Комбат

повесть

Было это недавно, когда украинцы и русские служили одной стране.
И было это так давно, когда Россия и Украина были вместе…
I
 
В морозном упругом воздухе февральского утра было слышно тихое
ритмичное поскрипывание снега под тяжестью каблуков. Парадная
офицерская шинель растворилась среди высоких голубых елей,
охраняющих угрюмое строгое серое здание штаба тринадцатой армии.
- Подполковник Слободян! - отчеканил дежурному офицеру вошедший,
протягивая предписание.
- Проходите. Комендант ждет вас, - сказал дежурный, возвращая
документы.
 
Комендант гарнизона, заслушав доклад, спросил:
- Вам уже доводилось охранять армейские склады?
- Так точно, товарищ полковник, - ответил Слободян. – Последний раз в
прошлом году, в январе восемьдесят второго.
- То-то я вижу – лицо знакомое.
 
Через полчаса, закрывая за собой тяжелую дубовую дверь кабинета
коменданта и делая шаг внутрь коридора, Слободян несильно, плечом,
задел двигающегося встречным курсом человека. Взгляд Слободяна
скользнул по генеральским лампасам, чуть задержался на погонах кителя.
Кончики указательного и среднего пальцев взметнувшейся вверх вытянутой
правой ладони подполковника автоматически уткнулись в его правый висок
под срезом шапки-ушанки, и, смотря прямо перед собой, Слободян глухо
произнес:
- Виноват, товарищ генерал-майор!
- Аккуратней, подполковник, - расслабленной ладонью левой руки
генерал смахнул со своего правого погона невидимые пылинки, строго
взглянул в лицо Слободяна, и, отвернувшись, сделал несколько шагов
вглубь коридора. Сопровождающие - пять старших офицеров штаба армии
- ринулись, было за ним. Но генерал остановился, повернулся, посмотрел
на застывшего подполковника и сказал:
- Анатолий, ты, что ли? Сукин сын!
Слободян повернул голову. Его кадык сделал стремительное возвратно-
поступательное движение вверх-вниз, перезаряжая горло, и подполковник
выдохнул:
- Вася? – И дальше громко, четко: - Виноват, товарищ генерал-майор!
 
II
 
- Ну, давай, Анатолий, за встречу! Сколько лет-то прошло?
- Да…
Приятный полумрак ресторана в гуцульском стиле располагал к
откровению. В кабинку вошла официантка в белой блузке и черной юбке, с
вышитыми по ним большими красно-зелеными цветами. Она поставила
поднос на край деревянного стола, с толстой столешницей и двумя
белоснежными рушниками вместо скатерти, за которым восседали стройный
седовласый красавец-генерал и тучный, с нездоровым румянцем на круглом
лице, старший офицер. Девушка положила напротив каждого военного по
неглубокой тарелочке. На тарелочки поставила дымящиеся глиняные
горшочки. По субординации. Сначала – генералу, затем – подполковнику.
Официантка вышла. Генерал достал портсигар. Подполковник взял за
узкое длинное горлышко запотевший графинчик…
- Я уже пять лет в Славуте. Комбат-три. Командир третьего батальона в
танковом полку в мотострелковой кадрированной дивизии. Тоска зеленая!
Полковником мне не быть. Ещё три года и - на дембель… Дочка школу
заканчивает в этом году… Здесь, в Ровно – в командировке, в выездном
карауле. На армейских складах… И тут – ты. Генерал! Не ожидал. Не узнал…
- А я, когда ты в штабе на меня налетел, думаю: «Стоп! Где-то я уже эти
красные щеки видел». Поворачиваюсь, смотрю. Точно - Анатолий!
Располнел. Как ты в люк с животом-то. Не застреваешь?
- Да, что я, Вася. Ты лучше о себе расскажи.
- Так обо мне тоже мало, что рассказывать. Когда тестя перевели в
Москву, он из Железной дивизии забрал и меня с семьей. Я к тому времени
уже подполковником был. Тогда-то мы и виделись с тобой последний раз.
Лет семь прошло?
- Восемь почти.
- Тестя в генерал-лейтенанты, меня - в Академию Генштаба. Жена –
Люська – который год в «ленинке» диссертацию пишет по истории партии.
Колька, правда, не хотел по нашим с дедом стопам идти, - при этих словах
генерал-майор сжал ладонь правой руки, лежащую на столе так, что
получился кулак размером с пол-литровую кружку. – Сейчас в
«суворовском»…
- А я - после нашего с тобой училища - больше не учился. Дурака учить –
только портить. Вы же с Николай Петровичем - больших высот достигли, -
Слободян поднял рюмку. – За ваши успехи!
Они выпили. Закусили. Слободян снова налил по полной.
- Здесь, - продолжил генерал, – инспектирую. Вообще, скажу по секрету,
Толя, большая чистка намечается в Армии. Действия наших войск в ДРА (в
Демократической Республике Афганистан – примечание автора) вскрыл
целый ряд проблем. Сейчас, после смерти Брежнева, грядут большие
перемены. Кадровые перестановки, отставки. Я сам жду новое назначение.
Хочу на преподавательскую, в Академию. Надоело перед маразматиками
пресмыкаться… Хочешь, перед увольнением, тебя куда-нибудь
пристрою советником?
Слободян икнул:
- А куда?
- Ну, в Сирию или в Ливию, например. Туда, где не стреляют. Денег хоть
напоследок заработаешь…
Генерал вздохнул и добавил тише:
- Если надумаешь, собери документы, пока я здесь. Я их кому надо
подсуну. Только смотри, Анатолий, – никому…
Слободян снова икнул:
- Могила, Вася.
Наступила тишина. Слободян в задумчивости потянулся к новому
графину. Генерал закурил.
- Эх, хорошо было в училище, Толя. Помнишь? Самоволки, девочки в
Доме офицеров. И мы – курсанты…
- Да, вся жизнь была впереди…
 
