Райская пташка

   

     Я проснулся оттого, что мои губы пересохли. Пересохли и растрескались, наверное, как корка песка в аравийской пустыне. Скосив глаза на прикроватную тумбочку, увидел, что стакан пуст и сух. Ни заветной бутылочки с минералкой, ни пачки сока  –  ничего, чем можно было бы смочить губы и саднившее от жажды горло. Жена отдыхала в комнате через коридор и по своему обыкновению спала очень крепко. Даже похрапывала. 

     С вечера, я слышал, она допоздна наслаждалась громкой музыкой, пила вино и ела солёный сыр сулугуни. Устроила себе праздник. Правда, что-то не пойму, в честь чего? Не то чтобы я так сильно беспокоился за неё – просто констатировал факт. Вчера же она и мне принесла кусочек этого сыра и бокал вина. Зачем только я съел этот сыр! Вино же только усилило мою жажду.

     На кухне из плохо закрытого крана капала вода.Капли прозрачной, чистой и холодной воды методично наполняли ведро и уже, скорее всего, переполнили его, и вода тонкой набухающей пленкой медленно завоёвывала кухонный пол, подступаясь к порогу.

     Мне вспомнился жаркий – прежаркий день в южной степи, когда мы, забытые всеми школьники, измученные летней отработкой на молодой лесополосе, побросали свои мотыги, которыми обрабатывали неокрепшие саженцы и, припав к мутной луже на дороге, жадно пили, позабыв обо всём на свете. Кажется, мы тогда осушили всю лужу. Уже потом, когда нас развезли по домам, напоили нормальной водой и накормили, я ещё какое-то время прислушивался к тому, как жук – плавунец, проглоченный из лужи, пытается выбраться из моего желудка на волю. Ладно бы жук, а вдруг это было бы нечто не такое безобидное?

     За окном было ещё темно, значит, дождусь воды я не скоро. Жена обычно заглядывала ко мне, когда солнце, окрасив в красный цвет соседнюю стену хозяйственной постройки, медленно перебиралось на подоконник, а потом, также не спеша, прокравшись по полу, поднималось уже жарким золотом ко мне на подушку. Не скоро! Я потрогал рукой стену. Горячая ладонь ощутила приятную прохладу, однако довольно быстро стена стала такой же горячей, как и я сам. Опустил руку на холодный металл кровати. Но и кровать через пару минут раскалилась как горн в кузнице и стала жечь руку. Боже мой, скорее бы утро!

     Я пошевелился, задергался, пытаясь скинуть с себя жаркое одеяло, и нечаянно опустил с кровати ногу на прохладный пол. Моя жажда была так велика, что я и сам не понял, как встал с кровати. Давненько я не проделывал это! С тех пор как меня разбил этот проклятый инсульт. Держась за стену, направился на кухню. Я не шёл. Так не идут, не чувствуя своего тела и не ощущая земного притяжения,а скорее, летел! Вскоре мне и за стену держаться не пришлось. Я просто парил к переполненному на кухне ведру с водой. И потом как воздушный шарик за ниточку держался ртом за кран и пил. Когда я осушил все трубы водной магистрали, когда осушил поселковую водонапорную башню, мне, наконец, показалось, что я твердо стою на ногах. В моих ушах зазвучала музыка, а сердце переполнилось всеобщей любовью. Так хорошо мне бывало только после обезболивающего укола. Когда изматывающая, вечная боль вдруг разом исчезала, и приходил спасительный сон. Но сейчас, после того как я утолил жажду, мне было несказанно, во сто крат лучше. Я чувствовал, что музыка в моих ушах звучала всё громче и громче. Мало того, мне стало казаться, что она заполняет помещение кухни и уже разносится по ночным улицам посёлка. Определенно, она звучала не в моей голове, а на улице!

     Легко, совершенно спокойно, словно и не был измучен длительной болезнью, я вышел во двор. Вышел во двор, залитый лунным светом, и обомлел. На раскидистой березе, закрывавшей густой чёрной тенью полдвора, сидела, как игрушка на новогодней ёлке, сверкая отражённым лунным светом, невиданная птица! Была они величиной с голубя. На её маленькой головке высился драгунским кивером пёстрый хохолок, а пышный золотистый хвост свисал как у павлина. Раньше на березе всегда бесчинствовали стаи воробьев. Мне даже приходилось накрывать чем-нибудь свою машину. Иначе она становилась белой от их помёта. И вот береза дождалась, наконец, такой невиданной гостьи!

