся за ним.
- Вилим будет Рыцарем Возмездия, каким был его отец, – упавшим голосом сказал Канделябров, наливая молодому человеку и себе по рюмке «Спиридоновки». -  Будь здоров, Сашок. Считай, что лёгкая жизнь наша кончилась, началось - житие.
                                                                            
                                         ***
   
За обедом говорливый отец Меркурий внушал племяннику:
- Тебе и вправду придётся носить это кольцо? Зачем? Ну, не хочешь говорить, не надо. Всё у тебя какие-то секреты. Во всяком случае, ты принеси его домой, я его окроплю святой водой, прочту молитву от осквернения и делу конец.
В ответ младший Собакин только морщился. Катерина Павловна сидела белая, как мел, и к еде не прикасалась – видимо она уже знала об отъезде мужа.
- Неужто уедешь? – не отставал батюшка. – Плюнь ты на них.
- Я связан клятвой, которая не имеет срока давности.
- Всё равно плюнь, – настаивал дядя. – Обмануть рогатых – не грех. Развяжись ты с ними раз и навсегда. Покажи всем, и прежде всего себе, с кем ты. Сделай правильный шаг: Господь увидит твою волю и поможет. Святитель Иоанн Златоустый говорил, что надо нести Богу всё своё, а чего не хватит, Он сам, Милостивец, восполнит. Так-то. Ты незаурядный человек, но туда ли путь держишь? И кто твои попутчики? Ведь о достоинствах человека судят не просто по его хорошим качествам, как таковым, а по тому, как он ими пользуется, на что тратит свою жизнь.
- Вы не понимаете, дядя. Если бы я был один…
Катерина Павловна опустила голову и прошептала сквозь слёзы:
- Это я виновата. Навязалась на вашу голову - всем помеха.
 Она бросила на стол салфетку и выбежала вон.  Вильям Яковлевич - за ней.
                                                                           ***
  Александр Прохорович с одной стороны был рад, что остался на службе, с другой – без Собакина всё - не то. Потом, было неясно, чем эта кутерьма закончится. Пообживётся начальник в заграницах, заберёт к себе Катю с ребёнком, дом оставит на Кондратьича, а раба Божьего Александра отправит на все четыре стороны. Может действительно поехать с отцом Меркурием в Канаду? Надо обдумать. А пока было интересно, как это Брюса будут в Рыцари производить. В тот вечер Ипатов видел, как он уходил. Вильям Яковлевич был весь в чёрном, без единого украшения и даже без часов. Серьёзный и сосредоточенный Собакин объявил всем, что его некоторое время не будет, поцеловал жену и ушёл в ночь. Молодой человек побежал к Кондратьичу – хотелось посплетничать. А тот сидел на своём деревянном диване с Библией в руках.
- «И при смехе иногда болит сердце и концом радости бывает печаль», - прочитал он вслух и тяжело вздохнул. – Эх, парень, жалко мне тебя. Не надо было тебе с нами вязаться. Служил бы себе у дяди, в полицейской части - забот не знал.
- Может, всё ещё образуется. Знаете, как говорят: «утро вечера мудренее», – бодро сказал Ипатов.
- Говорят и так, что «пока солнце взойдёт, ночная роса очи выест». А я тебе вот что скажу: уезжай ты отсюда, хоть с нашим Меркурием, что ли.
- Вы это серьёзно? – оторопел молодой человек.
- Останешься сейчас – пожалеешь.
- О чём пожалеет? – подал голос, вошедший отец Меркурий.
- Вот, говорю ему, – Спиридон ткнул пальцем в Ипатова, – что Библию чаще читать надо.
- Ох, как это верно, душа моя! – закивал головой монах. – А ты, вьюнош, что стоишь, будто обракинутый? Я вот что подумал, Спиридон, а не поехать ли нам всем в Канаду? У Вилли деньги есть. Купим имение и заживём вдалеке от суеты.
- Кто это все? – откликнулся «эконом». – Лично мне уехать не придётся. Я, как сторожевой пёс, прикован цепью к этому дому. Ваш племянник никогда его не продаст. Да и не поеду я никуда. Чего я там не видел?
- Ты, как я посмотрю, не в духе сегодня, Спиря, – определил отец Меркурий. – Давай-ка, выпьем чайку из самовара - может, полегчает. И позови Катюшу.
                                                                            
                                      ***
 
Собакин вернулся через сутки с «Чёрным сердцем» на пальце. У него в руках был кожаный саквояж чёрного цвета и объёмистый пакет, перевязанный крест-накрест. Александр Прохорович удивился необычности этого саквояжа: ремень его застёжки был тёмно-красного цвета и на нём был вытеснен чёрный двуглавый орёл, украшенный золотой короной и державший в когтях длинный кинжал. А когда новоиспечённый Рыцарь Возмездия менял обувь на домашнюю, он наклонился и у него из ворота сюртука выскользнул большой, золотой, восьмиугольный крест с кроваво-красной эмалью на лицевой стороне. Он висел на широкой, как бы сплющенной золотой цепи. Зоркими глазами Ипатов заметил в его перекрестье жемчужный овал, а по бокам изображение чёрной головы, пронзённой кинжалом и латинские буквы: «J. M.».  Молодому человеку показались эти новые приобретения начальника зловещими. Собакин быстро спрятал крест за пазуху и пошёл к себе. Он проспал часов десять, принял ванну, плотно позавтракал наедине с женой и заперся у себя в кабинете. Вскоре Катерина Павловна объявила всем, что мужа тревожить нельзя – он работает.
- Никак весточку от самого графа Брюса расшифровывать взялся, – определил Канделябров.
Домочадцы затаились в ожидании. Ни к обеду, ни к ужину Вильям Яковлевич не показался, а требовал от Спиридона только крепкий кофе.
Тем временем, отец Меркурий объявил, что его паспорт тоже готов, и он может отправляться заграницу.
- Поздравляю, отче, – обрадовался Канделябров. – Когда собираетесь ехать?
- Дождусь, пока племянник определится со своим будущим и уеду. В конце месяца в Канаду отбывает первая группа переселенцев. В основном, это состоятельные люди едут покупать землю для общины. Я могу присоединиться к ним и купить где-нибудь поблизости небольшой участок. Вилли обещал дать денег. Епископ Тихон, дай Бог ему здоровья и душе спасения, обещал поддержку. Сначала скит поставим, а потом – глядишь, и монастырь будет.  Племянник намекал, что у него там кое-какие связи есть, чтобы, значит, местные власти препятствий не чинили. Когда жизнь наладится, приезжайте ко мне в гости, слышите? Катюша, приедешь погостить?
- Не знаю, батюшка, как муж решит. Ведь это надо через океан плыть. Скорее всего, в ближайшем будущем, мне это трудно будет сделать.
- Ах да, - взмахнул рукой батюшка, – ребёнок. Ну что ж, тогда я приеду на крестины.
Катерина Павловна смущённо улыбнулась и кивнула.
Ипатов чувствовал себя лишним при таких семейных разговорах. Он откланялся и пошёл к себе домой. Дождь в Москве прекратился, но было пасмурно. Прыгая через большие лужи, Александр Прохорович предавался преступным размышлениям:
«А что будет, если Брюс не вернётся? То есть, совсем. Погиб же безвременно на этой должности его отец. Канделябров не раз говорил об этом. Или, нет, допустим, будет приезжать сюда раз в год, а то и реже. Ведь и его отец приезжал в Россию редко. А я буду всегда рядом. Катя поймёт и оценит мою преданность. Пусть уезжает, пусть».
Александр Прохорович прекрасно понимал, что так думать по отношению к своему благодетелю подло, но поделать с собой ничего не мог: в его сердце вонзались сотни иголок, когда он видел их вместе. «Пусть уезжает!».

                                     ***
                                                                                                      
   Вильям Яковлевич показался только на следующее утро и присоединился ко всем завтракать. Только тут, за столом, при дневном свете, Ипатов заметил, как изменился его начальник: похудел, черты лица заострились, глаза стали неприятно-пронзительными. Он любовно ухаживал за своей Катишь, посмеивался над скорым путешественником – дядей, но то и дело о чём-то задумывался, глядя в никуда. Молодой человек отметил, что «Чёрное сердце» Собакин носит камнем внутрь ладони, чтобы алмаз не был заметен.
«Да, интересно было бы посмотреть, как начальник стал бы выпутываться, если бы кто-нибудь, из причастных к делу Поливанова, увидел у него на пальце кольцо, - ядовито подумал он.
 - Я расшифровал послание, – объявил Собакин, - и хочу вам его прочитать.
Все только этого и ждали. Пока Канделябров убирал со стола, Вильям Яковлевич принёс давешний пакет и вынул из него круглый чёрный футляр с гербом посередине. Ипатов разглядел щит, который с двух сторон поддерживали лев и единорог. Над ним были рыцарские шлемы и ещё выше – рука в доспехе. Внизу, на ленте, было написано: «FUIMUS».
- «Мы были», – перевёл Собакин.
Он вынул из футляра рукопись и осторожно развернул её на столе. Послание графа меньше всего походило на письмо дедушки любимому внуку. Это был свиток пожелтевшей толстой бумаги, почти картона, на котором непонятный набор славянских и латинских букв был расположен в виде спирали и разделён на части. Ещё там было множество необычных значков-загогулин, крючков, стрелок и цифр, почему-то разной величины. Чудна;я рукопись стала переходить из рук в руки: каждому хотелось подержать реликвию, которая была написана более полутора веков назад самим генералом – фельдмаршалом и сенатором Российской Империи графом Брюсом.
- А вот и моя расшифровка. Признаться, пришлось попотеть. Полтора века разницы во времени – это вам не фунт изюму. Стиль речи довольно сильно изменился, да и слова тоже. Всякие там - «потщился» да «понеже» - кого хочешь, с толку собьют. Ко всему прочему, у графа много фраз на устаревшем английском и даже немецком. Отец предупреждал, что будет тяжело, но я не представлял себе, что настолько. Надеюсь, я смог сделать работу максимально точно, – Собакин зашелестел исписанными листами. – Я вам прочту почти весь текст. Исключение, уж извините, составят умозаключения Якова Вилимовича, которые касаются только деятельности нашей организации – это вам не интересно.
- Ну почему же, – обнаглел Канделябров. – Читайте уж всё. Нам интересно, чего у ваших тамплиеров не получится.
Брюс глянул на него так, что бедный Спиридон вынужден был поправиться:
- Вам виднее. Зачем нам чужие тайны?
                                 

                              Дорогой Вильям!

