Часть 3

Министры обороны Милитарии – с тех самых пор, как приобрела она новое название – правили славно, но жизнь заканчивали скверно.
Легендарный Генрих Феррум, первый диктатор и основатель военной республики, спустя восемнадцать лет после революции впал в жестокое сумасшествие и, промучившись неделю, застрелился. Кто дал буйно помешанному оружие – история, разумеется, умалчивает. Мелькали темные слухи, что один из санитаров, дежуривших при больном главе государства, после гибели Феррума бесследно исчез, но, право, это бредни.
Подозрение пало на заместителя Феррума. Он был взят под стражу, а дабы не повторилась ситуация революционных времен, Совет министров спешно отдал полномочия 40-летнему генералу полиции Вольдмару Гидраргуму. В последний год правления Феррума первый диктатор приблизил к себе этого гибкого, несколько застенчивого и меланхоличного человека.
Какими заслугами заработал высочайшее расположение  Гидраргум, тихий кабинетный чиновник, в мундире выглядевший, как мышь в пальто, не разоблачивший ни одного опасного революционера или шпиона, дослужившийся до генеральского поста лишь особо регулярным назначением осужденным расстрела или шпицрутенов, - непонятно. Зато, придя к власти, наследил в истории страны основательно.
Именно при нем доля урожая, которую крестьяне обязаны были отдавать гарнизонам, сравнялась с половиной – прежде военным хватало четверти. Сперва полыхнуло в паре деревень, затем крестьяне смирились и принялись исправно снабжать армию. Случай с деревнями Голубикой, Вереском и Рыболовной – исключение из традиций покорности.
Далее новый министр обороны выдвинул лозунг: «Торговцы – опора армии». Те из купцов, что согласились снабжать гарнизонных, освобождались от половины налогов. Едва указ стали приводить в исполнение, торговое ведомство захлебнулось во взятках.
Гидраргум же упростил процедуру суда над государственными преступниками: защитники подсудимых упразднялись, а обвинение должен был поддерживать следователь по делу. На подготовку приведения приговора в исполнение отводилось не более трех дней.
При Гидраргуме к государственным преступлениям были приравнены забастовки, стачки, демонстрации.
При Гидраргуме вошло в моду через прессу отказываться от родственников, заподозренных в неблагонадежности или опозоривших себя иным образом.
И множество иных славных дел сотворил Вольдмар Гидраргум, прежде чем однажды утром у него появились признаки тяжелейшего отравления мышьяком. Он еще мучился, выхаркивая последнюю кровь, а спешно избранный министр обороны Адольфус Фурий уже проводил первое заседание Совета под собственным руководством.
Признаки преступления на сей раз оказались столь явственны, что новый министр отрицать их не посмел. Он и не стал. А приказал срочно от каждого главного в крае города предъявить арестованного шпиона или смутьяна. Полиция потрудилась с удовольствием. Прогремели по городам расстрельные залпы, просвистели шпицрутены, и за мучительным ожиданием ночных арестов народ забыл о загадочной смерти Гидраргума.
Адольфус Фурий не вводил новшеств, не утягчал налоги, не ужесточал наказания. Но жить стало холодно и страшно. Сами позакрывались газеты и театры – без них, в общем, прожить можно. Остались лишь пара газет, финансируемых напрямую правительством, да оркестры при гарнизонах. Постепенно замирало книгопечатание: говорят, цензура не пропускала добрых три четверти книг. Это тоже, согласитесь, беда небольшая. Хуже, что больницы для бедных стали укрупнять, а врачей и медсестер выпускалось ровно столько, сколько и было до того. Худо также, что, в противовес либеральничающим соседям, Фурий не желал вносить изменений в рабочее законодательство.
Он увековечил себя в истории одним памятным актом, а именно декретом о «приказных» приговорах по государственным делам.

