Белла чао

   В который уж раз снился ему этот сон: мать, ещё молодая и сильная, не ведающая усталости, будит его раньше обычного и зовёт на кухню, к оловянному рукомойнику:
   - Беги, беги скорее, что-то покажу!
   Иван бежит на залитую солнцем кухню, и она показывает ему круглую картонную коробочку с улыбающимся круглощёким карапузом на крышке и странную костяную то ли ложку, то ли вилку, которая заканчивается не трезубцем или лопаткой, а маленькой рыжей щёточкой.
   - Будешь чистить зубы в пионерском лагере, - поясняет мать. - Сказали, что без щётки и зубного порошка в лагерь не берут!
   - А как, как? - нетерпеливо спрашивает Иван, переминаясь босиком на холодном земляном полу.
   - Да вот так, наверно, я же и сама-то никогда этой щёткой не пользовалась... -смущенно улыбается она и, насыпав на щётку щепотку порошка, пытается провести ею по зубам сына.
   - У-у, больно, колется! - мотает Иван головой и пятится назад.
   - Давай, щётку намочим: так будет лучше, - предлагает мать. - Тебе придётся научиться делать это, а то в городе засмеют: вот, скажут, деревенский невежа приехал! Ты ведь у нас будешь учёным, а учёные только в городах и живут!
   Иван чувствует во рту ароматный привкус мяты, дёсны и язык приятно пощипывает, и в это мгновение он просыпается... Слёзы душат его после этого сна: уже шестой год, как матери не было в живых, и никто не мог заменить ему её, никто не любил его так самозабвенно, никто и никогда не был с ним так нежен, так терпелив и заботлив...
 
   ...Отсидев трое суток на гарнизонной гауптвахте, капитан Иван Хромов убывал в очередной отпуск. На "губу" его посадил начальник военной академии, генерал-полковник Коробченко, после того, как в ночное дежурство Хромова затопило кабинет "самого". Хромов потопа не заметил, потому начальство и решило, что он попросту спал, а генерал на расправу был скор. Никогда раньше Иван не сидел на "губе": ни курсантом, ни лейтенантом после многочисленных "залётов" по пьяному делу, а тут... в академии угораздило!
   После такой неприятности Хромов захотел сделать себе подарок и впервые решил провести отпуск там, где давно мечтал: на южном берегу Крыма. В санаториях, по путёвке, он уже отдыхал неоднократно, но это всё были санатории далеко не первого ряда, непрестижные, как раз для младшего комсостава: Сестрорецкий под Ленинградом, "Слободка" в Подмосковье, "Приволье" на реке Ахтубе, в низовьях Волги. Один раз, правда, выделили ему путёвку на Чёрное море, в Сухуми, но... в апреле месяце, как бы в насмешку, что ли.
   О Крыме, о Ялте, давно говорили все, и не только офицеры. Почти любой теперь беспрепятственно мог поехать туда, причем без чрезмерных затрат. Каждый, а не только передовик или начальник, мог теперь без профсоюзной путёвки отдохнуть на роскошном морском побережье, доступном до революции лишь высокопоставленным особам и состоятельным людям, а в сталинские времена вообще закрытом для свободного въезда и проживания.
   В стране появилась разновидность отдыхающих, которых прозвали "дикарями". Партийно-хозяйственная номенклатура, высокие военные чины, особые люди из органов произносили это слово с брезгливой гримасой. Превратиться вдруг в "дикаря" человеку из этой среды было невозможно, непозволительно, это означало - потерять статус, утратить ореол избранности. Да многие из них не только не хотели, но и не способны были стать вдруг "дикарями": они с молодых лет привыкли к такому порядку вещей, когда государство, начальство всё решало за них, и не только на службе, но и в быту, на отдыхе. Времяпрепровождение в санаториях было строго регламентировано: даже на вечерний кефир в столовую дружно являлись все, потому что "так положено"! По утрам, облаченные в полосатые пижамы, полковники и генералы, партийные секретари как по команде отправлялись на процедуры, беспрекословно выполняя указания своего нового - на ближайшие двадцать четыре дня - руководства: санаторских врачей и медсестёр.
   Но вот капитан Хромов вдруг позавидовал "дикарям", позавидовал их свободе выбирать место и способ отдыха, а ещё - втайне, не признаваясь явно себе, - позавидовал их возможности отдыхать рядом или вместе с такими же свободными женщинами... Номенклатурный отдых в санаториях был "однополым", особо строгие порядки царили в военных и милицейских оздоровительных учреждениях. Некоторые счастливцы в лучшем случае могли здесь отдыхать по семейным путёвкам с женами и детьми, но какой же это отдых - рассуждал Хромов, да и не он один, - двадцать четыре дня с опостылевшей женой, с хныкающими детьми, которых надо ещё где-то пристроить: ведь в номенклатурных санаториях, согласно иезуитской инструкции, сочиненной, вероятно, ещё во времена Ягоды и Ворошилова, родители не имели права проживать вместе с детьми! Дети, как видно, не вписывались в строгий кодекс этих заведений, ведь их гораздо труднее было заставить выполнять приказы и инструкции. Для юного поколения были придуманы пионерские лагеря, где советской детворе прививали начатки коллективизма и пролетарского интернационализма.
   Нельзя сказать, что супруга Ивана Хромова не устраивала его, напротив: на ней держался дом, хозяйство, детьми также занималась только она. Болезни ребят, проблемы их воспитания касались Ивана лишь отчасти, хотя он был в курсе всех домашних дел и переживал иногда нешуточно, если случалось что-то серьёзное. Иван был всегда вовремя и сытно, хотя и однообразно, накормлен, что такое "бегать по магазинам" за продуктами, за одёжкой для ребят, за всевозможными хозяйственными мелочами жизни, он вообще не знал.
   И всё же, вспоминая время от времени, как и при каких обстоятельствах был заключён его брак, была избрана (на всю жизнь!) единственная женщина-подруга, Хромов бессильно и безнадёжно грустил. Мечтал он в юности, чтобы будущая жена его была похожа на любимую литературную героиню - Наташу Ростову, и ведь приходилось встречать ему подобных девушек - лёгких, светлых, одухотворенных - в Ленинграде, в курсантские его годы, но ни с одной из них он так и не решился познакомиться: не умел он этого, стеснялся своего сельского бескультурья, не знал, с какой стороны подойти к девушке, как заговорить, как ухаживать. И танцевал он плохо, - не научился в своё время, хотя к музыке равнодушен не был: любил слушать песни популярных исполнителей по радио.
   Будущая жена его, Галина, работала официанткой в офицерской столовой, каждый день за ней с пристрастием наблюдало не менее пятидесяти пар офицерских глаз, и каждый пятый из числа этих офицеров был холост. Затянутые в водоворот воинской службы, молодые лейтенанты с другими женщинами, кроме официанток в столовой, в общем-то, и не общались. Был ещё, правда, медсанбат с хорошенькими "сестрёнками", но туда в мирное время надо было ещё умудриться "загреметь"...
   Галина его выделялась среди других официанток миловидностью и весёлым нравом, поэтому не очень прозорливым молодым мужчинам, выросшим вдали от столичных городов и мало повидавшим на своём веку, она могла показаться красавицей и умницей, и претендентов на её руку в гарнизоне хватало. Галина знала об этом и не отказывала себе в удовольствии поиграть с претендентами, неспешно повыбирать вволю. Ей не нравились грубоватые верзилы, каковых среди офицеров было большинство, поэтому у невысокого, но симпатичного Ивана Хромова появлялся шанс.
   Офицеры-холостяки по вечерам, после ужина, частенько засиживались в столовой, на столе у них и вино, и водка появлялись, в компанию к себе они, как водится, приглашали официанток. Те, поломавшись для виду, жеманно строя глазки, соглашались. Вот тут-то и вершились судьбы вольнонаёмных девушек, прибывших в удалённый военный гарнизон с единственной целью - устроить свою личную жизнь, составить партию офицеру в золотых погонах, хромовых сверкающих сапогах, укрыться от жизненных невзгод под крылом материально обеспеченного по меркам нищей страны человека...
   Хмель на этих вечерних посиделках и сыграл решающую роль в выборе лейтенанта Хромова. На трезвую голову заметил бы он наверняка, сколь далека, невероятно далека от его литературного идеала Галина Черноусова, склонная к самовосхвалению, скрытная и лукавая к тому же. Любой неглупый человек, если он не пьян, довольно скоро мог заметить за ней эти непривлекательные качества, из-за которых внешне гладкая и соблазнительная Галина уступала даже остальным, гораздо менее эффектным, официанткам. Но остальные подруги Галины по столовой всё больше скромно помалкивали, "подать" себя не умели, да и лицом, честно говоря, не вышли: у одной - крупные прыщи на щеках, которые и под пудрой были заметны, у другой - зубы чёрные, со сколом, и улыбку свою поэтому она то и дело прикрывала ладошкой...
   А Галина всё рассказывала о себе, да в сторону Ивана глазами стреляла: очевидно, что приглянулся он ей. Видит она, что быстрее других хмелеет её избранник, глупеет от этого буквально на глазах, но про себя подумывает: "Ничего, повзрослеет, остепенится, за голову возьмётся, да и она-то сама - на что? Будет увлекаться спиртным - прижмёт его, "построит" так, как он своих солдат во взводе никогда не строил!" Проводил раз подвыпивший Хромов Галину домой, в общежитие, проводил второй, а на третий, не в силах мужскому естеству своему более противиться, полез грубо, неумело целоваться с ней, забормотал заплетающимся языком: "Люблю тебя, замуж за меня выходи!"
   Уговаривать Галину долго не потребовалось: сама-то она уже всё решила. И встал советский офицер Хромов на праведный путь семейной жизни: теперь и в партию без проблем можно будет вступать, и карьеру успешно строить, да и стирать себе самому носки и портки, признаться, надоело!
   Когда же понял Иван, что ошибся в выборе подруги жизни своей, поздно уже было: Галина забеременела быстро, но не в этом даже главная причина заключалась. Крепче ребёнка связывали его с нелюбимой женой слабый характер, неспособность к поступку, "выходящему за рамки", страх сойти с проторенной колеи. И страх этот не выдумал он сам: были, были у него перед глазами примеры рискованного, "нештатного" поведения некоторых его сослуживцев: осмелившись на развод, попадали они начальству на заметку, особый отдел внимательнее за ними наблюдал, на службу за границу, за длинным рублём, таких не посылали. Даже в академию военную разведенным или состоящим в повторном браке поступить было сложнее: анкета-то с изъяном!
   Поэтому и решил для себя осмотрительный и осторожный Иван: служба - в первую очередь, а семейная жизнь - потом, благо, жену нелюбимую подолгу можно не видеть: то полигон, то командировка, то отпуск в одиночку в санатории...
 
   В свои планы ехать в Ялту "дикарём" жену Хромов не посветил; объяснил ей, что получил путёвку на Азовское море, в город Ейск - пойди, проверь! Однако вырываться из семейного плена становилось с каждым годом всё тяжелее: Галина уже роптала во весь голос, в который раз заводила разговор о семейной путёвке в санаторий, - ну хоть в какой-нибудь! Но пока, к счастью Ивана, семейных путёвок для него в медчасти не находилось. Считалось, что надо дослужиться хотя бы до майора, чтобы претендовать на подобную привилегию.
   Перед отъездом на юг Хромов, впервые за многие годы, лично совершил рейд по магазинам "Спорт и туризм". До этой поездки покупать всё необходимое ему в дорогу входило в обязанности жены, - она была, так сказать, "ответственной за содержимое его курортного чемодана", по аналогии с чемоданом тревожным, что стоит наготове в доме каждого офицера. Но в этот раз, окинув взглядом свой аскетичный, стандартный набор военного туриста: тёмно-синие спортивные тапочки, хлопчатобумажное спортивное трико такого же цвета, старомодные плавки с завязками по бокам, зелёную эмалированную кружку с отколотым краем, Иван устыдился. Курсанты военных училищ сегодня богаче экипируются, отправляясь на курорт!
   И купил он себе поэтому, в первую очередь, настоящую "олимпийку", о которой давно мечтал: спортивный джемпер на молнии с отложным воротником. Вместо линялых казенных тапочек приобрёл настоящие китайские кеды на светло-зелёной рифленой подошве, с круглой резиновой наклейкой сбоку, с белоснежными длинными шнурками. Плавки купил из нейлона: не чёрные, не тёмно-синие, как у всех, а щёгольские - светло-голубые с жёлтыми вставками! Обзавёлся он также модными солнцезащитными очками, купил дорогой одеколон "Отелло", и после долгих колебаний - спортивные ласты, тяжелые, пахнущие свежей резиной, с чётким фабричным клеймом фабрики "Динамо" на подъеме! Давно он мечтал о таких, завидовал пижонам в ластах, вспарывающим, словно ножом, морскую гладь, несущимся среди белых бурунов со скоростью байдарки! И пусть ласты эти с трудом умещались в его курортном чемодане, не жалел Иван о приобретении: теперь-то уж он покрасуется на виду у всего "дикого" пляжа, заплывая далеко за буйки, играючи разменивая не одну сотню метров безбрежного морского пространства!
   Чрезвычайно довольный своими обновками, Иван купил в воинской кассе купейный билет на поезд "Ленинград - Симферополь", и полный смутных, безотчетных надежд, отправился в путь.
 