Не думаю, что ты носишь другое имя. Уходя из этого мiра, я посчитал необходимым оставить потомкам плоды своих трудов и даже откровений относительно вашей жизни, дабы уберечь дорогих мне людей от фатальных ошибок. Надеюсь, что я угадал некоторые события, и вы со всей серьёзностью отнесётесь к моим предостережениям.
Думаю, что ты, в тридцать лет был в некотором смятении чувств относительно, выбранного не тобой, жизненного пути.
Как я полагаю, твоего отца уже нет в живых. Это прискорбно, но он был обречён на участь, которая его постигла. Преследуя врага, Яков был коварно обманут и убит. […]. Я предупреждал его об опасности, но уверен, что упрямец не воспользовался моей подсказкой. Не устаю повторять в каждом письме, что, в сущности, мои знания о ваших судьбах – всего лишь большая вероятность событий. Будьте расчётливыми, научитесь уворачиваться от предсказанных мною роковых ударов, не рискуйте, когда надо переждать бурю, и жизнь будет радовать вас до глубокой старости. Твой отец был слишком уверен в себе и не считал нужным остерегаться по пустякам. А в жизни пустяков не бывает. Как же горько осознавать, мой мальчик, что, даже обладая знаниями, не всегда можешь помочь дорогим тебе людям!
С десяток лет ты был освобождён от обязанностей в Ордене, жил, в дорогом и моему сердцу, городе Тельца  (ах, как бы мне хотелось увидеть Москву в твоё время!) и посвятил себя любимому делу. Отлично! Сыскная работа даёт необходимую практику и тренировку ума для твоего дальнейшего пути наверх Пирамиды Власти […].
Цель моего письма – показать тебе, что в самое ближайшее время маятник судьбы России качнётся влево с такой ужасающей силой, что, не побоюсь сказать, к 20-ым годам следующего века камня на камне не останется от привычной тебе Империи. Кое-что подсказывает мне, что это для тебя не новость – некоторые вычисления на этот счёт ты уже сделал. Но, боюсь, что масштаба того, что произойдёт, ты пока не представляешь. Рухнет не только Россия. К середине 20-го века люди будут жить в другом мiре.
- Святые угодники, как это понимать: «рухнет»?! – вскрикнул отец Меркурий.
 - Я могу читать дальше, отче? – не отвечая на дядин вопль, спросил Собакин.
Отец Меркурий прикрыл рот ладошкой.
- Насколько я вижу, ты – плоть от плоти семьи королей мiра, считаешь себя русским. Это знаменательно. Я сам, в немолодые уже годы, полюбил русскую и тем самым влил русскую кровь в жилы своих потомков, о чём нисколько не жалею, но считаю себя ответственным за ваше будущее, которое (я верю!) будет прекрасным вопреки возможным обстоятельствам. Для этого тебе надо прислушаться к моим советам. Вспомни, что стало с твоим отцом, который не захотел принять во внимание мои предсказания. Уважая твои патриотические чувства, я, тем не менее, хочу приоткрыть тебе завесу истинного положения дел в твоё время. […].
 В 1914-ом году, летом, начнётся тяжелейшая мiровая война. Этой войны не избежать, так как, известные тебе силы, к этому времени будут готовы к важному этапу изменения мiра: уничтожению крупных монархий и подведению большинства государств под демос. Ты знаешь, что это - оптимальный путь контроля и подчинения себе мiровой политики. Выборы во власть временщиков – процесс управляемый.  Я думаю, что ты уже знаешь или догадываешься об условиях, необходимых для власти над этим наивным мiром.  В сущности, их всего три: управление мiровыми финансами, обязательное демократическое устройство ведущих государств мiра и веротерпимость, а ещё лучше, - соединение всех религий мiра в признании человечеством Великого Архитектора Вселенной.
- Кого-кого? - не понял монах.
- Архитектора, то есть, Строителя, Создателя мiра, – уточнил младший Собакин.
Канделябров хмыкнул.
- К этому можно прибавить ограничение широкого образования. Просвещение приводит народы к самости и непокорности властям. В будущем, такое всезнайство станет помехой, так как даст людям ненужную осведомлённость. Ко всему сказанному могу добавить необходимость следить за рождаемостью: миллиарды людей придётся кормить. Я думаю, что в 20-ом веке ещё не удастся подчинить себе Европу, но, полагаю, что все задачи, с уступками и временными поражениями, будут решены в первой половине 21-го века. Большим подспорьем в этой работе будет объединение государств в крупные сообщества и создание Совета Всех Религий.   […].
- Ой, водички мне дайте, грешному, а то – умру без покаяния, – придушенным голосом прошептал побледневший отец Меркурий.
Спиридон Кондратьич принёс монаху полный стакан воды и чтение продолжилось.
 - Тебе этого, как и мне, не увидеть, но это возможно для твоего внука и правнука. Смогут они это сделать или нет – зависит от тебя. В то время, когда ты читаешь это послание, тебе предстоит принять серьёзное решение. Тебе, наверное, известно, что в конце жизни я резко изменился: ушёл со всех постов, уехал из Петербурга, создал новую семью и родил сына. Представь себе, что самое трудное было сохранить ему жизнь, поскольку наш род был обречён. Мне пришлось просчитывать каждый шаг, но я победил! А теперь предупреждаю всех вас о возможных опасностях. Делать это мне становится всё труднее.  Знай, что от твоего решения будет зависеть дальнейшая судьба русских Брюсов […].
Чтобы убедить тебя сделать правильный выбор, я поделюсь своими соображениями о, так любимой тобой, России и буду говорить тебе о ней с православной точки зрения, которая сейчас тебе ближе. Я предлагаю тебе глобальный уровень оценки событий, который не обойдёт и гелиоцентрические параметры. К ним я прибавил моё собственное видение будущего, которое меня редко обманывало всю жизнь. Ты прав, Россия - особенная. Она – наследница Византии. Ещё в 15 веке невеста Ивана III, Софья Палеолог, привезла из Константинополя священный рубин «Камень власти», которым владели и повелевали православным мiром императоры Византии. Этот камень, в сочетании с двуглавым орлом, смотрящим на Восток и на Запад, обладает силой укреплять власть и расширять границы государства, снижать силу враждебности окружающего мiра. Но, рубин и орёл -  лишь средства для достижения главной цели сохранения чистоты православия, с чем не справилась Византия, от чего и погибла. Россия должна была продолжить этот путь. Это -  её синергия – соработничество замыслу Создателя. Романовы приняли эту идею, как завет. Тогда казалось, что православие обретено навеки и расстроить эту связь с Богом уже невозможно. Им бы вспомнить евреев. Суровый урон этой миссии нанёс царь Алексей Михайлович, когда пошёл на поводу Рима и начал проводить церковную реформу. И всё ради политической затеи войти в Царьград и сесть там василевсом греко-русской империи в обмен на подчинение Ватикану. Это был шаг в сторону от своего пути!
- Ага, что я говорил! – не утерпел от замечания отец Меркурий.
- Не случилось. Но, лживая реформа, расколола русское общество, бо;льшая часть которого стоически сопротивлялась искажению древних обрядов. Фактически, произошёл подрыв православия руками самих православных. За ним последовало быстрое оскудение духовности в русском обществе, из культуры которого стала вымываться религиозность: появилась тяга к западной светскости. Русское православие, подчинённое государственной власти, стало съезжать со своего пьедестала. Гнев Божий не замедлил. За измену пришлось платить всему народу -  властью отступника веры - Царя Петра и следующих за ним управляемых правительниц, чудовищной крепостью народа и разложением правящего класса – дворянства. Поверь мне, в молодости, я этого вдоволь насмотрелся при дворе Петра Алексеевича. Как не велика эта личность, но он имел в своей звёздной карте Близнецов - самый разрушительный знак по отношению к устройству государства, которым управлял. Все остальные Романовы гармонично связаны с Рыбами, под которыми существует Россия: Михаил Фёдорович и Николай I – Раки, Алексей Михайлович и Александр III – Рыбы, Александр II, Николай II – Тельцы, Александр I – Козерог, Павел I – Весы. Звёздная судьба Петра Алексеевича – не только его трагедия, но и всего русского народа. Заходящий Лунный узел сформировал в нём глубокий комплекс власти. Наряду с масштабностью этой личности, у него были психические отклонения, которые выражались в лихорадочной возбудимости, бессистемной деятельности под влиянием порыва и неумением надолго сосредотачиваться. Он был приверженцем западного пути развития государства, в чём немало преуспел, и мы все ему в том помогали, как могли. При этом приближённые знали, что Государь одержим. Исправить такое положение не было возможности, в первую очередь, потому, что он сам этого не хотел. В конце жизни Царь не раз вспоминал, что патриарх Никон, руками которого Алексей Михайлович проводил церковную реформу, разругался с Государем и проклял его, прямо в церкви, вместе с потомством, древними проклятиями, используя 108 псалом царя Давида, который относится к христопродавцу Иуде. Я неоднократно предлагал Петру Алексеевичу принять против этого меры, но, в последние годы, Царь был окружён плотным кольцом «истинных друзей», которых он слушал, а меня – нет. Я тогда уже знал, что над его родом висит несколько страшных проклятий и много невинной крови. Не знаю, известно ли в ваше время, что воцарение Романовых началось с повешения трёхлетнего сына Марины Мнишек , которая тоже прокляла новую династию и, смею тебя заверить, не простым способом. Царский род пошатнулся. Его звёздную судьбу затопила пролитая кровь тысяч и тысяч невинных людей времён церковной реформы и жестоких преобразований Петра I, что не замедлило сказаться на династии: мужской род вскоре пресёкся, а внук Петра Алексеевича стал последним Романовым на российском троне. Надо сказать, что это был насквозь лживый молодой человек без природного ума, воспитания совершенно дикого, заражённый праздностью и развратом. Итог его трёхлетнего правления: полный упадок боеспособности армии и, особенно, русского флота. Горький финал рода, хотя и вполне предсказуемый.
«Что мы слушаем? – тем временем вопрошал себя Ипатов и сам же себе отвечал: - Государственную измену. Если власти докопаются до этого дедушкина письмеца, надо будет Бога молить, чтобы всё обернулось каторгой, а не виселицей. А как же маманя?».
Александр Прохорович посмотрел на других. Канделябров весь напружинился и, прищурясь, внимательно слушал начальника. Отец Меркурий часто-часто моргал глазами и мотал головой, как бы стараясь отогнать ужас услышанного.   
- Но, как говорят русские: Бог наказывает, Бог и милует. Провидение сохранит на Российском Троне саму фамилию Романовых, за которой будут стоять династии Европы, но никак не Рюриковичи, которых к власти не допустят. […].  Царь Павел, будет не царской крови, но знаковой фигурой, для перемены участи всего государства. Это время могло стать поворотным в истории Империи. Я знаю, его убьют, вернее сказать, для тебя - уже убили. Если бы этого не произошло, мiр стал бы другим. Павел - фигура трагическая, изломанная обстоятельствами жизни. Отсюда его вспыльчивость, нетерпимость и упрямство. Венчание на Царство покроет недостатки его крови, а смелость и решительность в вопросах внешней политики выдвинет этого несчастливца на её передовую позицию. Но, грандиозным планам этого Царя не суждено свершиться. Он, подозрительный и одновременно наивный, запутается в расставленные ему сети и погибнет.  Его отгородят от многих, преданных и талантливых людей России и, в первую очередь, от Стрельца со славным именем Александр , который рождён для свершения величайших замыслов Бога. Я подробно писал об этом твоему деду Вильяму.  При удачном стечении обстоятельств Царь Павел должен был вступить в союз с Францией и её Императором - Корсиканцем, который для укрепления этого союза женился бы на дочери русского Царя. Франция не стала бы республикой и вместе с Россией поделила мiр под себя на долгое время. Соответственно, разорительной войны с французами не было бы. Крепостное право было бы отменено гораздо раньше, чем это состоялось. Средняя Азия и Индия стали бы русскими монархическими колониями. Турки сдали бы свои позиции, и Император Павел повенчался на Царство в таком, вожделенном для русских, Константинополе. Англия потеряла бы свой статус великой морской империи и вершительницы судеб Европы и не смогла бы причинить столько вреда России, как ей это удастся сделать в дальнейшем.
- Нет, этого не могло быть, – загорячился отец Меркурий. – Я много чего читал о Наполеоне, да и Спиридон мне кое-что рассказывал. Что ты молчишь, Спиря?  Запад не потерпел бы такого возвеличивания России. Наполеон был масоном, как и его отец и четыре брата. Масонами были все его приближённые. Как такой союз мог быть замыслом Божьим? Разве что, этот пресловутый Корсиканец сам бы переменился.
Вильям Яковлевич выразительно посмотрел на родственника.
- Да погоди ты читать! Дай в ум прийти. Здесь мог быть другой расклад. Александр Павлович мог бы выгнать Наполеона из России, а в Европу не идти и дать ему разбить англичан, а уж только потом с ним замириться. Тогда Константинополь точно был бы наш. Царю это советовали, но он не стал слушать. У него была своя мысль - освободить Европу от революционной заразы и вернуть назад монархии. Думал, что ему станут благодарны до скончания века. А Европа, на другой же день плюнула на нас!
- Дядя, вы мне позволите продолжить? – повысил голос Вильям Яковлевич.
- Не сердись, не сердись, я - весь внимание. 
 - Следующий Царь –  Александр I –  личность неоднозначная. Во многом война с Корсиканцем будет развязана им самим.
- Ну, уж! – в один голос запротестовали слушатели.
- Да-да, это так, - живо откликнулся Вильям Яковлевич. - Для Наполеона союз с Россией был очень важен, а Император Александр делал всё, чтобы этого не случилось. Именно он создал в 1805 году третью антифранцузскую коалицию, втянув в неё уже дважды побитую Австрию. Последовал разгром под Аустерлицем и Фридландом. А Наполеон тогда даже не стал преследовать русские войска и не перешёл Неман. Более того, вопреки Тильзитскому миру, не потребовал репараций, а подарил русскому царю Белостоцкую область. Но Александр Павлович не угомонился. Он прямо-таки грезит войной с Францией. Для этого наш Благословенный Царь ещё в 1808 году продал с торгов в крепостное рабство почти десять тысяч государственных крестьян для пополнения военного бюджета. Между прочим, это те самые крестьяне, которых отобрала его бабушка, Екатерина Алексеевна у монастырей. В 1810-ом году он собрал на польской границе три армии в наступательном развёртывании. Наблюдая эту вакханалию, Наполеон написал Царю десятки писем, уговаривая на союз. Бесполезно. На его глазах Александр сколотил новую антифранцузскую коалицию. Ничего не оставалось, как противостоять этой силе: Корсиканец стал собирать армию в Германии. И даже после этого, он послал генерала Нарбонна с последним предложением мира, но тщетно. Наполеону нужен был долгосрочный мир, который и Россию сделал бы устойчивей.
- Это не входило в планы Великой Морской Державы – добавил Канделябров.
- Именно так, – кивнул Вильям Яковлевич и продолжил читать:
 - А победа будет выиграна во многом благодаря выдающейся личности из рода де Толли  (хоть одно имя могу назвать точно!). Он будет незаслуженно принижен и его место победителя займёт Одноглазый.
- Это он про Кутузова так говорит? - не сдержал удивления Ипатов.
- Этот человек – из старинного шотландского рода. Его предок - Питер Барклай де Толли вместе с братом Джоном, как и мой отец, бежали от Кромвеля после гибели Карла Стюарта. Род Барклаев во все времена будет обладать отличной защищённостью и счастливым расположением звёзд во всех начинаниях. Рождение блестящего полководца в этой семье предрешено. Александр I высоко оценит этого незаурядного шотландского немца с нормандскими, как у нас, корнями. Если верны мои расчёты – в 1813-1814 годах военная и дипломатическая деятельность Царя в прах разметает все демократические завоевания в Европе , правда, ненадолго. За это он будет приговорён тайными силами, но избежит участи быть наказанным, так как сам сойдёт с престола, удалится в изгнание, станет скитальцем и подвижником православной веры. У него в звёздной карте соединено Солнце с Меркурием и с заходящим Узлом Лунной орбиты и жребия тайны. Он поменяется судьбой с человеком простого звания. Жизнь Императора изменится и, как следствие, произойдёт его духовное перерождение. Ему откроются Небеса, что было бы невозможным для честолюбивого человека, пришедшего к власти через убийство и тщеславные помыслы. Вот наглядный пример того, как можно уйти от судьбы!
- Значит, недаром шепчутся, что сибирский старец Фёдор Кузьмич  – царь Александр Благословенный, – тихо заметил Канделябров.
- Уверенность в своей незыблемости при любых условиях – вот что подрывает будущее русской Империи. Романовы всё своё правление стремятся к Константинополю, как к вершине православной власти на земле, а им надо бы стремиться к духовному укреплению своей Империи. В этом её сила. Удел России собирать под своей крышей православных. Но, с потрясающим постоянством, русские попадаются в капкан, расставленный для них европейцами: проливы и Константинополь. Рассматривая промахи политики Империи, я вижу, что её недруги всегда играли, и будут играть на этой струне, прельщая и втравляя Россию в заведомо обречённые проекты. Это ахиллесова пята твоей родины, мой мальчик. К сожалению, у неё нет, и не будет настоящих союзников, кроме временных попутчиков. Так уж сложилось. Недооценка этого явления - большое испытание для русского народа и личная трагедия следующего Царя Николая I. В его царствование появится, а для тебя уже был, на государственной службе весьма одарённый ум этого периода правления династии Романовых. Его имя – Георгий.  По происхождению он должен быть из немецких евреев. Я вижу его в должности министра финансов империи, хотя он - человек военный. Это личность незаурядная. 
- Он говорит о графе Канкрине, –  ввернул отец Меркурий.
- О нём, – кивнул Канделябров.
- Следующий Царь – Александр II -  будет обладать силой изменить судьбу России. Он не только освободит крестьян от рабства, но и подготовит государство к радикальным переменам: возврату к старине через ограничение власти Царя  и утверждению на престоле утраченной династии Рюриковичей. Для этого он сочетается вторым браком с высокородной девицей  этой крови.
- Неужто, это правда? – воскликнул Ипатов.
- Что ж, может и правда, – вздохнул отец Меркурий. – Сколько можно терпеть немчуру.
 - Во время своего царствования он резко поменяет политику от поддержки финансового проникновения Запада в структуру России, до стремления к полному разъединению с этими силами. И тогда Россию опять втянут в войну. Этот же Царь совершит две крупные ошибки. Первая: будет продана северная часть Северной Америки. Отдав Белоголовому Орлану - новому Атлантическому государству , богатую золотоносную территорию, Россия выпустит джина из бутылки: предоставит ему необходимые средства для установления диктата в Северо-Западном Тихоокеанском регионе и содействует его бурному развитию.  Это приведёт к дальнейшему возвеличиванию Орлана и его мiровому лидерству, которое окажет пагубное влияние на судьбу Империи.
Собакин перестал читать и от себя добавил:
- Историю продажи Аляски я хорошо знаю из рассказа отца. Международная изоляция России в Крымской войне, предательство бывших союзников, наше поражение, долги, в которые пришлось влезть – всё это сказалось на общем положении дел в Империи. Было решено больше не расширять её границы и отказаться от далёкой американской территории, несмотря на то, что задолго до «золотой лихорадки», ещё в 1852-ом году там нашли первое золото. К слову сказать, американцы обнаружили на Аляске золотоносные жилы только два года назад, а крупные находки сделали только сейчас. Об этом много писали в нашей прессе и ругали правительство, на чём свет стоит. Но тогда, к моменту продажи этой северной территории, большинство американцев называло Аляску не иначе как «русским сундуком со льдом» и только. Мы им поставляли из этого «сундука» лёд в жаркую Калифорнию. В то время, охранять и осваивать эти далёкие земли, Россия была не в состоянии. Соединённые штаты, со скрипом, но готовы были платить, так как мечтали овладеть всем континентом. А вот англичане, не стесняясь, намекали на военный захват. Это подтолкнуло обе стороны к сделке. Тем более, что Александр II мечтал сделать Соединённые штаты своим союзником в противовес Европе. Надо же, теперь и я отвлёкся, – покачал головой Вильям Яковлевич. - Дурной пример заразителен. Продолжим. Граф пишет о второй ошибке Царя.
Вторая: вмешательство в гражданскую войну этого же молодого государства. Решение Царя поддержать силы, направленные против европейских влиятельных кругов, которые не захотят потерять контроль над этим новым образованием, будет стоить ему жизни.
- О чём это он? Про какое вмешательство идёт речь? - опять не утерпел отец Меркурий.
- О походах двух русских эскадр к берегам Американских штатов в то время, когда там шла гражданская война. Мы поддержали президента Линкольна против «южан», которых больше поддерживала Англия и Франция, - с раздражением объяснил племянник.
- А ты мне не веришь, Вилли, что англичане во всё суют свой длинный нос.
- На мой взгляд, Царю стоили жизни две причины: вдовый Император собирался официально объявить о своём втором браке и признать внебрачных детей – потомков Рюриковичей – задумчиво проговорил Вильям Яковлевич. - И главное: решил объявить конституцию, которая сделала бы русскую революцию бессмысленной.
- Ничего себе! – округлил глаза отец Меркурий. – Умный человек, а не понимал, что нам чужое не по росту. Как было в старину, так и хорошо.
- Брюс и пишет о старине. Конституция была бы первым шагом к большим изменениям в структуре власти. Между прочим, сейчас, светлейшая княгиня с детьми хоть и живёт заграницей, но часто гостит в России по личному приглашению Государя. Её сын Георгий – серьёзная разменная монета для тех, кто захотел бы изменить Россию.
- Что ты, Вилли! Нам только Смуты не хватает! – воскликнул старший Собакин.
Вилли отмахнулся от родственника и продолжал читать:
-  Начиная с 30-х годов 19 века, Россия будет обладать сильной экономической и политической разведкой. Но, эта сверхсекретная организация не спасёт Империю от краха в силу серьёзных обстоятельств, которые будут искусственно складываться вокруг трона её недоброжелателями и усугубляться особенностями личного характера некоторых из семьи Романовых. Следующий царь - Александр III будет единственным, кто не поддастся на провокацию и откажется от предложенного ему Константинополя в обмен на союз с империей немцев против Европы. Это будет мудрым решением, которое не даст возможность обескровить Россию ещё до конца 19 века. Царь будет проводить единственно верную миролюбивую политику, и именно поэтому станет опасным для своих противников. Его отравят, чтобы отдать страну в руки неопытного мальчишки. 1894 год – Сатурн в Скорпионе – начало рокового времени для России.