III
 
Дивизия прощалась с майором Сергеевым. В фойе Дома офицеров на
изготовленном по случаю грубом постаменте, задрапированном красным
шелком, стоял закрытый цинковый гроб, окруженный плотным кольцом
погребальных венков. На стене висела рамка с увеличенной цветной
фотографией Сергеева в летней парадной форме ещё с капитанскими
погонами и с черной траурной лентой в правом нижнем углу. В ногах - на
приставленном к венкам табурете лежали две маленькие бархатные
подушечки с медальками майора.
У левой стороны гроба стояла в черных одеждах вдова с застывшими
стеклянными глазами в окружении детей. Мальчик семи лет в коричневой
цигейковой шубе с непокрытой светлой головкой ковырял в носу и с
интересом наблюдал за происходящим. Девочка лет десяти в зимнем
вишневом пальто с черным меховым воротником, с такой же, как у матери,
черной косынкой, стояла неподвижно и смотрела, не мигая, на верхнюю
металлическую поверхность гроба.
В правой от постамента стороне стоял офицер со знаменем войсковой
части и два прапорщика – в парадной форме - почетный караул.
В течение часа в открытые двери входили нескончаемой змейкой солдаты
и офицеры, снимали головные уборы, обходили по часовой стрелке вдову с
детьми, гроб и направлялись к запасному выходу.
До Афганистана Сергеев служил в инженерно-саперном батальоне
дивизии. Многие офицеры помнили его. И сейчас им трудно было соотнести
и сопоставить веселого бесшабашного пьяницу Сергеева с закрытым
цинковым гробом.
«Что там внутри? – думали они. – Что там уцелело от, подорвавшегося на
душманской мине, Сергеева?»
 
Случилось так, что к осени тысяча девятьсот восемьдесят третьего года
полк, в котором служил подполковник Слободян, прошел техническое
перевооружение, получив на смену устаревших «пятьдесятчетверок»
новенькие «семьдесятдвойки».
С другой стороны, у ограниченного контингента советских войск в
Демократической Республике Афганистан назрела острая необходимость в
опытных офицерских кадрах, знающих современную бронетехнику.
И тут в руки начальника Главного Управления кадрами Вооруженных Сил
СССР попало личное дело подполковника Слободяна…
 
Узнав о своем новом назначении, Слободян неделю пил не просыхая, не
показываясь на службе. Затем слег в госпиталь.
«Ну, Василий, удружил мне под старую жопу», - думал он.
«Очко сыграло у Анатолия», - говорили в танковом полку.
К назначенному сроку подполковник не только не явился на сборный
пункт, а всё ещё скрывался под больничной простыней. Через полтора
месяца его выписали…
Дело само как-то сползло на тормозах. А ещё через месяц подполковник
Слободян стал майором. Комбатом остался.
На своих форменных комплектах одежды погоны он не поменял. И
теперь на каждом из них, чуть выше двух дырочек, светила отраженным
блеском одна, уже видавшая этот мир, звезда.
При встрече офицеры полка долго к нему ещё обращались: «Здравия
желаю, товарищ подполковник»; «Как дела, товарищ подполковник»…
Майор Слободян внешне никак не реагировал, но пить стал каждый день.
 
