Лишь только смерть разлучит нас

"Пленительные образы! Едва ли
В истории какой-нибудь страны
Вы что-нибудь подобное встречали:
Их имена забыться не должны..."
Н.Некрасов

  Александра стояла у покрытого морозным узором окна, вглядываясь в тёмноту ночи. Тревога последние дни не оставляла её.  Уже давно все поужинали, гувернантки уложили спать детей, а Никиты до сих пор нет.  Екатерина Федоровна заметив, как невестка зябко ежится от сквозняка, тихо подошла и накинула ей на плечи  свою  персидскую шаль.               
– Александрин, ты  совсем себя не бережёшь!  – укорила она. – Пошли к огню, я велела горничной принести нам  горячий чай с лимоном. 
   
Зная, что спорить со свекровью напрасно, Саша покорно последовала  за ней. Они устроились в креслах напротив жарко горевшего камина. Горничная поставила на маленький круглый столик  поднос с чашками чая, сахарницей и тарелочкой с тонко нарезанными дольками лимона.
   – Маменька!  Никита Михайлович последние месяцы поздно возвращается, стал каким-то взволнованным, скрытным,  подолгу просиживает в кабинете, жжет разные бумаги, мне входить туда не разрешает. Вот и сегодня уже поздно, а его до сих пор нет, – пожаловалась Саша, отпивая мелкими глотками горячий напиток.
  – Александра! Никита человек военный, офицер Генерального штаба, на службе у самого Государя Императора!  Ты должна это понимать! Мне сегодня доктор снова выговаривал про тебя:  «Александра Григорьевна вовсе меня не слушает.  В её положении она должна рано ложиться, принимать предписанные лекарства, а не ждать до полуночи возвращения мужа!». 
  –  Елизавета Фёдоровна, я  всё понимаю! – прижав руки к груди, взволнованно возразила Саша. – Но тревожится душа моя от того, что завелись у моего обожаемого Никитушки какие-то от меня тайны. Не сердечные, страшные,  камнем, легшие ему на душу. Я же слышу, как мешают они ему  спать по ночам! Но сколько я не пыталась, дознаться о них – ничего не смогла.
 – Завтра я поговорю с ним,  – пообещала свекровь.  – Это не дело беременную жену всякими тайнами тревожить! А ты, душа моя, иди спать. Третьего ребёнка под сердцем носишь, а всё как дитя малое. Пошли, я провожу тебя до спальни, – заботливо помогая Саше подняться из кресла, позвала Екатерина Федоровна.
                                  
  *****
   
  На завтра,  с утра, мать подступилась к Никите с расспросами. Но он, нежно обняв, и поцеловав матушку,  успокоил её, сказав, что всё это им придумалось, ничего такого нет, просто по службе много занят. 
–  Ох уж эти вечные ваши "дамские страхи", поменьше романы  француза Жака Казота надо читать! – улыбаясь,  посоветовал он.
           В полдень в особняк Муравьёвых приехал Чернышёв Захар Григорьевич –  брат Александры. В  ответ на встревоженные  расспросы женщин, тот и  вовсе рассмеялся, переведя всё в шутку. В прихожей,  прощаясь с сестрой, сказал:
  –  Беспокоит меня  здоровье батюшки, никак он не может оправиться от удара. Не мешало бы вам  Александрин съездить с Никитой и детьми  на рождественские праздники в усадьбу, повидать отца. Да и матушка очень тебя об этом  просила.
  От горькой вести глаза Александры Григорьевны наполнились слезами. Уже на завтра, Никита Михайлович, по  просьбе жены, распорядился насчет укладки вещей в дорогу. Через два дня семья Муравьёвых  отправилась  в родовое имение графа Чернышева – село  Тагино, Орловской губернии. 
Екатерина Федоровна прощаясь, долго крестила  Никиту и, особенно, Александру,  с тревогой  заглядывала сыну в глаза. Сердце чуткой Саши сжалось в недобром предчувствии. «Может, что-то матушке известно, да скрывает от меня? Или показалось?» – всю дорогу домой думала она, шептала молитвы, гоня от себя тревожные мысли. Никита был мрачен, не в духе, потому приставать к мужу с расспросами не решилась.

    *****

В имении, в радостной суете встречи все тревоги забылись. Матушка, перемешав слезы с улыбкой, показывала дочери подарки к рождеству, припрятанные для внуков, и шепотом рассказывала, что не оставляет доктор старому графу никаких надежд поправиться! Хоть бы до рождества дожил!
 В таком смешении и смятении чувств прошли две последние недели ноября 1825 года.
Беда пришла неожиданно – 17 декабря 1825 года был арестован брат Александры Григорьевны, граф Захар Григорьевич Чернышев. Жандармы  провели обыск в усадьбе Тагино, искали рукописи, прочитывали каждое письмо, но не нашли почти ничего. Захар Григорьевич знал, что за ним ведут слежку и, накануне ареста, успел сжечь большинство бумаг компрометирующих его. Родители были ошеломлены настолько, что не могли поверить в происходящее. Мать сутками не выходила из молельни, кладя поклоны перед иконами, отец совсем слег в постель.