В пыльных портьерах судейского кабинета засыпали сном невинности мухи. Белыми сугробами возвышались дела, не убранные пока зимовать в архив. Судья Аллейн, рослый старик с ущербно-красивым профилем римлянина времен упадка империи, откинулся на высокую спинку зеленого плюшевого кресла; белые, холодные и мягкие руки покоились на подлокотниках.
Собственно, шел суд. Аллейн заслушивал доклад следователя о государственном преступлении средней степени тяжести. Бывший журналист, вследствие борьбы с неблагонадежной прессой превратившийся в корректора одной из двух единственно верных газет, в присутствии своей сестры, её мужа и двух соседей нанес словесные оскорбления Совету министров и Адольфусу Фурию лично. Один из соседей, как честный защитник Милитарии, донес в полицию. Пикантности ситуации добавляло то, что мужем сестры преступника оказался известный поэт Орфес Дихтер.
Личность весьма неоднозначная этот Дихтер, надо сказать. По молодости он изъездил всю Милитарию, играя в бродячей труппе. Знакомства в то время имел самые разношерстные, в том числе и весьма подозрительные. Двадцати пяти лет от роду явился Дихтер в Майнбург с ворохом рукописей и кошельком достаточной толщины, чтобы издать книгу. Изданная же, она подняла в Майнбурге, да и за его пределами немалый шум. Стихи Дихтера как бы остановились в полушаге от прямого оскорбления устоев нравственности и государственности, освященных традициями Милитарии, однако были достаточно непристойными, чтобы запретить их к прочтению незамужним женщинам и юношам, не достигшим совершеннолетия. Вполне естественно, что молодежь бросилась читать Дихтера запоем. Многие стихи были положены на музыку и отправились странствовать по городам, как в молодости странствовал их сочинитель.
Дихтер наслаждался славой и прибылью, буянил и пьянствовал, успел жениться и бросить жену с сыновьями-двойняшками на руках. Выпустил вторую и третью книги стихов. А когда собрался переиздать первую, то в самый последний момент её не пропустила цензура.
Дихтер месяц не мог опомниться, жаловался в суды, писал напрямую правительству. Ничего непристойного или опасного в книге нет, уверял он, обычная жизнь, ошибки и шалости молодости. Ему, очевидно, не поверили, да настолько, что второй и третий сборники также оказались под запретом.
Поэт отчаялся. Он валялся в ногах у цензоров, сулил взятки, даже закрутил роман с дочкой главы Дома цензуры, сделал её беременной и заявил, что женится, только если его книги будут пропущены. Глава дома цензуры оказался твердым человеком. Сборники остались под запретом, девушку быстро выдали замуж за молодого помощника цензора. Под его фамилией теперь подрастала и дочка Дихтера.
Поэт после своего низкого и позорного шага вновь отправился путешествовать по стране. После трех лет скитаний явился опять в Майнбург – тихий, поседевший, с лицом осужденного, с убитым взглядом некогда чарующих темно-синих глаз. Воссоединился с брошенной женой, помирился с сыновьями, извинился перед второй обманутой им женщиной и перед бывшим Главой дома цензоров. Собственноручно сжег на главной площади Майнбурга три своих сборника.
Стихи он привез новые – полные горькой печали о спаленной жизни, полные воспоминаний и осознания невозвратности ушедшего, но без тени гибкой самоупоенной силы, что когда-то казалась людям непристойной. Публика встретила новый сборник спокойно, впрочем, продавался он неплохо. Стихотворение «Бродяжка» стало даже популярным романсом. Большую часть средств Дихтер отдавал на нужды благотворительности. Сам он жил незаметно: кротким, дружелюбным, набожным обывателем. Увы, и таким иногда приходится свидетельствовать против близких.
- Да, представьте, свидетельствовал как миленький! – восторгался молодой следователь в кабинете судьи Аллейна. – А я не только физическое воздействие не применял, я даже компромат поднимал не особо. Так, общеизвестные факты.
- И некоей Каролины ты не упоминал? – судья полусонно пролистывал дело.
Следователь покачал тщательно причесанной русой головой.
- Нет, клянусь. Поэты, люди искусства! Тряпки и бездельники, вот что я вам скажу.
- Да… - туманно вздохнул судья. Захлопнул папку, отложил прочь. – Ну, виновен, это ясно. Отошлю сегодня в Карательный корпус. Через пару дней вышлю копию приказа. Думаю, обойдется годом тюрьмы.
- Милосердно для оскорбившего наших защитников, - следователь поджал губы.
- Я только предполагаю, - судья чуть смутился. – С первым делом тебя, Клод.
Следователь блеснул белыми зубами.
- Не поверите, как я рад! Наконец я приношу государству пользу, могу отблагодарить за блага, которыми был осыпан с рождения. Мне даже жаль, что дело оказалось столь легким, я не проверил свои силы как следует…
- Успеешь, Клод, успеешь, - судья достал из-под стола завернутую в газету бутылку. Из-за кипы бумаг вытащил пару рюмок. Протирать не стал. – Будешь? Отметим, то-се…
- Благодарю. Не сочтите за дерзость, но придерживаюсь трезвости.
Образец благовоспитанности, юный следователь Клод Уар! Вежливый и услужливый – но кто бы упрекнул его в лизоблюдстве? Приятной наружности, но без единой слащавой черты. Старателен в работе, строг к себе и другим, но когда отдыхает, весел и говорлив. Безупречная репутация, высоконравственное поведение, перспектива замечательной карьеры. Какой отец не был бы рад выдать за тебя дочь? Какая девушка не была бы счастлива иметь такого жениха?
Старый судья Аллейн не нашел бы лучшей партии для своей дочери, 19-летней Катрины.


Глава 2.
Признаться, Клод Уар жениться согласился заочно. Выгодный брак – досочка в лестницу карьеры. Страсть же осуждается правилами нравственности, и не пристало приличному юноше испытывать её. Клод придерживался благопристойных мыслей до тех пор, пока на вечере чиновников и полицейских не увидел Катрину впервые.
Она входила в залу под руку с отцом; мать её, кажется, в тот день хворала. Шуршал серебристый атлас её платья, пышные оборки которого скрывали беломраморные ноги лишь до колен. «Неслыханная вольность», - отметил про себя Клод, и ему против воли стало сладостно.
На округлые алебастровые плечи девушки падали мелкие и упругие пепельные завитки – неприбранные, лишь с приколотым цветком, волосы рассыпались гривой. Низкое декольте, казалось, вот-вот откроет налитую грудь. Лицо, кукольное и чувственное, было прелестно в неправильности. Когда молодых людей представили друг другу, из-под черных ресниц Катрины полыхнуло голубое пламя. Насмешка? Презрение? Симпатия? Любопытство?
Клод не различал, что говорили о нем, что она отвечала. Он терялся, он давился словами, он краснел и чуть не плакал, когда взгляд его падал на полунагую белую грудь. Голубое пламя дурило его, заволакивало угаром.
Клод слегка опомнился, лишь когда Катрина отошла в другой конец залы. Перевел дыхание, вытер пот. Вспомнил свои мысли и испугался их. Вновь посмотреть на Катрину решился не сразу. Она приглашала на танец молодого лейтенанта – хотя белый танец должны были объявить лишь в конце вечера. «Развязная девица, - отрешенно подумал Клод. – Манеры можно привить. Она красавица и дочь судьи. Ослепительная девушка». Катрина, вальсируя, проскользнула мимо него, белые плечи сверкнули в блеске свеч. Клоду опять пришлось устыдиться собственных мыслей. Он успокоил себя: «Жениху о невесте так думать можно». И вытер носовым платком вспотевшие ладони.