В дивизию, аккурат к двадцать третьему февраля, доставили из Афгана
ещё один цинковый гроб. Потом ещё. И ещё…
На кладбище, для могил воинов-интернационалистов отвели вскоре
отдельную почетную линию…
 
IV
 
Ранней холодной весной в кадрированной мотострелковой дивизии
прошло развертывание танкового полка или - как сказали по
республиканскому телевидению – «прошли учения в N-ской части
Прикарпатского военного округа с привлечением резервистов».
Завершало учения сражение с бронетанковыми частями предполагаемого
противника. В намеченный час после длительной артподготовки танковый
полк вышел на заданный рубеж – полигон ровенского учебного центра. За
развитием событий с танковой директрисы следил командующий округом.
Под прикрытием авиации танковый полк перешел в лобовую атаку. В
течение получаса боя, были уничтожены практически все бронемашины
предполагаемого противника. Противник отступил, лишившись своих
передовых сил.
- Лучшую стрельбу по танковым мишеням показал третий батальон под
командованием майора Слободяна, - доложили командующему округа.
- Это тот майор, который недавно подполковником был, - добавил тихо
командующий армией.
- Слушай, а это кто у тебя на правом фланге из одной машины почти все
танковые мишени уничтожил? – спросил командующий округом у
командующего армией. – Узнай!
Через минуту на открытую площадку директрисы вбежал командир
дивизии:
- Товарищ генерал армии, танковые мишени на правом фланге атаки
уничтожил старший лейтенант Петров - командир взвода первого
батальона.
- Это тот, что пару лет назад отсутствовал три месяца на службе? –
спросил командующий армией командира дивизии.
- Так точно, товарищ генерал-майор, - доложил комдив.
Командующий округом – самый высокий по чину, возрасту и росту из
всех на танковой директрисе - отодвинул от глаз армейский бинокль,
перевернул его и другой стороной снова подвел к глазам. Все вокруг стали
лилипутами. Командующий убрал бинокль и гаркнул:
- У вас, что в дивизиях, ни одного нормального офицера нет? Бля…
С антенн передвижного командного пункта взметнулись в небо
встревоженные вороны.
Комдив молчал, потупив взор. И только рокот возвращающихся
колонной танков, да гул улетающей прочь эскадрильи сотрясал пропахший
порохом волнующий воздух весны.
Часом позже, в накрывших полигон сумерках, в свете всех прожекторов
директрисы, командующий поздравил офицеров и солдат - танкистов - с
завершением учений, поставив общую оценку - «хорошо».
Командующий улетел на вертолете.
Полк двинулся в район развертывания…
 
V
 
- Анатолий, - комвзвода третьей роты Петров, в старом сером зимнем
комбезе, сидел на деревянном зеленом ящике из-под бронебойно-
подкалиберного снаряда для стадвадцатипятимиллиметровой
гладкоствольной пушки и протирал куском белой фланели граненый стакан.
– Я-на - старший лейтенант-на Советского Союза-на.
- Ну, ты даешь, Санёк. Как это – старший лейтенант Советского Союза?
Ты, что – маршал или, может быть, герой? – Спросил, смеясь, майор
Слободян, присаживаясь на другой ящик – из-под кумулятивного снаряда.
Присев, он зубами потянул белую пластмассовую пробку, вставленную в
узкое горлышко зеленой стеклянной бутылки.
Лимонад «Буратино» - этикетка снаружи. Самогон «бурячиха» - внутри.
Петров посмотрел сквозь грани стакана на яркое апрельское солнце:
- Давать, Толя – немужское занятие-на. Я на год старше тебя-на, а всё –
старлей-на. Я – уникальный-на. Может быть, один на все Вооруженные
Силы-на.
Он поставил стакан на край ящика, на котором сидел, достал из кармана
жестяную банку перловой каши с мясом из солдатского сухпайка, а из
другого кармана вынул складной нож. Привычно быстрыми движениями
срезал крышку и воткнул нож в кашу.
Слободян наполнил стакан беловатой мутной жидкостью.
- Ну, Анатолий. За твоё-на внеочередное звание-на, - проникновенно
выдохнул Петров и опрокинул залпом содержимое стакана.
Слободян наполнил стакан снова, поставил его на край ящика, на
котором сидел Петров, поднялся, открыл крышку своего ящика и положил
пустую бутылку внутрь. Бутылка дзинькнула, приветствуя собратьев.
Майор сел на ящик, осторожно взял стакан и стал неторопливо пить из
него, словно воду. Кончив пить, он перевернул стакан вверх дном.
- Дурак ты, Саня. Советского Союза. На, - майор протянул старшему
лейтенанту пустой стакан, достал на лезвии ножа кашу из банки. – Доставай
другой снаряд.
Петров привстал у своего ящика, клацнул двумя пружинными защелками,
приподнял крышку и достал другую бутылку с Буратино:
- Гороховый у бабы-Гали закончился-на. Пришлось гомылясовый брать-
на. У Зойки… С карбидом она его ставит, что ли?
Они снова выпили. Пустая бутылка легла на дно ящика к собратьям по
оружию. Петров снял шапку, обнажив большую лысину, бросил шапку на
край ящика:
- Я когда стреляю из танка-на, сам - как гироскоп становлюсь-на. На
первый выстрел восемь секунд дают-на. А я уже через пять стреляю...
Небо было без единого облачка. Ярко-ярко голубое. Петров пригладил
вспотевшие у края лысины волосики и, глядя поверх Слободяна, тихо
сказал:
- У меня, Толя, нет никого-на…. У тебя семья. Я третий рапорт написал. В
Афганистан-на.
Петров перевел взгляд на Слободяна:
- Всё хотел спросить тебя, Толя. Ты, что, правда, забздел-на?
VI
 