 В  ночь с 19 на 20 декабря 1825 года в дверь особняка Чернышевых снова раздался громкий, требовательный стук. В дом вошли  два офицера Генерального штаба во главе с флигель- адъютантом. Семья, напуганная предыдущим арестом Захара Григорьевича, столпилась в большой зале.  Флигель-адъютант зачитал  предписание  Государя Императора Николая Павловича – спешно доставить  для форменного объяснения и допроса к московскому генерал-губернатору капитана Муравьёва Никиту Михайловича. 
– Господа! Это недоразумение! Никита Михайлович верный слуга Государев! – Побледнев как полотно, Александра Григорьевна кинулась к мужу, стараясь прикрыть его собой от жандармов.
Офицер учтиво отвёл графиню в сторону, развернул перед ней какие-то бумаги и пытался объяснить, что никакой ошибки в их нахождении здесь нет. Понять в официальной бумаге Саша ничего не могла, буквы расплывались перед глазами: «Союз благоденствия, Северное общество, преступный заговор, конституция, уничтожение августейшей фамилии!» – обрывки фраз мешались в голове. «Бог мой, как они смели ее Никиту обвинить в каких-то немыслимых ужасах и преступлениях!» –  Она смотрела на мужа, едва сдерживая слезы.
Никита Михайлович отстегнул оружие, молча передал его одному из дежурных офицеров, подошел к Александре Григорьевне и опустился перед ней на колени:
 – Прости, Сашези! Я должен был сказать тебе сразу.  Я виноват перед тобой. Столько раз ты умоляла меня не иметь никаких тайн от тебя. Сколько раз с момента нашей женитьбы я хотел раскрыть тебе всё. Но честь не позволяла мне подвести товарищей. Мой ангел, у твоих ног я прошу, прости меня! ¬–  он целовал её руки, со слезами на глазах прося прощения.
Саша подняла его с колен, и, умоляюще глядя в родные глаза, промолвила:
–  Ты ни в чем не виновен, друг мой. Это какая-то досадная ошибка. Все уладится, вот увидишь! Мой любимый не может быть преступником!
 В передней она накинула ему на плечи шубу, перекрестила. Никита тихо что-то прошептал  по-французски, она с трудом разобрала – «бумаги», успокаивающе кивнула, хотя не знала о чем речь. Последнее, что она слышала: бряцание сабельных клинков, шпор, скрип санных полозьев, глухие рыдания матушки.
   
Александра очнулась только  на другой день, в постели.  От матушки она узнала, что аресту подлежали не только Захар и Никитушка, но и кузен мужа – Миша Лунин, родной брат Никиты –  Александр,  Сережа Муравьев-Апостол и еще многие, многие из родных и знакомых. Елизавета Петровна рассказала, что пока они гостили  в усадьбе,  в столице 14 декабря на Сенатской площади был бунт, войска восстали и отказались присягать новому Государю. Царствование Императора Николая Павловича  началось страшно, с кровопролития.

  *****

Едва оправившись от потрясения, Александра Григорьевна начала спешно собираться в Петербург. Детей забирала с собою. Матушка, тихо плача, удержать не пыталась, знала, что – бесполезно. В хрупкой изнеженной Сашеньке таилась такая сила и непреклонность, что возражать было без толку!
Елизавета Петровна помогала собирать дочери вещи.  На самое дно сундуков они прятали какие-то свернутые в трубочку бумаги из кабинета зятя. Дорога из Тагино в Петербург показалась Александре Григорьевне самой длинной за всю ее двадцатидвухлетнюю жизнь.

  *****

В Петербурге  всегда шумный и весёлый особняк  Муравьёвых на Фонтанке замер. Все ходили тихо, разговаривали шепотом, словно в доме был покойник. Свекровь Екатерина Фёдоровна встретила Александру в небольшой гостиной. Женщины обнялись и горько заплакали. Придя в себя после дороги, слез и бесконечных расспросов и поцелуев, уложив девочек в постели,  Александра Григорьевна уединилась в кабинете, чтобы прочитать переданное ей Екатериной Фёдоровной письмо из Петропавловской крепости, где сидели арестованные бунтовщики. Александра читала и не верила своим глазам. Её Никита –  государственный преступник, один из  главных теоретиков и руководителей Северного тайного общества. Его арестовали позже других только потому, что четырнадцатого декабря его не было на Сенатской площади. « Осужден по первому разряду с лишением всех чинов и прав состояния». Как в это поверить? Как понять?!

Он писал ей из крепости: «Мой добрый друг, моя Сашези! Помнишь ли ты, как при моем отъезде говорила, что можно ли опасаться, не сделав ничего плохого? Этот вопрос тогда пронзил мне сердце, и я не ответил на него. Увы! Да, мой ангел, я виновен, – я один из руководителей только что раскрытого общества: Я причинил горе тебе и всей твоей семье. Все твои меня проклинают. Сколько раз с момента нашей женитьбы  я хотел раскрыть тебе эту роковую тайну: Мой ангел, я падаю к твоим ногам, прости меня. Во всем мире у меня остались только мать и ты. Молись за меня Богу, твоя душа чиста и ты можешь вернуть мне благосклонность неба!»