   На вокзале в Симферополе он штурмом взял билетную кассу автостанции, сразу же, не переводя дух, занял своё место в разогретом южным солнцем салоне автобуса до Алупки. Его фирменная "олимпийка" пропиталась потом и здесь оказалась совершенно ненужной. Иван стянул её через голову и остался в голубой армейской майке. Только тут он заметил, что рядом с ним, у окна, сидит молодая женщина-шатенка с очень короткой мальчишеской стрижкой. Она бросила в его сторону снисходительно оценивающий взгляд, реагируя на шумное раздевание соседа и на его непритязательный нижний гардероб.
   - Извините, - жарко! - смущенно вымолвил Иван.
   - Ничего страшного, мы ведь не на совещании, не в президиуме, - с ироничной и покровительственной улыбкой успокоила его женщина, - там, куда мы едем, майка и трусы - обычная форма одежды! - Марина, - всё так же, без тени смущения, представилась шатенка и протянула ему сложенную лодочкой маленькую ладонь.
   - Иван, - с некоторым удивлением ответил он и осторожно сжал её ладошку.
   Никогда ещё молодая женщина первой не знакомилась с ним. Иван знал по собственному опыту и из рассказов друзей, что к морю в курортный сезон слетаются девушки и молодые женщины в поисках приключений, а то и просто с целью заработка самым древним и незатейливым для женщины способом. Такие "незабудки" всегда крутились в изобилии на танцплощадках вблизи военных санаториев. Они приходили на танцы в облегающих крепдешиновых платьях, а отличало их от остальных комсомолок и беспартийных советских женщин, пришедших потанцевать, полное отсутствие белья под этими платьями. Услуга советских "ночных бабочек" стоила трояк, но личными апартаментами они, разумеется, не обладали, поэтому любовный акт совершался наспех, в "полевых" условиях, то есть в кустах, и, как правило, стоя: крепдешиновое платье задиралось до подмышек, жрица любви обнимала ствол какой-нибудь реликтовой сосны в приморском парке, ну и... - "утомленное с-о-олнце тихо с морем проща-а-алось!"
   Иван, конечно, уже немного разбирался в людях и был далёк от того, чтобы принять за такую вот "незабудку" свою попутчицу; он быстро смекнул, что перед ним - женщина из неведомых и недоступных ему элитных верхов: возможно, артистка, возможно, художница или поэтесса, случайно оказавшаяся здесь, в этом горячем и пыльном автобусе. Он никогда не общался с подобными женщинами, он видел их только в кино, встречал в театре, когда изредка там бывал; это были современные городские женщины - образованные, "интеллектуалки", они являли собой полную противоположность его Галине и другим женам военнослужащих, у которых и за столом-то, в компаниях, одни только разговоры, что о болезнях детских, о шмотках да о продуктах дефицитных...
   Лицо Марины было необычным, вряд ли её назвал бы красавицей хотя бы один мужчина из десяти - слегка выступающий, тяжеловатый подбородок, колкие волоски-хвоинки сросшихся бровей на переносице, но глаза её излучали столько ума, таили в себе столько интригующего подтекста, что на эти мелочи, право же, и обращать внимание не хотелось!
   Едва Иван успел свыкнуться с мыслью, что оказался рядом с такой неожиданной, необыкновенной собеседницей и теперь ему надо будет постараться не попасть впросак, как Марина уже обращалась к нему с новым вопросом:
   - Где и как отдыхать собираетесь: в санатории, доме отдыха, на турбазе, "дикарём"?
   - "Дикарём", - впервые радостно и с гордостью признался Иван, интуитивно чувствуя, что попутчица его к "дикарям" относится без предубеждения, - друзья в Алупке советовали остановиться.
   - Дельный совет, это место многие хвалят, - тоном знатока заметила Марина, - а вот я впервые еду в Крым не "дикарём", а в санаторий: тётя у меня - врач, помогла с путёвкой. Даже побаиваюсь немного: говорят, там - железная дисциплина!
   - Надо же! - всё больше радовался и раскрепощался Иван. - А вот я, наоборот, "дикарём" еду впервые, поскольку до этого только в санаториях и отдыхал! Режим там, конечно, надо соблюдать, но это не страшно!
   - Вы так молоды, и уже - ветеран санаторного отдыха! - с удивлением и иронией отметила Марина. - Да вы, наверно, служите? - догадалась она. - Вы - военный или из милиции?
   - Военный, - не очень охотно признался Иван.
   Впервые Хромов не стремился бравировать перед женщиной своими погонами. До сих пор одно лишь упоминание об офицерских звёздах топило лёд в глазах практически всех представительниц прекрасного пола, с которыми приходилось ему сталкиваться. Но эту женщину, как безотчетно он и предполагал, его положение ничуть не восхитило, скорее напротив - вызвало вежливый, замаскированный скепсис.
   - Вы не похожи на военного, - как будто пыталась оправдать, обелить его Марина, - самое первое впечатление - инженер, инженер-радиоэлектронщик. - Среди военных и прокурорских у меня, правда, нет и не было знакомых, но я их знаю, - с ударением на последнем слове сказала, как припечатала, Марина.
   - А кто же вы по профессии? - поинтересовался Иван.
   - Астрофизик, - просто и без заносчивости ответила она, таким же тоном можно было сказать: "бухгалтер" или "агроном".
   - Надо же, - искренне удивился Иван, - у меня тоже до сих пор не было знакомых среди астрофизиков, но я не могу, в отличие от вас, сказать, что я их знаю.
   - 1:0 - в вашу пользу, - с хитринкой взглянула Марина на него и рассмеялась.
   Сердце Ивана заколотилось после этого взгляда её больших карих глаз, - именно такими вот: умными, всё понимающими, проницательными, и в то же время - восторженными и нежными виделись ему всегда глаза его Наташи Ростовой!
   Всю дорогу они, словно дети, перебивая друг друга ("А вот, вот - посмотрите налево!"), восторженно припадали к окну автобуса, за которым открывались крымские пейзажи, один другого краше. Иван вообще впервые приехал в Крым, а Марина "дикарём" объездила только восточную его часть: Коктебель, Феодосия, потом - ещё несколько раз Коктебель...
   И когда казалось, что здешняя природа уже ничем больше не удивит их, - позади были и необъятная Алуштинская бухта, и неподражаемый Аю-Даг, - за крутым поворотом после Ялты, над всем этим вечнозелёным великолепием, выше всех окружающих высот, выше рваных клочьев расползающихся облаков, выплывала, словно фата-моргана, зубчатая корона скалы Ай-Петри. Они почти одновременно обратили свои взоры в её сторону и, онемев на мгновение, только взволнованно указывали на неё, как бы уверяя друг друга: "Вот, вот оно - настоящее чудо из чудес!"
   Три часа пути пролетели незаметно, Иван чуть было не прозевал свою остановку; покидая новую знакомую, он даже не задумывался, что, возможно, больше никогда не увидит её: ему представлялось, что найти её здесь будет проще простого. Поэтому и попрощался он бегло, как прощаются либо с шапочно знакомыми, либо в уверенности, что новая встреча - не за горами. Он будто не сомневался, что зная только её имя и название санатория - "Горное солнце" - без труда найдёт свою "Наташу Ростову"...
   У Марины же не было такой уверенности, поэтому её немного огорчило столь поспешное и лёгкое расставание, без уговора о новой встрече. Чем-то её взял этот парень, - может, и простоватый, но искренний и непошлый. И хоть она давно уже пыталась заставить себя никем всерьёз не увлекаться, следовать этому правилу в действительности было тяжело, почти невозможно. Она никогда и никому, даже родной матери, не раскрывала тайны своей жизненной "программы": обойтись без мужчины, без замужества. Не душевная травма, не горькое разочарование явились причиной столь сурового самоограничения. Всё было проще и прозаичнее: она так рассудила, и рассудила не в одночасье, так как чувствовала себя настолько цельной и самодостаточной, что мужчина рядом - пусть и любимый, пусть любящий до поры до времени, но в силу непреодолимых традиций непременно доминирующий в паре - был попросту нежелателен.
   Вот ребёнка она заведёт обязательно, заведёт, вырастит и воспитает его по своему образу и подобию. Может, ещё только собственного отца попросит поучаствовать в процессе воспитания. Ребёнок, возможно, даже не будет знать имени своего отца, а этого и не нужно! Пусть он растёт в атмосфере любви и взаимопонимания и не видит всех "прелестей" родительских размолвок, конфликтов, которые коверкают ребёнку душу! Марина почему-то забывала при этом, что бывают и счастливые исключения, когда муж и жена стараются ладить друг с другом, строят свои отношения на принципах терпимости и уважения, как это всегда было в их семье. Или не верила, что ей посчастливится повторить судьбу родителей...
   Нет-нет, об этом вот Иване в голубой майке, как о потенциальном отце своего ребёнка, она даже не думала: смешно, ей богу! "Актёр" на эту незавидную роль пока не нашёлся, но вокруг неё всегда вращалось столько крупных планет с мужскими именами, что оставалось только присмотреться, подумать и... в подходящий момент выбрать.
   Такие девушки, как она, выходили замуж довольно рано, ещё на старших курсах институтов и университетов, избранниками их становились, как правило, перспективные, честолюбивые студенты или аспиранты, хорошие спортсмены, общественники. А вот она, Марина Вержбицкая, выбивалась из этого ряда и заставляла втянутых на её орбиту мужчин вновь и вновь пускаться в пляску обреченных на сожжение мотыльков. Жалела ли она их, сочувствовала им? - Да, она не была жестокой, но что ж тут можно было поделать?
   Родители никогда не давили на Марину, её отец, профессор МГУ Андрей Вержбицкий, считал, что дочь сама, без подсказок, научится решать собственные проблемы. Профессор Вержбицкий к потомственной московской интеллигенции не относился: его отец служил землемером в Иркутской губернии, оказался он там по "вине" своих родителей - сосланных в Сибирь участников Польского восстания 1864 года. Отец Марины был принципиальным противником какого-либо диктата в вопросах воспитания. Вероятно, так долго и упорно давились любые ростки свободомыслия в душах его родителей, в его душе, что единственной дочери он решил предоставить полную свободу и делал это искренне и радостно, как будто сам начинал жить заново и на новых началах. Его жена, скромная служащая Мосметростроя, не перечила ему, хотя и ужасалась порой в глубине души воспитательным новациям мужа.
 
   Иван Хромов постепенно осваивался в роли "дикаря": выбрал себе жилье по вкусу в уютном маленьком домике, приросшем к стволу огромного столетнего кипариса, с удовольствием планировал собственный распорядок дня, начиная его с неизменного броска на каменистый пляж за поросшим можжевельником Игольчатым мысом. Болезненной тягой к алкоголю он не страдал - лейтенантские гулянки давно были забыты, но здесь, в условиях полной свободы, позволял себе маленькую слабость: ежедневно дегустировать крымские вина в маленьком подвальчике у ворот бывшего замка графа Воронцова.
   Местный военный санаторий он стороной не обходил: ему доставляло удовольствие проходить с отсутствующим, независимым выражением на лице мимо отдыхающих здесь полковников и генералов, которые деловито, как на штабных учениях, обсуждали температуру воздуха и воды, номера диет в столовой, последние распоряжения санаторского начальства. Они и тут "служили", не забывая о субординации и беспрекословном исполнении приказов...
   Каждое утро после подъема Иван слышал задорные позывные пионерского горна: недалеко от его флигелька, на крутом склоне, за частоколом кипарисов располагался детский лагерь. Когда он выходил во дворик к рукомойнику и погружал зубную щетку в жестянку с мятным порошком, из-за ограды пионерлагеря доносились слова популярной песни, разучиваемой с утра пораньше одним из отрядов:
   "Я проснулся сегодня рано,
   О, белла чао, белла чао, бела чао-чао-чао!"
   Подставляя загорелую шею под струю холодной воды и невольно подпевая пионерам вполголоса, Иван вспоминал своё детство, свой пионерлагерь, в котором единственный раз посчастливилось побывать ему в довоенном 1940-м году. Именно там, в пионерлагере, маленький Иван, выросший в далёком казахстанском селе, впервые узнал, что такое зубной порошок и зубная щётка, что такое игра в волейбол, в пинг-понг, впервые увидел пианино... А песню они тогда разучивали и пели другую - про Испанию, про Гранаду...
   На третий день своей "робинзонады" Иван стал замечать, что разговаривает сам с собой. Его единственными собеседницами были девушки из столовой, а единственными словами, произнесёнными вслух - названия блюд. Не в силах более терпеть одиночество, он отправился в санаторий "Горное солнце", беспрепятственно, к собственному удивлению, проник на территорию, быстро установил, что на обед все отдыхающие поднимаются с пляжа по широкой каменной лестнице, и занял наблюдательный пост на одной из скамеек. Ждать ему пришлось довольно долго, но вот внизу показалась тонкая фигурка в ярком оранжево-голубом халатике - знакомая короткая стрижка тёмных волос, блуждающая улыбка на губах, но глаза "Наташи Ростовой" прикрывали узкие, по последней моде, солнцезащитные очки. Не будучи абсолютно уверенным, что признал свою попутчицу, Иван встретил девушку вопросом:
   - Извините, вы случайно не астрофизик по профессии?
   Марина остановилась, удивлённо взглянула на него, - было очевидно, что не заговори он с ней, она бы прошла мимо, не обратив внимания.
   - Ах, это вы! - не сразу признала она его, выбираясь из глубокой задумчивости. - Вы всё-таки переехали в санаторий?
   - Да нет, что вы, я просто здесь гуляю, - не стал признаваться Иван, что разыскивал и дожидался её. - Шёл мимо, дай, думаю, загляну: ведь у меня здесь отдыхает знакомая!
   - Очень мило с вашей стороны, что зашли, - просто сказала она, - а то у меня тут знакомства пока не завязываются. - Дамы вокруг - преимущественно очень почтенного возраста, да и кавалеры, признаться - тоже, - лукаво улыбнулась она.
   - Вы уже осмотрели город, парк? - спросил Иван.
   - Совсем чуть-чуть, - сморщила она нос, - у меня ведь здесь - про-це-ду-ры, надо подлечить свой запущенный фарингит. Приходится себя ограничивать!
   Марина приветливо улыбалась, и всё в этой женщине - каждый жест, движение, манера говорить - очень нравилось Ивану.
   - Могу составить вам компанию, если соберётесь в замок! - набрался храбрости и предложил Иван.
   - Что ж, это - идея! - без ломания и кокетства отозвалась Марина. - В субботу, послезавтра, сможете?
   - Разумеется, я же не связан процедурами! - обрадовался Иван.
   - Тогда я побегу, а то мне надо успеть до обеда "смыть морскую соль с кожных покровов"! - с напускной важностью округлила она глаза. - До скорой встречи!
 