     Я смотрел на птицу во все глаза. Такой красоты я ещё не видел. Птица сидела тихо, отчасти скрытая березовой листвой. Но я видел, какой необычайной, волшебной расцветки были её перышки. Грудка у неё была ярко желтой, хохолок искрил красными, даже багровыми блёсками, а хвост золотился, отливая зелено – голубым. При этом было слышно чудесную музыку. Может быть, даже, она исходила от этой волшебной птицы. Позволив полюбоваться собой, птица вдруг бесшумно вспорхнула и улетела. Улетела в сторону лога за рекой. Тем не менее, музыка продолжала звучать. Я вышел за ворота и увидел посередине белой от ночного света улицы тёмную траншею. В ней, скрытые от посторонних глаз, находились три человека. Были видны только их головы и поблёскивающая в ночи сталь музыкальных инструментов, из которых они и выдували ту изумительную музыку, которую я слышал.

     "Так вот оно в чём дело!" – подумал я и, подойдя к ним ближе, присел на корточки. Человек, игравший на трубе и одновременно умудрявшийся кивком головы, взмахом руки руководить игрой музыкантов, кивнул мне и опустил трубу.

     Я узнал его. Как узнал и двух остальных игроков. Это был адвокат Полуянов. Тот, что играл на тромбоне, был следователем Витальчиковым, а игрок на валторне – судья Бахметьева.

     – Так вот оно в чём дело! – уже вслух произнёс я. – Это вы тут руководите!

     –  Отнюдь! – сказал адвокат Полуянов, продолжая едва заметными движениями руководить игрой музыкантов. Его круглое гладкое лицо, как резиновый мяч, излучало уверенность в своей правоте. –  Я вообще ничего не решаю, не то, что руководить. –  Заметьте, –  он кивнул в сторону судьи Бахметьевой, –  вот кто исполняет главную партию.

     –  Разве можно на валторне исполнять главную партию? –  усомнился я, глядя на приземистую, грузную женщину, которая, казалось, ничего не видела и не слышала, а лишь старательно раздувала щёки. И тут же добавил. – Видать, вы любите аллегории! По – моему во всей вашей музыке тон задаёт тромбон!

     – Я вижу, вы слишком много понимаете, –  вмешался в наш разговор следователь Витальчиков. Своей трехдневной щетиной на нездоровом желтом лице он колол меня на расстоянии. Следователь перевернул инструмент вниз и, сняв с него мундштук, стал вытрясать из тромбона скопившуюся влагу. – Шли бы вы куда шли. –  И он прошил меня своими узкими волчьими глазами.

     Только тут я заметил, что, несмотря на то, что и труба адвоката и тромбон следователя на время их разговора со мной выпадали из игры, партия их продолжала слаженно звучать. "Так это только видимость!" – догадался я. –"Музыка идёт не из этой ямы!"

     И я бросился бежать в сторону лога, к реке, надеясь ещё увидеть свою райскую птицу, что недавно гостила в моём дворе.

     Я увидел её, как только миновал небольшой овражек. Птица легко парила в лунном сиянии над рекой. Казалось, она купалась в серебряных струях, нисходящих из космоса. При этом птица медленно роняла на реку, белую от ночного света, свои перья. Они плавно пушистыми снежинками падали, сверкая под Луной таинственным огнём, в густые камыши.

     Холодея, словно замерзая от белого лунного излучения, я увидел, как устало, сам собою, отвалился набок массивный прибрежный Вороний камень, обнажив под собой клад. Не знаю, почему этот камень назывался Вороньим. Может быть потому, что был чёрным, а может быть потому, что на нём вороны любили расклёвывать свою добычу. Не знаю. Только это место на реке так и называлось – Вороний камень.

     Несмотря на зловещее название, это было любимое место отдыха для всех жителей посёлка. Здесь купались, загорали, выросли я, моя жена, моя дочка. Поэтому совсем не случайно, думаю, я оказался здесь и мне открылся этот клад. Я развернул пластиковый пакет, в который он был упакован и обнаружил завернутый в белую тряпку пистолет. Тяжелый, чёрный, с рифленой рукояткой пистолет "ТТ"

     "Духу не хватит!" – услышал я голос жены. – "Ничтожество!"