- Как же это? А говорили, что он почками страдал, - ввернул отец Меркурий.
- Почками, верно, - кивнул Канделябров. – Но вспомните о таинственной и трагической смерти одного из главных царских поваров. Его нашли раздавленным на железнодорожных путях, когда придворная челядь возвращалась из Спалы , где заболел Государь.

- Тучи над Империей будут сгущаться, и […некие силы…] предложат двум последним русским Императорам важный шаг для сохранения мiровых монархий: организовать встречу глав Монархических Дворов, чтобы выработать стратегию противостояния их подрыва. Близкое окружение сначала одного, а потом и другого Царя отговорит их от этого важного шага спасения. Николай II, при котором ты живёшь, станет последним Царём той России, какую ты знаешь. Во время своего правления, бо;льшую часть ошибок он совершит от доверчивости к людям, которые его предадут. Он тоже приложит руку к изменению Божественного курса Российской империи – в апреле 1905 года Царь уравняет перед законом Православие с другими верованиями. Такое отступление приблизит развязку и, прежде всего, откроет дорогу открытым бунтам, которые он этой мерой будет пытаться остановить. Этого Романова - человека чистой души, и личной чести -  мне искренне жаль. Он обречён.  Не надо думать, что он слаб. Более того, если на его месте будет другой - результат окажется таким же. Последнего Романова все 23 года правления будут крутить в водовороте лжи, обмана и предательства, не давая передышки. В своей деятельности Царь будет связан договорами, которые он не заключал и обязательствами, которые не давал. Ты прекрасно понимаешь, что, если бы Николай II один был виноват в крахе Империи, то он бы один и был наказан, а Россия хоть и пострадала бы, но не изменилась её суть. Так произошло после Петра I. В твоё время всё будет по-другому: в начале 20 века попущением Великого Архитектора нашей жизни Царство падёт, как не устоявшее на своём пути. Февраль – апрель 1917 года – стояние треугольника Сатурна в 1 градусе от точной оппозиции к МС  – конец Самодержавия. 16 июля 1918 года – точный трин  треугольника Урана к Сатурну – гибель Императора и Его Семьи.

Канделябров изменившимся голосом спросил:
- Вильям Яковлевич, повторите, когда возможна гибель Царской Семьи?
- 16 июля 1918 года.
- Чтобы это предотвратить, у нас почти двадцать лет.
- Я этому не верю! – крикнул старший Собакин. – Вы что, с ума здесь все посходили, что ли? Граф жил полтораста лет назад. Даже, если по вашим чёртовым звёздам можно что-то предсказать, то не на такой же длительный срок!
- Но граф в точности называет имена царей и события, которые он не мог знать! – возразил Ипатов.
- Я вам говорил, что Яков Вилимович ни разу не ошибся, когда писал о будущем моему деду и отцу, - заметил потомок Брюса..- Предлагаю продолжить чтение.
- Читай, - махнул рукой отец Меркурий. – Худшего я всё равно уже не услышу.   