   Весь следующий день Иван мысленно готовился к встрече с Мариной. Больше всего его мучил вопрос: стоит ли раскрывать курортной знакомой тайну его семейного положения? Разумеется, до банального обмана женатого обольстителя он не опустится, да и такую женщину, как Марина, обвести вокруг пальца, вероятно, не удастся. Возможно, она уже догадывается, что Хромов женат. Сказала же она обо всех военных и прокурорских: знает, мол, вашего брата и видит насквозь... "Да нет, конечно, - рассуждал он, - скрывать что-то от неё - глупо, с ней темнить не получится, да и не хочется! С этой женщиной, - сделал он для себя открытие, - хочется, да-да: именно хочется быть откровенным!" О том, что будет дальше, он не загадывал: здесь, среди этого сказочного великолепия природы, на этом островке свободы хотелось пожить, не ломая голову, не вспоминая о проблемах, оставленных на материке...
   В субботу Иван ждал Марину у входа в санаторий. Она опоздала ненамного, всё с той же фирменной хитринкой окинула его взглядом с головы до ног: "Ну, что ж, ничего - сойдёт!" и пружинисто зашагала рядом с ним по горбатой каменистой улочке.
   - Вы - первый военный, с которым я провожу время, можете доложить об этом вашему начальству! - попыталась скрыть лёгкое замешательство первых минут не очень удачной шуткой Марина. - Вы ведь обязаны обо всём им докладывать, не так ли?
   - Вот и попали вы впросак, Марина! - рассмеялся от души Иван. - Вероятно, вы путаете нас с комитетскими, или с военной разведкой, а ещё говорите, что всё знаете о военных!
   - Надо же, - искренне, по-детски, огорчилась она, - получается, что мои представления о ваших порядках дремучи и невежественны?
   - Возможно, они построены на некоторых распространенных предрассудках, -согласился Иван.
   - Что ж, - легко вышла из затруднительного положения Марина, - в таком случае я очень рада, что вы - хотя бы не военный разведчик, к какому же роду войск тогда относитесь: авиация, танки, пушки?
   - Вообще-то я - артиллерист, но сейчас моя специализация - ракеты, -снисходительно улыбнулся он, - только не космические, а поменьше, для стрельбы по наземным, ближним целям.
   - Превосходно! - воскликнула она. - Значит, мое предположение об инженере-радиоэлектронщике при нашем знакомстве оказалось почти верным?
   - Не совсем, - возразил Иван, - в электронике я - ни бум-бум, моя задача - рассчитывать траектории полётов, осуществлять командование.
   - Ага, значит вы - командир! - с сарказмом пригвоздила его Марина. - У нас тоже такие есть - руководят, так сказать, процессом!
   - В армии без командиров нельзя, - с улыбкой оправдывался Хромов.
   - Хорошо, согласна, - сказала она, - но позвольте сегодня здесь мне немножко покомандовать?
   - С превеликим удовольствием! - уступал ей Иван.
   - Мы идём с вами в замок; надеюсь, вы ещё не успели там побывать? - спросила Марина.
   - Обследовал пока только подступы, то есть винные подвалы, - признался Хромов, - дегустировал, знаете ли...
   - Ага, "дегустировали"! - с восторгом разоблачила она его и захлопала в ладоши. - И часто вы эдак "дегустируете"?
   - Да нет, я вообще-то не пью, завязал с эти делом давно, - смущенно улыбнулся Иван.
   - А я об этом и не спрашиваю, разве могу я подозревать вас в банальном пьянстве? - продолжала ёрничать она. - Дегустация и только дегустация! Дегустация, как акт творчества, как искусство, не так ли?
   - Хорошо, - шутливо смирился Иван, - не буду больше дегустировать, останусь заурядным "сизым носом", какие только и служат в армии, как вы полагаете...
   - Опять вы меня удивили! - уже всерьёз призналась Марина. - И слог-то у вас какой-то невоенный... Не мистификатор ли вы? Признавайтесь! Дурите меня, пользуясь моей неосведомленностью и наивностью...
   - Слог как слог, - немного польщенный, попытался возразить Иван, - вас, наверно, больше устроила бы речь в стиле Скалозуба?
   - Какого Скалозуба? - не сразу догадалась Марина. - Ах, того, который у Грибоедова... Вы военным по призванию стали?
   - По необходимости, скорее, - слетела улыбка с лица Иван, - кормили досыта в военном училище.
   - Да, простите, я понимаю, - спохватилась Марина, -мне больше повезло: росла в обеспеченной московской семье, но я знаю, что не все так жили, далеко не все... А если б не ваши обстоятельства, кем бы вы хотели быть?
   - Инженером-гидростроителем. Я ведь поступил даже в Московский инженерно-строительный сразу после войны, но не вытянул на одном чёрном хлебе да капусте квашеной, которую бесплатно давали в институтской столовой, - забрал документы после первого курса...
   - Ох, как жалко! - с неподдельным сочувствием воскликнула Марина. - Неужели никто не мог помочь вам?
   - А кто бы мог? - вопросом ответил Хромов. - Родители сами в селе еле концы с концами сводили, младших братьев в первую очередь кормить надо было. Вот и остался у меня путь - прямиком в армию! - Да я не жалею, вы не подумайте! - с напускным оптимизмом заверил он.
   - Всё равно жаль, - задумчиво произнесла Марина, покусывая губы, - человек должен иметь право выбора, не зависеть от обстоятельств, а профессия, род деятельности - это ведь на всю жизнь!
   - Ну, вы-то, наверно, довольны своим выбором? - спросил, как утвердил, Иван.
   - Не буду рисоваться, - рассеянно отвечала она, - в общем, довольна, хотя кого не спроси об этом, всем чего-то не хватает, это ведь только дураки всем и всегда довольны! - Вот, в данный момент, - продолжала она, - многие мои коллеги рвут волосы на голове и считают себя самыми несчастными людьми на Земле, потому что их не включили в состав научной группы для поездки в Японию, на международный симпозиум. Меня, кстати, тоже не включили, и я не могу похвастать, что мне это безразлично...
   - Япония! Это для меня, как жизнь на Луне! - поразился Иван. - А вас-то за что обидели?
   - Меня не обидели! - рассмеялась Марина. - Просто я - одинокая, не замужем, поэтому товарищи из органов мою кандидатуру забраковали: вдруг я там за японца замуж выскочу, от Родины отрекусь?
   - Пусть меня пошлют вместо вас! - пошутил Иван. - Я женат, у меня двое детей, состою в партии!
   Вот так, между прочим, выложил он новой знакомой сведения о своём семейном положении. Она же ничуть не огорчилась, не удивилась как будто, лишь вновь хитро вскинув бровь, спросила:
   - А где же ваша вторая половина, почему не с вами?
   У Хромова давно и для всех на этот случай был приготовлен ответ: жену, мол, оставил с ребятами, младший ещё очень мал, чтобы возить в такую даль, да ещё "дикарём". Так он и Марине ответил, присовокупил только:
   - Жена ждёт, когда я семейную путёвку в санаторий выбью, а "дикарём" ехать с детьми - это не про неё...
   - Понятно, - сдержанно отозвалась Марина, - но мы с вами совсем забыли про за?мок, уже второй раз проходим мимо билетных касс.
   Хромов не жалел, что рассказал о своей семье, он всё сделал правильно: было бы гадко на душе, если б он продолжал играть роль одинокого мужчины, "жениха на выданье". Он только пока не догадывался, что Марину на самом деле не интересует, свободен он или нет. Мы помним о её нежелании вступать в брак, жить с мужчиной, поэтому и на нового знакомого она не смотрела сквозь призму "жениховства". По той же причине, узнав о семье Ивана, Марина не утеряла к нему интереса, напротив, - ей с этого момента стало легче и проще с ним. Во время экскурсии она стала расспрашивать его о детях, и Иван с воодушевлением принялся рассказывать о своих "мальчишах":
   - Старшего я назвал в честь деда - Андреем, а для младшего имя уже вдвоём с женой выбирали - Серёжкой назвали.
   - И кто же у вас главный "идеолог" в вопросах воспитания? Жена? - осторожно спросила Марина.
   - Жена... - с неохотой вымолвил он, вспомнив о некоторых "методах" воспитания из арсенала Галины.
   Никто его об этом до сих пор не спрашивал, не популярны были в их среде разговоры на эту тему. Как-то само собой у военных разумелось: детьми жена занимается, а глава семейства материально их всех обеспечивает. Не все жены военнослужащих, конечно, дома сидели, были и такие, что работали: учителями, продавцами в магазинах. Но что их зарплата значила перед денежным довольствием мужа? - Так, гардероб себе и детям пополнить, на бижутерию-галантерею потратиться, - вот и всё! Потому и разводов в семьях военных меньше было, чем у "гражданских": трижды хорошенько подумает жена, с чем она останется, решившись вдруг на свой "дембель"!
   - Вы извините, может, я слишком личные вопросы задаю, - оправдывалась Марина, - но вот в нашей семье отец всегда участвовал в моём воспитании, несмотря на свою занятость, на одну только маму не надеялся. Мужчины - они ведь большие выдумщики, поэтому и детям многое могут передать, а мамы зачастую - с головой в хозяйственных заботах, у них для творчества, для игры с ребёнком просто времени не остаётся. Вы согласны?
   - Да-да, вы правы, - задумчиво произнёс Хромов.
   Он сразу вспомнил своих родителей, их тяжелый труд, их борьбу за выживание семьи, где единственным методом воспитания детей была любовь, если она была, или отцовский ремень, любовь заменяющий. Ивану повезло: мать любила его трепетно, заполошно, никогда не била его. Отец - тот мог за ухо дёрнуть иной раз, но очень редко, старших братьев Ивана и ремешком порой "прикармливал". А мама - никогда! Казалось, что её нежные руки просто не способны были кого-нибудь ударить, причинить боль...
   Но даже мать никогда не играла с ним, не пыталась его "развлечь", чем-то заинтересовать. И дело не только в том, что времени у неё не оставалось для таких занятий. Просто не принято было в крестьянских семьях о досуге ребёнка и его творчестве думать: баловство, мол, всё это! Все игры, забавы - только со сверстниками, с братьями и сёстрами, а об увлечениях - думай сам, если Бог фантазией наградил...
   Экскурсия, между тем, близилась к завершению, Иван почти ничего не услышал и не запомнил: они с Мариной шёпотом продолжали свой разговор и в староанглийских интерьерах за?мка. С грустью думал Иван о том, что вот, сейчас их прогулка закончится, и всё... Не зная, чем ещё привлечь внимание Марины, он сказал наобум, наудачу:
   - Не хотите вечерний концерт послушать по радио?
   - Это что - "Из Колонного зала Дома Союзов"? - с удивлением и сарказмом воскликнула она, имея в виду регулярные скучные концерты классической и камерной музыки Всесоюзного радио.
   - Нет, у меня есть хозяйский коротковолновый приёмник, каждый вечер я слушаю лёгкую музыку западных радиостанций, - пояснил Иван.
   - С удовольствием послушаю! - обрадовалась Марина. - Дома я тоже частенько сижу у папиного "Телефункена" по вечерам!
   - У меня здесь, конечно, не "Телефункен", но и старенький "Урал" неплохо ловит! - заверил Хромов. - Сын хозяйки радио увлекался, так он на крыше очень даже приличную антенну смонтировал.
   Иван довёл свою знакомую до белёного известью домика под кипарисом, входя в дом, Марина совершенно не смущалась, не оглядывалась по сторонам, опасаясь косых взглядов местных жителей. В крошечной комнатке радиоприёмник занимал почётное место в углу, на высокой тумбочке. Как рассказывала Хромову хозяйка, в этой комнате и жил её сын, который вырос и учится теперь в Харькове, в авиационном институте.
   Хромов нажал на клавишу, загорелся зелёный "кошачий" глаз, ярко высветилась шкала настройки с таблицей передающих радиостанций. Сначала они поймали "Маяк", потом прошлись по коротким волнам: приёмник захлюпал, загудел, заверещал, голоса дальних стран с каждым поворотом ручки настройки прорывались в эфир всё мощнее и настойчивее. Вдруг в комнате зазвучала знакомая мелодия - неизвестная певица высоким красивым голосом страстно повторяла слова припева: "Белла чао, белла чао, бела чао-чао-чао!"
   - На итальянском! - довольно быстро определил Иван.
   - Ну конечно, ведь это - итальянская песня! - подсказала Марина.
   - Пионеры тут за забором каждый день её поют! - восторженно, как будто сделал великое открытие, воскликнул Иван.
   - Эту песню и мы в детстве пели, после войны, - сказала Марина, - если не ошибаюсь, это песня итальянских партизан-антифашистов.
   - После войны я уже в институте учился, - объяснил свою неосведомленность Хромов.
   Они дослушали песню до конца, диктор итальянской радиостанции смешно протараторил несколько вводных предложений, а затем вновь запела та же певица, запела уже о другом, вероятно, о любви, - несравненный голос, тоскуя и заклиная, скользил, словно парусник по морской волне, то взлетая высоко на гребень, то погружаясь в пучину... Словно завороженные, слушали они песню, забыв обо всём на свете, их маленький домик тоже оторвался от земли и, подобно лодке, раскачивался в такт мелодии. Струнный оркестр взял последний аккорд, виолончели низко и трагично пропели финал... Иван и Марина не смотрели друг на друга: это было выше их сил. Первой пришла в себя и нарушила тишину Марина:
   - Крутите ручку, капитан, будем слушать дальше!
   Засиделись они допоздна, Марина шутила:
   - Впервые встречаю мужчину, который после знакомства с дамой приглашает её вечером не в ресторан, а к себе в радиорубку - слушать радиоприёмник!
   - А если бы в ресторан пригласил, пошли бы? - виновато спросил Хромов.
   - Нет, не пошла, даже с вами не пошла бы! И наверно, это были бы уже не вы, если б пригласили в ресторан... - Не похожи вы на тех мужчин, что ресторанами женщин прельщают, через рестораны проводят, прежде чем... - сделала многозначительную паузу Марина. - Часто ли приходилось вам малознакомых женщин в ресторан приглашать?
   - Никогда, - честно признался Иван, - я даже с женой в ресторане никогда не бывал, она порой вспоминает об этом с обидой...
   - Ну что ж вы так, - с иронией укорила она его, - многим женщинам там нравится: романтично, знаете ли, вино в бокалах, полумрак, музычка...
   - Надо попробовать, - озабоченно согласился Иван, - в Ленинграде есть хорошие рестораны.
   - Попробуйте-попробуйте, - усмехнулась Марина.
   - Значит, рестораны вы не любите, - сделал вывод Иван, - ну, а по горам, скажем, лазить любите?
   - Люблю. Предлагаете пойти в турпоход? - испытующе взглянула она на него.
   - Хочу показать вам дикую Алупку, которую я тут обнаружил. Пойдёте?
   - Пойду! - живо откликнулась она.
   - Значит, завтра?
   - Хоть завтра!
   - Тогда готовьте спортивную обувь!
 