Никита  не звал ее  Александрин, как надо было бы ее называть, следуя  общепринятым правилам «светской моды». Он выдумал для нее чуть-чуть странное имя –Сашези, такое же тонкое и хрупкое, как она сама. Имя это звучало в его устах и нежно, и чуточку благодушно – насмешливо. Он и относился к ней, как к большому ребенку.
Склонившись над листом, давясь слезами и следя, чтобы соленые капли не упали на бумагу, Саша  написала ему  ответ:  «Мой добрый друг, мой ангел, твое письмо оно было для меня ударом грома! Ты – преступник! Ты – виновный! Это не умещается в моей бедной голове. Ты просишь у меня прощения. Не говори со мной так, ты разрываешь мне сердце. Мне нечего тебе прощать. В течении трех лет, что я была замужем, я не жила в этом мире – я была в раю. Счастье не может быть вечным: Не предавайся отчаянью, это слабость, недостойная тебя. Не бойся за меня, я все вынесу. Ты упрекаешь себя за то, что сделал меня кем-то вроде соучастницы такого преступника, как ты. Я самая счастливая из женщин. Письмо, которое ты мне написал, показывает все величие твоей души. Ты говоришь, что у тебя никого в мире нет, кроме матери и меня. А двое и даже скоро трое твоих детей – зачем их забывать?! Нужно беречь себя для них больше, чем для меня. Ты способен учить их, твоя жизнь будет для них большим примером, это им будет полезно и помешает впасть в твои ошибки. Не теряй мужества, может быть, ты еще сможешь быть полезным своему Государю и исправишь прошлое!»
                                                         
 *****
   
Разлука оказывала тяжкое влияние на супругов. В первые месяцы ареста ещё не было известно, что ждёт декабристов. Но Александра сразу поняла – она не оставит Никиту, что бы с ним ни сделали. Она продолжала отправлять ему в тюрьму нежнейшие письма, которые были призваны вселить в него мужество и развеять отчаяние. «Если б я имела возможность хоть изредка видеть тебя, ничто на свете меня бы не сломило, никакое физическое несчастье; я согласилась бы стать глухой, парализованной, лишь бы не расставаться с тобою, и всё равно была бы счастлива!..»
Как могла, Александра помогала мужу. Выполняя его тайную просьбу, уничтожила  все документы, рукописи, книги, связанные с восстанием. Никита Михайлович  писал каждый день своей ненаглядной Сашези:  «Я беспрестанно о тебе думаю, и люблю тебя от всей души моей. Любовь взаимная наша достаточна для нашего счастья. Ты сама прежде мне писала, что благополучие наше в самих нас."               

 *****
            
  Мать Никиты словно  стала еще меньше ростом, глаза ее ввалились и потускнели от слез, по ночам мучил долгий, лихорадочный кашель. Но каждый день, несмотря на нездоровье, они с Александрой Григорьевной нанимали прогулочную лодку,  и та часами скользила по каналу вдоль стен Петропавловского равелина. Лёд на Неве уже вскрылся, но отдельные льдины плыли по воде, стукаясь о дно барки. С севера дул пронизывающий холодный ветер. Зябко кутаясь в меховое пальто, они вглядывались в узкие окна крепости, в надежде увидеть какой-либо знак.  Иногда Александра вытаскивала из рукава батистовый платочек и махала им в надежде, что Никита увидит, заметит их. 

Екатерина Федоровна не жалея денег, подкупала охранников, часовых, даже пыталась дать взятку коменданту крепости Сукину. Благодаря её стараниям  узники Петропавловской крепости имели  постоянную связь с родными.

Незадолго до отправления Никиты на каторгу, Александра Григорьевна передала через охрану в камеру мужа портрет-копию с акварели П. Ф. Соколова. С той поры Никита Михайлович не расставался с портретом ни на минуту. Он писал жене: «В минуту наибольшей подавленности, мне достаточно взглянуть на твой портрет, и это меня поддерживает. Я беспрестанно о тебе думаю,  и люблю тебя от всей души моей. Любовь взаимная наша достаточна для нашего счастья. Ты сама прежде мне писала, что благополучие наше в нас самих. Милая Сашези, укрепляй себя, не предавайся печали: Твои письма и письма маменьки, производят на меня такое впечатление, будто самый близкий друг каждый день приходит побеседовать со мной. Время от времени я перечитываю всю мою коллекцию, которая стала теперь довольно многочисленной. Моя мысль не в тюрьме, она все время среди Вас, я Вас ежечасно вспоминаю, я угадываю то, что Вы говорите, я испытываю то, что Вы чувствуете».