Над Майнбургом плыла ночь. В чернильном небе сентября зябкой блесточкой мерцала звезда Сириус. Слабо тянуло прелыми листьями и отсыревшими каменными стенами. Лишь море не желало подчиняться осеннему оцепенению и билось о берег, как хмельной гуляка – в дверь кабака.
Пенные волны тискали в объятиях слабенькую речку, бегущую к морю сквозь призрачно-белую березовую рощу. В паре метров от устья, меж обрывистыми бережками, укрытый растрепанными косами ив, выгнулся над робким потоком мостик.
Не было поблизости ни одного фонаря, и лишь луна бросала белый блик на сутулую спинку моста, на гордую фигуру женщины, опиравшейся на перила. Женщина была закутана в плащ с капюшоном, ветер играл выбившимся пепельным завитком. Катрина Аллейн пришла на свидание.
Вода плеснула, по черной глади побежали круги. Катрина спустилась на берег. И тут же её утащил под мост высокий, взлохмаченный, беспорядочно одетый человек.
В тесном пространстве, на плотинке, на куче прелых листьев они кинулись неистово целоваться. Плащ девушки, тихо звякнув полуоторванной застежкой, упал одним концом в воду. А она ничего не замечала, рывками тянулась к остроскулому лицу любовника, к его поджарому телу.
Их вскрик прокатился по роще, тревожными трелями и стонами откликнулись ночные птицы. Речка стыдливо журчала, даже бешеное море притихло. А влюбленные лежали рядышком, выжимая мокрый и тяжелый край плаща Катрины, и смеялись.
- Что жених?
- Заходит ровно через день, в шесть вечера. Хоть часы по нему поверяй. Беседы душеспасительные заводит.
- Это о чем же?
- О приличном поведении, о том, сколько сегодня женщин было среди арестованных, и как вот они выйдут из тюрьмы, и никто их не захочет брать замуж...
- Вот дурак.
- Дело решенное. Послезавтра приду к тебе насовсем.
- Придешь.
Катрина, напевая вполголоса, вылезла наружу. Любовник – за ней. И не говоря больше ничего, даже не глядя друг на друга, они пустились бежать к морю.
Близ устья речушки, привязанная к стволу ивы, колыхалась на воде лодочка. Подхватив Катрину на руки, любовник донес девушку до лодки, усадил у руля, сам отвязал канат и принялся грести. Их тянуло в море, вода била суденышко с упругой силой. Мужчина греб, весело отмахивая, Катрина запрокидывала голову, встряхивала волосами, шумно вдыхала влажный ночной воздух, но белоснежными руками ласково направляла руль.
Оказавшись наконец близ глубокого места, они остановились. Оба выпрямились во весь рост. Мужчина глядел стальными глазами, девушка – серебрившимися в лунном свете.
- Придешь ко мне – назад уже нельзя будет. От меня – только в могилу.
- Пусть. Не могу больше. Отец опять напился. Ему приказ спустили: два – сквозь строй, один – расстрельный.
- Имен не помнишь?
- Да он не называет. Только пьет. Сколько себя помню, все после приговоров пьет и дерется. Вчера не успела спрятаться – гляди, какой синяк посадил.
Катрина закатала рукав: гладкую кожу уродовало багрово-лиловое пятно. Мужчина притянул девушку к себе, обласкал синяк губами.
- Хочешь, обоих убью? И отца, и женишка.
- Да ты что! Отца не тронь, сама за него убью. А об женишка моего и мараться не стоит. Так, мелкий пакостник, глупый ханжа. Послезавтра вечером я уже буду свободна от них.
Мужчина опустился на узкую планку меж весел, увлекая девушку за собой. И лодка покачивалась, и море пихало её в бока, и солнце не решалось выглянуть из-за горизонта, стесняясь озарить бесстыжую ночную любовь.

Катрина вставала поздно. В художественном училище соизволяла появиться к третьей-четвертой паре. Ей прощали: по отношению к дочери судьи по уголовным делам оставаться злопамятным сложно.
В школьные годы, правда, находились смельчаки, пытавшиеся раскрыть Аллейну глаза на поведение дочери. В самом деле, учится в пристойнейшем заведении – в гимназии для дочерей военных средних чинов и штатских чиновников особой важности – и позорит это самое заведение на всех углах. Если учитель запаздывает, Катрина возьмет да и уведет весь класс гулять: носится со скромными барышнями по кварталам доходных домов, по рощам, по набережной или толкается на рынке. Урок все-таки состоится – так если Катрина заспорит с учителем, поднимется галдеж, и занятие окажется сорванным. А не дай Бог, принесет она из дому сладостей – так будь хоть контрольная, пойдет раздавать, и девчонкам становится опять же не до гранита науки.
Сколько ни просила директриса судью Аллейна, чтобы он обуздал дочь – тот кивал, помалкивал и не предпринимал ничего. Он осознавал, что избаловал Катрину безобразно, но продолжал потакать ей.
Потому что знал, что скоро опять зальет вином новый «приказной» приговор. Будет дома рычать медведем, тяжело кидаться на стены, опрокидывать мебель и месить кулаками всякого, кто попадется ему под руку. И его гордячка дочь вместе с тихой, полунемой от полной страхов жизни женой запрется в чулане или на чердаке, и они просидят так хоть до утра, покуда он не уснет.
Конечно, он задарит их потом цветами, кольцами, серьгами, станет кротким, как ягненок – но это до следующего «приказного» приговора.
Так что пусть дочка делает, что хочет, пусть в спокойные минуты насладится жизнью до донышка. Хочет учиться, а не искать жениха – хорошо, жениха отец ей сам найдет, хоть и неприлично девушке из судейской семьи бегать на занятия с полунищими девчонками, будущими учительницами рисования. Прогуливает занятия – так кто же виноват, что их ставят так рано. Ночью уходит из дома; старается тихо, конечно, но у Аллейна очень чуткий сон. В 19 лет как прожить без тайных свиданий? Отец понимает, он понимает все.
Но сегодня… Три часа дня. Давно закончились занятия, прошло и время обеда. Дверь спальни Катрины оставалась запертой, замочная скважина заткнута платочком – дочь часто так делала. Ни звука – только шелестели атласные шторы от осеннего ветерка.
В шесть должен был прийти Клод. За час дочери следовало привести себя в порядок. В пять вечера Аллейн велел горничной вытащить платок из замочной скважины и открыл дверь своим ключом.
Под ноги судье упал листок, спланировавший с письменного стола. Выстуженный воздух комнаты казался нежилым. Окно полуоткрыто. Шелковистые обои мертвенно отливали зеленоватым. Постель дочери – в беспорядке, комом смята кружевная сорочка. Шкафы распахнуты.
Аллейн парализованными ужасом пальцами поднял альбомный лист. Косой разлет почерка дочери: «Отец, мама, я полюбила настоящего человека. Я счастлива. Прощайте».
- Как? Как? – со сведенных судорогой губ срывался удушенный сип. Судья зашатался и рухнул на кровать дочери.
- К барышне жених приехал! – зазвенел в передней голос горничной.

Катрина, довольная, как объевшаяся рыбой кошка, растянулась на соломенном матрасе. Белые пальцы постукивали по крашеному столбику кровати. Озорные голубые глаза скользили по рыжеватым доскам потолка и полусодранным пестрым обоям.
С кухни слышался шепот. К Артису пришли.
Артис Болетур, любовник Катрины, художник, живущий случайными заработками, вел на самом деле жизнь таинственную и опасную. Девушка, возможно, и пришла к нему затем, чтобы он допустил в эту жизнь и её.
Катрина приподнялась, натянула платье прямо на голое тело, отряхнула волосы. Половицы нежно холодили босые ноги. Девушка толкнула скрипучую дверь.
За кухонным столом на лавках сидели четверо. Артис – во главе, рядом притулился тщедушный человечек с пегими волосами и цепким взглядом ртутного цвета глаз. У окошка согнулся глаголем длинный и рыжий, говорил быстро и неразборчиво, все посмеивался. И еще паренек был, невысокого роста, плотный, лохматый, за стеклами очков с веселой решимостью блестят серые глаза.
- Это наш новый товарищ, - указал гостям на девушку Артис. – Знакомься, Катрина: Дипломат, Петер, Эрик.
Паренек смущенно улыбнулся и взлохматил волосы.