   Предлагая эту прогулку, Иван немного блефовал: всего лишь раз отклонился он здесь от хоженых троп, и чем мог закончиться второй подобный поход, не представлял себе. Но диких, поросших можжевельником и дубовым кустарником прибрежных склонов здесь действительно было предостаточно, и мало кому, кроме вездесущих мальчишек, приходило в голову карабкаться по этим каменистым кручам.
   Следующий день выдался жарким и безветренным, сверчки и цикады затянули в кустах свою однообразную трескучую песню, плотный смолистый дух разогретой хвои наполнял лёгкие живительной силой. Иван взял с собой нож, вырезал себе и Марине из прочной орешины две палки, и они полезли в гору. Под плотным зелёным навесом было прохладнее, жёлтая известковая глина ещё не просохла после недавнего дождя. Они упрямо карабкались вверх, всё дальше отклоняясь от еле заметной тропинки. Наконец, "верхолазы" столкнулись с совершенно непроходимой чащобой, - лезть туда, раздирать колючками лицо в кровь не хотелось.
   - Куда мы с вами идём, товарищ капитан? - весело спросила Марина.
   - Я думаю, мы ищем клад какого-нибудь крымского хана!
   - Нет здесь никакого клада крымского хана, - уверенно возразила Марина, - историю надо знать: крымский хан сидел в Бахчисарае, а вот здесь может быть закопан клад каких-нибудь генуэзцев или древних греков!
   - Пока я вижу только горлышко бутылки, - сказал Иван и нагнулся за находкой.
   Бутылка сидела глубоко в земле, её пришлось откапывать с помощью ножа.
   - О, да это действительно не простая бутылка! - воскликнула Марина. - Глядите: таких бутылок сейчас не делают, стекло-то - жёлтое, а донышко - толстое и тяжёлое!
   - Тут буквы видны на донце, - поднёс бутылку к свету Иван, - твёрдые знаки в конце слов... Дореволюционная бутылка!
   - Ура! - крикнула Марина. - Скорее в музей! Может, там нас ожидает вознаграждение!
   - Нет, - сказал Иван, - в музей я бутылку не понесу, я подарю её вам!
   - Какой шикарный, царский подарок! - восхитилась она почти без привычной иронии. - Я сделаю из неё вазу и поставлю на самом видном месте в своей комнате! Спасибо!
   Затем они перебрались через два узких ущелья, взобрались по крутому склону на господствующую высоту - здесь следы современного человека встречались значительно чаще - и натолкнулись вдруг на могилу. Белёный известью простой камень, фамилии на нём выведены масляной краской: "Здесь похоронены расстрелянные немецко-фашистскими оккупантами..." Далее следовал список из еврейских имен и фамилий, среди них - женщина-врач городской больницы, дети, некоторым - меньше десяти...
   - Вот так находка! - упавшим голосом произнесла Марина.
   - Цветов нет, - сухо заметил Иван.
   - И место глухое, дорожек сюда не проложили, - сказала Марина, - за могилой, как видно, следят, но не городские власти... - Самое поразительное, - продолжала она, - что нашли мы эту могилу здесь, в этом райском месте, где люди только и делают, что веселятся, пьют, купаются в тёплом море в каких-нибудь ста метрах отсюда...
   - Нет, больше всего поражает, что расстреляны дети! - проскрипел зубами Иван. - Расстрелянные дети - это невыносимо! Их-то за что, Господи?!
   - За то, что - евреи, - ответила его спутница, - фашисты не видели в них детей, они видели лишь представителей низшей расы, можно сказать - животных...
   - Вы их будто оправдываете... - нахмурив брови, вымолвил Иван.
   - Помилуй Бог! - воскликнула Марина. - Я просто констатирую факт, за это их и повесили в Нюрнберге... - А песня "Белла чао", - задумчиво добавила она, - это, мне кажется, и о них, расстрелянных ребятишках, песня...
   Продолжать свой поход дальше они не смогли: не сговариваясь, молча выбрались сначала на широкую тропу, потом - на шоссе. Иван проводил Марину до санатория.
 
   Они встретились ещё раз через день, - не мудрствуя, Иван просто пригласил Марину на пляж. На узкой галечной полосе яблоку негде было упасть, поэтому они выбрали себе место в стороне - на огромном береговом валуне. Иван не без интереса окинул взглядом ладную загорелую фигурку своей знакомой, - раздобревшая и раскисшая раньше срока фигура его Галины явно проигрывала почти идеальным формам Марины.
   Иван взял с собой ласты: не мог же он упустить случая и показать себя во всей спортивной красе перед новой подругой! Но Марина с иронией взглянула на его "доспехи" и попросила:
   - Может, сегодня не будем устраивать рекордных заплывов? Хотелось бы просто поговорить... Времени у нас осталось не так уж и много, ведь вы, если не ошибаюсь, уезжаете послезавтра?
   - Хорошо, - сладко кольнуло в груди у Ивана, - будем разговаривать...
   Все эти дни он беспрестанно, днём и ночью, думал о Марине, пугаясь нахлынувшего вдруг чувства. Хотя, почему "вдруг"? - Ясно же было с первых дней после женитьбы, что жену свою он никогда не любил, сердце его многие годы было свободно, открыто для истинного чувства. Любовь, возможно, владела его сердцем лишь однажды - в семнадцать лет, в школе, когда он подолгу заглядывался на смуглую, тонкую одноклассницу Капитолину, и она, похоже, готова была ответить ему взаимностью, но пути их после школы разошлись, следы Капитолины затерялись, а сейчас, наверняка, у неё - своя жизнь, семья, дети...
   Ивану не исполнилось ещё и тридцати пяти - самый деятельный мужской возраст: и сил пока предостаточно, и зрелость уже наступила. Мужчины-военнослужащие стареют быстрее штатских, но Хромов не чувствовал своих лет: на лыжах носился, не уступая двадцатилетним, на турнике крутился, словно мальчишка, естество его тоже не знало сбоев и устали... По вечерам, возвращаясь домой на метро, он нет-нет, да бросал заинтересованный взгляд в сторону какой-нибудь эффектной, привлекательной женщины. Бывало, что кто-то из них с готовностью ловил его взгляд, недвусмысленно предлагая: "Ну что ж, капитан, - давай, испытай судьбу!" Но Иван быстро отводил глаза, деловито хмурясь и ругая себя за легкомыслие. А ночью, в постели с Галиной, воображал, что спит он с той, на которую загляделся в метро... Знала бы Галина!
   А Марина, между тем, будто ничего не замечала, ей было легко и просто: так хорошо иногда жить одним днём, ни за что не отвечать, ничего не ожидать, просто пить с наслаждением искристый коктейль из моря, сосен, музыки, подаренной вдруг этим неожиданным попутчиком, любоваться его ладной фигурой, плоским позолоченным медальоном модных часов (личный подарок командующего округом!) на его загорелом запястье... И неспешно, не думая о времени, разговаривать с ним, получая удовольствие от грамотной, образной речи собеседника.
   - Вы - хороший рассказчик, кстати, - сделала она ему комплимент после того, как они разместились на горячем валуне, - откуда у вас этот талант? От природы? Или вы много читаете?
   - Угадали: читаю много, - с улыбкой подхватил Иван, - библиотекаршу в академии замучил, всё свободное время чтению отдаю.
   - И кого из писателей предпочитаете, если не секрет? - сощурилась она.
   - Да какие тут секреты! Симонов мне очень нравится - "Живые и мёртвые", Шолохова "Тихий Дон" люблю...
   - А я "Тихий Дон" даже не читала, - призналась Марина, - фильм только смотрела. - Вот ведь интересно, - искренне поразилась она, - росли вы в крестьянской семье, а такая страсть к чтению! Вероятно, ещё с детства?
   - Так точно, - улыбнулся, вспоминая, Иван. - Когда отец на стройке грабарём работал, я его мужикам безграмотным из бригады газеты читал! Восемь лет всего мне было...
   С востока, как всегда неожиданно и сразу же сильно, задул лиман, море потемнело, нахмурилось, кое-где показались барашки. Порыв ветра сорвал наброшенное на плечи Марины полотенце, накинул его ей на голову, забил, затрепыхал углами. Зажав непослушное полотенце одной рукой у подбородка, она продолжала расспрашивать Хромова:
   - Грабарь? Как вы сказали: грабарь? Художник ведь был с такой фамилией! Вот не думала, что грабарь, оказывается, - профессия!
   - Ну, "профессия" - это слишком громко сказано! Скорее, разновидность неквалифицированного труда... У отца была лошадь и телега приспособленная, с откидным бортом, он на ней грунт перевозил, "самосвалом" работал. Вот его грабарём и называли...
   - Подумать только, мы так привыкли к современной технике, что забываем порой, как наши отцы и деды всего лишь тридцать-сорок лет назад возводили гиганты индустрии практически вручную! - с восхищением воскликнула Марина.
   - И на курортах не отдыхали... - задумчиво вставил Иван.
   Неподалёку от их валуна возню затеяла малышня: два мальчика и девочка лет пяти-шести. Марина понаблюдала за ними и спросила:
   - Иван, со своими ребятами не играете во дворе, как сами в детстве когда-то: в футбол там, в лапту или просто в мячик?
   - Да нет, как-то... - нехотя ответил Иван. - Во дворе, признаться, не играю... Андрейка с приятелями сам уже время проводит, когда погода позволяет, Серёжка мал ещё... Да и времени свободного у меня даже в воскресенье не так много...
   - Неужели у вас не находится времени, чтобы хотя бы иногда гулять с ними, читать книжки? - спросила не без зависти Марина.
   - Нет, что вы, иногда по воскресеньям мы выбираемся всей компанией! В баню вот ходим, а зимой я Андрейку на санках катаю, в саду "Спартак" у нас горки замечательные!
   - Баня - это хобби, или вынужденная необходимость? - поинтересовалась она.
   - Необходимость: мы живём в коммуналке, ванной комнаты у нас нет; но ничего, терпеть недолго осталось, скоро получу назначение в войска, там отдельную командирскую квартиру получу с удобствами.
   - А где получите - уже известно?
   - Нет, - довольно равнодушно ответил Хромов, - куда бы не послали, глухие места и дальние края меня не страшат: рос-то я далеко от центров цивилизации...
   - А жену, жену не страшат глухие места? - улыбнулась Марина.
   - Жена офицера - это тоже звание, - чётко, как по писанному, ответил Иван и сам тут же почувствовал, что сфальшивил...
   Галина его, разумеется, поедет с ним куда угодно, но не из чувства жертвенности - понимал он, - а потому что деваться ей больше некуда, никто другой ей отдельной квартиры не предоставит. А командирскую двухкомнатную квартиру она спит и во сне видит каждый день!
   Ему очень хотелось рассказать об этом своей умной, всё понимающей собеседнице, но нельзя - чувствовал он, - ни в коем случае нельзя! Раз невозможно жизнь изменить круто, к чему все эти разговоры - бесполезные и пошлые? Да и не одна Галина об отдельной квартире мечтает... Кто ж о ней не мечтает? Вот только если б кроме квартиры другие общие темы для разговоров с мужем находились... А то ведь сразу начнётся, как приедут они на новое место: ремонт надо делать, веранду стеклить! Чтоб всё было, "как у людей"! А ещё обязательно ковёр покупать надо, гарнитур мебельный, диван-кровать! Влезай, значит, Иван Хромов, в долги, в кассу взаимопомощи офицерскую обращайся! О том, что есть такая замечательная касса, Галина с первого дня их совместной жизни знает...
   - Что-то вы задумались? - прервала его невесёлые размышления Марина. - Я, честно говоря, не представляю себя в каком-нибудь "медвежьем углу"! Побывать там - это одно, может быть, очень даже интересно! Но жить... Несовременная я, одним словом, - в сибирскую тайгу не рвусь... Я к Москве привыкла, прикипела каждой клеточкой, иду домой через наш двор и вспоминаю: вот на этих качелях в детстве шишку себе набила преогромную, на этой лавочке вся дворовая ребятня по вечерам собиралась - в "испорченный телефон" играли! Куда ж я отсюда уеду! И дома у нас - всё такое родное, тёплое, обжитое; покидать этот дом - всё равно, что с близким человеком навсегда расставаться! - Да-да, я не преувеличиваю! - глядя на скептическую усмешку собеседника, восклицала она.
   - У меня другое представление: дом - это место, где ты живёшь сегодня, - сказал Иван. - Сколько их было, этих домов: квартир, комнат, углов, даже землянок... Не пересчитать... А детство я тоже часто вспоминаю. Вот вы скажите, была в вашем дворе колонка?
   - Это какая, из которой... вода течёт, что ли? Нет, зачем она? У нас ведь кругом - дома с удобствами.
   - А на юге, в жару, - посветлев лицом, вспоминал Иван, - колонка - это центр земного притяжения: откроешь кран, и тугая холодная струя бьёт тебе в подставленную щёку, забрызгивая пыльные сандалии, надо приноровиться, поймать струю губами, чтобы сделать полноценный глоток, иначе только лицо себе забрызгаешь, а во рту - лишь жалкие капли!
   - Боже, как вы рассказываете вкусно, мне аж самой пить захотелось! - восхитилась Марина. - Но, насколько я знаю, из наших поселковых водоразборных колонок напиться невозможно: напор-то сумасшедший!
   - Там были другие колонки: просто труба из земли торчит с краном, - пояснил Иван, - а вокруг неё - коробка из кирпича сложена, внутри коробки - опилки мокрые доверху, чтобы вода в трубе в жару не нагревалась. И она действительно была прохладной! А вкуснее её я потом уж и не пил нигде и никогда...
   - На родине бываете хотя бы иногда? - поинтересовалась Марина.
   - Нет, там из наших уж и не живёт никто, - нахмурился Иван, - как только послабления для колхозников были сделаны, все, как один, получив паспорта, перебрались в Россию: кто на шахты, кто в посёлки рабочие при фабриках и заводах, -одним словом, туда, где заработок постоянный можно иметь.
   - Понятно, - сказала Марина. - И где же тогда ваша родина теперь?
   - А нет у меня родины! - нервно подбрасывая на ладони камушек, с напускной бравадой признался Иван. - Родители мои умерли, братья живут в незнакомых мне городах... Вся страна - моя родина, вот так!
   Они замолчали, пауза в разговоре длилась довольно долго, набирающий силу лиман пытался скинуть их с валуна, - приходилось даже подпирать себя руками! Отдыхающие покидали пляж, но они уходить не торопились: на разбуженное ото сна море хотелось смотреть и смотреть...
   - Завтра будет шторм, судя по всему, - заметил с ноткой отчаяния Иван, - давайте, придём сюда в последний раз!
   - Конечно, придём! - согласилась Марина. - Разве можно лишать себя такого грандиозного представления!
 