- Интересно, что, даже в таком обречённом состоянии, России будет посылаться помощь Небес, которой, правда, она не сумеет воспользоваться. 1905 -1907 годы – будут временем значительных народных волнений и бунтов (Юпитер, Нептун, Плутон будут находиться в широком соединении). Это - развилка, когда шатающаяся Россия своими действиями выберет дальнейшую судьбу на много десятилетий. Её судьбоносный день: 21 июля 1906 года.  Именно тогда, на вершину власти Империи,  благодаря своим незаурядным способностям, выдвинется могучая личность, человек с государственным умом и железной волей. Он бы смог предотвратить гибель Государства, если бы не было такого яростного сопротивления его деятельности правящими кругами. Он будет дарован России свыше, по молитвам всех русских святых со времён её крещения. Этот титан будет убит в Киеве - колыбели русского православия, сановными людьми, работающими за шкурные интересы на враждебные силы Империи. К сожалению, хоть это событие ещё впереди, уберечь этого человека от гибели невозможно. Накануне смерти он будет близок к публичному разоблачению громких имён членов тайных организаций и агентов немецкой и английской разведок. Его желание устроить над ними открытый процесс будет стоить ему жизни. Имя ему – Петр , что значит  скала, камень, и это будет соответствовать его сущности. В это же время при дворе появится тёмное лицо  с говорящим, порочным прозвищем (возможно - Разгульный ).  Его будет знать вся Россия. Он – знак времени, показательный образ русского человека, такого, каким его сделала правящая власть на протяжении столетий. Это их вина. Они будут его ненавидеть и презирать, как свой несчастный народ, за счёт которого жили столетиями. Полуграмотный и простовато-хитрый мужик из далёкой Сибири будет одновременно и набожен, и разнуздан до крайности.  Неспроста, именно от него будет зависеть наследник Царской Семьи, как от простого мужика веками зависел русский помещик. Он станет проводником тёмных сил, но явлен попущением Бога. Духовная слепота людей не даст увидеть истинную причину появления такого человека перед закатом Империи. Его посчитают причиной всех бед и убьют. Заговор возглавят англичане. Британская разведка заподозрит этого простолюдина, приближенного к высшей власти, в желании подтолкнуть Царя к заключению мира с немцами. А это будет угрожать обрушением грандиозного плана уничтожения двух независимых Империй, которых удастся столкнуть лбами в большой войне. Когда не станет этого мужика, окончательно разомкнётся связь между народом и правящими слоями Государства.  […]. Скажу несколько слов о Русской Церкви, которая окажется неспособной занять непримиримую позицию по отношению к постепенному разложению общества. Отдельные голоса потонут в общем хоре славословий власти и радении о своём благополучии. Начнётся революция. Если тебе кто-нибудь будет говорить, что Россию сгубили тайные силы, подобные нашему Ордену, не верь: здоровый организм нелегко сбить с ног. Первопричина в самой России. Нельзя выступать перед всем мiром как Великая Империя и иметь дома некрепкое хозяйство. Поверь, я написал всё это не для того, чтобы обругать или принизить твою Родину. В духовном плане - это жемчужина среди европейской гальки, но, ей приходит конец. Поэтому, ради твоего будущего и будущего твоих потомков, тебе надо уехать из России навсегда. Помочь ей ты не можешь, а пострадать – пострадаешь. Поверь, страна, которую ты так любишь, скоро погибнет безвозвратно. Повторяю, Империя обречена. После того, как Николая II обманом вынудят сойти с трона, государство развалится в считанные дни. Православное Царство перестанет существовать. Русской литературы, поэзии, национальных традиций, да и самих русских людей больше не будет. Твоя любимая Москва перестанет ею быть. Православная Церковь взойдёт на свою Голгофу. Россия утонет в крови. Наступит гибель Русской Цивилизации. Небольшая надежда спасти её осколки появится в середине 20-го века, когда начнётся следующая война за изменение карты мiра. Но, по моим расчетам, шансы будут минимальны.[…]. В дальнейшем, падение нового союзного объединения, которое образуется на месте Российской Империи, неизбежно. Об этом я писал твоему отцу. Затея обернётся трагедией для всего мiра.[…]. Зверь не может быть созидателем. Потом, до третьей большой войны эту территорию поделят на мало жизнеспособные сообщества, которые обратятся лицом на Запад, как во времена Петра I (Солнце будет в Близнецах). Они будут существовать под давлением экономического союза государств Европы и сильного, до времени, Атлантического государства, которое в 20-х годах 21-го века  попытается разыграть военную карту, чтобы выйти из затяжного финансового тупика, который начнёт подтачивать благополучие этой страны с 80-ых годов 20-го века. Обрушение этой страны тоже неизбежно. Большую роль в этом сыграет природная катастрофа американского континента […]. Центр притяжения мiровой политики останется в Лондоне и Швейцарии. К сожалению, имперская идея Британии не сможет воплотиться в жизнь во всей своей полноте, как это хотелось бы нашим братьям. Неожиданный поворот событий не даст в полной мере воплотиться этому грандиозному плану, но в будущем всё возможно. […].
- Ага, значит, англичане не успокоятся, пока «неожиданный поворот» их не остановит, - ехидно заметил отец Меркурий. – Интересно, кто будет тем Самсоном , который, наконец, порвёт пасть  британскому льву?
- Дальше идут неинтересные для вас политические прогнозы, которые касаются исключительно Ордена, поэтому эту часть рукописи я пропущу, - не обращая внимания на ядовитые замечания дяди, проговорил Вильям Яковлевич. –  Добавлю только, что граф утверждает, будто в 21-ом веке на Земле появятся люди без души. Написано туманно, и я не смог разобрать, что он имел в виду: человечество, образно говоря, потеряет душу, то есть падёт нравственно и морально, или речь идёт о том, что оно научится создавать гомункулусов ? Надо будет ещё посидеть над расшифровкой. А вот эта часть послания будет вам интересна:
- Скажу несколько слов о далёком будущем России, чьё влияние на Европу и мiр в целом будет усиливаться в 21 веке, а территория станет желанной для всех. Наступит время восстановления православного Царства. Это произойдёт после галактического равновесия, которое станет тяжёлым испытанием для всего человечества перед началом новой эры. Для строительства нового государственного образования важно не ошибиться в выборе политических друзей, некоторые из которых - волки в овечьей шкуре. Россия будет иметь счастливую возможность подняться из руин и сплотить вокруг себя новый союз дружественных ей стран.  Это произойдёт после военных действий, в которые её опять втянут. Возможно, что именно тогда турки потеряют Константинополь. Новое государство будет иметь другие очертания.  С прошлым его будет роднить только история и православная вера, без преданности которой ему не устоять ни при каких условиях. Русская Церковь переживёт ещё один раскол, который будет спровоцирован падающим Ватиканом, но устоит частью, которая сохранит полноту веры. Преображение России начнётся со знака, который будет дан Богом в день православного праздника Преображения Господня. В обновлённой стране будет восстановлена монархия, хотя путь к избранию подлинного царя будет непрост. Поворот к монархической идее произойдёт в период кризиса власти и дело это будет непростым.
 Тянуть с отъездом тебе не стоит – будущие катастрофы лучше видеть со стороны. К счастью, у тебя есть капитал и положение в Ордене, где ты очень быстро займёшь весомое место. Твой долг - сохранить наследника. Воспитывать и учить его лучше в Англии. Ни в коем случае не называй его Яковом. Лучше – Робертом.  У него будет прекрасное будущее, а у тебя почётная старость, если ты позаботишься об этом сейчас. Уезжай, не медли! Тебе самое время обосноваться в Европе, где в Англии, наши родственники вскоре надолго займут не только высшие места во властных структурах, но и английский трон.
Знай, тебя самого, в ближайшем будущем, подстерегает опасность. Ты сумеешь с ней справиться, но на всякий случай прими меры, которые бы обеспечили твоего сына и его мать заграницей. Надеюсь всё это увидеть, правда, уже с невозвратной стороны.
У меня к тебе большая просьба. Как только прочтёшь моё письмо, сейчас же отправляйся в Сухареву башню и из нижнего тайника (ты знаешь, где это) забери два больших сундука, помеченные нашим гербом. У себя дома их не храни, а сразу передай моему Служителю. Он знает, как с ними поступить. Не соблазняйся их содержимым, даже книгой Царя Соломона. Поверь мне, тебе она не пригодится, а в другом месте её уже ждут. В твоём будущем – иные горизонты. Не удивляйся моей просьбе. Как ни прискорбно мне об этом писать, но ты должен знать, что после крушения Империи власть в новом государстве, ненадолго, получит Одержимый , а потом, на тридцать один год - Восточный Тиран , который поддастся соблазну найти в Сухаревой башне мои магические книги, для чего прикажет разобрать её до последнего кирпичика. И начнёт ломать её, каналья, в день моей кончины!
P.S. Прости, что не могу рассказать ничего конкретного об опасности, которая подстерегает тебя в ближайшее время. Согласись, такие вычисления трудно делать на таком большом расстоянии и при таком множестве условностей. Больше доверяй собственным расчётам, несмотря на их видимую несуразность. Такие неожиданные и, казалось бы, совершенно необоснованные удары судьбы свойственны нашему роду. Твой отец не поверил моим предостережениям и расплатился за это легкомыслие. Уверен, что в твоём случае, угроза тоже окажется внезапной. Она будет исходить от военного в гражданской одежде. Надеюсь, что ты обдумаешь мои слова и примешь меры.
P.S.S. Уверен, что ты хотел бы меня спросить, правильный ли путь я определил для всех вас. Нет. Но, он был единственным, благодаря которому, я смог сохранить и обеспечить в веках своё потомство.
                                 
                                         Прощай и помни обо мне,
                                                                  Яков Брюс
                                                                                                      
 
 Если тебе попадутся на пути эти смешные люди, которые решат продолжить мой календарь, а такие обязательно найдутся, скажи им, что это для них невозможно. Они не могут знать и учитывать всех моих расчётов и будут своим «творчеством» только порочить моё имя. 
 
Собакин замолчал. Все молчали тоже. Катя тихонько плакала. Вильям Яковлевич погладил её по голове и сказал:
- Граф никогда ещё не ошибался в своих предсказаниях, хотя и очень отдалился от нас.  Следовательно, вы сейчас узнали будущее, о котором даже не подозревают миллионы людей в мiре. Не плачь, дорогая, всё будет хорошо. Я поеду в Англию, куплю там дом и вернусь за тобой.
- Неужто так и будет? – наконец обрёл дар речи отец Меркурий. – Россия, такая великая и огромная, и чтобы в одночасье развалилась?
- Почему же в одночасье? – возразил потомок Брюсов. – Сначала будет война на Дальнем Востоке, потом революция, которую, правда, быстро подавят, потом война мiрового значения, о которой говорит дед, а уж только после этого наступит развязка. Впереди ещё лет пять тишины.
- А если разгласить это послание и тем самым предотвратить неизбежное? – неуверенно спросил отец Меркурий.
- Скажите, дядя, вы можете изменить окружение Государя Императора? Нет? А изменить дворянство, которое в 61-ом году на выкупные деньги за крепостных крестьян гуляло в Европе так, что дым стоял коромыслом, вместо того, чтобы на эти капиталы делом заняться в своём Отечестве? А что вы скажете о нашей безумной интеллигенции, которая в первых рядах раскачивает государственную лодку?  Правильно говорят в народе: «Когда Бог хочет наказать, то отнимает разум». А вы, сами, почему собрались уезжать? Молчите. А я скажу. Даже, если вы будете в голос кричать о том, что узнали – вас не услышат, а посчитают сумасшедшим. Совсем недавно вы меня убеждали, что наша жизнь никуда не годится, и ссылались на оптинского старца, который сказал вам хоть и мало, но нечто подобное тому, о чём вы сейчас услышали. И что? Что-нибудь изменилось?  Ничего подобного. Лично вы – уезжаете в Канаду.
- Человек один – слаб, а надо действовать сообща. Ещё не поздно, – вступил в разговор Ипатов. -  Ведь, как говорится, «кто осведомлён – тот вооружён».
- Простите, Александр Прохорович, у меня, к сожалению, нет времени на пустые разговоры. Перейдём к делу. На днях я уеду. После всего услышанного, вы остаётесь у меня на службе?
Ипатов кивнул.
- Отлично. Конечно, я переживаю, что приходится вот так, вдруг, оставлять вас одних. Но, что поделаешь, - судьба. А с ней, как известно, не спорят, а договариваются. Теперь о вас, дорогой отче. Вы твёрдо решили ехать?
- Теперь уж и не знаю, – развёл руками монах. - Смутило меня письмо графское, ох, как смутило. Хотя, у меня нет сомнения в том, что Православная Церковь до скончания времён не может исчезнуть: врата ада её не одолеют, но, ежели мы так падём и впереди такая беда – надо дома быть, а не крысой бежать с корабля туда, где спокойнее.
- Это вы в мой огород камень бросили? – махнул на себя рукой Вильям Яковлевич, да так, что от «Чёрного сердца» искры брызнули.
- Что ты, Вилли, Господь с тобой! У каждого своя дорога и свой ответ пред Богом. Я про себя думаю. С монаха спросу больше: я обеты давал. Помнится, году в восьмидесятом…
- Виноват, - с озабоченным видом остановил его племянник, – поговорим позже. У меня очень много дел и совсем мало времени, – и ушёл из дома, хлопнув дверью.
- Выходит, что живём мы с вами на излёте, – подал голос Канделябров, привычно стоя у косяка двери. –  Не знаю, как вам, а мне вот ещё что любопытно: кто такой «Служитель»? Выходит, что помимо родни и Ордена, у графа были ещё доверенные лица и приобрёл он их, понятное дело, не сейчас. 
Ему никто не ответил: всем было не до того.
                                                                     
                                          ***
   
Ипатов сидел в своём углу и, закопавшись в счетах и канделябровых каракулях на замасленных бумажках, суммировал хозяйственные расходы по месяцам.
- Денежки счёт любят. Будем определяться, на какие средства жить, – объяснил задачу Спиридон Кондратьич.
Занятие было муторное, но простое: Собакин научил Александра Прохоровича пользоваться арифмометром. Производя скучные расчеты, молодой человек слухом был обращён в кабинет начальника, где разговаривали Собакин и Канделябров. Кондратьич сам напросился на беседу при закрытых дверях, отчего Ипатову было до;смерти интересно, о чём речь. Недолго промаявшись от боязни быть застуканным, он подкрался к двери и прильнул к слуховому отверстию.
- Я никогда и ни о чём вас так не просил, –  каким-то не своим голосом говорил Канделябров. – Подумайте, на что вы себя обрекаете! Вас заставят работать против России. За этим вас и зовут. Вы приложите руку ко всем несчастьям, о которых писал граф.
- Ты не смеешь так говорить, дурак, – загремел в ответ Собакин. – Возомнил о себе больно много. Не сравнивай Орден с теми силами, которые рвутся к власти с далеко не гуманными целями. Только единая мiровая система управления сделает войны невозможными и даст равные права всем людям.
- Равнять всех будете? –  съязвил Спиридон. – Уж и ножницы приготовили?
- Пойми, мiр надо изменить ради самого мiра. На земле много несправедливого и есть вещи, которые мы можем исправить, чтобы облегчить судьбу тех, кто в этом нуждается. Мы стоим на пороге 20-го века, который грозит поломать нашу жизнь, если мы её не изменим к лучшему. Я не ратую за всеобщее благоденствие, но достойная жизнь должна быть у всех людей без исключения, иначе, человек будет считать себя несправедливо обделённым и всегда бунтовать. Монархии сами загоняют себя в угол.
- Однако, как быстро они вас обработали! Что, уже «очистились от скверны предрассудков»? С каких пор у потомка из королевского рода Стюартов и старинного рода бояр Собакиных появилась такая нелюбовь к монархиям? Вы сами не верите тому, что говорите! 
- Зачем ты затеял этот никчёмный разговор, Спиридон?
- Откажитесь от них совсем. Перейдите на сторону своей Родины. Будьте честны по отношению к самому себе. Много лет назад вы совершили искренний поступок – уклонились от зла. А теперь возвращаетесь к ним опять. За что погиб ваш отец? За грызню между собой крупных кланов в борьбе за власть, а не за равенство народов. Это цена его жизни? Теперь ваш черёд, а потом придёт черёд вашего сына. Такую судьбу вы ему готовите?
- Я же нарочно прочитал вам письмо деда. Пойми, я теперь не один. Оставаясь здесь, я обрекаю не только себя, но и свою семью на гибель. Мне надо выполнить свой долг перед дедом – сохранить наш род.
- Вашему предку удалось уйти от судьбы. Почему бы не попробовать сделать то же самое и вам. Сознание своей правоты увеличивает силы и даёт нужную сметливость для преодоления трудностей, – настаивал Канделябров.
- Это чьи слова?
- Мои.
- Мне надоел этот разговор. Ты что, мне изменяешь?
- Нет, – твёрдо ответил Спиридон. - Я вам предан, но скорблю о вас, как о покойнике.
- Перестань трепать мне нервы. И так тяжело.
- Одумайтесь. Я знаю очень достойных людей из нашей разведки. Она организована, как противовес скрытой агрессии Запада. Можно связаться с ними.
- Ты говоришь об Имперской разведке?
- Точно так. Вы о ней знаете?
- Разумеется. А ты откуда знаешь такие секреты?
- Старые связи, – замялся Спиридон.
Оба помолчали.
-  Недооценил я тебя. Ты оказывается - тёмная лошадка, – проговорил Собакин.
- Не темнее вас.
Они опять замолчали.
- Меня убьют, Спиридон. Тебе не жалко будет старого товарища?
- Я вам предлагаю выход. А так-то – хуже. За Катерину Павловну не беспокойтесь. Укроем – ни одна живая душа не сыщет.
- Нет, я её хочу увезти заграницу. Хорошего здесь ждать нечего.
- А там что?
- Там, Спиридон, у меня денег в несколько раз больше, чем здесь.
- Что ж, это ваше окончательное решение?
- Я ещё подумаю.
Ипатов опрометью бросился на своё место. Хлопнула дверь и перед молодым человеком появился Канделябров.
- Приохотил я тебя, балбеса, к плохому. Прежде, чем подслушивать, ты бы научился сначала носом не шмыгать. Благодари Бога, что сейчас не до тебя, а то бы я врезал тебе по первое число.
Александр Прохорович усиленно закрутил ручку арифмометра, притворяясь, что весь поглощён работой.