Екатерина Федоровна  сердцем чувствовала, что никогда больше не увидит ни Никитушки, ни Александра. Но, спрятав боль в самые глубины души, она упорно писала прошение за прошением на имя Государя Императора. В день тезоименитства Государыни Императрицы Александры Федоровны она написала:

«Всемилостивейший государь! Только отчаянье, в котором я нахожусь, могло придать мне смелости просить Ваше Императорское Величество в такой радостный день рождения Всемилостивейшей Государыни! Услышьте голос рыдания, и мольбы несчастной матери, которая припадает к Вашим стопам и обливается слезами. Проявите божественное милосердие, простите заблуждение ума и сердца, вспомните об отце их, который был учителем Государя. Всемилостивейший государь! Спасите несчастное семейство от гибели, всю жизнь буду молить Творца сохранить Ваше здоровье, сниспослать Вам всяческие блага!
Верноподданная Вашего Императорского Величества – Екатерина Муравьева»

Письмо, осталось без ответа. Как и множество других. Никиту, Александра и Захара  после следствия осудили  по первому разряду, приговорили  к пятнадцати годам  каторжных работ и  вечное поселение в Сибири.

Десятого  декабря 1826 года, полгода спустя после приговора,  Никиту Михайловича Муравьёва, некогда блестящего офицера, адъютанта Гвардейского Генерального Штаба, выпускник Московского университета заковали в кандалы, как обыкновенного преступника  и отправили по этапу в Сибирь.

Екатерина Федоровна вместе Александрой узнали о дне отправления узников в сибирскую ссылку, и ждали их на почтовой станции вблизи Петербурга,  где тюремный транспорт останавливался  на некоторое время.  В последний раз мать сумела увидеть своих сыновей. Ценой немалой взятки им разрешили обменяться несколькими словами с арестантами, передать  деньги, необходимые в столь продолжительном пути. Обе женщины сквозь нескрываемые слезы улыбались Никите и Александру, махали руками их товарищам по горестной судьбе — Анненкову и Торнсону.

Опечаленная мать чувствовала, что, может быть, больше  не услышит голосов своих любимых сыновей. Она смотрела на их кандалы и в отчаянье ломала руки. И в этом крайнем оцепенении она  услышала голос Саши:

– Матушка! Я решила последовать следом за Никитой, чтобы разделить его участь.
                                                             
 *****

Задолго до вынесения приговора, Александра, начала хлопотать о разрешении, разделить участь мужа. Самоотверженная, любящая, преданная жена, она не могла оставить Никиту без своей поддержки в столь трудное для него время.

 Ровно через год после декабрьских событий Муравьёвой,  поступило «высочайшее разрешение» – ехать в Сибирь. Урождённой графине Чернышевой выставили условия: отречься от дворянских привилегий и звания, перейти на положение жены ссыльнокаторжного, вследствие чего её ограничат в  правах передвижения, переписки, распоряжения своим имуществом. Её дети, рождённые в Сибири, будут считаться казёнными крестьянами. Александра Григорьевна, не унизившись  до слез, молча подписала все условия.
Воспитанная среди роскоши, Александра Григорьевна с малолетства чувствовала к себе внимание и любовь, как отца, так и матери, и прочих родных. Теперь она теряла весь этот пышный свет, с его балами и роскошью, с его заграничными вояжами и поездками на кавказские «воды». Её отъезд был вызовом всем членам царской фамилии и петербургскому бомонду. Решение жён декабристов следовать в Сибирь за мужьями, разделило, раскололо  блестящее светское общество.  Им откровенно сочувствовали и  открыто ненавидели,  тайно благословляли и  тайно завидовали их отваге.

Накануне нового – 1827 года юная светская красавица двадцати трёх лет, собиралась в дальнюю дорогу. Сибирь в те времена была концом света, за тридевять земель. Для самого быстрого курьера – более месяца пути. Бездорожье, разливы рек и огромное ледяное пространство Байкала, который предстояло переехать.  Леденящий душу ужас перед сибирскими каторжниками – убийцами и ворами.

Уезжая, Александра Григорьевна  сердцем знала, что навсегда  оставила на руках свекрови своих малолетних детей, даже долгожданного сына Михаила, родившегося уже после восстания, всех тревог, волнений и суда над декабристами.
Несмотря на то, что спешила ехать вслед за мужем, Александра  ненадолго  задержалась в Москве. На прощальном вечере, который устроили родные Муравьевых, Александр Сергеевич Пушкин передал ей рукопись стихотворения, написанное  Ивану Ивановичу Пущину, его товарищу по Царскосельскому лицею:

Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора:

Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут — и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.

Она взглянула на строки и не смогла даже заплакать – от щемящего сердца восторга перехватило дыхание. Склонив голову покрытую кружевом черной шали, – она протянула Пушкину руку, а когда он приблизил ее к губам, то осторожно поцеловала курчавые завитки на голове.
– Сохрани Вас Бог! Вы - великий Поэт. Не знаю, как и сказать! – прошептала она. –  Я непременно все передам Ивану Ивановичу и Никите. За них Вам – моя признательность, мое восхищение.
–  А Вам – моё! Вы – святая Женщина!  – ответил Поэт.
–  Я – только Жена, – тихо проговорила она.