Глава 3.
Иногда боль копится годами, а судьбу решает одна минута. В памятный день похорон бабушки и казни крестьянских мятежников Эрик наконец решился перекроить свою жизнь. И не жалел ни разу, не хотел свернуть с выбранного пути – слишком жгуче хлестнул его в тот день стыд за бессилие.
Назавтра Крунк и Мэрайена помогали ему прибираться в квартире бабушки. Оба были больные, нахохлившиеся: тоже, видно, не спали всю ночь.
Квартира обнажалась, как дерево осенью. За траурным полотнищем на зеркале последовали ситцевые занавески с тонким узором: покойная хозяйка сама вышивала, вместе с Мэрайеной и Хеленой. Крунк с воспитанницей раскладывали кастрюльки, чашки, покрывала, пододеяльники: часть достанется подругам Эльвины, часть – больнице для бедных, еще одна – богадельне при местной церкви.
Мэрайена сосредоточенно, изредка смахивая слезинку-другую, вытряхивала, протирала, сворачивала, складывала. Некоторые вещи укладывала отдельно, в большую сумку: их Эрик отставлял себе. Распятие со стены Эльвининой комнаты, пара огарков гробовых свечей, недовязанный шарф для Эрика – Мэрайена клятвенно пообещала, что довяжет сама. Альбомы с фотографиями.
- Пожалуй, меня с ними и на порог не пустят, - нахмурился Эрик, чуть приоткрыв первый из них.
- Так придете жить к нам с Мэрайей, - спокойно ответил Крунк.
- Конечно, - подхватила Мэрайена. – А вообще, можешь оставить альбомы у нас.
- Придется, - Эрик косо усмехнулся. – А то как бы их не спалили в воспитательных целях.
В обед решились прерваться, поднялись к Крункам в мансарду. Покуда Мэрайена на кухне разогревала суп и чай, Климент и Эрик сидели в комнате.
- Господин Крунк, - заговорил Эрик. – Вы не могли бы заниматься со мной химией?
Крунк чуть склонился вперед.
- Вы уверены? Не замечал раньше, чтобы вам это было интересно.
- Уверен. – Эрик потер виски. – По крайней мере, это у меня более-менее получается. Значит, после школы я пойду в химический институт.
- Но ваш отец…
- Он собирается послать меня в военное училище. А я не хочу быть ни военным, ни чиновником.
Крунк вздохнул.
- У вас будут неприятности с отцом, когда придет время.
- Я привык, - Эрик и бровью не повел.
Урчащее голубиное воркование и пронзительное чирикание воробьев донеслось с улицы: Мэрайена, как всегда перед обедом, бросила на крышу из форточки раскрошенный хлеб.

Дополнительные занятия проходили сначала в школе для мальчиков штатского сословия, где преподавал Крунк. Обстановка, впрочем, скоро сменилась: Крунка приняли в штат химического института и выделили квартиру в «преподавательском доме» - двухэтажном флигеле в институтском дворе.
Одиноко стоял флигелек, ни деревца вокруг, ни травинки: высокий каменный забор с одной стороны, а с другой ровный плац, окаймленный учебным зданием и двумя корпусами общежития. Зато в новой квартире оказалось побольше, чем в прежней, комнат: просторная зала, разделенная высокой перегородкой на две неравные части, угловая, узенькая, точно пенал. Угловую отвели Мэрайене, а в меньшей половине залы обосновался Крунк. Там и продолжились их с Эриком занятия.
…Голубовато-серые стены, темная завесь на окне, на половину «кабинета» раскорячился широченный стол. Крунк работает с окаменевшим лицом, лишь глаза горят темным огнем одержимости; голос тихо и методически проговаривает объяснения. Если Эрик ошибается, преподаватель сухо поправляет, но говорит, кажется, в пространство. Лишь когда в «кабинет» прибегает Мэрайена, чтоб присоединиться к ним, Крунк начинает замечать, что рядом с ним не только колбы и реактивы. Тихонько дает девочке указания – она понимает с полуслова. Легкими руками, то пришептывая, то напевая, отмеряет, взвешивает, размешивает. Даже слегка обидно: Мэрайена в химии понимает, кажется, раза в два больше Эрика.
Вся обида, впрочем, проходит, стоит девочке позвать крестного и Эрика обедать, или сесть за пианино в зале, оставшееся от прежних жильцов, и начнет наигрывать, подпевая мягким бледным голоском. Если Крунк разрешит сделать перерыв, Эрик крадется в залу, присаживается на диван близ Мэрайены и подхватывает песню:
- Босоногая бродяжка, рыжий бес,
Лучик солнца в старом цирке-шапито,
Укрывал нас темный лес,
Нам светил огонь небес,
И как пела ты, мне не певал никто.

Где ты, бедная, скитаешься теперь?
Холишь гордость, разлучившую со мной?
Кто влюблен в тебя, как зверь?
Кто стелил тебе постель?
Где ты спрятала наш плод любви лесной?

Я любовь твою пропил по кабакам,
Память вытряс, как иголочки хвои,
Но коль чую: жить устал, -
Мне мелькают по ночам
Эти косы огнежаркие твои.
Фарфорово-розовые, тонкие пальчики Мэрайены ласково подталкивают клавиши. Ресницы вспархивают на низких нотах.
Бывает, и Крунк на звуки песни высунет нос из «кабинета» - слушает, ухмыляется неведомо чему.
Хелена тоже заходит, хоть реже, куда реже, чем раньше. Она все суровей, медлительней и холодней. До Эрика долетают обрывки разговоров Мэрайены с подружкой на кухне, за чаем, или в комнате, маленькой девичьей горенке: узкая кровать с пестрым покрывалом, книжные полки, где перемешались учебники и романы, на тумбочке – любимая кукла, на стене, над постелью – распятие.
У матери Хелены появился ухажер, отставной моряк. Хромает, пьет, дымит, рычит.
- Он обещал на матери жениться, - объясняет Хелена. – Это такая удача, обалдеть просто. В её-то годы, да с желтым чепцом. Это позор на всю жизнь. К таким женщинам мужчины могут подходить, только как к проституткам.
- Не надо так о маме.
- Я просто передаю, как порядочные люди говорят.
- Какие же они порядочные, если говорят такие гадости?
- А ты помолчи, они тебя постарше и поумнее.  Так вот, Фридрих на матери обещал жениться, как будто на ней и нет никакого греха.
- Что же это за грех? – Эрик словно видит сам, как Мэрайена хмурит черные бровки. – Почему ты называешь любовь грехом?
- Можно подумать, что это у меня пятерка по Закону Божьему! Бывает любовь хорошая, это когда люди в законном браке, а бывает плохая, - в голосе Хелены прорезываются учительские нотки. – Когда брака нет. Тогда любовь становится грехом. Мы обе с тобой от такого греха.
- Значит, мы отчасти сестры. Я этому, знаешь, рада.
Крунк одергивает отвлекшегося Эрика. На плацу гремит вечерний марш.