                                       ***
                                                                               
  Нервное  напряжение, царившее в доме Собакина, достигло наивысшего накала. Обитатели голубого особняка разъединились. Каждый в одиночку переживал преддверие перемен. Катерина Павловна не выходила из своей комнаты. Отец Меркурий тоже затворничал.  Канделябров почти ни с кем не разговаривал и даже любимого кота выкидывал пинками из кухни. Бекон тихонько бегал жаловаться хозяйке, хотя ему было строго-настрого запрещено шляться на второй этаж. Ипатова никто не замечал, как если бы его и не было. Никчёмность сильно угнетала молодого человека. В кошмарных видениях помощника маячила скорая отставка.
«Если граф Брюс не соврал насчёт будущего – куда же мне податься? Пойду на войну. А как же маменька?»
Возвращаться к дяде в полицейскую часть не хотелось. Вдруг ему вспомнилось, с какой надеждой на будущее он шёл наниматься на службу к Собакину.
«Как я был счастлив, что он меня взял! Какой мiр мне открылся! – думал Ипатов. – А сейчас? Этот мiр давит, сжимает обручем голову и не даёт спокойно спать. Может лучше жить, как большинство, одним днём, в блаженном неведении?».
                                                                         
                                      ***
   
Канделябров позвал всех к столу. Ели вяло. Уж на что Александр Прохорович – любитель покушать, а и тот – поковырялся в тарелке с отличным жарким и всё. Отцу Меркурию Спиридон и вовсе подал пустой чай с чёрным хлебом. Батюшка только мёдком и соблазнился.
 Вильям Яковлевич решил немного расшевелить своих домочадцев:
- Не кисните, друзья мои, – с нарочитой весёлостью, сказал он. – Хотите, я расскажу вам немного о рыцарях, которые ходили на Восток  воевать с сарацинами за Гроб Господень. Слушай, Катишь, ты любишь такие истории. Сначала – небольшое вступление. Оно необходимо, чтобы понять природу тех рычагов, которые приводят в движение маховик истории. Так вот, уважаемые слушатели, историю всегда формируют элиты человечества. Они складываются из влиятельных верхов всех стран мiра. Каждое государство выталкивает на вершину власти своего ставленника. Нет, наверное, ни одного правителя мiра, который бы пришёл ниоткуда. За любым вождём стоит команда, которая его подняла. Международные элиты объединяются в группировки по интересам. Это не официальные политические союзы, а тайные сообщества, которые преследуют цели, весьма далекие от устремлений тех государств, в которых они проживают. Это мiровая закулиса. Она, конечно, неоднородна и не едина, но, в случае необходимости, умеет договариваться с себе подобными для решения важных вопросов, которые устраивают все стороны. Порой, она ослабляет своё влияние, а иногда жёстко вмешивается в события, но, в любом случае, всегда контролирует мiровую политику. Короче говоря, за любым поворотным событием истории стоит горстка избранных. Раньше, это были элиты государств, сейчас, они всё чаще становятся союзами надгосударственными.
Одним из первых элитных обществ нашей цивилизации, положившим начало созданию обширной мiровой структуры, стал Орден рыцарей-тамплиеров, ходивших на Восток воевать с сарацинами. Они называли себя «бедными соратниками Христа и Храма Соломона в Иерусалиме».  Кто они такие?  Высокородные люди, которые отказались от своего состояния, дали обет послушания, бедности, целомудрия и ушли на войну. Рассказывали, что эти, сильные духом, мужественные мужчины плакали от счастья, когда стояли под стенами Иерусалима, этой величайшей святыни мiра. Захватив город, они повстречались там с потомками строителей разрушенного храма царя Соломона. Эти наследственные каменщики посвятили нескольких рыцарей в тайны, основанные на знаниях, полученных из бесценных сокровищ нашего прошлого: святынь и реликвий ветхозаветных времён, манускриптов и, неизвестных ранее, свидетельств земной жизни Христа. Они были хранителями потрясающих документов Древнего Египта, Индии и Китая, в которых описывались сакральные знания ушедших цивилизаций. Они содержали в себе не только тысячелетние сведения человека о мiроздании, но и никому не известные открытия в области астрономии, математики, геометрии, географии, биологии, химии и медицины. Союз рыцарей Востока и Запада образовался в 1118 году. С тех пор Орден стал хранителем этих тайн. Поначалу в нём было девять человек посвящённых. Они стали называть себя тамплиерами, что в переводе с французского означает – храмовники.
- Интересно знать, зачем было делать из этого тайну, – пожал плечами отец Меркурий. – Взяли бы да рассказали всему мiру о том, что сами узнали.
 - Тайны мiроздания и научные открытия, которые они обрели, внушали рыцарям чувство превосходства над другими. Полученные знания, реликвии, да и богатства, захваченные при завоевании восточных территорий, позволили им вознестись на вершину мiровой политики Европы. Священные свидетельства христианской веры, которыми они владели, придавали огромный вес Ордену и заставляли опасаться этой значимости самого Римского Папу. Привезённые с Востока документы могли оказать непредсказуемое воздействие на весь христианский мiр. Их содержание не принижало христианство, нет, но в чём-то могло изменить общепризнанные догматы Церкви, в частности положение самого пантифика. В обмен на свитки с этими свидетельствами, католический престол дал тамплиерам невиданные привилегии. Орден стал всемогущим и вездесущим: с 1139 года рыцари подчинялись только Папе и могли беспрепятственно пересекать границы любых государств, куда простиралось влияние Католической Церкви. Благосостояние организации росло день ото дня. Многие знатные и богатые христиане Европы почитали за честь жертвовать земли, имущество и деньги Ордену, который выполнял священную миссию по охране Иерусалима. В 13-м веке уже многие королевские дворы были по уши в долгах у тамплиеров. Орден был невообразимо богат. Одних только резиденций у него было около пятнадцати тысяч.  В состав организации входил хорошо оснащённый флот и собственная армия с железной дисциплиной, которая охраняла их владения по всему свету. Орден разработал и внедрил в практику первую банковскую систему, благодаря которой рыцари помогали людям путешествовать, так сказать, налегке, без денег, и оплачивать свои расходы через банки. Надо ли говорить, что это позволяло Ордену соприкасаться со всеми крупными денежным мешкам мiра. Он умело ссужал королевские дворы деньгами на заговоры и войны.
- В то время храмовники были причастны чуть ли ни ко всем политическим преступлениям в мiре, – вставил Канделябров.
- Можно сказать и так. Политика тогдашней Европы уж точно делалась с прямым участием Ордена. Но не только финансовая деятельность определяла его существование. Тамплиеры владели древними и очень точными картами мира, благодаря которым плавали в Америку ещё до её официального открытия. Там они открыли и успешно разрабатывали богатейшие серебряные рудники, на деньги с которых строили в Европе красивейшие соборы, крепости и замки. Не говоря уже о том, что Орден постоянно жертвовал огромные суммы на благотворительность.  Но, всему приходит конец. В 1291-ом году под натиском мусульман пал Иерусалим. Потеря Святой земли сняла ореол непобедимости и непогрешимости с тамплиеров. Этим воспользовался Филипп Красивый , который сговорился со своим ставленником – Папой Римским   и положил конец надгосударственной деятельности Ордена. Надо ли говорить, что король Филипп ходил в должниках Ордена и хотел поживиться за счёт его уничтожения. Во Франции у тамплиеров были очень крупные владения. Орден предчувствовал свой конец.  Накануне его разгрома из Ла-Рошели вышли в море восемнадцать кораблей с особо ценным имуществом храмовников. Они разошлись в разные стороны света, чтобы по частям, в тайных местах, спрятать груз. Вскоре, именем короля и Папы многие рыцари были схвачены. Под чудовищными пытками, тамплиеры сознались во всех прегрешениях, какие только смогли выдумать королевские следователи и их подручные. Тогда погибло много людей. Верхушку Ордена сожгли. По-другому и быть не могло: уж очень был велик куш – вся собственность «соратников Христа». Потекли годы подполья и изгнания. Папа объявил отлучение от Церкви любого, кто укроет рыцаря-тамплиера. В сущности, организация уцелела только благодаря своей военной дисциплине и, в первую очередь, флоту, который для многих, в то непростое время, стал домом на воде. Это породило такое явление, как военизированное пиратство. Изгнанники сплотились в морские команды и плавали под боевым флагом кораблей военного флота тамплиеров: черепом и перекрещенными костями на чёрном фоне, что является знаком их воскрешения. Они и сейчас считают, что после смерти достаточно похоронить череп рыцаря и две его кости, чтобы человек в полноценном виде предстал перед Богом. Тамплиерский чёрный флаг показывал, что рыцари воскресли и непотопляемы. Кстати сказать, череп и кости и сейчас обязательно изображаются на всех надгробных плитах тамплиеров.
- Что ж, все пираты – храмовники? – удивился Ипатов.
 - Разумеется, нет!  На морях бесчинствовало полным-полно всякого уголовного сброда, но они никогда не осмеливались поднять чёрный флаг. В то время по всему мiру были разбросаны военные укрепления Ордена: в Шотландии, Ирландии, на Мадагаскаре, в портах обеих Америк, на Карибских и Бермудских островах.  Там были их недолгие убежища в промежутках между длительным плаванием по безбрежным океанам.
Со временем, тамплиеры стали с осторожностью возвращаться в Европу. Поначалу, они, в большинстве своём, умелые инженеры, создавали строительные артели по возведению крепостей, мостов и замков, что было востребовано и хорошо оплачивалось в средневековой Европе.  Потом, они стали объединяться в тайные организации – ложи, которые назвали масонскими. Французская верхушка тамплиеров обращалась друг к другу на родном языке: «fr;re», что значит: «брат», или даже: « fr;re ma;on» - «брат каменщик».  По-английски это звучало как: «free-mason» - «вольный масон», а потом соединилось и в «вольного каменщика», что, собственно, соответствовало их первой легальной работе. К тому же, слово «вольный» или «свободный» соответствовало легенде, по которой древние каменщики, избранные Царём Соломоном для строительства своего храма были объявлены свободными от уплаты всех налогов и избавлены от всех повинностей, что касалось и их потомства. На английском языке тамплиеры заговорили, когда их главным европейским пристанищем после разгрома стала Шотландия. Ещё в середине 12-го века Король Давид I пожаловал тамплиерам земли в центре страны: вокруг Балантрадоха, нынешнего Темпла. И только позже они смогли без опаски обосноваться в других странах. Особо, можно отметить создание ими Швейцарии, где и по сей день под контролем банкиров-масонов хранятся деньги мiровых элит. Обратите внимание на государственный флаг этой страны: на нём - крест тамплиеров. С 14-го века нейтралитет этой, защищённой альпийскими горами и ущельями, страны, при любых войнах, переворотах и революциях, гарантирует сохранение денег и тайны вкладов. Во времена изгнания, основой благосостояния будущих масонских организаций, наследниц Ордена тамплиеров, стала морская торговля: опиум, «живой» товар, любая контрабанда. За право получения лицензии на торговлю людьми и каперство, то есть - пиратство, морские масоны платили немалые деньги королевским домам Европы, например, Испании и Португалии. Особо надо сказать о веротерпимости этих людей. Ещё во времена изгнаний, в ложи принимались те, кто, как правило, был гоним своей страной и имел серьёзные проблемы с законом. Кто это? Вероотступники, финансовые авантюристы, евреи, иногда мусульмане. Словом, все те, кому не было места в католическом мiре, но у кого состояния были вложены именно в Европе, например, в Испании. Масонская ложа – это, то место, где о вероисповедании говорить не принято. В ней братская взаимопомощь выше религиозных предпочтений. Поэтому, масоны интернациональны, иначе им было бы не выжить. Хочу добавить, что не все нынешние масонские организации, коих немало, имеют историческую принадлежность к Ордену тамплиеров, хотя и причисляют себя к нему. Им кажется, что они так выглядят более весомо.
- Один чёрт, – тихо сказал Канделябров.
- С самого начала в Ордене сложилась господствующая французская, вернее даже, нормандская элита. Центральное место в ней занимали Сен-Клеры и их скандинавские соотечественники, которые поселились в Северной Франции, где французский король передал им обширные земли, в обмен на соглашение охранять рубежи страны от неприятеля. При Вильгельме Завоевателе эти норманны совершили успешное вторжение в Англию, закрепились там и стали называться на английский лад – Сенклерами.  В Шотладндии именно они официально владели землями вокруг Баландрадоха, где находилась, говоря современным языком, штаб-квартира тамплиеров. Тогда же норманнский дворянин Роберт Брюс получил во владение английскую землю в графстве Йоркшир. Его сыну король Шотландии пожаловал земли в юго-западной части своей страны – долине реки Эннан. Брюсы стали лордами Эннандейл.  После смерти первого лорда все земли были разделены между двумя братьями: в Йоркшире достались старшему сыну – Адаму, в Шотландии – младшему Роберту, основателю шотландской линии Брюсов. Четвёртый лорд Эннандейл женился на девушке из рода шотландских королей, что дало ему право, одному из одиннадцати, претендовать на шотландский престол. В то время, потомок знатной французской семьи, Генри Сенклер, сформировал из остатков воинских тамплиерских подразделений и строительных гильдий масонские ложи Шотландии. Там же, в Шотландии был официально зарегистрирован и флот тамплиеров. Наследницей традиций Ордена на суше стала шотландская гвардия. Опираясь на неё, седьмой лорд Роберт Брюс в 1306-ом году успешно возглавил борьбу за независимость Шотландии против английского короля Эдуарда I. Решающее сражение произошло 24 июня 1314-го года. Победить шотландцам помог военный опыт тамплиеров: для неожиданности действий, во время атаки они спрятали лучников за рядами пеших воинов. Между прочим, этим же методом воспользовался граф Брюс в Полтавской битве: на время заслонил солдатами свои передвижные пушки.  Это так, к слову. Вернёмся к Шотландии. После того сражения она, наконец, обрела свободу и короля – Роберта I Освободителя. Именно он основал Орден святого апостола Андрея на зелёной ленте, который объединил шотландских тамплиеров. Кстати сказать, в 1698 году, во время своего пребывания в Англии, царь Пётр I был принят в это сообщество и, когда вернулся домой, то сразу учредил, как высший династический знак отличия, такой же Орден Святого апостола Андрея Первозванного. И только ленту сделал голубой.
- Вот он каков, твой Пётр Алексеевич! – повысил голос отец Меркурий. – Оказывается, с его нелёгкой руки, вся фамилия Романовых и самые заслуженные мужи Империи награждаются масонским знаком!
- После смерти царя никто и не вспоминает, откуда взялась эта награда. Учредил её Пётр Великий и этого достаточно. В конце концов – это орден имени апостола Христа. Сейчас, это просто высший Имперский знак отличия и только. Но, я отвлёкся. Вернёмся к Брюсам. Прямая линия короля-освободителя пресеклась на его сыне – Давиде. Он передал власть своему сводному брату Роберту, который был рождён его матерью от Уолтера Стюарта. Таким образом, Роберт II стал основателем династии Стюартов на престолах Шотландии и Англии. А мой род тянется от родного брата короля -  Роберта I. Звали предка Томас Брюс, барон Клакманнан, который имел владения на северном берегу залива Фёрт-оф-Форт в Шотландии.  В 1640-ом году Вилим Брюс - отец графа Якова Вилимовича - встал на сторону короля Карла I  в его затяжном противостоянии с парламентом. В итоге короля казнили, а Вилим, как его родственник, вынужден был бежать из страны и искать себе службу на чужбине. В Россию он прибыл с группой иностранных офицеров в 1647-ом году. Так-то вот. Такая наша история.
- Значит Орден, вот так, по-тихому, опять вернулся в Европу? А официально кроме Шотландии его признали? – спросил Ипатов.
-  Орден смог сохраниться только благодаря секретности своих лож. Но, конечно, его самой заветной мечтой была возможность существовать открыто. И такое время пришло. Произошло это в Лондоне, в 1717-ом году. Сразу после этого объявили себя открытыми ирландские, шотландские и французские масоны. Надо сказать, что за последние три века в мiре расплодилось множество таких союзов. Большинство из них не принадлежит к Ордену.
- Чем они все занимаются? – поинтересовался отец Меркурий.
 - Про всех сказать не могу – не знаю. Но многие из них стремятся привлечь в свои ряды прогрессивно настроенных людей и увлечь их идеями построения мира всеобщего братства и равенства перед едиными всемiрными законами.
- Вот она – антихристова задача в действии! И ведь знают же, что это невозможно и всё равно мутят людей! – воскликнул иеромонах.
- Да, это утопия для монархической Европы, – кивнул Собакин. – Вот и пришла идея создать страну с демократическими законами как пример для подражания.  Нужен был полигон для воплощения задуманного. И он нашёлся - Соединённые штаты Америки. Костяк и элиту первопроходцев Нового Света составляли шотландские масоны, которым надоело противоборство с неугомонной Англией. Так в Америке появились всякие там Маки и Дональды.  После их отъезда ничто уже не сдерживало англичан, и они захватили Шотландию. Я не хочу сейчас рассказывать вам историю американцев, но только скажу, что Декларацию независимости Америки подписали 56 делегатов, из которых 41 человек были масонами. Конституция страны была составлена знаменитыми масонскими деятелями.  В 1789-ом году  первым президентом Америки стал  мастер Александрийской ложи - Джорж Вашингтон . Церемонией руководил Роберт Ливенгстон – великий магистр Великой ложи Нью-Йорка.
- Это не значит, что масоны ограничились только Швейцарией и Американскими штатами, – добавил Канделябров.
 - Верное замечание, – кивнул Вильям Яковлевич. - Вот, например, отец Меркурий собрался в Канаду.
- Ты хочешь сказать, что они тоже там?! – изумился батюшка.
- Даже не знаю, как вам, помягче, ответить. На раннем этапе колонизации Америки, Мальтийский Орден обладал, да и сейчас обладает, большим влиянием на это государство. Ещё в начале 17-го века рыцарь-командор Исаак де Разильи организовал туда разведывательную экспедицию.  Первыми губернаторами новой Франции (так называли Канаду), стали рыцари де Шатофор и де Монманьи. На базе французской ложи «Общество Нотр-Дам», ими была сформирована своя, канадская масонская ложа, - «Сеньоры Монреаля». Если будете в столице Канады, приглядитесь, там многие улицы названы в честь известных масонов. Примеров таких достаточно и в других городах мiра. Возьмём Лондон. При Карле II, после Большого пожара 1666-го года, улицы города были заново проложены в соответствии со схемой каббалистического древа Жизни.
Монах обиженно поджал сухонькие губы:
- Что раньше-то молчал? Язык не отсох бы рассказать Божьему человеку, чтобы он не сувался в геенну огненную ещё при жизни.
- Что так? Наоборот, я вам помочь хотел, и защитить от возможных проблем, которые могут возникнуть с властями.
- Меня, милостивый государь, есть, кому защитить, – монах окреп голосом. – Мой небесный покровитель, если кто не знает, Меркурий. Но не тот, языческий, что в крылатом шлеме и с денежном мешком, а святой великомученик Меркурий, доблестный воин Христов, умученный за веру. Он, как известно, зримым образом помогает христианам в бедственном положении. Кто из вас учил Закон Божий, должен помнить по «Житиям», что в 363 году Василий Великий  молился перед иконой Богородицы о том, чтобы страшный гонитель нашей веры – Юлиан Отступник  не вернулся с Персидской войны. Рядом с иконой было настенное изображение святого Меркурия, который во время молитвы на какое-то время исчез со стены, а потом появился вновь, с окровавленным копьём. В то же самое время император Юлиан был пронзён в бою неизвестным воином, который тут же стал невидим, – отец Меркурий перевёл дыхание и торжественно произнёс: – Я не нуждаюсь в помощи врагов православия.
Он встал и с оскорблённым видом вышел из столовой.
- Ну вот – обиделся, – покачал головой Брюс. - О, уже одиннадцать часов – заболтал я вас, господа, – поднялся и он из-за стола. -  Спиридон Кондратьич, всё забываю тебе сказать: вычисти, братец, всё моё оружие. Надо решить, какое ты возьмёшь себе, а какое отдадим Александру Прохоровичу.
- Вы знаете, у меня своё есть, – отозвался Канделябров. – Я к нему привык.
- Больше – не меньше, – возразил хозяин. – Александру Прохоровичу подбери что-нибудь полегче. А для жены я сам съезжу на Большую Дмитровку, в оружейный магазин к Дёмину, и куплю ей дамский, поизящней.
В тот вечер Ипатов никак не мог заснуть. Он всё думал, как легко ему было жить, когда в голове у него гулял ветер.