- Сразу после госпиталя, Саша, вызывает меня к себе по селектору
командир полка. Уже поздно вечером дело было. В штабе – никого. Захожу
в кабинет, а там трое: комполка, начштаба и замполит-жополиз. Прибыл,
говорю, по вашему приказанию.
Мне комполка: «Что же вы, подполковник, честь советского офицера
позорите?»
Никак нет, говорю, не позорю.
А эта сука – замполит: «Он не только сам честь позорит, он ещё и
рапорта подчиненных своих рвет!»
А передо мной в тот момент - глаза матери. Матери сержантика,
механика-водителя мотострелкового полка…
Полк наш первым «семьдесятдвойки» получил. В конце лета. Ты
помнишь…
А поздней осенью на командно-штабные, под Ровно – почти всем
составом - убыл. И ты там же, Санёк, был. А я здесь, в Славуте. То - в наряд
с батальоном, то – начальником учебной стрельбы дивизии - на танках
наших новеньких. Солдаты наши и сержанты - уже с учебки пришли
обученные, а в мотострелковых полках – «через день на ремень» - одни
караулы.
А в тот заезд злополучный командиром танка их ротный был. Наводчиком
– лейтенант-двухгодичник. А механиком-водителем - сержантик-
краснопогонник (здесь - военнослужащий срочной службы
мотострелкового полка – примечание автора).
Только первая мишень для пулемета поднялась, как танк их – он средним
шел – заглох вдруг. Как потом выяснилось, система ППО (противопожарной
обороны - примечание автора) сработала. Там, перед глазами у каждого -
две лампочки загораются - красные, ты, Саня, знаешь…
Фреон за минуту танк заполняет, чтобы вытеснить воздух с кислородом.
Чтобы снаряды не рванули… Потом уже нагнетатели воздух свежий гонят.
Надо только минуты полторы не дышать. Ротный-то разобрался, открыл
свой люк, потом у летёхи люк выбил…. А механик не знал или забыл, видно.
Хотя и инструктаж был, и он за него расписался… Пока ротный с летёхой
возился – тот без сознания был - пацан, солдатик этот, уже фреона
наглотался. Мы прибежали с директрисы, а он - мертвый. Не успели. Не
откачали...
Мать его за гробом приехала. К нам с ротным: «Как погиб мой сын?» Ну,
я - так, мол, и так, несчастный случай, а она молчит, плачет, и платочек
теребит - светленький такой, в голубеньких цветочках. Смотрит на меня, а
потом тихо говорит: «За что ты сына моего убил? Убийца!»
…А комполка, и начштаба на меня, как ты сейчас – смотрят, смотрят… А я
на них. А вижу заплаканные глаза матери. И такая у меня сила или боль, не
знаю, как словами сказать. И думаю: «За Украину-нэньку, за ридну хату на
Черниговщине, за маты – умру на месте. Дайте «макаров» мой – любого
застрелю и сам застрелюсь. А за тих чучмеков – так я их пысок грав!
У меня Верзилин – шесть рапортов написал: «Хочу исполнить
интернациональный долг». Дурак. А я их - в клочья!
«Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют», Саша…
 
Майор Слободян встал. Каблуки вместе, руки опущены, кулаки сжаты:
- И говорю им я: «Нечего мне делать в том Чурбанистане. И мальчишек
своих желторотых не пущу».
 