  *****
         
 Александра Григорьевна отправилась в Сибирь в начале января 1827 года. В дороге она вспоминала сверкающую огнями свадьбу с  милым её сердцу Никитушкой, упоительный медовый месяц, балы, путешествия. Но чем дальше ехала она по бескрайней заснеженной Сибири, тем тусклее становились эти воспоминания.  Почти два месяца – в лютые морозы и пургу длилось это путешествие. День, а порой и  ночь, мчалась она в кибитке, довольствуясь, иной раз  вместо обеда куском хлеба и стаканом чая, изредка останавливаясь в  деревеньках и городках, отстоящих друг от друга  на сотни вёрст.   В Иркутске Александра Муравьева встретилась с Марией Волконской, которая также находилась на пути к мужу. В своих воспоминаниях Мария Волконская так описала  эту встречу:
      
 «Мы напились чаю, то смеясь, то плача; был повод к тому и другому: нас окружали те же вызывавшие смех чиновники,  которые осматривали теперь уже вещи Александрин. В Иркутске мы расстались. Я отправилась дальше, на Нерчинскую каторгу, а Александра Григорьевна в Читу, где находился ее супруг».
                                                      
   *****

Преодолев огромный путь, Александра Григорьевна Муравьева приехала в Читу первой из жен декабристов. Встреча Муравьёвых состоялась на тюремном дворе. Саша не зарыдала,  когда увидела обожаемого Никитушку в кандалах, похудевшего, грязного, обросшего бородой, в рваном тулупчике. Через минуту он был в объятиях жены. Долго продолжалось это нежное объятие. Полицмейстер суетился около них, прося  оставить друг  друга. Но просьбы его были напрасны. Его слова касались их слуха, но смысл произнесённого не доходил до них.
Она мчалась сюда, на край света, надеясь обрести счастье рядом с любимым. Однако по приезде  ее уведомили, что видеться с мужем можно будет  не чаще два раз в неделю, в присутствии офицера. Но и это известие не сломило её. На  кратковременных свиданиях она старалась быть спокойной, радостной, ласково и тепло улыбаясь мужу.

Она купила небольшой деревянный дом недалеко от острога, чтобы кроме установленных законом свиданий иметь возможность каждый день хотя бы издалека видеть  мужа. Ей, выросшей в окружении нянек и слуг, приходилось теперь самой  рубить дрова, носить воду на жестоком морозе, когда руки примерзали к коромыслу и дужке. Солдаты, охранявшие крепость, все старались помочь ей и, когда она предлагала им за это деньги, возмущённо махали руками:

– Что вы барыня, грех великий!
 
Вместе с приехавшей с нею горничной Лизой, Александра Григорьевна  осваивала все премудрости кулинарного искусства, пекла хлеб и ватрушки, варила обеды для мужа и его товарищей – арестанты питались артелью, в складчину.

 В читинском остроге,  было два десятка изб и несколько казенных строений. Здесь отбывали каторгу  более семидесяти  революционеров. Теснота, бледный свет, звон кандалов, насекомые, скудное питание, болезни раздражали людей, и без того измученных  тяжёлым трудом. За неимением в Чите рудников арестанты выполняли различные работы, прокладывали новые дороги, улучшали старые, засыпали овраги, а в морозы  работали  на ручных мельницах.

Приезд Муравьевой в Читу вызвал радостное оживление среди арестантов, к тому времени сильно изнуренных и ослабевших. Тяжелее всего  революционеры переносили изоляцию.  Николай 1 хотел заставить забыть имена осужденных, изгнать  их из человеческой памяти.
Арестантам  переписка была строжайше запрещена. Саша писала письма к их родным. Эти письма, с мельчайшими подробностями быта арестантов, их мыслей, их душевного состояния, для родных были единственной связующей ниточкой с далекой, почти несуществующей, Сибирью.

Вскоре  одиночество Муравьёвой было прервано приездом из России других декабристок: Натальей Дмитриевной  Фонвизиной, Елизаветой Петровной  Нарышкиной, Александрой Ивановной Давыдовой. Из Нерчинска вслед за мужьями в Читинский острог приехали Мария Николаевна Волконская и Екатерина Ивановна  Трубецкая.  Все они поселились в домах вокруг огороженной частоколом тюрьмы. С приездом женщин жизнь узников изменилась. Замысел власти на изоляцию бунтовщиков был разрушен.

 В далекой Сибири эти хрупкие на вид женщины начали строить свою новую жизнь и вместе с декабристами-каторжниками и ссыльнопоселенцами самоотверженно несли свой крест. Жены декабристов — дочери из известных дворянских родов — держали себя гордо, свободно и подчеркнуто независимо в отношении сибирского начальства, большого и малого, которое не только вынуждено было считаться, но и боялось их.

Они поселились близ тюрьмы в деревенских избах. Позже эту улицу назовут «Дамской». Они  сами готовили еду, ходили за водой, топили печи. Полина Анненкова вспоминала: «Дамы наши часто приходили ко мне посмотреть, как я приготовляю обед, и просили их научить то сварить суп, то состряпать пирог».