Прошло еще два года. Эрик закончил школу, Мэрайена и Хелена тоже  вынуждены были уйти: незаконнорожденным не разрешалось получать дальнейшее школьное образование.
Мэрайена поступила в медицинское училище. Звала и Хелену с собой, но той надоело терпеть пьяные скандалы отчима, и она уехала в деревню к тетке. Тетка Хелены работала почтальоном, и девочка подрядилась помогать ей.
На следующий день после выпускного вечера Альберт Берник позвал сына к себе в кабинет.
- Я рад, что ты сдал экзамены без троек, - отец мягко улыбался. – Теперь мы можем спокойно говорить о твоем будущем. В которое из военных училищ Майнбурга ты хотел бы поступить? Восточное ближе к нашему дому, а в Южное отдают своих сыновей очень многие уважаемые люди…
- Я не хочу поступать в военное училище, - выдохнул Эрик.
Ну вот. Сейчас и настанет решающая минута. Лоб чуть вспотел, в носу защипало.
- Эрик, я не ожидал от тебя капризов, в твоем-то возрасте, - отец поморщился. – Впрочем, думаю, сослуживцы и начальство не перестанут меня уважать, если ты выберешь карьеру государственного служащего. Хочешь быть следователем? Ловить преступников, защищать порядок. Со временем и до судьи дослужишься.
Эрик собрался с духом.
- Отец, я не хочу связывать жизнь с какой бы то ни было работой на государство. Я не собираюсь быть ни военным, ни судейским, ни чиновником.
Отец, вылупив глаза, приподнялся.
- Эрик… Но речь не только о твоих интересах… Я не стар, меня еще могут повысить, если мой сын также будет подавать надежды…
Лицо юноши залила краска: он устыдился накатившего приступа гадливости.
- Я не изменю решения.
Отец стал потасканным и жалким.
- Ступай в свою комнату, - его голос сбился на запинающийся фальцет. – Из дома ни шагу. Обойдешься без еды. Даю тебе два дня.
Эрик отправился к себе. Что ж, если решился идти другим путем, надо стерпеть все, что выпадет.
А выпало ему два голодных и одиноких дня в душной летом комнатке. Юноша пытался читать учебники по химии, которыми пару недель назад снабдил его Крунк – сначала получалось, но потом минуты растянулись невыносимо, в животе завыло волком, и виски сжала боль. Немножко поспал – сну мешал голод.
Нет, ему приносили воду, и пару раз кто-то сунул под дверь куски хлеба – а миг спустя зазвучали колеблющиеся шаги Илетты. Наверное, во рту вовсе не от голода стояла горечь, и думать не от него было больно.
На второй день, вечером, отец вошел к нему. Набычившийся, руки за спиной – в замок, на скулах желваки. В дверях остались стоять мачеха и Илетта.
- Ну что? - отец очень старался придать себе грозный вид.
- Я не изменю своего решения. Я не буду ни военным, ни судейским, ни чиновником, - Эрик понимал, что надо встать, но ноги не держали.
Отец оглянулся на мачеху, та кивнула. Альберт с размаху дал сыну пощечину. Илетта шумно вдохнула, захлопала глазами. Эрик все-таки поднялся.
- Можете запирать, бить, морить голодом, но моя судьба принадлежит только мне.
Отец снова оглянулся на мачеху – опять кивок.
- Хорошо. Вон из моего дома. Ты мне больше не сын. Я публично откажусь от тебя.
Эрик вытащил из шкафа чемодан.
Родители наблюдали за сборами холодно. Сестра припала к дверному косяку, склонила голову – локоны закрыли ей лицо. Эрик наконец шагнул к выходу. Никто не останавливал его, не окликал. Лишь проходя переднюю, он услышал тоненький плач Илетты.
…Эрик, пошатываясь, брел по улице. Город постепенно пустел, готовясь к комендантскому часу; людские потоки рассасывались по домам так быстро, что становилось жутко: вот упадешь, и никто не поможет… Хотя ведь и белым днем навряд ли бы кто помог.
Высасывающий душу голод превращал свежесть летних сумерек в скользкий озноб. Чемодан уже оттягивал руки, заставлял идти, сгибаясь на сторону, и от этого слегка тошнило. Дойти бы… Крунки, конечно, пустят хоть на одну ночь, а уж там он придумает что-нибудь. Вот наконец и каменный забор химического института. Только ворота закрыты.
Юноша прислонился к столбику ворот, опустил чемодан на землю, вытер пот. Постучался. В выемку в заборе просунулась красноватая морда дворника.
- Чего тебе? Все уже спят!
- Мне нужно к Крункам, - Эрик говорил настолько внятно, насколько позволяли оставшиеся силы. – Это срочно.
- Документ есть? Давай сюда, да я кого-нибудь из них покличу.
Дворник повертел паспорт Эрика, вернул и потопал к преподавательскому дому. Парень, прикрыв глаза, представлял, как мужичина стучит в окно – Крунки живут на первом этаже – и пытается объяснить высунувшемуся Клименту – или все-таки Мэрайене? – что к ним на ночь глядя ломится наглец, а ему, дворнику Йогану, других дел нет, как всяких полуночников впускать.
Ворота заныли.
- Эрик! – тонкие пальчики дернули его за рукав. Он приподнял голову: веки разлепились уже с трудом. Синее пятно капотика Мэрайены… Девочка потянула юношу за собой, волоча почти по земле его чемодан.
Наконец-то квартира.
- Ляг скорее! Что с тобой? Ты серый весь! И почему чемодан?
Мэрайена говорила быстрым шепотом. Дверь в «кабинет» была закрыта: очевидно, Крунк уже спал. Девушка притащила из своей спаленки подушку и плед, уложила Эрика, укутала.
- Я не ел ничего со вчерашнего утра, - тихо объяснил Эрик. – А сегодня отец выгнал меня из дому.
Мэрайена беззвучно ахнула, быстро поцеловала юношу в лоб и кинулась на кухню. Оттуда возвратилась с чашкой простокваши и кусочком белого хлеба.
- Чашку держать сможешь?
- Мне не настолько плохо, чтобы не смог, - Эрик слабо улыбнулся.
Пятнадцать минут спустя парень забылся сном. Мэрайена бесшумно вымыла чашку, вернулась к себе в комнату, прилегла и тревожно задремала.
Назавтра Эрик проснулся, когда Крунк и Мэрайена уже давно были на ногах. Покраснев, юноша хотел объяснить свое внезапное появление, но преподаватель остановил его.
- Мне все известно, - Крунк не выглядел удивленным.
- Это только до тех пор, пока мне не дадут общежитие.
- Общежитие вам не предоставят до тех пор, пока вы не поступите. Так что готовьтесь спокойно.
Прошло несколько дней. Эрик готовился к экзаменам, ставил опыты вместе с Крунком, бегал с Мэрайеной купаться. По вечерам втроем читали по очереди книжки, или молодые пели под пианино, а Крунк слушал и улыбался, иногда мурлыча мотивчик себе под нос.
Однажды утром все трое собрались за завтраком. Крунк пролистал газету – каждое утро почтовые ящики «преподавательского дома» забрасывали свежими выпусками. Вдруг он прищурился.
- Так… Берник, вам лучше узнать сразу, - и протянул газету Эрику.
На третьей странице ударил в глаза крупный шрифт.
«МЫ, ГОСПОДИН АЛЬБЕРТ БЕРНИК, ЕГО ЖЕНА ЭЛОИЗА И ДОЧЬ ИЛЕТТА, ПУБЛИЧНО ЗАЯВЛЯЕМ О РАСТОРЖЕНИИ ЛЮБЫХ РОДСТВЕННЫХ СВЯЗЕЙ С ЭРИКОМ БЕРНИКОМ ВВИДУ ЕГО НЕДОСТОЙНОГО И НЕБЛАГОДАРНОГО ПОВЕДЕНИЯ».
Эрик запустил пальцы в волосы. Стол, укрытый белой скатертью, то приближался, то отдалялся. Листы газеты разлетелись по полу.
Крунк трепал скатерть. Мэрайена собрала листы, проглядела их, скомкала и вновь швырнула на пол. Горестно вздохнув, обняла юношу.
- Этого следовало ожидать, - нетвердо произнес наконец Климент. – Это придется принять, Берник. Мэрайя, выброси ту гадость.