                                      ***
                                                                                  
   Ипатов помогал Спиридону чистить оружие. Оказывается, в первой комнате Канделяброва, за книжными полками, в стенном несгораемом шкафу был спрятан целый арсенал. Одних только пистолетов - с десяток. Были и ружья, и сабли, и кинжалы со шпагами. Некоторые -  старинной дорогой работы.
- Человеку присуще чувство самосохранения. Оно не оставляет его ни на минуту. Следовательно, оно врождённое, и потому – дано от Бога, – философствовал Канделябров, перебирая оружие. – Стремясь себя обезопасить, человечество стало приобретать средства защиты. До 45-го года любой гражданин мог свободно купить себе пушку, – Сиридон взял в руки пистолет и револьвер. – Сейчас запрещено гражданским лицам иметь стволы, которые находятся на вооружении армии, как например, вот этот браунинг или, смотри, такой вот семизарядный наган. Он довольно меткий, но недостаточно убойный. А у наганов подвижно;й боёк часто перекашивает. Поэтому, это оружие одного-двух метких выстрелов. Рама у него неразъёмная и заряжение поочерёдное. Или вот, смотри, револьвер «Лебель» 92-го года, однотипный с кольтом. Только барабан для зарядки у него откидывается вправо, а не влево. Прост в разборке. Находится на вооружении французской армии. А вот «Веблей». Его использует британская армия. Здесь спуск довольно тугой. Видишь, какая у него особая форма курка. Почистить и зарядить его можно только после того, как нажмёшь на защёлку на левой стороне рамки. Смотри, он сразу раскрылся и переломился.
Ипатов взял в руки тяжёлый «Смит и Вессон».
- Американский, 44-го калибра, – пояснил Канделябров. - У нас в армии не прижился. Им пользуются, в основном, в Охранном отделении.
- Когда я поступил в полицейскую часть, мне давали выучить правила употребления оружия полицейскими и жандармскими чинами: «для отражения нападения, для обороны других лиц, для задержания и при сопровождении преступника».
- Всё точно, – кивнул Спиридон. – А тебе там говорили про статью 218-ую Свода Законов Российской Империи, которая гласит, что «запрещено всем и каждому носить оружие, кроме тех, кому дозволяется или предписывается»?  За нарушение – статья 118 Устава о наказаниях: год и четыре месяца заключения в крепости.
- У меня нет разрешения.
- То-то и оно. Надо получить. А выдаётся оно за подписью самого генерал-губернатора. Пусть Брюс сам думает, как это поскорей устроить. А вот, смотри, оружие, которое запрещено всем.
Канделябров взял в руки трость, нажал маленькую кнопку под её ручкой и вытянул из неё, как из ножен, длинный тонкий кинжал.
- Это подходит под статью «Запрещённое оружие». Помимо таких тростей, ещё запрещены остроконечные ножи. У меня их штук шесть на кухне.
Оружие разбирали на газетах, чистили и без того чистые стволы и барабаны и смазывали их маслом.
- Плохо дело, – помолчав немного, сказал Спиридон. – Вилим всё-таки решил уехать к этим.
- С чего вы это взяли?
- Со вчерашних его россказней про Орден. Я сразу понял, что он принял решение. Что ж, плетью обуха не перешибёшь. Надо же, как у него всё спеклось в один ком: любовь к Катерине, требование Ордена вернуться в строй, известие о скором появлении наследника и послание предка. Да, теперь я верю, что недаром графа называли колдуном. Ты посмотри, как он точно предугадал стечение обстоятельств своего правнука и вовремя послал ему весточку с наказом, как жить дальше. Какими знаниями надо обладать и упорством в достижении цели, чтобы совершить такую работу! Думаю, что и любовь к своему потомству сыграла не последнюю роль. Одних вычислений сколько! Это ж надо, какую он длинную цепочку человеческих жизней выстроил, какие и не родились ещё. И ошибиться в расчётах нельзя, иначе из неверного образа одного потомка выйдут и все остальные. Исторические факты тоже важны: надо было увязать судьбы внуков с тем временем, в котором они будут жить. Немыслимо, как ему всё это удалось!  Кстати сказать, если бы не графское письмо, – Канделябров тяжело вздохнул, -  Собакин не принял бы того решения, на какое решился сейчас.
- Помешать ему мы всё равно не можем, так что об этом говорить? – вздохнул Ипатов и поинтересовался: – Зачем у вас в доме столько оружия? Ужас какой-то. Ну, один пистолет, ну, два на каждого, а ведь здесь их - тьма!
- Они есть не просят, пусть себе лежат. Это в мирное время их много, а лихое придёт – в самый раз будет. И потом, в разном деле требуется разное оружие – понимать надо. Да не лей ты столько масла, дурья башка, будешь носить такой маслёнок - всю одёжу испачкаешь! Смотри, как я делаю.
- Что-то я не пойму, что, в конечном счёте, решил Брюс? Что будет? – допытывался Ипатов.
-Будет конец, всему делу венец, как в сказке.
- Вы конкретно ответьте.
- Я конкретно и говорю, что наш Собакин уже не тот, понял? Изменился он, ох как изменился. Видел, какие у него глаза стали? Жёсткие. Видно, что мыслями он уже не здесь. Понятное дело, за десяток лет закис на мелочи – размяться захотелось. А ироды эти, должно, крупными делами поманили. Это, брат, такое дело, что не всякий устоит.
- А со мной что будет? – не выдержал Александр Прохорович.
- Тело будет, а жить будет нечем. После того, как здесь пообтёрся, тебе любая другая служба придорожной пылью покажется. Не хнычь, Сашок, ты - парень правильный, я тебя пристрою.
-  Может он меня ещё при себе оставит, как обещал.
- Вот ты всё сокрушался, – Канделябров лязгнул затвором кольта, –  что «Чёрное сердце» может вред принести окружению владельца. Бабские бредни. Закавыка тут посерьёзней. И Вилим это знает, но помалкивает. Почему кольцо так названо? Да потому, что делает чёрным сердце того, кто его носит. Жестоким и неуступчивым. Таким и должен быть Рыцарь - Великий Избранник, в должность которого вступил Собакин. Беспощадный к врагам Ордена – вот кто им нужен. Он таким и будет. Слышал, что его дед написал о монархии? Она им мешает. Это устроение мiра по Божьему примеру им мешает! Вот он и будет её устранять. Не здесь, так в другом месте. Ты подслушивал наш разговор и знаешь, что я предлагал ему помощь сговориться с нашими.
- И что?
- Ничего. Я тебе говорю – он принял решение.
- И что теперь будет?
- Что ты заладил: «что будет, что будет?», – Канделябров крутанул барабан револьвера. – Я тоже приму решение.
- Неужто вы его бросите? – изумился Александр Прохорович.
- Я врагам Империи не слуга. Знаешь латинское выражение: «Vae victis» - «Горе побеждённым»? Нет?  Тогда слушай. Вождь племени галлов Бренн за 390 лет до Рождества Христова наголову разбил римские войска, вошёл в Рим и разграбил его. Горожане стали вести переговоры с захватчиками об освобождении города и сошлись на выкупе в тысячу фунтов золотом. Но галлы, понимая своё превосходство, принесли гири с бо;льшим весом, а когда римляне возмутились, Бренн взял свой меч и демонстративно положил его на весы с обманными гирями. Дескать, помните, кто здесь победитель, и кто диктует условия. Вот тогда-то и прозвучала эта фраза. Сам понимаешь, кто побеждён, тот теряет все права и возможность требовать и оспаривать.  Так-то, вьюнош. Для меня Родина – не пустой звук. Я не могу сидеть и спокойно смотреть, как Рим готовят к захвату и разграблению. Понял? Ну что, понравилось тебе что-нибудь из этого?
Ипатову приглянулся замысловатый пистолет с ребристой железной рукояткой и продолговатой коробкой-барабаном.
- Это «Маузер» 96-го года выпуска. Калибр девять миллиметров. У таких пистолетов спусковой механизм позволяет вести только одиночные выстрелы. А этот экземпляр сделан по особому заказу и палит непрерывно: автомат. Пойдём в подвал, я покажу тебе, как он стреляет.
                                                                        