   На другой день, как и ожидалось, сильно штормило. Море было удивительно, завораживающе красиво: тяжёлое, подёрнутое рябью, словно вылепленное из синего пластилина искусным скульптором, оно косо накатывало на берег рядами высоких волн, осененных кое-где рваными, застывшими в воздухе гребешками. Будто ступени гигантского эскалатора, ряды эти складывались, настигая друг друга у береговой кромки, - здесь море пенилось и, вставая на дыбы, грозно клокотало. Ближе к пляжам цвет моря менялся от синего до молочно-бирюзового, шипящий морской коктейль у берега был перенасыщен песчинками, обрывками водорослей, мелкими кусочками подводных лишайников, частями тел растерзанных штормом морских обитателей: крабов, рачков и моллюсков... Хотелось окунуться в этот коктейль, ощутить кожей пузырьки кислорода, поспорить с волнами, оседлать их! Иван с Мариной встретились взглядами и улыбнулись, угадав желание друг друга: "Купаться, конечно, купаться!"
   Иван первым влетел в бурлящее море и сразу же почувствовал, как плавки его наполнились песком и колючими ёршиками водорослей. Резинка устояла, сползла совсем чуть-чуть, но от бесцеремонных прикосновений он почувствовал вдруг себя нагим. Смутившись, оглянулся: голова Марины качалась на волне позади него, - дико вращая глазами, она восторженно визжала. По всей видимости, море бесцеремонно взялось и за её купальник... Потом Марина принялась безудержно хохотать от щекотки, безуспешно пытаясь изгнать из плавок какой-то шаловливый предмет. Она бросала в сторону Ивана лукавые взгляды, а ему сразу же вспомнились военное детство, купание в жёлтых водах большой южной реки, и сумасшедшее, обжигающее наслаждение, испытанное после показа "солнышка" прыгающим на песчаном берегу девчонкам... С трудом он сдержал себя под напором нахлынувших воспоминаний: хотелось, как и тогда, в детстве, сдёрнуть с девчонки трусы, ущипнуть её за упругую, скользкую ягодицу, закричать ошалело петухом!
   Иван расхохотался во всю мощь своих лёгких и завертелся мельницей на гребне волны, призывая Марину следовать за ним дальше. Море угрожающе рокотало, заглушая их голоса, острые иголки песчинок покалывали кожу в нежных местах, волна то и дело накрывала пловцов с головой. Появляясь вновь над поверхностью воды, они фыркали, отплёвывались, вертели головами, разыскивая друг друга... Но силы быстро покидали их, и вот очередной могучий вал выбросил их на берег, вконец измотанных, и они растянулись в изнеможении на горячей гальке.
   - Как тяжело на земле, как давит, - прерывисто дыша, сказала Марина, - я чувствую себя прямо-таки морским слоном, многотонным и неуклюжим... И как легко было парить там, в море!
   - Долго парить не получилось бы, - возразил Иван, - на дно потянуло бы рано или поздно...
   - Как и в жизни... - задумчиво произнесла Марина.
   Они замолчали, Марина сосредоточенно перебирала каменные голыши, пытаясь найти среди однообразных серых близнецов экземпляр какого-нибудь необычного цвета.
   - Как много серого, - сказала она после паузы. - Зачем? Уж лучше бы они были жёлтыми, если невозможно разноцветье...
   - Вероятно, от жёлтого у нас болели бы глаза, - предположил Иван, - а серый - нейтрален, потому - безопасен. Ничем не выделяется, небросок, незаметен, всех устраивает...
   - Нет-нет, меня - не устраивает! - запротестовала Марина.
   - Вы - в меньшинстве, в абсолютном меньшинстве, - сказал Иван, - вот и в шторм кроме вас и меня никто не купался... Люди в большинстве своём благоразумны, они хотят жить долго...
   - Если человек несчастлив, он не может жить долго, - возразила она.
   - Так ведь они счастливы, - грустно улыбнулся Иван, - их счастье - в спокойствии, стабильности, уверенности в том, что завтра ничего не произойдёт, почва из-под ног не уйдёт...
   - М-да: "Привычка свыше нам дана..." - процитировала Марина. - Ещё когда сказано!
   После восхитительного купания у Ивана резко упало настроение: теперь до его отъезда, до расставания с Мариной оставались уже не дни - часы. Тоскливо сосало под ложечкой: даже скорая встреча с сыновьями как-то не радовала; порой, после долгой разлуки старший сын, Андрей, смотрел на отца испуганно, как на чужого, а у Ивана нужного слова не находилось для мальчишки, на ум приходили только какие-то казённые банальности, вроде того:
   - Как в детском саду, не хулиганишь? Сколько букв уже выучил? Помогаешь ли маме?
   Сын жался к Галине (мамин сынок!), отвечал односложно, путался... Потом, правда, отношения прогревались, начиналась весёлая возня, качание на папиной ноге, катание на папиной шее... Всё, как и в других семьях, одним словом! Но коробили грубые словечки Галины в речи сына, тупое упрямство, доставшееся тоже от мамы... А что поделаешь? - Терпи, Иван: сам выбирал себе спутницу жизни!
   - О чем задумались, служивый? - сощурив на солнце глаза, спросила его Марина.
   - Уезжать отсюда не хочется, - признался Иван.
   - А мне пляж уже немножко поднадоел, а дома и на работе - много привычных, интересных дел, общение с друзьями, - сказала Марина. - А сюда можно приезжать каждый год, если есть желание.
   Иван никак не мог подобрать нужных слов, чтобы объяснить Марине: не столько море привязало его к этому месту, а причиной тому - она, именно она - первая женщина, с которой ему было так легко, вольготно, так волнительно и интересно... А Марина вновь (в который уже раз!), угадав ход его мысли, свободно и просто, лишь чуть-чуть смутившись, спросила его:
   - А с вами мы ведь не расстаёмся навсегда, не так ли? Мне, честно говоря, было бы жаль терять такого интересного собеседника. Вы ведь не на Марс улетаете, у нас, в конце концов, есть почта, телефон...
   - Да-да! - горячо поддержал её Иван, позабыв обо всём на свете. - Я оставлю вам свой адрес; телефона, у нас, к сожалению, нет...
   - Замечательно! Я напишу вам первой, а вы мне ответите: обстоятельно, подробно, как вы умеете. Хорошо?
   - Конечно отвечу! - радостно согласился Иван.
   "И действительно, - словно в озарении, думал он, - кто и что может помешать их переписке? Он женат - ну и что ж с того? Разве он не имеет права дружить с женщиной, духовно близкой ему, общение с которой доставляет ему столько радости? Галина? - Чепуха, он - не раб её, не крепостной, он же не изменяет ей!"
   Словно тяжелые вериги упали с его плеч: как, оказывается, просто могут быть развязаны узлы неразрешимых проблем, если рядом - умный, чуткий и тактичный человек!
   Они договорились, что Марина придёт проводить его на автовокзал следующим утром, в приподнятом настроении Иван отправился в сувенирные ряды, - выбрать какие-нибудь подарки для ребят. Хотел даже Галине что-нибудь присмотреть - никогда раньше этого не делал, - но не смог заставить себя, да и не представлял, что может ей понравиться: их вкусы не совпадали ни в чём. Ребятам выбрал деревянные игрушки - крокодила и змею со стеклянными глазками-бусинами.
 
   Весь последний вечер перед отъездом просидел он у радиоприемника, медленно прокручивая ручку настройки. Всю свою не очень длинную жизнь вспомнил он за какие-нибудь два часа. Знал он, конечно, что почти каждый человек однажды вот так подвергает пересмотру пережитое, спрашивает себя: "А зачем живешь-то?" И в книгах, прочитанных им, герои нередко подобные вопросы себе задавали. В большинстве из них, правда, солнцеликие персонажи всё больше об общественном благе пеклись, а личная жизнь у них сама собой складывалась, - разумеется, наилучшим образом: находилась такая же неравнодушная, "сгорающая на работе" девушка или женщина, и жили они потом долго и счастливо... То были книги современных, советских писателей, и они ему нравились: столько было в них света, оптимизма, веры в прекрасное будущее! Но не мог не отметить он также, что книги, скажем, Чехова или Куприна, хоть и не обещали всеобщего счастья и благоденствия, захватывали его сильнее, заставляли переживать всерьёз, до сердечной боли, и только такие книги воскрешали в памяти суровые картины из жизни его семьи, обойдённые, незамеченные современными писателями, как будто их и не было вовсе...
   Нет, никогда не жаловался он на судьбу, и даже не считал, что родителям его слишком горькая доля выпала: почти все вокруг, в их большом селе, где прошла его юность, жили примерно так же. Это только позже, когда лейтенантом попал он в сожженную, опустошенную войной Европу, неприятно поразила его зажиточность местного населения, только что пережившего ужасы оккупации. "А как же тогда они до войны жили?" - спрашивал он себя. Глядя на гардероб местных женщин, ему было больно вспоминать, что мать его всю жизнь, сколько он помнил, в одном и том же платке и юбке проходила, старательно штопая поздними вечерами изношенную ткань. С первой же офицерской получки своей купил он на барахолке в польском Люблине почти новый, добротный шерстяной платок, сатиновый отрез на платье для матери, куртку отцу из чертовой кожи и отправил всё это посылкой на родину. А когда в отпуск домой приехал спустя полгода, - мать всё в том же платке перештопанном ходит! Подарок сына она подальше в сундук спрятала, как драгоценную реликвию. "Как же, Ваня, я такой добрый платок каждый день носить буду, - оправдывалась она перед сыном, - и запачкать могу, да и перед людьми неудобно: что ж вырядилась-то, скажут!" С трудом уговорил он мать надеть его, а чтоб не тряслась она над этим "сокровищем", решил ей ещё пару похожих прикупить.
   И пока были живы родители, находил он высокий смысл в том, чтобы помогать им по мере сил своих. До женитьбы каждый месяц высылал он деньги домой: понемногу, рублей по сто; потом высылал реже: к праздникам, к именинам. Когда ж родители - один за другим, с интервалом в три года - ушли из жизни, помогал он недолго младшему брату, пока того в армию не забрали.
   С рождением сына ещё одним великим смыслом наполнилась его жизнь: заботы, хлопоты, радости и тревоги, разделенные с женой. Рождение второго сына встречено было им почти буднично, чуть-чуть огорчился он, что не дочку судьба ему подарила, - очень хотел он назвать её Наташей. А дальше поплыло всё безнадёжно куда-то вниз, под откос: в семье он чувствовал себя лишним, служба опостылела, ожидаемое поступление в академию обрадовало ненадолго... Чем ближе был выпуск, тем невыносимее было думать о предстоящей бессмысленной, одуряющей своим однообразием, жизни в далёком гарнизоне...
   Здесь, в Ленинграде, ещё находил он, чем отвлечь себя от беспросветных дум. Любил порой просто по городу пройтись, по набережным каналов, в музей какой-нибудь заглянуть: к Достоевскому или Пушкину "в гости", книжные магазины на Невском регулярно посещал. Вот только делиться впечатлениями было не с кем: никто из его товарищей по академии увлечений Ивана не понимал. Были среди них и такие, кто буквально рвался побыстрее в войска: что им красоты да музеи великого города! По окончании академии они получали власть, о которой здесь истосковались. Мыслимое ли дело: четыре года матёрый офицер - да без подчиненных, в аудитории за тетрадкой, словно студент ничтожный! Тьфу! А Иван командовать не любил, хотя и понимал, что уж лучше самому решения принимать, чем быть орудием в руках другого. Уж насмотрелся он за годы службы на командиров-самодуров!
   И вот вдруг - Марина... Подарок судьбы, который, однако, вот-вот уплывёт от него безвозвратно. Или же - впереди всё ещё? Писать ведь она обещала... Так надолго ли? И живут они в разных городах, а через год так вообще - за тысячи километров друг от друга...
   Тем временем динамик старенького "Урала" вибрировал под тонкой тканью обшивки, наполняя комнату Ивана веселой какофонией: казалось, что вся Европа в радиоэфир вышла и водит хоровод в его крохотной комнатке. Наступали наилучшие для радиоприёма часы позднего вечера...
 