Свидания с мужьями разрешались всего лишь два раза в неделю в присутствии офицера. Поэтому любимым времяпрепровождением и единственным развлечением женщин было сидеть на большом камне напротив тюрьмы,  чтобы иногда перекинуться словом с узниками.
Женщины быстро сдружились, хотя были очень разные. Общей любимицей  для всех стала Александра Муравьева. Ни одна из декабристок, пожалуй, не удостоилась столь восторженных похвал в воспоминаниях сибирских изгнанников.
 
 «В делах любви и дружбы она не знала невозможного: ей все было легко и видеть ее была истинная отрада... Душа крепкая, любящая поддерживала ее слабые силы. В ней было какое-то поэтически возвышенное настроение, хотя во взаимоотношениях она была необыкновенно простодушна и естественна. Это и составляло ее главную прелесть. Она всегда умела успокоить и утешить – придавала бодрость другим. Для мужа она была неусыпным хранителем и даже нянькою» – вспоминал о Муравьёвой  Пущин.
 
И все-таки, эмоционально Саша была слаба. Пугалась многого, многое ее расстраивало. «Я старею, милая маменька. Вы и не представляете себе, сколько у меня появилось седых волос», – писала она домой. Тоска по оставленным детям нестерпимо мучила её. Чтобы как-то утолить это чувство она попросила свекровь заказать хорошему художнику  портреты Кати, Лизы и Миши. В октябре 1827 года пришла посылка от Екатерины Фёдоровны.
 Весь день она не могла оторваться от родных лиц, а на ночь поставила портреты в кресла напротив своей кровати и зажгла свечу, что бы видеть их всякий раз, когда просыпалась. 
                  
  *****

Декабристы не смирились с невыносимыми условиями содержания в тюрьме. Они  добивались того, чтобы с ними обращались достойно. После настойчивых требований с них сняли кандалы, а затем  разрешили завезти в острог книги и построить семь дополнительных домиков для их содержания.   По вечерам вся  тюрьма замирала, декабристы, забыв обо всех тревогах, вели научные дискуссии на самые разные темы, от мореходства до медицины. 

Чита  стала центром, столицей нравственной силы страны в тот период – всё внимание тогда было приковано к декабристам, треть из которых были героями войны 1812-го и походов 1813—1814 годов. Забайкальская каторга для многих из них стала  не только наказанием, но и школой народной жизни. Яснее и точнее всех это выразил М.С. Лунин: «Настоящее поприще наше началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили». Большинство декабристов в ссылке оставили революционную деятельность и занялись просветительством.

Миновал февраль, март, в апреле солнце растопило снег и в начале мая всё вокруг  покрылось лиловыми подснежниками – ургуйками, как называли их местные жители. А потом сопки вокруг Читы  окутались сиренево-розовыми облаками цветущего багульника. Ледяная, морозная  Сибирь, куда они ехали со страхом, исчезла. Зазеленела тайга, луга вдоль рек Ингоды и Читинки  покрылись цветочным ковром. Лето выдалось жарким.   Невдалеке от Дамской улицы было небольшое Банное озеро, названное так, потому, что на противоположном  его берегу стояло три бани. Вода в нём была чистой, прозрачной и в летнее время прогревалась до самого дна. Банное озеро стало местом, где декабристки любили проводить время, купаться, стирать бельё. Даже здесь, в далёком, чужом для них краю, они старались не унывать, получать хотя бы немного радости.

 Летним вечером в дом к  Трубецкой пришли  Александра Муравьёва и Мария Волконская.  На дощатом чисто выскобленном и вымытом столе медленно оплывая, горела свеча.   Женщины сидели напротив княгини  на лавке, внимательно наблюдая за её действом.  Екатерина Ивановна, макая перо в чернильницу, писала письмо не к родным, не к друзьям. Послание было к  Бенкендорфу. Они в который раз обращались  к  шефу жандармов, и  просили его об одном: «...Позвольте нам присоединиться к просьбе других жен государственных преступников и выразить желание жить вместе с мужем в тюрьме»
Неожиданно ветер распахнул  окно и бросил в комнату  пригоршню лепестков отцветающей под окном черёмухи. Неяркий  огонёк  свечи затрепетал от его порыва.
 – Боже, до чего же ты дошла, Россия Николая, ежели женщина должна воевать за право жить в тюрьме! – не выдержав, сердито произнесла  княгиня Волконская.
 – Самое главное, Маша, чтобы и в этот раз нам не отказали, – попыталась успокоить её Александра.
  – Иркутский губернатор не давал мне лошадей, когда я ехала в Нерчинскую каторгу.  Угрожал,  отговаривал ехать к мужу.  Тогда я сказала  ему, что Церковь наша почитает брак таинством, и союз брачный ничто не в силах разорвать. Жена должна делить участь своего мужа всегда и в счастии, и в несчастии, и никакое обстоятельство не может служить ей поводом к неисполнению священнейшей для неё обязанности. Услышав это, губернатор перестал мне препятствовать, и отпустил с миром, видно понял, что есть над нами власть куда как выше Государевой – не отрываясь от письма, сказала княгиня.
 –  Когда мне пришлось оставить на свекровь Катеньку, Лизу и Мишу, сердце моё разрывалось от боли, я понимала, что едва ли когда их ещё увижу. Но остаться в  России и жить там, в прежней роскоши, удовольствии, но с убитой душой – не смогла. Я стремилась сюда, чтобы  разделить страдания Никиты, и хоть немного  облегчить его скорбь, – тихо промолвила Александра.
 – Мои родные не отпускали меня. Отец, провожая, крикнул в след: «Прокляну! Если не вернёшься через год». Да мне  лучше   заживо лечь в могилу, чем лишить мужа утешенья, а потом за это навлечь на себя презренье сына! –  воскликнула Мария Николаевна. – Мы добьемся, чтобы наши семьи воссоединились. Пусть в бедности, но мы будем  вместе! 