Глава 4.
В группировку Артиса Болетура Эрик попал спустя год после поступления. Его сагитировал Петер, новый сосед по комнате в общежитии.
Сосед прежний, Георг, был сумрачен, замкнут и педантичен. В комнате почти не появлялся: с утра неизменно посещал все пары, причем выходил за час до занятий – очевидно, ему большого труда составляло пересечь институтский двор – затем, отмаршировав на плацу, не спеша обедал в столовой, после отправлялся в библиотеку и до ночи сидел за уроками. Выходные он посвящал чтению дополнительной литературы, изредка отрываясь, чтобы прогнусить: «В этой комнате кто-то вытрет пыль?!» Не дожидаясь ответа, сам брал чистый платок и обмахивал все закутки, казавшиеся ему пыльными.
В начале второго курса флегматичный отличник воспылал страстью к дочке профессора – страстью, надо сказать, взаимной. Почтеннейший отец дал согласие на брак дочери с прилежным и благонадежным молодым человеком. Георг переехал к родне жены: не все сотрудники химического института ютились в «преподавательском доме».
На следующий день, придя с занятий, Эрик обнаружил в комнате рыжего дылду, без стеснения и страхов жарящего на запрещенном в общежитии керогазе виртуозно нарезанную картошку.
- Привет аборигенам! – парень отсалютировал внушительным ножом, которым нарезал на неподъемном «Введении в философию милитаризма» сало. Причмокнув, прикусив верхнюю губу, то вздергивавшуюся, то растягивавшуюся, рыжий отправил сало в сковородку.
- Тебя как зовут? Меня Петер. С третьего этажа перевели. Четвертым в комнате был. У нас там один керогаз на четверых, и готовлю только я. Соответственно, когда переехал, керогаз забрал с собой. Зачем им керогаз? Они ж в готовке, что гимназистка в постели. И то сказать – разные бывают гимназистки. Вот помню одну…
- Меня Эрик зовут, - смог наконец вставить слово Берник. – Картошкой поделишься?
- По гривне за ломтик! Шутка. Бери. Вот столько бери. Мне оставь остальное. Таки я покупал, и готовил тоже я. А сало, между прочим, недешевое.
Картошка оказалась отменной.
- Жуй-жуй, глотай! Я секрет знаю, когда солить и когда сыпать лук. Продать могу. За практическую по органике. А то завтра сдавать, а у меня конь не валялся. Крунк меня поджарит на этом же керогазе.
- Да я тебе так практическую дам…
- Ага! Ты, смотрю, свой парень. Слухай, брат Эрик, а давай в кабак на ночь смотаемся?
Поперхнувшись картошкой, Эрик неожиданно для себя и потому очень неуверенно согласился.
В кабаке оказалось весьма чисто и чинно: как иначе, государственное учреждение! Ситцевые занавесочки – не хуже, чем в бабушкиной квартире, что Эрику показалось кощунством; древняя, но крепкая клеенка на столах; смирный буфетчик; на дребезжащем пианино бренчит завитая, точно пудель, девица в пунцовом платье с непристойным декольте, а другая, в платье навязчиво-лазурном, пищит разбитым сопрано мещанский романс. За столиками степенно сдвигают кружки лавочники. Высунувшись из-за газеты, меланхолично оглядывает вошедших тусклый агент Карательного корпуса.
Петер подмигнул буфетчику: «Цельбургское осталось?»
- Господа студенты, - вздохнул седоватый, с лисьим лицом буфетчик. – Господа студенты, у меня осталось цельбургское, но вы же благородные молодые люди, как вы можете пить дешевую гадость… Хоть бы один раз вы взяли настоящего вина…
- И ты бы с нас содрал втридорога, - хмыкнул Петер. – Знаю ж тебя, как облупленного. Нет, приятель, благородные молодые люди сами и облагородят любую бормотуху, какую соизволят залить в себя. Но где тебе понять, что значит благородство, лисья ты морда. Цельбургского!
К расположившимся в углу студентам театральной походкой подошла особа в голубом платье. Эрик обомлел от яркости красок её лица – верно, часа два вымазывала себя белилами и румянами – тугих спиралек локонов и нескрываемой пышности груди. Безумно покраснев, юноша отодвинулся от красавицы.
- Работаешь, Диана? – Петер ущипнул её за плечо.
- Шпик забил меня на всю ночь. Вон там сидит.
- Да его за версту видно. Слушай, Артистка, на него ж не взглянешь.
- Зато деньги платит чин чином. Вот ты, башка рыжая, когда мне долг вернешь за прошлый раз?
Эрик кашлянул и попытался встать из-за стола, но Петер удержал его за рукав.
- Приятель новый? Ишь ты, персиковый юноша, - Диана-Артистка потрепала Берника по щеке. – А ты, как время придет, будешь вовремя денежки отдавать?
- Конечно, - машинально ответил Эрик и спрятал лицо в ладонях.
Диана расхохоталась и театрально удалилась. Петер встряхнул слегка Эрика за плечи.
- Да ты чего, как маринованный? Шлюх не видал, что ли? Давай пить!
Вино оказалось приторным и вонючим. Эрик попробовал впервые, спиртовые пары ударили в голову. Он обмяк, сознание затуманилось. Кажется, Петер спрашивал его про Крунка. Потом вместе распевали «Красавицу Мартину», сломали пару стульев и долго удирали по закоулкам от сына трактирщика – он выбежал на шум. В общежитие парни попали, с третьей попытки перевалившись через забор.
На следующий день Эрик проснулся с грозившей лопнуть головой.
- Тяжко, парень? – Петер поставил перед ним кружку пива.
- Как ты пронес? – Эрик осоловело хлопал глазами.
- Людей знать надо. Давай-давай, похмеляйся, да пожрем.
- Какое там. Тошнит.
- Ничего-ничего. Жрать надо.
Ломило виски и затылок, словно по голове долго били; глаза опухли, их странно резало. А глянув на часы, Эрик почувствовал, что пора хвататься за сердце: он пропустил все сегодняшние занятия.
Едва они успели поесть, в комнату общежития ворвался Крунк. Проигнорировав не спрятанный керогаз, преподаватель вытащил юношу в коридор и принялся яростно отчитывать. Долго орал пор безответственное поведение, про необходимость личного присутствия на занятиях ввиду сложности материала, про невозможность его самостоятельного изучения, а под конец обозвал Эрика оболтусом и посоветовал, если уж нет таланта пить, так и не начинать.
Берник виновато кивнул, промычал: «Я больше не буду» и вернулся в комнату.
Петер все слышал, конечно – стенки, как и положено общежитию, тонюсенькие – и выглядел потрясенным.
- Что Крунку от тебя надо? – участливо спросил он. – Мало ему практических?
- Да видишь ли, я у него вроде как под особым покровительством, - Эрик начал рассказывать, а Петер удивительно умел слушать и особенно уместно поддакивать и расспрашивать. Эрик, распивая с соседом остатки пива, выболтал и про давнее знакомство с Мэрайеной, и про уход из семьи, и о том, как жил у Крунков две недели, пока готовился к поступлению, и как теперь преподаватель органической химии докучает ему навязчивым надзором.
- Ну раз так, - сокрушился Петер, - то ничего не поделаешь. Будем учить, брат Эрик.
Любопытство соседа вызвала также и Мэрайена, заглянувшая ближе к вечеру навестить друга, угостить домашними котлетками и шепнуть: «Климент уже не сердится». Петер самолично сварил ей кофе с корицей, незамедлительно стащил из миски с котлетами одну и жуя, причмокнул: «А я думал, они будут сладкими».
- Почему? – удивилась девочка.
- Их же лепили такие сахарные ручки, - с набитым ртом промурлыкал студент.
Засмущавшись, Мэрайена очень быстро ушла.
- Сладенькая ласточка, - растянул губы Петер. – У вас с ней как? Было уже?
- Да ты что! – возмутился Эрик. – Она мне, как сестра.
- Ага, ври больше. Такие сестрами не бывают. Ладно, тебе сначала выучиться нужно, а то Крунк-то лют.