   На самой окраине Ленинграда, на кладбище Памяти жертв революции 1905 года, медленно расходилась очередная похоронная процессия. Похоронили девочку семи лет - несчастный случай, утонул ребёнок. В толпе - в основном молодые женщины с детьми: родные и знакомые, соседки несчастной матери. Галина Хромова шла вместе с подругой, Ритой Унгуряну, младшего сына везла в коляске. Всплакнув, женщины быстро забыли о чужом горе и говорили о своём, насущном. Жили они в одной коммуналке, жизнь каждой - как на ладони у другой, старшие сыновья женщин - одногодки. Рита Унгуряну не так давно стала носить молдавскую фамилию своего второго мужа - капитана Олега Унгуряну. Поверить в своё счастье она до сих пор не могла: не первой молодости, с шестилетним ребёнком на руках, проживала на тесной жилплощади пожилой матери, а тут - словно счастливый билет вытащила, одинокого капитана очаровала, - может и рыжего, долговязого и неказистого, но непьющего, перспективного: в академии как-никак учится!
   - Что-то Ивана твоего мы давненько не видели! - рассеянно обратилась Рита к Галине.
   - В санатории опять загорает, на море! - то ли с гордостью, то ли осуждающе ответила Галина. - Семейные путевки капитанам не дают, все по начальству расходятся.
   - Ничего, придёт и наш черёд, ещё отыграемся, - с улыбкой успокоила её подруга. - А на море сейчас хорошо, танцы по вечерам дотемна...
   - Мой на танцы не ходит, - уверенно заявила Галина. - Он и с мной-то никогда не танцевал.
   - Ой, знает она, - лукаво усмехнулась Рита, - да что ж им там делать ещё, мужикам одиноким? Один мужчина на море, на отдыхе - он как ищейка: или по бабам, или по забегаловкам!
   - Я своего в узде держу крепко, - не уступала Галина, - пить отучила, а про бабу какую если узнаю - не поздоровится ему!
   - Ладно, будем думать, что он в библиотеке сейчас сидит, газету "Правда" читает, - пошутила Рита. - А приморскую развесёлую жизнь я хорошо знаю... Ты думаешь, Вадик откуда у меня?
   - От грузина, кто ж не знает, - нахмурилась Галина, - все воспитатели в детском саду языки сломали о фамилию эту заковыристую, пока вы Вадику её не поменяли!
   - Ну да, от грузина, Левана моего, а познакомилась я с ним на море, в Гудауте, - с грустинкой вспоминала она, - вот время было, скажу я тебе: блеск! - Это я сейчас раздобрела, а тогда была - тростиночка на ветру! - продолжала рассказ Рита. - Он только увидел меня в ресторане, глаза его так и загорелись, как у леопарда! Усы у него - черные, губы - как вино красное, и ходит вразвалочку так, с ленцой, ключи от машины на пальце покручивает!
   - Видали мы таких... - угрюмо буркнула Галина.
   - Да ладно тебе! Пожить-то хочется, особенно смолоду! Если тебя на руках носят, на "Волге" целыми днями катают, - разве устоишь тут? И ведь он не обманул, расписались мы с ним, - нет, он не из тех, аферистов...
   - Где ж теперь он, если не аферист? - тоном прокурора спросила Галина.
   - Не приспособлен он был к длительной семейной жизни, да и дела у него здесь, в Ленинграде, не пошли...
   - Вот-вот: пшикнул, как вино шипучее, да и всё тут! - сурово подвела итог Галина.
   - Зато вспомнить есть что, - не сердилась на неё Рита, - ты-то вон говоришь: не танцевали вы даже с Иваном... Разве это любовь?
   - Любовь - это не вино пить, а носки по ночам штопать, кормить и обстирывать!
   - Ох, сказала ты как, - поморщилась от досады Рита, - красиво вроде, а если вникнуть - хоть в петлю лезь от такой жизни! Я лично себя обслугой и домработницей при муже не считаю!
   - Я тоже не домработница, но мужа в порядке содержать надо! - отрезала Галина.
 
   Они не заметили, как подошли к ограде детского сада, где их уже заждались сыновья - Андрей и Вадик. Мальчишки живо подбежали к калитке; перекрикивая друг друга, они спешили рассказать матерям о последнем детсадовском происшествии: накануне ночью кабинет заведующей взломали воры. Андрей Хромов уже присочинил, что воры были с мешками и в масках, - именно такими он их представлял себе, насмотревшись мультфильмов. Вадик спорил с ним, доказывая, что вор был один, но с пистолетом.
   Вадик Унгуряну никак не мог привыкнуть к своей новой фамилии, порой он просто не откликался на неё. Воспитатели могли называть его просто по имени, но в группе был ещё один мальчик с таким именем, по фамилии Ванников. Они, может, и хотели бы называть ребёнка по-старому - Кварацхелия, чтобы не травмировать его лишний раз, но этого делать было нельзя: непедагогично, да и волю родителей нарушать нельзя...
 
   Раннее детство Вадика, в отличие от других детей этого детского сада, приписанного к военной академии, прошло здесь, в Ленинграде. Он помнил всё с фотографической точностью: грязно-жёлтые и серые громады старых петербургских домов, мрачные дворы-колодцы, тёмные жутковатые лестницы, на улицах - звенящие трамваи, ярко-красные пожарные машины с золотыми касками пожарных в кабинах, разноцветные автомобили, автобусы и троллейбусы с выпученными, как у лягушек, фарами. Он хорошо помнил иссиня-чёрные брови и усы отца, его белоснежную улыбку, его сильные, покрытые ровным загаром и чёрным шерстяным пушком руки. Мама называла отца "Лёвой", все остальные, соседи и друзья - "Леваном", среди друзей отца было много таких же черноусых и белозубых, очень весёлых людей, которые часто приносили Вадику дорогие подарки.
   Это только позже Вадик узнал, что его отец - по национальности грузин, и его компания тоже в основном состояла из соплеменников. А тогда ему казалось, что отец и его друзья красят брови и усы чёрной тушью, - такой же, какой мама подводила каждое утро ресницы при помощи маленькой цилиндрической щёточки.
   Но однажды отец Вадика куда-то пропал, пропал вместе со своей шумной гортанной компанией. Вадик несколько раз пытался узнать у мамы, где отец и когда он вернётся, но она почему-то очень сердилась в ответ, раздраженно и пугающе непонятно говорила об отце, называя его почему-то не "Лёвой", как обычно, а смешным птичьим именем - "Кварацхелия". Вадик, может быть, в другой раз и рассмеялся бы такому нелепому прозвищу, но мама в эти минуты становилась такой суровой и страшной, что смеяться совсем не хотелось.
   Вместе с белозубым отцом из жизни Вадика ушли новые красивые игрушки: машины, сабли и пистолеты, всевозможные конструкторы. Теперь при посещении универмага он слышал от мамы в ответ на его просьбы однозначное "Дорого!", "Это не про нашу честь!", "Положи зубы на полку!". Больше всего Вадика озадачивало, почему он должен положить свои зубы на полку, когда ему просто хочется получить игрушечный грузовик!
   После ухода отца они сменили квартиру и жили вместе с бабушкой Тоней - маленькой, толстой старушкой, всегда больной и чем-то недовольной. Бабушка ругала маму и всё заставляла её переписать фамилию Вадика "на нашу, человеческую", а то "перед людьми стыдно". Мама соглашалась, но говорила, что "всегда успеет" и загадочно добавляла при этом, что "ещё не вечер", отчего Вадику казалось, что одним замечательным вечером в их жизни произойдёт нечто необыкновенное и радостное. Может, вернётся отец? Он робко спрашивал у мамы, когда придёт вечер, но она не понимала его вопроса, а только сердилась всё больше, удивляясь глупости "бестолкового" сына, который рос, по её словам, таким же "непутёвым", как его отец.
   Вскоре мама Вадика сменила работу: она уволилась с обувной фабрики "Скороход" и поступила на службу в гостиницу артиллерийской академии имени Калинина, - администратором. Эта перемена преобразила её: она повеселела, в её глазах зажглись огоньки задора и озорства. А когда Вадику минуло шесть лет, к ним домой впервые пришёл долговязый рыжий офицер, дядя Олег. Он подарил Вадик жестяную коробку конфет "монпасье" и больно потеребил за ухо. Рыжий офицер сразу же не понравился Вадику. Большую часть своей нежности и заботы мама теперь дарила не ему, а своему новому возлюбленному. Она засиживалась с ним допоздна на кухне, и Вадик ложился спать один, без привычной сказки на ночь, без тёплого маминого поцелуя. Поначалу он пытался было протестовать, но мама лишь виновато смотрела на него, в то время как отвечал за неё дядя Олег. Он сурово хмурил лохматые щётки рыжих бровей и убеждал Вадика, что тот уже совсем большой, "мужчина", и должен научиться "делать отбой" самостоятельно. Слово "отбой" пугало Вадика, и он поспешно нырял в свою постель, пряча голову под одеялом.
   Вскоре они опять переехали и стали жить вместе с дядей Олегом. Коммуналка новая Вадику понравилась: много детей, товарищ сразу же нашелся - Андрейка Хромов. Но свыкнуться с тем, что рыжий дядя Олег - его новый отец, Вадик не мог. Они жили втроем в одной комнате, по утрам в выходной день Вадик видел порой, как его мама выкатывалась, словно румяный колобок, из постели, из-под рыжего волосатого бока отчима абсолютно голой. Вадика она не стеснялась, полагая, что он мал ещё, ничего не понимает. Дядя Олег думал также, но он вставал позже, только после того, как жена принесёт ему в постель чашку кофе и он неторопливо, важно смакуя, выпьет его. Вот за это кофе Вадик не любил дядю Олега ещё сильнее! Он наотрез отказывался сам пить "ядовитый" напиток, если мама предлагала ему, один лишь аромат его вызывал у Вадика целую гамму отрицательных эмоций: тут были и ревность, и обида, и просто неприязнь к этому рыжему несимпатичному человеку, который даже не считал зазорным показывать Вадику свой голый зад, вылезая из постели...
 
   Известив матерей о детсадовском чрезвычайном происшествии, Андрей с Вадиком умчались вперёд по тенистой липовой аллее, женщины тем временем продолжили свой разговор.
   - К даче-то Андрею всё приготовила? - осведомилась Рита.
   - Ой, не напоминай: не знаю, когда лишний час выкроить, чтобы по магазинам пробежаться! - пожаловалась Галина. - Всё внимание - Серёже, про старшего порой забываешь! - Может, ты помогла бы, - неуверенно попросила она, - а я с тобой потом расплачусь?
   - Раньше бы почему тебе не попросить? - с укоризной отозвалась Рита. - Я уже почти всё купила, вот только "чешки" эти треклятые нигде достать не могу!
   - Это надо в ДЛТ1 ехать и ждать завоза, - со знанием дела подсказала Галина.
   - Ну кому ты говоришь, Галя! - рассмеялась Рита. - Я же выросла здесь, мне ль не знать! Была я и в ДЛТ... Пока - неудачно.
   - Тогда и меня имей тоже в виду, Рита! Если повезёт?
   - Какой разговор! Конечно, куплю!
   Через несколько дней детский сад Вадика и Андрея выезжал на летнюю дачу в Лугу. Галина была рада отъезду старшего сына: львиная доля её хлопот хотя бы на месяц ляжет на плечи воспитателей. Когда ребята заболевали один за другим, а так бывало почти всегда, её жизнь превращалась в кошмар. А тут ещё Иван, вечно чем-то недовольный, из академии вечером придёт - крышки с кастрюль снимает: "Чего бы пожрать?" На "губу" его перед отъездом в санаторий посадили, так Галина грешным делом даже радовалась тайком: хоть одним ртом меньше у неё будет, а то у Андрея - ангина, у Серёжки - крапивница, после ангины у старшего (час от часу не легче!) - понос, и что с ним делать, ни один врач толком сказать не может! Хоть "караул!" кричи... Хотела она впервые за годы супружеской жизни попросить Ивана часть отпуска дома посидеть, помочь ей за детьми присмотреть, да не решилась: как же у кормильца самое "святое" - отдых в санатории - отнять?
 
   Ленинград встретил Ивана дождём и неожиданным летним похолоданием. Он вышел на перрон Московского вокзала в кедах и "олимпийке", а большинство горожан в этот день вынуждены были надеть плащи и осенние ботинки. Не желая мёрзнуть на автобусной остановке, Иван взял такси и добрался до дома с ветерком, в тёплом салоне "Волги". Водитель такси, приняв Ивана за спортсмена, заговорил с ним о последнем матче "Зенита", о том, какой эффектный гол вколотил "Спартаку" атакующий хавбек "наших" - Лев Бурчалкин. Иван разговор поддержал, хотя сам он "непатриотично" болел за киевское "Динамо", а не за "Зенит"...
   Галина дома стирала, - вокруг неё на кухне лежали выжатые жгуты мокрого белья, в большой цинковой выварке на плите ещё что-то кипело и пузырилось мылом.
   - А, прибыл, курортник... - без особой радости произнесла она, поправляя волосы красной распаренной рукой. - В холодильнике борщ вчерашний, - будешь?
   Серёжка сидел в комнате на полу, грыз обмусоленную баранку. Увидев отца, обрадовался, но закричал почему-то:
   - Дя-дя-дя-дя!
   - Ну какой я тебе "дя", - не обиделся Иван и взял сына на руки, прижал к себе, вдохнул сладкий аромат детских волос, - не "дя", а "па"!
   - Па-па-па-па! - с готовностью застрочил пулемётом Серёжа и полез отцу на голову, хватая его за уши, за нос, за что придётся...
   - Погуляешь с ним, как перекусишь? - озабоченно спросила вошедшая вслед за Иваном Галина. - А я хоть перестираю всё, простыни прокипячу.
   - Погуляем, а как же! - повеселел Иван. - В сад "Спартак" поедем! Оденемся только потеплее! А потом и за Андрейкой в детсад зайдём!
   Галина удивленно взглянула на мужа: надолго ли, мол, его энтузиазма хватит? Но желанию Ивана помочь ей порадовалась, жаль вот только отпуск его заканчивается...
   Об отдыхе на Азовском море Галина мужа даже не расспрашивала, чему Иван был только рад: врать и выдумывать не понадобилось... Ему не составило бы труда присочинить, да ещё в красках, что-нибудь о городе Ейске, в котором он никогда не бывал, и Галина без малейших подозрений приняла бы его рассказ за чистую монету, но уж больно противно ему было лгать после двух недель искренности, проведенных с Мариной. И в то же время Иван сожалел, что ни с кем не может поделиться своими впечатлениями, никому не может рассказать о своей новой знакомой. В академии, среди друзей, даже об отдыхе "дикарём" нельзя было распространяться: через жён сослуживцев такая новость моментально станет известна Галине!
   Уже через три дня после приезда Иван нет-нет, да стал перетряхивать газеты, вынимая их из почтового ящика: вдруг - письмо от Марины? Почту каждый день вынимал он сам: газеты "Правда" (всех коммунистов обязывали подписываться!) и "Советский спорт"; если приходили письма, то только Галине, - от родных и подруг. Но прошла неделя, минула вторая, и Хромов с тяжелым чувством стал думать, что обещание Марины писать, увы, так и останется обещанием женщины, способной вдруг передумать, переключиться на другой "объект", более интересный... "Всё логично! - с горечью рассуждал Хромов. - У моря ей было одиноко, а вернувшись в Москву, она встретилась со своими друзьями-учеными, - куда ж ему, капитану Хромову, с ними тягаться!"
 