Разрешение было получено незадолго до перехода на новое местожительство в Петровский завод, или как его называли кратко – Петровка
                                                               
 *****

Все женщины были необыкновенно дружны. Александру, между собой они в шутку называли «Мурашкой». Неугомонная стремящаяся всем помочь, жена Никиты Муравьёва  стала всеобщей любимицей. По просьбе Саши  Екатерина Федоровна, постоянно высылала  краску и бумагу для Николая Бестужева, который  начал создавать галерею портретов своих соузников.  Её стараниями  в Чите  открылась  первая аптека. Она стала выписывать медикаменты и травы для медицинской практики доктора Вольфа. 

После прибытия в Сибирь Александра Муравьева хранила как зеницу ока стихи, которые ей передал Пушкин Пущину при ее отъезде из Москвы. Пущина доставили в Читу пятого  января 1828 года из Шлиссельбургской крепости. Узнав об этом, Саша пробралась к деревянной ограде тюрьмы и через какую-то щель передала Ивану Ивановичу согнутый вчетверо лист с крылатыми стихами.

Александра стояла и ждала, пока он прочтет мелко написанные строки. Был лютый холод.  Она зябко ежилась, но не уходила.  Пущин читал и плакал. Через невероятные пространства и препятствия голос поэта дошел до него и сюда, в Сибирь. Сердечные и великие стихи говорили, что они не забыты, что о них помнят и сочувствуют. Позже, когда стихи Пушкина услышали  все друзья Пущина  по изгнанию, они  высказывали Александре Григорьевне  глубочайшую признательность за донесённые до них  слова поэта, озарившие светом их мрачное  заточении.
                                                             
  *****

  Женщины связали заключенных с внешним миром, они писали письма от своего имени, иногда копируя письма самих революционеров, получали для них корреспонденцию и посылки, выписывали им газеты и журналы. Находясь в Сибири, они вели непрестанную борьбу с петербургской и сибирской администрацией за облегчение условий заключения.
Постоянные волнения за любимых людей подтачивали Сашины силы. Горькие вести приходили с родины. Скончалась мать, отец впал в меланхолию и мистицизм. Тихо и мужественно оплакала она смерть маленького Мишеньки, который угас от скарлатины, вдалеке от нее, в России,  несмотря на все старания и самоотверженность свекрови.
В 1828 году  у Александры и Никиты   родилась дочь Софья, которую они  боготворили и за здоровье которой, очень опасались. Екатерины Федоровны  писала нежные и поддерживающие строки, слова ободрения и благословения для родившейся в тюремной камере маленькой внучки. Девочку все обожали и звали просто Нонушка. Старушка не чаяла увидеть внучку – возраст не позволял надеяться на встречу. Та знала бабушку только по портрету и ласковым рассказам матери, но любила – без памяти и тряпичную куклу, которую смастерил для нее Николай Александрович Бестужев, звала в честь нее – Катенькой.
                                                   
                               Петровский Завод.

  По личному указанию царя Николая I в Петровском Заводе для декабристов была выстроена тюрьма. В сентябре 1830г. читинских узников  в количестве семидесяти одного человека перевели туда. Вместе с мужьями прибыли из Читы жены декабристов Е.И. Трубецкая, М.Н. Волконская, А.Г. Муравьева, Е.П. Нарышкина, Н.Д. Фонвизина, П.Е. Анненкова, А.И. Давыдова. На пути декабристов из Читы в Петровский Завод встретились с мужьями последовавшие в Сибирь М.К. Юшневская и А.В. Розен. Позднее в Петровский Завод приехала невеста В.П. Ивашева Камила Ле–Дантю, ставшая там его женой.
 
В Петровском,   условия были намного  хуже, чем в Чите. Тюрьма была выстроена на болоте, здание не успело просохнуть и, хотя печь и топили два раза в день, но она не давала тепла. В каземате, из-за отсутствия окон было душно и темно,  комнаты не проветривались, искусственный свет необходим был днем и ночью.               