     " Я в тебя всегда верила!" – сказала где-то далеко - далеко моя дочка.

     "Всё довольно просто и даже банально", – вставил своё слово следователь Витальчиков.
 –  Иногда человеку не удаётся адекватно оценить конкретную жизненную ситуацию и выйти из неё с честью".

     " Не делайте поспешных выводов, господин следователь, – вступился за меня адвокат Полуянов. – Всем известно, следственные органы либо излишне драматизируют дело, наворотив семь вёрст до небес, либо бросаются в другую крайность, упрощают ситуацию до несерьёзного анекдота! Жизнь гораздо сложнее, чем вы её рисуете в своих протоколах!"

     Я не заметил, как у меня на лбу выступила испарина, пока я крепко сжимал, так что побелели костяшки в пальцах, пистолет. У меня хватит духу! Ещё как хватит! И моя жизненная ситуация совсем не казалось мне сложной и безвыходной. Ещё никогда в жизни я не был так уверен в своем решении.

     Протяжные, тоскливые крики, разносившиеся далеко по реке, заставили меня встрепенуться. Это улетала моя диковинная, райская птица. Она летела прямо на потускневшую уже в предрассветном сиянии Луну и вскоре превратилась в точку и затем совсем исчезла.

     Напившись из родника, бьющего неподалеку от Вороньего камня, я ощутил, что наконец-то смог утолить изводившую меня жажду. Отряхнув с одежды капли воды, я огляделся. И правильно сделал! Из-за пригорка ко мне, пригнувшись, подбиралась троица из "оркестровой" ямы. Теперь они были без инструментов. Поняв, что они обнаружены, следователь Витальчиков, несколько сконфуженный, выпрямился и едва уловимым движением рук сделал знак своим спутникам, чтобы они не высовывались. Будто я собирался открыть по ним огонь из пистолета!

     –  Спокойно. Спокойно. – Сказал мне Витальчиков. –  Ты сейчас медленно кладёшь пистолет на землю и идешь с поднятыми руками. И без глупостей! Мы хотим тебе только добра!

     Пока он говорил, адвокат Полуянов стал обходить меня с левой стороны, а судья Бахметьева – с правой.

     Я не стал дожидаться, пока они возьмут меня в клещи, бросился со всех ног по направлению к автотрассе, протянувшийся за посёлком. Я легко обошёл Бахметьеву, неуклюже пытавшуюся меня поймать. Она растопырила руки в стороны и зажмурила почему-то глаза, словно играла со мной в кошки – мышки, поэтому вместо того чтобы схватить меня, она ухватила следователя, и они вместе повалились на землю. Воспользовавшись суматохой, я оторвался от них и остановил двигавшуюся по направлению к станции старенькую легковушку.

     –  Выручай, земляк! – крикнул я водителю, – опаздываю на поезд!

И сунул ему тысячную бумажку. Спрятав деньги, водитель нажал на газ.

     – Успеем, не боись! Мой мустанг даром, что корыто, а разгонимся – не остановишь!

     –  Давай друг, давай! – я сунул ему в карман ещё тысячу рублей. Следователь Витальчиков бежал как серый волк по степи за ямщиком. Не отставал от нас, забегал то с одной стороны, то с другой. Но наконец-то машина, действительно, разогналась, громыхая железом, казалось, ещё немного, и мы взлетим. Ну, слава Богу! Оторвались!

     –  Ну вот, а ты боялась, –  сказал он не без гордости.

     Я испытал в эту минуту чувство благодарности к этому простому мужику и даже безграничное доверие.

     –  А чтобы ты сделал, –  сказал я, не отрывая своего взгляда от стремительно набегавшей на капот машины белой разделительной линии на дороге, –  чтобы ты сделал, если бы твою дочь изнасиловали и убили?

     –  Ты что, с печки упал? – водитель непроизвольно сбросил газ и тут же добавил: –  Что сделал, что сделал! Убил бы! И всё мужское хозяйство его нахрен бы отрезал! Вот чтобы сделал!