   У Галины Хромовой были другие заботы: всего лишь через три дня предстояло отправлять Андрейку на дачу, а проклятые "чешки", обязательные для занятий в спортзале, достать никак не удавалось! И вот, наконец, соседка из третьей квартиры, Алла Лушпаева, столкнувшись с Галиной на улице, закричала ей прямо в лицо, как на пожаре:
   - Галка, беги скорее в наш обувной: там "чешки" выбросили, - план у них "горит", и очередь пока небольшая!
   Галина схватила Серёгу в охапку, через пять минут была уже в магазине. На её счастье, Андрейкин размер ещё не разобрали. Довольная, она возвращалась домой, на лестничной площадке её взгляд остановился на почтовом ящике... "Что-то сестра давно не писала, - мельком подумалось ей, - хорошо б ещё сегодня письмо получить для полного счастья, почитать, что там новенького у родных..." Она заглянула в щелку почтового ящика, и точно: было видно, что там лежит конверт - жирный почтовый штемпель чернел поверх красных букв "АВИА". "Как угадала, - сказала она вслух, - везёт мне сегодня!"
   Но письмо было не от сестры, оно пришло из Москвы, адресовано Ивану, вместо фамилии отправителя стоял неразборчивый автограф. "Вер... Верж..." - безуспешно попыталась прочитать Галина. Иван писем в последние годы, после смерти родителей, ни от кого не получал. Должен был ему младший брат писать по идее, но уж больно был до писем не охоч, - по два года приходилось ждать от него известий. Недоуменно повертев конверт перед глазами, она сунула его в авоську. Дома достала письмо вновь - не давало оно ей покоя - и даже понюхала. И тут словно током ударило её: от конверта исходил еле уловимый, но устойчивый аромат незнакомых, наверняка импортных и дорогих духов! "Да ведь письмо - от женщины!" - догадалась она. А близких родных женского пола у Ивана не было, двоюродных сестер своих он даже не всех по именам знал, но главное - в Москве никого у него не было, уж об этом-то Галина знала наверняка!
   Вскрывать конверт или нет - такой вопрос Полина себе не задавала. Иван - её муж, не может у него быть никаких секретов от жены! А если письмо - не дай бог! - от любовницы, так она просто обязана его прочитать, чтобы разоблачить "изменника"! Она решительно надорвала конверт, развернула большой, плотный и нелинованный - "канцелярский" - лист бумаги и, шевеля губами, начала разбирать по слогам трудночитаемый, как будто и не женский даже, "летящий" почерк:
   "Здравствуйте, Иван!
   Не прошло и пяти дней после моего возвращения в Москву, как я спешу исполнить своё обещание. Сначала, как водится, - о погоде. Сразу же после вашего отъезда она испортилась: по утрам вплоть до обеда над морем упрямо висели облака, и солнце появлялось эпизодически. На нашем пляже санаторских дам это очень нервировало и многие из них в знак протеста даже уходили к себе в номер! По вечерам я не знала, чем себя занять - так не хватало вашего радиоприёмника! Взяла в библиотеке пару книг, но чтение не пошло: трудно было настроиться, да и приключения выдуманных героев, честно говоря, совершенно не трогали. Хотела почитать любимого вами Симонова, но "Живых и мёртвых" в библиотеке не оказалось, - библиотекарша призналась, что был у них один экземпляр, но его зачитали до дыр, а потом кто-то и вовсе его не вернул. Так что даже в этом скучном "доме престарелых" ваш Симонов пользовался успехом!
   Вы, вероятно, удивлены такому банальному началу моего письма? Согласна: не стоит, наверно, затевать с человеком переписку ради описаний погоды. Поэтому, Иван, держитесь: дальше вы не соскучитесь!
   Итак, во-первых, Иван, я хочу признаться, что с вами мне было хорошо, так хорошо, как, пожалуй, ни с кем другим до сих пор. Ещё держитесь? Тогда продолжу. Во-вторых, я бы не хотела, чтобы вы воспринимали моё признание как любовное. Почему? Не знаю, но возможно потому, что я не могу представить себя в роли влюблённой женщины. То есть, я не могу представить себя такой влюблённой, которую рисует коллективный автор-обыватель, а также состоящее у него на службе современное искусство: кино, театр, литература... Висеть на шее у мужчины, ждать от него знаков внимания, лить слёзы - это не по мне! Мужчины интересны мне, но я не смотрю на них восхищенными глазами потерявшей голову дурочки. Держитесь, Иван? Только не подумайте, пожалуйста, что я - заурядная феминистка, "женщина в брюках", или, боже упаси, жертва патологии!
   Как бы вам объяснить всё в двух словах? Я бы хотела, чтобы вы стали мне сердечным другом, с которым можно делиться тем, что волнует, общаться, задавать непростые вопросы... На ваши семейные узы я ни в коем случае не покушаюсь; признаюсь вам откровенно: меня даже обрадовал тот факт, что вы женаты, что у вас есть дети... Понимаю, что с точки зрения обычного человека это может выглядеть блажью, восприниматься как абсурд, отклонение от нормы... Что ж, в таком случае я - ненормальная. Вы этого не заметили?
   Резонно услышать теперь от вас вопрос: почему бы мне не обзавестись в таком случае "сердечной подругой" и не морочить мужчинам голову? Тут я с собой ничего не могу поделать: ну ей богу, правда, с мужчинами мне интереснее, я и в детстве была "мальчишницей"!
   Мне показалось, что вы обрадовались, когда я обещала вам писать. Очень не люблю быть кому-то в тягость! Так легко на душе, когда знаешь, что твоё присутствие желанно, тебя хотят видеть, хотят говорить с тобой... Я живу с отцом, и мы дружим, но он, как бы не старался угнаться за нами, всё ж таки человек другого поколения, да и занятость его не позволяет нам подолгу, без ограничений, разговаривать на отвлеченные темы. Вот и сейчас - приезжаю, а его нет, пришёл довольно поздно вечером, когда я свалилась в постель от усталости. Говорит, что была интересная защита диссертации, а потом - банкет, на который не прийти было неудобно. И вот так всегда: то диссертация чья-то, то учёный совет, то совещание у ректора... Причем, моя профессиональная деятельность, моя жизнь состоит примерно из того же "бульона": ведь я пошла по стопам папы, только он - микробиолог. Вот поэтому я, когда встречаю интересного человека не из научной среды, набрасываюсь на него с жадностью голодного зверя!
   Иван, помните ли вы голос певицы, песни которой мы слушали по радио, - это была передача какой-то итальянской радиостанции? Вы ещё сказали тогда, что обязательно попытаетесь выяснить её имя? Я бы очень хотела приобрести её запись: у меня есть возможность заказывать зарубежные грампластинки через друзей. Может быть вы, когда узнаете имя, сообщите его мне? А я обещаю сделать потом для вас перезапись на магнитофонную ленту. У вас есть магнитофон? У нас с папой - "Яуза", ему на юбилей подарили. Папа любит Вертинского и Шульженко, но слушает магнитофон только по большим праздникам. Мои музыкальные пристрастия пока не сформировались, возможно, незнакомая итальянская певица станет первой, чьи записи я буду собирать.
   Признаюсь, Иван, что очень хочу получить от вас ответ. Меня просто распирает от любопытства и нетерпения: как и что вы мне напишите? До сих пор - там, на юге - вы меня не разочаровывали... Смотрю на вас с надеждой, как на новую звезду! До свидания!
   М.В."
   С трудом добравшись до строк: "...с вами мне было хорошо...", Галина грязно выругалась, встряхнула листок так, что чуть было не разорвала его, дальше читала бегло, не понимая смысла, но чего ж ещё тут было понимать: всё ей было ясно! "Им там было хорошо! - в ярости слух повторила она несколько раз, не находя себе места. - А мне тут тоже было "хорошо", с двумя пацанами на шее!" "Нет, ну ты у меня попляшешь!" -пригрозила она Ивану. Хотела спрятать письмо, но потом - пока не проснулся Серёжка - вырвала из тетрадки лист в клеточку и торопливо переписала своим округлым полудетским почерком отрывок из письма, - самый "разоблачительный", по её мнению. Тут же, внизу, вписала московский адрес "разлучницы". Довольная тем, что "не дала маху" - зафиксировала факт преступной измены, она накинула на плечи плащ и выскочила на улицу: надо было ещё молока купить младшему.
   - Галя, Галина, ты куда несёшься! - окликнула её Рита Унгуряну. - Своих даже не замечаешь!
   Галина с болезненной гримасой взглянула на неё, хотела отмахнуться, но тут же сообразила, что кроме как с Маргаритой, не с кем ей поделиться своей бедой, некому больше излить раненую душу. Не старухе же матери рассказывать об измене мужа, которым она всегда гордилась ("офицер, красавец!"), даже заносилась перед необразованными родственниками: не чета, мол, я теперь вам!
   - Письмо эта... с моря... моему прислала, - задыхаясь, злобным шёпотом поведала она подруге. - Совсем совесть потеряли прошмандовки столичные, интеллигенция писучая: прямо домой, где жена живая, письма шлют, представляешь!
   - Ох! Да что ты! - картинно ужаснулась Маргарита, но на самом деле как будто даже обрадовалась. - А я тебе о чём говорила! Чего ещё от мужика ожидать, когда он один, да на свободе! Письмо-то прочитала?
   - Переписала даже: вдруг в политотдел копию надо будет нести!
   - Ну, ты даешь! А он-то, он-то тебе не говорил ничего? - раздувая от любопытства ноздри, приклеилась к ней Рита.
   - Что ты! Молчит как сыч! С моря мне даже не привёз ничего, мальчишкам только - ерунду какую-то самодельную, деревяшки!
   - Да-да, всё понятно: не до жены было... - глубокомысленно заключила Маргарита. - Письмо-то мне дашь почитать? - осторожно спросила она. - Может, подскажу что...
   - Ну вот ещё! Чужое письмо она будет читать! - возмутилась Галина. - Больше ничего не придумала?
   - Так оно и не тебе было написано, - обиженно поджала губы Рита, - а ты читала...
   - Оно мужу моему написано! - аж поперхнулась от возмущения Галина. - Он мне кто, по-твоему? Муж или квартирант?
   - Ладно-ладно, не кипятись ты! - примирительно остановила её подруга. - Что делать-то будешь?
   - Не знаю пока, меня всю просто колотит! Дожила, заслужила! - За то, что с детьми света божьего не вижу, за то, что кальсоны его и портянки вонючие стираю! Он-то ведь дома палец о палец не ударит! Не знаю, может, зря я тебе всё рассказала, ты только не болтай никому, хорошо? Ладно, потом договорим: в магазин я спешу!
   - Галина, да за мной, как за каменной стеной - ни одна душа больше не узнает! - проникновенно обнадёжила её Рита.
   С ужасом Галина подумала, что будет, если известие об измене Ивана пойдёт гулять по кухням их коммунального дома, - на глаза людям невозможно будет показаться! А Маргарите она всё-таки не доверяла, хоть и была та её лучшей подругой...
 