                Глава 5.
Эрик так привык к непрерывному говору Петера, часто переходившему в бормотание, но почти никогда не смолкавшему, и к пропитавшим комнату пряным, жирным и масляным запахам, что однажды, вернувшись вечером из библиотеки, подумал, что ошибся комнатой – до того изменилась атмосфера всего-то из-за тишины, полутьмы и тонкого, но настойчивого аромата горящей и тающей свечки. Петер сидел за столом, уперев подбородок в сцепленные замком руки; глядел на калено-белый, с рыжей кромкой, лепесток пламени.
- Что случилось? – почему-то шепотом спросил Эрик, подсаживаясь к соседу. – Кто-то умер сегодня?
Петер кивнул. Таким грустным Эрик его еще не видел.
- Сегодня годовщина подавления восстания в Цельбурге.
Берник сморщил лоб. Им по истории упоминали вскользь, что во время революции в Цельбурге случилось одно из самых крупных выступлений мятежников, но его подавил Фридрих Цугунд, бывший тогда молодым полковником. Подробности, разумеется, выпустили.
- Военщина загнала восставших в несколько домов на центральной площади, но взять эти дома никак не могли. И тогда Цугунд рано поутру согнал на площадь мирных жителей с ближайших улиц. И выдвинул революционерам ультиматум: либо сдавайтесь, либо все заложники будут расстреляны. А там много женщин и детей было. Цугунд даже подумать не дал, сразу велел открыть огонь.
Эрик вспомнил проникающий ужас зрелища казни. А тут – безвинные, беззащитные женщины, дети, старики мечутся и валятся под огнем. Просыпаясь, они вряд ли догадывались, что жить им осталось меньше часа.
- Пойдем сегодня со мной. Есть еще люди, которые хотят почтить память этих несчастных.
- Пойдем, - Эрик задумчиво глядел на свечу.
Они спустились черным ходом, вышли не через ворота, а сквозь дыру в заборе, и нырнули в кривой переулочек, где было хоть глаз выколи. Затем в другой, третий, склизкий и зыбкий мостик через узкую часть Зеленого пруда – и вот они уже у ограды забора районного суда.
- Что, и остальные сюда придут? - Эрику и не по себе стало, и от любопытства засосало под ложечкой.
- Нет, погоди, - Петер улегся под рядком стоявшие молодые терновые деревца и утянул приятеля за собой. – Поминки будут необычные. Но справедливые и полезные, поверь.
Они ползли довольно долго, пока не достигли некоего просвета в живой изгороди, через который, почти не цепляясь, можно добраться до чугунной ограды. Далее Петер, раза три подтянувшись, одолел высокий забор. Эрик в другой день и в иных обстоятельствах, пожалуй, нипочем не вскарабкался бы на такую верхотуру. Но, как в детстве, перед шалостями, захотелось проверить себя.
- А теперь устроим маскарад, - с этими словами Петер вытащил из своей холщовой сумки студента две маски – черных чулка и две пары довольно грубых черных перчаток. Эрику стало смешно и страшно, он натянул предназначенные ему перчатки и маску.
Петер скинул сумку, подтянулся на локтях, встал на карниз и необъяснимым образом открыл форточку. Ужом он вполз в форточку и уже из комнаты обернулся к товарищу:
- Стой на стреме и лови!
Вниз полетели папки. Тоненькие и разбухшие, истрепанные и новехонькие. Папки с уголовными делами. Одна из корочек смутно забелела, Эрик, нагнувшись, разглядел её: на титульном листе дела значилась статья о государственном преступлении средней тяжести.
- Хватит на сегодня, - вылез из окна Петер. Быстро он, однако, управился.
Он вытащил из сумки два коробка спичек, один протянул Эрику:
- Достаешь как можно больше, поджигаешь и бросаешь на папки.
Полыхнули два языка пламени, две огромные поминальные свечи. По валунам дел два огонька двинулись друг к другу. Эрик не любовался и секунды: Петер вновь поволок его к забору. Под живую изгородь скинули маски и перчатки.
От быстрого бега Эрик пыхтел и утирал пот, но и не думал отставать от товарища. А тот на ходу объяснял:
- Сейчас, брат, мы с тобой самые лучшие поминки устроили. Символические. Мол, не до всех власть так дотянется, как дотянулась в Цельбурге. Мы сегодня с тобой десятки человек спасли от тюрьмы, а то и от шпицрутенов.
 Возвращались они совсем другим путем, который к институту вывел бы очень нескоро: через пустырь, овраг, березовую рощу – и наконец набрели на избушку посреди поляны.
Петер сложной дробью постучал в дверь.
- Заходите, - им открыл высокий, сухощавый человек лет тридцати, с пронзительно-ясным взглядом. С первых же секунд Эрик понял: перед ним тот, кого не один Петер слушается беспрекословно. В Артисе Болетуре, неприкаянном художнике, чувствовалась властная сила, которая покоряла и завораживала.
…Потом было еще несколько ночных вылазок с Петером: поджигали здания судов, жандармские пункты. Берник узнавал понемногу, что их группировка не одинока. В Стромбурге орудуют «уличные братья», нападающие на полицейских и офицеров,  по Цельбургскому краю кочуют партизанские отряды. В самом Майнбурге существуют несколько подпольных организаций, не связанных между собой.
- Артис состоял в «уличном братстве», - секретничал Петер. – Есть несколько человек, с которыми он продолжает это дело и в Майнбурге. Только нам друг друга, само собой, знать не положено.
Все, кого оказалось можно знать Эрику, не считая Артиса и Петера – востроглазый тихоня Дипломат и подруга вожака Катрина.
Увидев её один раз, Берник пообещал себе, что без страха и сомнения выполнит любой приказ Артиса: вожака следует слушаться хотя бы потому, что ослепительная, недосягаемая Катрина выбрала его.