     Я еще крепче сжал рукой в кармане куртки пистолет, а моя благодарность к водителю переросла в братскую любовь к человеку, с которым меня не только не связывали какие-бы то ни было родственные узы – я даже совсем не был уверен, что мы земляки. Вполне могло статься, что он был проездом через нашу область. Я крепко, по-мужски, пожал ему руку, и вышел. Поезд уже стоял у платформы. В какой-то момент, поднимаясь в вагон, я заметил краем глаза, как в соседний вагон, уже на ходу, на последнюю ступеньку лестницы, заскочил адвокат Полуянов. "Обознался" – подумал я. – "Он никак не мог меня догнать!"

     Оказавшись в вагоне, я долго ходил вдоль сумрачных купе, выбирая место потемнее и посвободнее. Приметив такое, взобрался на пустую багажную полку и затих. Меня раздирали неутолимая жажда и страх. Я чувствовал, как адвокат Полуянов обследует одно купе за другим. Он был хитрее и изощрённее, чем судья Бахметьева и следователь Витальчиков вместе взятые. Мои опасения усилились, когда пустовавшее внизу купе разом вдруг наполнилось людьми. Трое подвыпивших друзей, вернувшись из вагона-ресторана, шумно и весело, усаживались вокруг стола, говорили, перебивая друг друга, продолжая еще начатый в ресторане спор.

     – Да за такие дела убивать мало! – сказал один. – Сначала прилюдная, на площади, позорная порка казацкими нагайками, а потом подвесить за причинное место! Пусть висит, пока не сдохнет.

     – А ты можешь сказать, что потом вырастет из детей, для которых лицезреть такие жестокие расправы станет обычным делом? – не согласился кто-то. – Вырастет общество садистов. Если мы сейчас наблюдаем отдельные случаи, то при твоём раскладе изнасилования, убийства будут происходить повсеместно, на каждом шагу. Не надо показательных казней, не надо мести. Нужна обычная, по приговору суда, ликвидация. Не важно, каким способом: инъекцией, электротоком, обычной пулей…Главное, чтобы убийца перестал существовать, и сделано это было по суду и достаточно гуманно.

     – Ну, опять двадцать пять! "Гуманно!" – встрял в спор третий. – Я, конечно, не против, чтобы убийцу самого отправили на тот свет. Но ведь и следователь и суд не застрахованы от ошибок. Осудят какого – нибудь бедолагу за убийство, которое он не совершал, приведут приговор в исполнение и поправить уже ничего будет невозможно. И потом. Убийство убийству-то ведь рознь! Вот представьте…– он перешел на едва различимый шёпот. – У некоего добропорядочного гражданина, вот возьмем, к примеру, того, который похрапывает сейчас безмятежно над нами, изнасиловали и убили дочку. Что он делает? Добывает пистолет и убивает этого насильника. Почему? А потому, что:
а – следствие у нас любое сомнение в виновности насильника толкует в его пользу. Так велит уголовно-процессуальный закон. Скажет такой насильник, что изнасилования не было, а была обычная ссора, окончившаяся убийством, получит свои восемь, а то и меньше, лет за это убийство, отстоит, как они говорят, этот срок на одной ноге, припеваючи, и айда обратно, по ресторанам пить водку с женщиной, с которой весь срок крутил роман по переписке. Где справедливость?
б – бедный отец убитой сам превращается в потерпевшего. Этим убийством по его психике, по его душе нанесён такой сокрушительный удар, что он перестает адекватно оценивать ситуацию и сам, как он понимает своим поврежденным сознанием, устанавливает справедливость – убивает насильника. Так по твоему – и его наказывать как убийцу? Нет, так не пойдёт!...

     Мужчина непроизвольно повысил голос, но теперь уже его спутники зашикали на него, и они перешли на совсем неразличимый шёпот.

     Как я не прислушивался, ничего уже услышать не мог. К тому же мне теперь пришлось изображать спящего, и я очень натуралистично похрапывал. Мне даже начинало казаться, что я лежу не на вагонной полке, а по-прежнему в своей кровати, по – прежнему провожу сухим языком по растрескавшимся губам и пытаюсь остудить горячие ладони о холодную стену.