                                       ***
 
 В тот злосчастный день погода совершенно наладилась и опять наступила обжигающая жара.
Отец Меркурий начал паковать свой нехитрый скарб. Куда он собрался – никому не говорил, а только тяжело вздыхал. Но не в Канаду, а куда-то в Сибирь, что ли. Батюшка куксился, хлюпал носом, всех крестил, а под конец пошёл прощаться с племянником в кабинет. Что между ними произошло – неизвестно, но только вышли они оттуда, как после бани: оба красные и недовольные друг другом.
За поздним ужином хозяин дома объявил новое решение: он купил два билета до Парижа на утро следующего дня, куда собрался ехать вместе с Катериной Павловной. Вильям Яковлевич решил не лишать обожаемую молодую жену свадебного путешествия. Возможно, у них там будет время съездить в Лондон и присмотреть себе на будущее подходящий дом. Недели через три они вернутся, и только тогда, он уедет один и надолго.
Стемнело. Все сидели за столом долго, не зажигая света, с хмурыми лицами, как на поминках, а потом разошлись по дому кто куда, и только Александр Прохорович с иеромонахом остались сидеть в столовой. Разговаривать не хотелось. Было желание молчать, как перед дальней дорогой.  В этот момент раздались подряд два выстрела в кабинете Собакина. Ипатов, а за ним и отец Меркурий бросились наверх. Дверь в кабинет была нараспашку. Молодой человек подбежал первым и оторопел от увиденного: на полу, в крови, лежал бездыханный начальник. В его руке был зажат револьвер. Над ним склонился Канделябров, тоже с оружием. Он резко выпрямился, повернулся к двери и направил свой кольт на вошедших. Позади них пронзительным голосом закричала подбежавшая Катерина Павловна и упала в дверях без сознания. Ипатов рванулся к ней.
- Ни с места! – крикнул ему Канделябров. – Чем дольше она будет без сознания, тем лучше.
Потом он тяжело опустился в кресло, но оружия не убрал.
- Что же ты натворил, аггел? – дрожащим голосом произнёс старший Собакин.
- Это вы не по адресу, отче, – тихо произнёс Канделябров. – Я только оборонялся. Это Брюс хотел меня убить.
- Убить?!
- Мы с ним выяснили наши отношения до конца и, когда я сказал, что больше у него не служу и не стану молчать о том, что знаю, он наставил на меня револьвер.
Отец Меркурий склонился над племянником.
- Он мёртв, – чуть слышно проговорил Канделябров. – Я попал ему прямо в сердце.
Ипатова трясло. Да как! Помимо его воли тряслись колени и видимым образом дёргались руки. Он непонимающе смотрел на них, как на посторонний предмет.
- Ох, горе-то, какое! Аспид ты, пригретый на груди, что натворил! Катерина очнётся, что ты ей скажешь, как в глаза посмотришь? Вилли, кровиночку мою последнюю, убил, пёс шелудивый, –  причитал батюшка, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.
- Отец Меркурий, Ипатов, выслушайте меня, – твёрдым голосом заговорил Канделябров. - Я – офицер секретного подразделения Имперской разведки по борьбе с тайными организациями на территории России и за рубежом.
Старшего Собакина поразил столбняк, а Ипатов враз избавился от трясучки и просто закаменел, открыв рот. А лже-слуга продолжал:
- Её создал давно, как структурное подразделение финансовой разведки и успешно развил до тайного отдела секретной политической службы, умнейший человек своего времени - генерал-лейтенант, граф и министр финансов - Егор Францевич Канкрин. Моё дело: пресечение деятельности иностранных секретных группировок, нацеленных на подрыв Российской Империи. Ваш племянник, отче, был уверен, что я рядовой агент из особого отдела охранки, который уволился из её рядов ради более интересной службы у него. На самом деле я выполнял задание и был приставлен к Собакину для того, чтобы собирать информацию о действиях иностранной агентуры на территории России. Мне надо было предупредить наших, если Брюса, как очень опытного и знающего члена могущественной международной организации, опять притянут для активной работы. Последние годы Запад усилил свои действия против России, и наша разведка была уверена, что такую фигуру, как Собакин в покое не оставят. У меня есть сведения, что его предшественника убили свои, чтобы заставить Брюса «проснуться». Я выполнял свою работу и служил Вилиму честно, как мог. При этом, прожив с ним под одной крышей не один год, я хорошо узнал этого человека и всегда докладывал начальству, что его можно и нужно перетянуть на нашу сторону. Ипатов, вы свидетель, как я пытался его уговорить. Сегодня я сказал ему, что он мог бы работать на Россию скрыто. В его жизни ничего бы не изменилось. Он не сразу мне поверил, а когда, наконец, понял, кто я – разъярился. Ещё полчаса назад он категорически отказался сотрудничать с нами и сказал, что убьёт меня без сожаления. Мой выстрел оказался первым. Клянусь честью – это так и было.
В это время за спинами мужчин зашевелилась Катерина Павловна и все увидели, что она в сознании и внимательно слушает рассказ убийцы. Ипатов помог ей сесть на диван. Молодая женщина расширенными от ужаса глазами смотрела на бездыханное тело мужа, лежащее в луже крови.
А Канделябров, не обращая на неё внимания, продолжал говорить:
- Поймите, по своей международной деятельности, Вилим - враг Империи. Его всё равно взяли бы и, если он не стал бы работать на нас, наверняка уничтожили. Ему даже каторга не светила.
- За что? – изумился священник.
- Повторяю, он входил в международное тайное общество, которое ставило перед собой цель -  свержение всех самостоятельных монархий мiра. Ваш племянник, проживший на Родине последние десять лет кряду, имел здесь самые широкие связи в разных слоях общества, что могло дать ему огромное преимущество при участии во всякого рода операциях, подрывающих безопасность нашего государства. Из весьма надёжных источников я знаю, что ему должны были поручить дискредитацию или даже уничтожение ряда влиятельных государственных лиц, которые будут противиться втягиванию России в большую войну. Ипатов, я хорошо знаю французский язык и поэтому понимал разговор Собакина с членом их организации. Он открытым текстом объяснил, что требуется от Вилима: убирать с дороги неугодных Ордену людей при большой политической игре, которая вот-вот начнётся в мiре. И Брюс ему не возражал, – Канделябров прищурился и отчеканил жёстким голосом: – Сын в отца, отец во пса и все в бешеную собаку.
Отец Меркурий открыл было рот, чтобы ответить, но только махнул рукой.
- Надо вызвать полицию, – продолжал Канделябров. - Я им сообщу свой статус, чтобы они смогли вызвать сюда моих товарищей. Эта смерть не должна стать достоянием гласности, по крайней мере, на первых порах. Надо торопиться, чтобы Орден не узнал о своей потере раньше времени. До прихода полиции важно забрать из сейфа расшифровку послания графа и отдать её моему начальству. Если этого не сделать сейчас, то её заберёт Орден. Вилим не успел им отдать…
Больше он не произнёс ни слова. Раздался третий выстрел за вечер, и тайный агент рухнул как подкошенный.
Ипатов со старшим Собакиным обернулись. Стреляла Катерина из своего маленького браунинга, который буквально накануне подарил ей муж. После выстрела она выронила оружие, закрыла лицо руками и зарыдала.
- Убила, – пискнул Александр Прохорович, наклонившись над бывшим другом. - Пробила ему башку.
Отец Меркурий вдруг бросился к письменному столу и стал в нём рыться.
- Ты не знаешь, где паспорт Катерины? В сейфе? Где ключ? Открой.
Ипатов повиновался в полусознательном состоянии.
- Ага, нашёл, – удовлетворённо проговорил отец Меркурий. - Теперь нужно найти билеты на поезд до Парижа и деньги. Это что за купюры? – спросил он Ипатова.
- По-моему, французские франки, – определил Александр Прохорович и спросил: - Вы что задумали?
- Попробую увезти Катерину заграницу. У меня тоже на руках заграничный паспорт. Ей нельзя здесь оставаться, понял? Слава Богу, все привыкли к шуму на Сретенке – на пальбу, вроде бы, никто не обратил внимания. Сколько времени? Второй час ночи? Катюша, нам надо быстренько собраться и уходить отсюда. Возьмём только самое необходимое. Поезд отходит в девять утра. Значит, переждём свободное время в заказной комнате вокзала. Дай-ка мне, детка, твой пистолет. Я его где-нибудь по пути в отхожее место брошу.
- А как же я? – с надрывом в голосе спросил Ипатов.
- Ты останешься здесь. Будешь один за всех, как у этих, как их там, мушкетёров, чтоб им, масонским душам, пусто было. Понял? А сейчас уходи домой. Завтра утром, как ни в чём не бывало, придёшь на службу и тут же беги за дворником: вызывай полицию. Сам ничего не бойся: здесь такие люди замешаны, что на тебя подумают в последнюю очередь. Главное, стой на своём, что ничего не знаешь – самая для тебя выгодная позиция. Скажешь, что я уехал с Катериной заграницу, а когда и куда – не знаешь. Секретарь не обязан знать семейные дела. Вот и всё. После всех формальностей дождёшься определения по наследству и телеграфируешь мне на главпочтамт в Париж, что и как. Деньги возьми. Тут я вижу у Вилли, кроме франков, три тысяч нашими. Бери-бери. Они всё равно пропадут, когда полиция явится, а тебе они пригодятся. Здесь всё опечатают и счёт в банке закроют. Как Вильяма хоронить будешь? Что значит почему? Больше некому. Не на этих же, анафем, перекладывать такое дело. Отпевать зови из Чудова –  сошлись на меня – сделают всё как надо. В крещении он Владимир, запомни.
Мужчины замолчали.  Ипатов всё медлил уходить. Он хотел сначала удостовериться, что Собакины без приключений покинут особняк.
Вдруг, Катерина Павловна резко вскочила с дивана и бросилась на мёртвое тело мужа. Она стала исступлённо целовать его лицо и окровавленную грудь, вскрикивая:
- Любовь моя, как мне жить без тебя, как дышать, скажи!
У Ипатова всё внутри перевернулось от жалости. Он попытался оторвать её от трупа.
- Я никуда не поеду, никуда от него не поеду, – повторяла обезумевшая женщина.  -  Вы что, не понимаете, что я не хочу жить! Ипатов, позовите Спиридона Кондратьича. Только он может сказать, что мне делать.
Видно было что, совершив убийство в помешательстве рассудка, она не помнила того, что сделала и даже не видела Канделяброва, который лежал в луже крови за креслом Вильяма Яковлевича. Отец Меркурий на её слова только крестился. Он в ужасе подумал, что не сможет с ней справиться в таком состоянии и увезти из страны. Почувствовав его сомнения, Ипатов с утроенной силой приступил к уговорам:
- Катерина Павловна, голубушка, нельзя вам здесь оставаться. Подумайте о маленьком. Вильям Яковлевич вам не простит, если с ним что-нибудь случится, и вы не сохраните наследника. Здесь скоро будет много чужих людей, которые замучают вас своими вопросами. Вашей беде нельзя помочь, но надо избавить от неё ребёнка Брюса.
Потихоньку, он заставил её встать и, продолжая говорить одни и те же доводы на разные лады, гладя по голове, как малого ребёнка, повёл в её комнату, где помог собрать небольшой дорожный саквояж. Уже посветлело небо, когда они уехали на вокзал, оставив его один на один с двумя дорогими ему мертвецами. Александр знал, что надо уходить, но медлил. Он обошёл весь дом, прощаясь с ним, как с живым существом, родней которого в Москве у него не было и уже не будет. За ним неотступно шёл Бекон. Кухня, столовая, «маскарадная», комнаты Канделяброва. Ему казалось, что он даже видит Спиридона, который печально кивает ему, как бы говоря: ничего не поделаешь, вьюнош, терпи. Ипатов заглянул в ванную и совершенно явственно услышал голос Собакина, который беззаботно напевал свою любимую:

«Над Москвою тучи ходят,
Ветер яростно шумит.
У красавца удалого
Сердце ноет и болит.
Эх, сердце ноет и болит!».