Петров поднялся, шагнул навстречу, приобнял за плечи товарища:
- Поэтому, наверное, из полка никого не отправляют туда сейчас.
Выжидают суки…
И тихо добавил:
- А ты, Толя, - майор Советского Союза-на!
 
VII
 
Младший сержант Пославский, щуря глаза и морща нос – то ли в
веснушках, то ли в угревых пятнах – вышел на яркий солнечный свет из-за
угла бокса:
- Товарищ майор! Вас зампотех армии кличет.
Майор Слободян пожал руку Петрову, развернулся и быстро пошел в
сторону боксов третьего батальона. Пославский бежал рядом:
- Капитан Плюснин сказал товарищу полковнику, что вы в
аккумуляторную ушли. Товарищ полковник во втором батальоне с ихним
зампотехом сейчас.
Слободян вошел в крайние открытые ворота бокса:
- Капитан Плюснин, где у тебя солидол.
С брони танка командира роты легко спрыгнул парень в офицерском
комбинезоне, подошел к железному ящику, стоящему на невысоком
верстаке у задней стены бокса, открыл крышку:
- Здесь, товарищ майор.
Слободян рванул к ящику, погрузил ладони в светло-коричневую массу.
И тут же в другие ворота здания вошел огромного роста человек в
шинели с погонами полковника, с папахой на голове.
Зампотеха армии любили в войсках. Он - сыном артиллерийского полка -
освобождал Украину в Великую Отечественную.
Слободян шагнул навстречу из другого конца бокса:
- Товарищ полковник, занимаюсь консервацией вооружения с вверенным
мне личным составом батальона.
Полковник, широко улыбаясь, протянул руку.
- Виноват, товарищ полковник, - сказал майор, показывая испачканные солидолом ладони.
 
Капитан Плюснин - командир восьмой роты - увёл третий батальон на
ужин. Майор Слободян вышел за дивизионный КПП. В чернеющем небе
видны уже были первые звезды. Негромко, запрокинув голову, сиплым
голосом комбат запел:
«У колгоспи працюю, бурячкы обробляю,
А як вечор прыходыть, в лижку з Ганькой лягаю…»
 
VIII
 
О своем комбате Слободяне мы вспомнили с Виктором Верзилиным
прошлым летом в Новой Усмани, под Воронежем, когда я, по пути к своим
стареньким родителям, живущим в соседнем районе, заехал к нему.
Уже провожая меня, Витя сказал:
- Смеялись мы над ним. А, может, только благодаря ему мы и живы с
тобой сейчас.
- Да… Такие вот дела, брат. Комбат…
 
Здесь, по задумке автора, как бы на полях рукописи, появляется
написанная твердым грифельным карандашом цитата из любимого Сергея
Довлатова:
«Всякая литературная материя делится на три сферы:
1. То, что автор хотел выразить.
2. То, что он сумел выразить.
3. То, что он выразил, сам этого не желая».
И чуть ниже:
«Рассказчик действует на уровне голоса и слуха. Прозаик – на уровне
сердца, ума и души. Писатель – на космическом уровне.
Рассказчик говорит о том, как живут люди. Прозаик – о том, как должны
жить люди. Писатель – о том, ради чего живут люди».
С. Довлатов, «Записные книжки», часть вторая, «Соло на IBM»
 
Нетерпеливый читатель бьет ножкой. В голове у него проносится:
«Какой бред, какая ху… дожественно-убожеская композиция».
Что ж, уважаемый читатель. Пускай выбор остается за тобой.
 
Итак, вот другой вариант последней главы:
 
VIII
 
Мы не встретились с Витькой Верзилиным в Новой Усмани под
Воронежем.
Мы все погибли под Кандагаром - в апреле восемьдесят четвертого…
 
декабрь 2012 – январь 2013


Рецензии
Эх, Грамота нужна,чтобы не вляпываться и Удача...

Янин Михаил 3   20.04.2018 12:45     Заявить о нарушении
Спасибо! Удача нужна всем.

Иван Габов   20.04.2018 13:40   Заявить о нарушении
На это произведение написано 18 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.