     В какой-то момент я вскрикнул и сказал сквозь сон адвокату Полуянову, осторожно выглядывавшему из соседнего купе:

     – Ничего у вас не выйдет, жалкие вы фарисеи! Вам не удержать меня! Я найду и убью его!
     Остаток ночи я провёл в бреду. Я метался на полке и кричал: "Пить!" И бесконечно пил, то из родника у Вороньего камня, то из водопроводного крана. Мне протягивала стакан с водой жена, давали пластиковую бутыль попутчики из купе. Я даже пил, захлёбываясь, холодное молоко прямо из литровой стеклянной банки, которую мне достала из погреба уже давным-давно забытая моя бабушка. И при этом мне всё казалось, что вот-вот уже моя станция, где мне надо сойти. Я слезал с полки, возвращался обратно, потому что поезд и не думал останавливаться. И снова слезал, отмахиваясь от участливых попутчиков, которые увещевали меня отказаться от безумной затеи.

     – Не стоит, друг! – говорил один. – Ты этим справедливость не восстановишь. Только погубишь свою жизнь.

     – Убив его, ты дашь ему искупление! – говорил другой.

     Приглядевшись, я увидел, что эти трое моих попутчиков не кто иные, как те самые адвокат, судья и следователь! Поняв, что я их пристально разглядываю, они быстро отпрянули назад, в тень, сливаясь со стенкой купе.

     Но я уже окончательно был убеждён, что райская птица, которую я видел недавно – это душа моей любимой дочки! И она взывала о мщении! Стремительно, не оставляя им шансов задержать меня, покинул я заспанный вагон.

     Пришёл в себя, когда увидел перед собой городской асфальт, влажный от утренней росы. Асфальт методично то приближался, то удалялся. Перед моим взором мелькали серый обшарпанный угол многоэтажного дома, клочок неба, с розовыми от восходящего солнца облаками, мои бегущие ноги, в стоптанных туфлях. Всё кружилось перед моими глазами, и я едва не падал от непонятной слабости. Порой мне казалось, что все мои силы остались там, где я только что лежал, на моём недавнем ложе, а бежит сейчас, сжимая в кармане тёплую рукоятку пистолета, моя внешняя оболочка. Хлёстко, как сухие пистолетные выстрелы, стучали подошвы моих туфель по щербатому тротуару, гулко билось моё сердце от торопливого бега.

     Я знал, где смогу его найти. Моё сердце вело меня прямиком к дому, где он, бросив в нашем поселке свою жену с ребенком, стал жить не иначе как с подругой по тюремной переписке. Знал подъезд и даже знал время, когда он делал вылазки в магазин и выносил на помойку мусорные пакеты. Знал даже час, когда всажу в него всю обойму из пистолета. Пули как гвозди в крышку его гроба, одна за другой, подведут все итоги жизни его мерзкой душонки!

     Сев на скамейку у песочницы рядом с детскими качельками напротив подъезда и, не сводя взгляда с забытого в песке пластмассового длинноухого зайчика, я стал ожидать его. Мне было безразлично, что будет после того, как я его убью. Главное, чтобы я увидел, что кара его настигла сейчас, на этом свете, и я не хочу перекладывать возмездие на плечи какого-то неведомого ангела в неведомом будущем. Я заслужил страданием право увидеть возмездие за надругательство над моей дочерью и за её убийство.

     Я смотрел на брошенную в песочнице игрушку и в мою память медленно возвращался тот день, когда я купил своей дочке этого смешного ярко жёлтого пластмассового зайца. Я видел её радостные глаза, слышал её смех, чувствовал её любовь и пытался как-то уложить в голове эти два таких простых обстоятельства: моей безвинной дочери нет, а он, виновник её мучений и её смерти есть.

     – Это разве справедливо? – прошептал я. Говорить сам с собою я научился, когда на мои многочисленные вопросы и взывания неизменно получал отовсюду бездушные, формальные ответы-отписки.

     – Почему же вы ограничились только одной статьёй уголовного кодекса? – вопрошал я следователя Витальчикова, когда следствие по делу им было завершено. – Почему же в обвинении не нашло отражение издевательства насильника над девочкой? Откуда взялось это " на почве личных неприязненных отношений"? Какие это еще личные отношения между моей дочерью и этим гнусным насильником? Почему же вы пошли на поводу убийцы?

     Следователь только руками разводил передо мной:

     – Нет объективных данных о насильственном половом акте.

     – А его собственные признания на первых допросах?

     – Он от них отказался…

     – Отказался! А если бы он и от своего признания в убийстве отказался? Совсем отпустили бы с миром?