 Ему даже послышался плеск воды в пустой ванне. Он испугался, что сходит с ума и побежал на второй этаж. Зашёл в комнату Кати, где когда-то жил сам, постоял, повздыхал и отправился в кабинет. Там, как и в первый раз, когда он пришёл наниматься на службу, с портрета смотрел фельдмаршал Брюс. Его тяжёлый взгляд будто спрашивал: «Хватит ли у вас, выдержки и сил, молодой человек, чтобы исполнить свой долг?»  Ипатов задумался, потом открыл сейф, взял чёрный футляр с посланием графа, спустился в кухню и сжёг его в печке. Вернувшись в кабинет, он подошёл к своему начальнику. Мертвенная бледность разлилась по лицу Собакина. Выражение удивления на нём прошло. Разгладились складки у рта и между бровей. Появилась спокойная сосредоточенность. Александр Прохорович нагнулся и снял с его руки «Чёрное сердце». Потом скосил глаза на друга сердешного. На него смотреть не хотелось: полголовы Канделяброва было залито кровью, в виске, куда попала пуля, зияла дырка.
«Горе побеждённым», - вдруг вспомнилось ему.
 Он подманил кота, взял его на руки и вышел на ещё сонную Сретенку, захлопнув дверь голубого особняка.
                                                                         
                                        ***
 
Началось следствие. Ипатов тупо повторял одно и то же. От него вскоре отстали. В этом ему помог дядя, Фёдор Кузьмич. Александр Прохорович похоронил Собакина рядом с могилой графа, на старом лютеранском кладбище, где был родовой склеп Брюсов. Народу пришло много. За одну ночь на каменном надгробии Вильяма Яковлевича появилось изображение тамплиерского креста и черепа с перекрещенными костями. Откуда? Бог весть. Канделяброва похоронили с военными почестями в Санкт-Петербурге, на Никольском кладбище. Ни Елена Васильевна, ни Ипатов на похороны не поехали, да их никто и не звал. Уладив все дела по наследству, бывший помощник известного на Москве частного сыщика Вильяма Яковлевича Собакина уехал к себе, в Сергиев Посад и поступил там на копеечную службу. После трагедии к нему дотошно приставал господин Мозен: он всё искал какие-то документы и кольцо «Чёрное сердце». Сулил большие деньги. Ипатов только разводил руками.
В январе следующего года Катерина Павловна родила в Англии сына Роберта и обосновалась в Лондоне на постоянное жительство. Она зовёт своих спасителей приехать к ней в гости. Откликнулся один Ипатов. Отец Меркурий в Европе не задержался, а вернувшись домой, опять поступил в Чудов. Там у него связи. Теперь у начальства хлопот с ним нет. Батюшка присмирел и больше не затевает обличительных споров. Он много молится и часто говорит о грядущих бедах. Ему не верят, но и не перечат, потому что считают повредившимся в уме, с тех пор, когда на дом его единственного племянника было совершено разбойное нападение, и тот был убит. Ипатов навещает его в Кремле. О прошлом они не говорят. Осенью Александр Прохорович водил отца Меркурия в театр, на премьеру оперы «Царская невеста». Старик на сцену не смотрел, сидел, опустив голову, и тихо плакал.  Жениться Ипатов не собирается, а только твердит, что «от баб все напасти». Говоря это, немолодой уже по виду человек, всегда мотает рано поседевшей головой, как будто хочет отогнать от себя воспоминания прошлого. Он думает годик-другой подкопить деньжат и обязательно поехать в Англию проведать Катерину Павловну и её сына. Александр Прохорович непременно возьмёт с собой толстую свечу, в которую спрятал «Чёрное сердце». Он отвезёт реликвию крестоносцев маленькому Роберту Собакину – Брюсу. В мистику этого камня коллежский регистратор  больше не верит -  испытал на себе.

                                 ПОСЛЕСЛОВИЕ
Два года спустя, после смерти матери, Ипатов наконец смог уехать в Англию, где следы нашего героя затерялись и точных сведений его пребывания родственники больше не имели. Но вот общие знакомые рассказывали, что видели Александра Прохоровича в европейских столицах в обществе известного английского иллюзиониста, поразительно похожего на покойного Собакина. Да так, что поначалу, люди, знавшие Вильяма Яковлевича, пугались такому сходству. И, будто бы, Ипатов работал у этого иностранца ассистентом. Чудно!                                                                                                            
Позже, уже во время войны с Германией, офицер, знавший покойного Собакина, с удивлением рассказывал, что видел Александра в Барановичах. Там он какое-то время находился вместе с корреспондентом газеты «Таймс» Стенли Уошбурном в ведении генерала Хенбери-Уильямса - английского представителя при Царской Ставке. Хотя, может это и неправда, потому что у того лица фамилия была иностранная, хоть и говорил он по-английски с акцентом. Бог весть, был ли это Ипатов, и каким ветром занесло его на столь трагическую высоту русской истории!                                                                        
Божились, что видели его в 18-ом году в Москве. Дескать, он, как и прежде, под своей фамилией разыскивал отца Меркурия, которого к тому времени уже не было в живых. Осенью 17-го, во время московской революционной, братоубийственной бойни и обстрела кремлёвской территории он был убит, защищая от осквернения и разграбления храм своего любимого Чудова монастыря. Его закололи штыками прямо у алтаря. Тогда там погибли сотни людей.
Потом был слух, что в 19-ом, при иностранной военной интервенции на Севере, Ипатова видели в Архангельске, а потом у Колчака. Но достоверных сведений никто не имел. Не до того было.

                                     Конец


                                                                   


Рецензии
Начну с того, что автор – безжалостный человек. Это, разумеется, шутка. А её подоплёку поймёт тот, кто прочтёт роман.

Не шутка в том, что «Горе побеждённым» замечательное произведение. Серьёзное, обстоятельное, мощное, сочное. Если пренебречь дотошностью, можно смело признать – перед нами солидный портрет определённого времени. Почему я так говорю? Потому что по прочтении романа не почувствовать себя этаким знатоком представленной эпохи практически невозможно. Трудно вообразить, какую гигантскую предварительную работу провела автор. В этом смысле произведение настольно информативно – диву даёшься! В романе под восемь десятков конкретных персонажей, добрая половина из которых не просто поименована, а представлена внешне в мельчайших подробностях. Мало того, между собой они уникальны. Согласимся, труд ещё тот! Да и не только в персонажах дело. Мы видим Москву более чем столетней давности такой, как если бы жили в ней сами: улицы, архитектуру, внутреннее убранство домов, предметы обихода, одежды, кухню, манеры и обычаи… Да, здесь почти нет тогдашней общественно-политической жизни, но и роман не о ней. Зато есть массивы иных сведений: о столице, церкви, масонах, присутствуют солидные рассуждения об истории страны, уровне жизни, взаимоотношениях мужчин и женщин…

Несмотря на интригу, повествование ведётся неспешно, чем напоминает классические детективы прошлого. «Горе побеждённым» по сути и есть детектив. В первой трети романа (последняя неделя апреля 1900 года) расследуется дело о пропавшей девушке, а дальше (лето того же года) – дело о пропаже алмаза. Эти две разновеликие части романа можно воспринимать в качестве отдельных произведений. По существу они объединены лишь тем, что оба дела расследует одна команда сыщиков. И лично мне представляется, что если бы автор не жадничала своим временем и талантом, то на радость благодарному читателю легко могла бы дополнить эту серию новыми делами. Например, касательно мая того же года – между «невестой» и «алмазом». По крайней мере наша команда ищеек была бы в том же составе. Кстати, о них.

Я бы сказал, что в романе нет главного героя, их одновременно сразу три. Это частный сыщик Собакин (настоящий профессионал своего дела, интеллектуал), его старший помощник Канделябров (человек поистине незаменимый во всём) и младший помощник, а потом и секретарь Ипатов («вьюнош», «защитник людей» и «прелесть, что за анахронизм»). История, собственно, и начинается, когда в эту команду вливается третий. Каждый из них – уникальная, неповторимая, колоритная персона, к которой не обнаружить симпатии кажется невероятным. Во второй части команду опосредованно дополняет отец Меркурий (в моём собственном представлении один в один умилительный дьячок из «Дачной поездки сержанта Цыбули»), но он, понятно, не сыщик… Обращаю отдельное внимание читателя на образ Канделяброва – это огромный и неоспоримый успех автора. Лично я от него просто в восторге!

Особо отмечу внимание автора к домашним питомцам. Некоторые из них удостоились прямо-таки феерического описания. Я имею в виду красноречивого попугая Ушинского, ласковую собачку Риску (по словам Канделяброва, «настоящая христианская душа, которая Бог весть по какой причине промахнулась и не попала в человеческий облик») и главным образом, конечно же, кота Бекона. Этот «толстый рыжий ленивец с отвратительными повадками вора и бабника» украсил собой роман, как одуванчик украшает весенний газон – однозначно. «Животное очень любило суету и своё непременное в ней участие»; «Лопаясь от сытости, нагло выпрашивал печёночный паштет», ну и т. д. Строки о Беконе без улыбки читать невозможно.

Вообще смешного в романе достаточно. Чего стоит хотя бы канделябровское о женщинах: «Все их поступки натурой их вредной определяются». Или, вот, монастырский сторож о духах: «Чего только люди не придумают, чтобы воздух испортить». Или обнаружение у Катеньки «одного дурацкого недостатка: девушка любила читать»… Но помимо этого много и поучительного. Клубный староста Шаблыкин, например, сказал так: «Ещё ничего не знают, а уже выводы делают». Ну разве ж это не про нас с вами, люди? Или Гольдштейн: «В каждой религии есть место для сказок». Или главный герой: «Даже если вы будете в голос кричать о том что узнали – вас не услышат, а посчитают сумасшедшим». И много чего ещё... Завершу эту часть цитатой из одного письма в романе: «В XXI веке на Земле появятся люди без души… человечество, образно говоря, потеряет душу, то есть падёт нравственно и морально»… Сдаётся, есть тут о чём нам хорошенько подумать.

Роман не только интересный и познавательный – кое в чём он очень неожидан. В чём именно – читайте, дамы и господа.

В конце обращусь к автору словами одного из героев его же романа, без стеснения выдав их за свои: «Надо же, как у него всё спеклось в один ком… Какими знаниями надо обладать и упорством в достижении цели, чтобы совершить такую работу!.. Это ж надо, какую он длинную цепочку человеческих жизней выстроил… И ошибиться… нельзя, иначе из неверного образа одного… выйдут и все остальные. Исторические факты тоже важны: надо было увязать судьбы… с тем временем, в котором они будут жить. Немыслимо, как ему всё это удалось!» Браво, Ольга.

Игорь Мордовцев   29.04.2017 06:40     Заявить о нарушении
Огромное спасибо за такую подробную рецензию! Читала и старалась не улететь на небо от приятности! И, главное, что Вы поняли, сколько пришлось перечитать исторической литературы и архивных документов. Я, к примеру, отвечаю даже за нумерацию домов улицы, по которой во второй части романа Ипатов шёл на работу, и что в этих домах располагалось на то время, не говоря уже об исторических событиях или биографиях известных людей. То, что выложено на суд читателя, к сожалению, имеет неполный вид. Я не очень хорошо разбираюсь в компьютерных программах, но, как мне сказали, нельзя было поместить сноски, как это делается в печатных изданиях. У меня их в романе около 400, где я отмечаю источники или комментирую исторические события.Ну что поделаешь!
Еще раз благодарю за терпеливое прочтение, так как полагаю, что вчитаться получается не сразу. Возможно, первая часть излишне копирует беллетристику того времени (неспешность изложения). Роман-то ретро!


Ольга Сухаревская   29.04.2017 10:06   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.