Все к одному: Крунк давно надоедал ему, настаивая на разговоре. Из-за ночных вылазок Эрик пропускал занятия, ходил помятый, оброс угрожающим количеством долгов. Крунк придирался к парню на практических, задерживал на целые перемены. Мэрайена приходила вечерами, смотрела грустными глазами, тихо укоряла.
Она, конечно, последний человек, который должен был бы узнать о приключениях с Петером и о лесном домике – пусть лучше проведают полицаи. Поэтому для разговора Эрик выбрал день, когда Мэрайена уехала за город навестить Хелену. Около полудня юноша зашел к Крунку.
- А, вы! – преподаватель, открыв дверь, посмотрел с горьким презрением. – Проходите. Да не бойтесь, уши драть не буду: поздно.
- Я должен извиниться, - Эрик поклонился. – если бы вы знали причину моего поведения…
- Подобные причины, поверьте, в вашем возрасте появляются у каждого. Но отнюдь не всех сбивают с пути.
Берник коротко выдохнул.
- Включите радио, пожалуйста.
…Когда Эрик договорил, Крунк вскочил и быстрыми шагами стал мерить комнату.
- Я виноват, недоглядел за вами. Очень хотел бы, чтобы вы солгали мне сейчас. Вы даже не понимаете, во что ввязались и чем рискуете.
- Ошибаетесь, я понимаю, под какой риск подвожу себя и вас. Тем не менее, прошу вас о помощи. Нам потребуются составы. Необычные, что по вашей части. Но отнюдь не всегда лекарственные.
Крунк кивнул.
- Хорошо. Но обещайте мне две вещи. Во-первых, вы никогда не используете эти составы, чтобы убить. Во-вторых, лично вы как можно скорее покинете… Отойдете от дел…
- Думаете, это возможно?

Продолжение: http://www.proza.ru/2013/01/29/2243


Рецензии
Лена, когда будет продолжение? Ваши герои живут со мной, и то время, что я не могу читать, думаю о них. Давно не встречала книги, где все персонажи были бы написаны только чёрной или белой краской, но при этом не казались карикатурными. Такую книжку можно было рекомендовать читать младшим подросткам, как иллюстрацию к термину "тоталитарное государство" - в романтико-приключенческой форме было бы доступнее учебников. Да, одну "ошибочку" в Милитарии вижу - там разрешена религия и много верующих. Обычно тоталитарные режимы запрещают религию, чтобы подданные молились только режиму, чаще всего в лице вождя. Впрочем, история любит вариативность:)

Елена Тюгаева   16.01.2013 06:17     Заявить о нарушении
Спасибо Вам, Елена! Продолжение потихоньку пишется, но когда выложу следующие пять глав - к сожалению, не могу точно сказать. Их план уже представляю себе, осталось зафиксировать.
От "черно-белости" персонажей пытаюсь избавиться, но почему-то не выходит :(.
Относительно религии: в Милитарии она не просто разрешена, но и является официальной (скорее всего, какая-то разновидность протестантства), в школах изучается Закон Божий, в ведении церкви находится, по-видимому, семейное право. Объяснить это могу следующим образом: правительство Милитарии позиционирует себя как продолжателя монархических традиций, следовательно, стремится сохранить некоторые атрибуты предыдущей формы правления.

Елена Соловьева 3   16.01.2013 15:04   Заявить о нарушении