     Я хотел бы задать вопросы и судье и посмотреть ей в глаза – почему же она вынесла такой мягкий приговор, всего восемь лет за убийство? Купилась? Но до неё меня не допустили.

     Мой адвокат без всякого энтузиазма написал жалобу на мягкость приговора.

     – Ну не такой он уж и мягкий, – пояснял он мне, защищая собратьев по юридическому цеху и заранее готовя меня к неудаче. – Обычное дело, почему сразу "купили"? По закону минимальный срок за убийство шесть лет. А тут восемь. Они же не могут просто от себя, без оглядки на судебную практику "лепить" приговоры!

     "Ну конечно, – думал я, – мой адвокат не хочет признать, что потерпел фиаско перед защитой убийцы. Тот-то вон как вертелся перед судьёй, выгораживая этого ублюдка, хоть орден выдавай душегубу!"

    Я чувствовал себя брошенным один на один со своей бедой. Следователь, слепивший дело тяп – ляп, озабоченный лишь одним, как бы быстрее спихнуть от себя, в суд, это дело; судья, вынесшая трафаретный, гладкий, причёсанный, лишь бы не отменили, приговор; мой адвокат, потерявший ко мне интерес сразу же, как только получил от меня гонорар – всем было глубоко плевать на меня. Я для них был одной из многочисленных процессуальных фигур в бесконечной цепочке уголовных процессов.

     Следователь, дышащий на меня перегаром, думал только о том, чтобы успешно, без выговора начальника отправить дело в суд; для него врагом номер один было его пристрастие к алкоголю и похоже он медленно, но неуклонно сдавался перед этим врагом. Ему было не до меня.

     Судья, которая удостаивала вниманием золотые колечки на своих толстых, коротеньких пальчиках больше, чем меня и всех участники процесса вместе взятых, была озабочена только одним –  чтобы процесс прошёл гладко, без замечаний вышестоящего суда и без отмены приговора.

     И моему адвокату, без конца, даже непосредственно в процессе, поигрывавшему автомобильным брелком как мафиози своими четками, дорогой автомобиль и возможность по – быстрому отделаться от меня, чтобы получить право срубить новый гонорар со свежего клиента, были дороже, чем интересы клиента. Ни у кого из них не болела душа – а будет ли восстановлена справедливость в деле, которое было для них рядовым событием, одним из многих.

     Волнение, охватившее меня, заставило меня задрожать и подняться с холодной скамейки. Я чувствовал, что убийца рядом.

     Где-то в утренней тишине хлопнула дверь, заскрипели деревянные ступени в старом двухэтажном бараке и вот, счастливое от утренней свежести, лицо убийцы моей дочери. Где горечь сожаления о грехе совершенного им злодеяния? Где на его лице следы изматывающего душу раскаяния? Круглая, толстая шаньга вместо лица и вертящиеся по сторонам червячки глаз на ней. Он сбросил на помойке черный пластиковый пакет и, посвистывая, отправился в сторону продуктового магазина.

     Я медленно последовал за ним. Вот сейчас, как только он свернет за угол и углубится в сквер, я осуществлю свой, скорый и суровый, но справедливый суд. Я достал пистолет, передернул затвор, посылая пулю в ствол, и уже приготовился выстрелить, как услышал позади себя какой-то шум. Быстро оглянувшись, я увидел головы, спрятавшихся за мусорные баки людей. Это были мои старые знакомые –"музыканты". Только теперь с ними был четвертый – дюжий конвойный, вооруженный резиновой дубинкой, наручниками. В его белой кобуре, висевшей на боку, рельефно выделялся пистолет. Они о чём-то оживлённо шушукались и подталкивали ко мне конвойного.

     – Ещё не время! – говорил конвойный, видимо, не желая вылезать на линию огня.

     – Так вы ждёте, чтобы он и нас перестрелял?

     – Надо выждать, – настаивал на своём конвойный.

     – А он прав! – тихим голосом поддержал кто-то полицейского, – когда обиженный отец успокоится, мы тогда его легко возьмем.

     И тут они зашикали друг на друга и разом замолчали, напуганные моим вниманием.