Беспокойство за здоровье узников вызвало бурный протест со стороны жен декабристов. Борьбу женщин за проруб окон возглавила  Муравьёва. В Петербурге  высшее общество,  узнав, что узники живут в темных тюрьмах, обвинило  правительство в бесчеловечном обращении с заключенными.  Протест возымел действие,  окна, хотя и маленькие, почти под самый потолок, были прорублены. Узники получили возможность заниматься посильными ремеслами, читать книги, газеты, журналы.
                                                            
  *****

С годами таяла надежда на возвращение в Россию. Сибирь становилась вторым домом.  Декабристы создали  Большую и Малую артель, которые дали возможность  неимущим лучше питаться и заработать небольшие суммы для  первого обзаведения  на предстоящем поселении. Доктор  Вольф Фердинанд Богданович и в Петровском Заводе продолжал свою широкую врачебную деятельность. Нередко роль фельдшериц и его помощниц  исполняли Александра Григорьевна Муравьева и Мария Николаевна Волконская. Они посещали больных, приносили им пищу, снабжали лекарством из артельной аптеки.
 
В 1830 году у Александры и Никиты родилась ещё одна дочь. Они назвали её Оленька. Девочка была слабенькой и, прожив год, умерла. В письме к свекрови после кончины Ольги, Саша писала: «Я по целым дням ничего не делаю. У меня нет ещё сил взяться ни за книгу, ни за работу, такая всё ещё на мне тоска, что все метаюсь, пока ноги отказываются. Я не могу шагу ступить из своей комнаты, чтобы не увидеть могилку Оленьки. Церковь стоит на горе, и ее отовсюду видно, и я не знаю, как, но взгляд невольно постоянно обращается в ту сторону».
         
 И хотя Александра Григорьевна была человеком огромного самообладания, силы ее начали сдавать и все чаще в письмах к родным прорывались нотки беспросветной тоски и обреченности:  «Я целый день бегаю из острога домой и из дома в острог, будучи на седьмом месяце беременности. У меня душа болит за Софью, которая остается дома одна. С другой стороны, я страдаю за Никиту и ни за что на свете не соглашусь его видеть только три раза в неделю...»  – писала Александра Екатерине Фёдоровне.

 Саша всё чаще стала хворать, но не берегла себя, несмотря на предостережения доктора Вольфа.

– Если вы по-прежнему будет полуодетой выскакивать на мороз, таскать тяжелые ведра с водой, поленья дров, не спать по ночам при малейшем нездоровье Нонушки, или бесценного Никиты, то проживет недолго. Если вы не думает о себе, то хоть бы подумайте о том, какое горе можете причинить всем своим уходом! – пытался внушить ей свои опасения доктор.

В ответ ему Александра Григорьевна рассеянно кивала, дня два – три пыталась соблюдать  предписания, а потом все начиналось заново. Зная, что Никита Михайлович сходит с ума от тревоги за нее, она скрывала свои недомогания, сколько могла. Друзей встречала веселой улыбкой, теплыми словами, щедро делясь последним.
 
Осенью 1832 года Никита Михайлович тяжело заболел, следом за ним слегла Софья. Александра Григорьевна выходила обоих, однако волнения не прошли бесследно. Она сгорела в несколько дней от нервной лихорадки, вызванной потрясением: пожаром в доме Натальи Дмитриевны Фонвизиной.

Пожар был небольшой, а переполоху наделал много. Александра Григорьевна, помогая подруге, сама еще не оправившись после неудачных родов и смерти маленькой дочери Аграфены, смертельно простудилась, и ее уже не спасли никакие старания чудодея Вольфа, самоотверженный уход подруг, безграничная любовь мужа.

Княгиня Мария Николаевна Волконская, княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая, Полина Аненнкова, Наталья Дмитриевна Фонвизина, доктор Вольф, сам Никита Михайлович Муравьев, не отходили от ее постели не на минуту, сменяя друг друга.  Александра Григорьевна прекрасно понимала, что умирает, хотя жажда жизни была сильна – ей едва исполнилось двадцать восемь лет. Но бороться с болезнью изношенный организм уже не мог. В ночь с 21 на 22 ноября 1832 года Александра Григорьевна Муравьева, урожденная графиня Чернышева скончалась. Вместо любимой дочери, которая спала крепким сном, она тихонько поцеловала ее куклу, ласково простилась со всеми, кто собрался у ее постели.

Тюремный священник, читая отходную молитву, с трудом сдерживал слезы, а княгиня Мария Николаевна Волконская, –  обычно «сдержанная до льда», –  не выдержав ужаса прощальной сцены, выбежала в тюремный коридор и захлебнулась там рыданиями, прижимая к груди ту самую куклу, которую только что давала целовать Саше.

У одного Никиты Михайловича не выпало из глаз ни слезинки. Он просидел около тела жены всю ночь, тихонько гладя ее руки. Плакать он не мог. Просто стал совершенно седым. За ночь. Ему было тридцать шесть лет.

 Перед смертью Александра Григорьевна завещала похоронить ее в родовой усыпальнице, рядом с могилами родителей. Однако царь не дал разрешения перевезти тело в Россию. Её похоронили в Петровском Заводе. По проекту Николая Бестужева над могилой Александры Григорьевны  возвели часовню, зажгли неугасимую  лампадку, которая долго  служила маяком для путников, едущих из Читы в Петровский завод.

14 декабря 2015г.


Рецензии
Духовная нищета, часто ведет к нищете и телесной, насаждение духовной нищеты, дает богатые всходы материального благоденствия!

Олег Рыбаченко   07.09.2017 11:14     Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.