     Мне с трудом удалось подавить в себе желание выкрикнуть в их адрес, всё, что у меня накипело на душе за время процесса, в котором все они проявили себя далеко не лучшим образом. Мерзавцы! Нормально, как полагается по закону, исполняли бы свои обязанности, и не пришлось бы мне зачищать за ними, устраивая самосуд.

     Тем временем Шаньга, так я мысленно стал называть моего толсторожего подопечного, продолжая беззаботно насвистывать, свернул за угол дома и направился в зеленый сквер.

     Я поспешил за ним.

     Прежде чем конвойный осмелится подступиться ко мне, я успею привести в исполнение свой приговор, а что будет потом – меня беспокоило мало.

     Когда Шаньга вошел в сквер, я быстро догнал его и, приставив пистолет к его спине, нажал на спусковой крючок. Раздался сухой щелчок, но выстрела не последовало. Осечка. Я поспешил нажать на крючок еще раз. Тщетно, пистолет не стрелял.

     –Держи! Держи его! – закричал конвойный, покинувший свой наблюдательный пункт у помойки и устремившийся вместе со своими спутниками к нам.

     Шаньга вздрогнул и, оглянувшись, вскрикнул испуганно:

     – Мусора!

     И, бестолково размахивая, как мельница крыльями, своими руками, бросился бежать в сторону леса, в который плавно перетекал парк. Я едва поспевал за ним. Шаньга бежал нашкодившей лисой, прыгал козлом, вилял зайцем, прижимая уши. Видать, он чувствовал свою смерть и давно ожидал выстрелов в свою спину. Он бежал очень быстро, я даже начал отставать. Мешала непонятная слабость и дикая жажда. Пожалуй, я бы упустил Шаньгу, если бы, поплутав еще какое – то время в лесу, он не остановился в молодом ельнике.
Упершись руками в колени, он тяжело дышал, склонив голову к земле, а затем, скосив на меня глаза, сказал:

     – Так это за тобой менты гнались? А я-то чего сорвался?

     И он хрипло засмеялся. Он был совсем рядом от меня, и я чувствовал, как от него разит нездоровым кислым потом.

     Я хотел сказать Шаньге, что пришел его последний час, и сейчас он понесет заслуженную кару за смерть моей дочки, но не смог, потому что горло моё высохло, высохли лёгкие и даже вместо сердца, я чувствовал, едва колыхалась ссохшаяся тряпка.

     Выстрелы из моего ТТ пробили Шаньгу точно в середине груди. Но я продолжал стрелять, и каждый выстрел добавлял новую рану в его сердце. Из него как пиво из дырявого мешка хлынула струёй алая кровь.

     И тут со мной случилось неожиданное. Я бросил оружие и, припав к ране, стал жадно пить терпкую кровь. Его кровь вливалась в меня широкой рекой, и в какой-то момент я понял, что моя жажда давно пропала, я стал захлёбываться, но не мог уже оторваться от раны, как ни мотал головой, как ни отталкивал от себя Шаньгу.

     – Пей, пей! – услышал я заботливый голос жены. Она вливала мне в рот вино из стакана. И сама уже была изрядно пьяной. Я мотал головой, не в силах избавиться от её навязчивой заботы и вино проливалось прямо на подушку и на мою грудь.

     – Ведь сегодня годовщина, как не стало нашей дочки!

     Она поставила пустой стакан на прикроватную тумбочку и нетвердой поступью вышла из комнаты.

     Посмотрев в окно, я увидел прекрасную пташку. Она села на подоконник и настойчиво стала стучать клювиком по стеклу. Наступало утро, и я почувствовал, как красное вино разбавляет мою кровь, давая мне временную передышку.


Рецензии
В таких случаях достаточно отцовского проклятия - от всей души (надо попросить землю чтоб не носила такую тварь)!

Запольская Ольга Валентиновна   19.12.2017 19:24     Заявить о нарушении
Да,Ольга.Это хорошо и достаточно, наверное. Но,думаю, результат будет там - где-то в астральном плане. А в этом, материальном плане,земля очень даже носит хорошо подобных тварей.

Николай Николаевич Николаев   20.12.2017 06:12   Заявить о нарушении
Мне известны иные примеры!Могу представить фабулу - в качестве канвы сюжета .Действительно страшна расплата - но видимо справедлива!

Запольская Ольга Валентиновна   20.12.2017 10:06   Заявить о нарушении
На это произведение написано 36 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.