   С нетерпением ждала вечером Галина мужа из академии. Сначала решила: "Надаю прямо на пороге письмом этим ему по физиономии!" Но потом вспомнила про детей: "Не надо так-то на их глазах! Хоть старшего к Маргарите отвести на время, что ли?" Потом передумала: "Нет, пусть слушает сын и знает, кто его отец, чем занимается!" А Хромову в присутствии сына разгон получать больнее будет, - ну и хорошо, так и надо ему, заслужил! Бить она его не будет: она - порядочная женщина, не то, что некоторые... "Ну, теперь всё: поедешь ты ещё у меня один в санаторий! - злорадно думала она. - На десять метров не отпущу от себя, а за семейной путёвкой сама в медчасть пойду, - есть на свете справедливость, в конце концов, или нет? Мне тоже лечение требуется, вон, после рождения Серёги давление стало прыгать!"
   Иван пришел домой свежий и весёлый, как будто и не устал вовсе, не корпел весь день в аудиториях над конспектом. Это Галину ещё больше разозлило, - ему и тут, значит, "хорошо": вспоминает свою зазнобу гулящую!
   - Ну что, Иван, хорошо, значит, отдохнул ты у нас в этом году? - не давая мужу раздеться, подбоченясь, пошла в атаку Галина.
   - Хорошо отдохнул, я же говорил... - недоуменно и испуганно ответил Иван, снимая фуражку.
   - Ага, так хорошо, что любовница твоя и письмо уже прислала: невтерпёж ей, видите ли, чешется в одном месте! - с перекошенным от злобы лицом выкрикнула жена.
   - Письмо? Какое письмо? - упавшим голосом спросил Иван, понимая в долю секунды, какую непростительную оплошность допустил.
   - А вот это письмо! - выхватила она из передника листок и потрясла им. - От "М. В."! Не вспомнишь, кто такая? Нам, мол, - пишет - хорошо было с тобой, Ваня, дружок, вдалеке от родной жены и детей сопливых в море кувыркаться! И не только в море, наверно...
   - Галина, Галина, постой... - краснея, пытался вставить слово Иван. - Между нами ничего не было, клянусь тебе... И потом, разве я не имею права даже общаться с другими женщинами?
   - Ах, "общаться"! - истерично взвилась Галина. - Я с мужиками тоже общаюсь, но они мне таких писем после общения почему-то не пишут!
   - Ну, а мне написали, - постепенно приходя в себя, спокойно возразил Иван и стал снимать китель, - а напишет тебе кто по-дружески - я беситься не буду, да и читать не стану, к слову...
   - Ох, какие мы чистенькие! - не унималась она, чувствуя, как инициатива уплывает из её рук. - Да "по-дружески", как ты выразился, баба мужику вдруг не напишет: "как нам хорошо с тобой было!" Не пудри мне мозги, постыдился бы лучше детей!
   - Баба мужику, может и не напишет, а женщина мужчине - почему бы и нет? - говорил уже скорее сам себе Иван, понимая, что переубеждать жену бессмысленно.
   Сердце в смертной тоске сжалось в груди, на какое-то время он отключился, перестал слышать ругань своей "второй половины", да и не хотелось больше ничего слышать... Письмо он, конечно, больше не увидит, и этот факт расстроил его не меньше, чем омерзительное "разоблачение"... Адреса Марины он не знает - не записал, и ответить не сможет... Какой же он болван! Нерешительную попытку получить письмо он всё-таки предпринял: тихо, морщась от боли, попросил:
   - Галина, отдай письмо, оно не тебе адресовано!
   - Ах, не мне! - совсем уж взбесилась жена. - Тогда убирайся отсюда к чертовой матери! И детей моих ты больше не увидишь! А с письмом этим сучьим я вот что буду делать! - выкрикнула она, с наслаждением разорвала листок на несколько частей и швырнула клочки в лицо Ивану.
   В углу на кроватке заревел напуганный криком Серёжа; Андрей, нахохлившись, забился за шкаф и нервно вертел колесо игрушечного грузовика, - он тоже вот-вот готов был заплакать... Иван молча оделся, вышел и хлопнул дверью. Идти ему было некуда, для начала он решил прогуляться, сделал несколько кругов вокруг квартала панельных пятиэтажек; хотел ехать в город, но потом вернулся к своему дому и сел на скамейку возле подъезда. Сидел он так довольно долго, пока Галина, поостыв, не выглянула в окно, и разглядев в сумерках силуэт мужа, не крикнула зло, но с лёгкой ноткой примирения в голосе:
   - Чего сидишь, иди домой!
   Она была недовольна собой: не по тому сценарию пошло задуманное ею разбирательство. Она предполагала, что устроит мужу показательную взбучку, поставит его на колени, заставит просить прощения, а получилось так, что моральная, недоступная её пониманию правота - интуитивно она почувствовала это - осталась за ним. Умолять о прощении он не стал, подол не целовал, ушел сразу же, как только она потребовала этого... Так, глядишь, и на самом деле уйдёт к этой, к "писательнице"... И детей ей оставит, и политотдел ей не поможет! И что тогда? - На семьдесят её рублей - больше она не заработает, - да даже если с алиментами (что там, всё равно - копейки!), не проживут они втроём... Перспектива это так напугала её, что она полночи не могла заснуть, в то время как утром, в половине шестого, ей надо было вставать раньше всех, впрягаться в своё постылое, но привычное ярмо. Иван мирно посапывал рядом, повернувшись к ней спиной. А где ещё ему лечь - диван у них один! "Спит и хоть бы хны ему! - раздраженно подумала Галина. - Как с гуся вода!" К утру, после нескольких часов тревожного, зыбкого сна, страх Галины не улетучился, от агрессивной решительности её вчерашней не осталось и следа. Иван проснулся, поднялся хмурый, помятый, вопреки обыкновению не стал делать физзарядку...
   - Иван, как же мы теперь жить будем? - с опаской, даже заискивающе, спросила Галина мужа.
   - Как жили, так и будем жить, - угрюмо буркнул Иван, и у Галины отлегло от сердца.
 
   Вечером того же дня, после занятий, Хромов вышел из академии на набережную, завернул на Литейный мост, порыв сырого ветра чуть не сорвал с головы фуражку... Маленький закопченный буксир выбиваясь из сил тащил за собой баржу, груженную лесом, дымил трубой. Стояли белые ночи, но тёмные, местами дымчато-чёрные тучи так низко висели над Невой, что казалось - смеркается, словно поздней осенью... Заморосил мелкий, нелетний дождь...
   - Иван, Иван, постой! - услышал он за спиной.
   Широким шагом его догонял однокурсник - капитан Корнеев, долговязый и нелепый, известный всем выпивоха. Хромов никогда не водил с ним дружбы, потому что не пил, но Корнеев не вызывал у него неприязни: возможно, это был самый порядочный и добросердечный офицер на курсе, - широкая улыбка почти никогда не сходила с его помятого от частых возлияний лица. Случайно или нет, но Корнееву почему-то показалось, что Хромов сейчас нуждается в поддержке, участии: даже спина его говорила об этом. И как опытный сыщик, он сразу же учуял, что вот с этим человеком может сегодня вечером хорошо выпить и душевно поговорить.
   - Смотрю: идёшь, руки в карманы, согнулся! - с открытой мальчишеской улыбкой пояснил Корнеев. - Пойдём вместе, что ли!
   - Пойдём, - со сдержанной радостью согласился Иван. - У тебя день рождения сегодня? - Сияешь, как фонарь...
   - Да у меня каждый день - день рождения! - хохотнул Корнеев. - В "Корюшку" иду и тебя приглашаю! По такой погоде - самое милое дело!
   - Да я ведь не пью, будто ты не знаешь!
   - А я разве тебе пить предлагаю? - потешно вскинул брови Корнеев. - Пирожки будем есть, расстегаи, ну и запивать чуть-чуть: сухой-то кусок в горло не лезет, разве не так? - Идём-идём, - положил он Хромову на плечо свою огромную ладонь-лопату, - вижу, что не в себе ты: от меня, брат, не скроешь!
   - Ты не представляешь, как в этакую пакостную сырость хорошо посидеть за чаркой и сытным ужином! - с воодушевлением продолжал Корнеев. - Лишаешь себя такого удовольствия! Думаешь, в ТуркВО, куда нас наверняка сошлют, найдутся такие чудные забегаловки, - с ухой да с расстегаями?
   - Ты так соблазняешь своими расстегаями, что у меня уже слюнки текут, - признался Иван.
   - Вот! - удовлетворенно воскликнул Корнеев. - Держись Пал Палыча Корнеева - не пропадёшь!
   Они вышли на Литейный проспект, завернули в проулок и спустились в полуподвальное помещение закусочной. Сытный рыбный дух встретил их уже на пороге, Корнеев по-свойски поздоровался с гардеробщиком, подмигнул полной официантке, они заняли столик на двоих в дальнем углу, у окна. Обслужили их моментально: было заметно, что Корнеева здесь не только знают, но и любят.
   Иван ломаться не стал и с удовольствием опрокинул вслед за товарищем граненую рюмку ледяной "Столичной". Корнеев похвалил его, вкусно крякнул и, бросив в сторону сослуживца проницательный взгляд, без обиняков спросил:
   - Ну что там у тебя стряслось, дружище?
   У Ивана сдавило горло, чувство благодарности к этому большому и доброму человеку с глубокими от частых улыбок морщинами на впалых щеках переполнило его.
   - Не знаю, как с женой дальше жить, - глядя в стол, признался Иван. - Если б не дети, развёлся бы, не раздумывая...
   - А раньше, раньше как-то жили? - спросил Корнеев.
   - Раньше жили, теперь - невмоготу...
   - Тяжёлый случай, - согласился Корнеев, - но не смертельный. Весь фокус в том, чего ты ждёшь от жизни, к чему готовишь себя. Если ожидаешь одних удовольствий, чтобы всё было мило, кругло и мягко, тогда так и будешь без конца шишки получать. А если приучишь себя к мысли, что планида наша великого терпения требует, тогда... немножко полегче тебе будет.
   - Складно излагаешь... - заметил Иван. - Я и сам всё это хорошо понимаю: ради пацанов своих сколько угодно готов терпеть, не могу мысли допустить, чтобы они без отца росли! Но жена-то рядом, каждый день рядом, и ночью - рядом, а души - врозь! - Как с этим-то быть! - отчаянно воскликнул он.
   - Эк тебя допекло, однако, - нахмурился Корнеев, - давай-ка выпьем ещё, а после я и на этот крик души твоей попытаюсь найти, что ответить!
   Они опрокинули по рюмке, Корнеев сморщил все складки своей помятой физиономии так, что стал похож на печёное яблоко, затем выдохнул и заговорил:
   - Я давно об этом не думаю, и мне легче, ты знаешь, честное слово! У баб - свой мир, у нас - свой, детей мы с ними сообразили, теперь растить их надо, у каждого - свои обязанности, а мозги ломать, стремиться понять их бабскую психологию - наипустейшее, бессмысленнейшее дело!
   - Неправ ты, Павел, - прервал его Хромов, - есть и другие женщины, рядом с которыми у нас крылья вырастают!
   - А, так ты нашёл её - другую, единственную! - с едкой ухмылкой отозвался Корнеев. - И за чем же дело стало? Или пацанов своих на неё променять не решишься?
   - Да нет, - угрюмо ответил Иван, - там и без пацанов - шансов никаких... Иного замеса человек, с другой планеты будто...
   - Химеры, значит! - уверенно заключил Корнеев. - Из головы - вон, а самому - в лагеря, на полигон: перевоспитываться! Нам на этой планете Родину защищать надо!
   - Мыслишь ты, однако, - поморщился Хромов, - словно на плацу шаг печатаешь...
   - Так мы ж военные люди, Ваня, как же иначе! - почти вскричал слегка захмелевший Корнеев. - Надо тебе ещё выпить для осознания этого факта!
   Он быстро разлил водку, подвинул Хромову блюдо с расстегаями, соорудил на лице улыбку от уха до уха - ну как такого не любить! - и провозгласил тост:
   - За нашу родную артиллерию! А жёны наши - они, как известно, "в пушки заряжены"!
   После четвёртой стопки у Ивана в голове зашумело, стало тепло и уютно, Корнеева ему хотелось расцеловать от полноты чувств, тарелка с расстегаями быстро опустела. Захмелев, о Галине он тоже теперь думал с несвойственной ему теплотой: тянет ведь изо всех сил семейный обоз, другая уж надорвалась бы, заскулила... А Галина - ни-ни! Железная женщина!
   Часу в девятом, пошатываясь, друзья-артиллеристы вышли на улицу. Распрощавшись с Корнеевым у конечной станции метро, Хромов сел в автобус, и поднявшееся было настроение его вновь поползло вниз. Короткая прогулка по холодным, гулким улицам хмель из головы его не выветрила, и Хромов ждал теперь ещё одного разноса от жены: Галина жестко боролась с его пьянством несколько лет назад и сегодня будет неприятно поражена, увидев, что муж "взялся за старое"... Ожидания его, однако, не оправдались: почувствовав с порога незабываемый "аромат" сивухи, Галина поначалу опешила, сжала было кулаки, но потом быстро перестроилась, сообразив, что выпивающий муж лучше гуляющего "с бабами", к тому же, пьяный Хромов - хорошо знала она - легче поддаётся "дрессировке", всегда послушен, услужлив и незаносчив. Она коротко спросила его, будет ли он ужинать и, получив отрицательный ответ, погнала мужа в постель, чтобы детям глаза не мозолил "пьяной рожей".
 
   Электропоезд "Ленинград-Луга" увозил бледных ленинградских ребятишек для оздоровления на дачу, в лужские хвойные леса, - самое возвышенное, сухое и тёплое место в области. Андрей Хромов и Вадик Унгуряну заняли места поближе к окну, детсадовская ребятня шумной ватагой оккупировала почти весь вагон электрички. Белые полотняные панамки без устали вертелись и прыгали, не давая сопровождающим воспитателям ни минуты передышки. На голове у Андрея красовалась не "ясельная" панамка, а плетённая из золотистой соломки фуражка с красным козырьком, которой он очень гордился.
   На вокзале мальчишек провожала одна лишь мама Вадика: Галина Хромова осталась дома с приболевшим младшим сыном. Маргарита обещала ребятам, что через неделю, на выходные, родители обязательно навестят их и привезут по новой игрушке. Она даже слегка всплакнула, глядя на одинокого Вадика за оконным стеклом вагона. Эйфория первых, медовых месяцев её нового брака прошла, и она всё чаще чувствовала свою вину перед сыном. Сначала ей казалось, что со временем её мужчины - новый муж и сын - придут к взаимопониманию, но, увы, тёплые чувства Олега к пасынку никак не просыпались; он постоянно чего-то требовал от мальчишки: дисциплины, послушания, аккуратности, чистоплотности, и всё равно, как бы мальчишка не старался, был недоволен им. Олег с нетерпением ждал рождения собственного ребёнка, даже не скрывал, что только своему чаду будет отдавать отцовскую любовь. С тревогой ждала рождения своего второго ребёнка Маргарита: как бы без внимания и ласки Вадик совсем тогда от рук не отбился...
   Когда электропоезд добрался до Лужских высот, навстречу ему, из-под плотной шапки облаков, выглянуло яркое летнее солнце, не баловавшее своим теплом истомившихся ленинградцев почти две недели. Чем ближе к Луге, тем яснее становилось небо, тёмно-серые облака оставались уже далеко позади. Высыпав из вагона на вокзале, путешественники спешно снимали с себя ненужные здесь куртки, пиджаки и тёплые кофты. В этом краю безраздельно царило жаркое лето, прямо над перроном вольготно и беззаботно порхали светло-лимонные бабочки-капустницы, на привокзальной площади бойко торговали квасом, а к киоску с газированной водой выстроилась небольшая очередь.
   Галдящая колонна белых панамок растянулась по дороге на добрую сотню метров, свернула на просёлок, повернула к лесу, плотной еловой стеной надвигавшемуся на веселый васильковый луг. Вдали показались голубые и ярко-зелёные деревянные дома дачного детского городка, видно было, как над плоским и длинным зданием кухни-столовой вовсю дымит кирпичная труба: новым обитателям дачи повара готовили торжественный обед.
 
   Первая неделя дачного отдыха пролетела незаметно, наступало долгожданное воскресенье - родительский день на даче. Сразу после завтрака малышня, как по команде, выстроилась у забора с той стороны, где широкой лентой стелилась просёлочная дорога, ведущая на станцию. Просматривалась она далеко, до городских построек, поэтому появление первых гостей на горизонте самые глазастые "дозорные" отмечали загодя криками "идут! идут!", после чего начиналось гадание: чьи родители приближаются к даче?
   Родители Андрея Хромова с маленьким Серёжей приехали одними из первых. Вадик Унгуряну терпеливо дожидался, когда его товарищ нацелуется, наобнимается с папой и мамой, чтобы спросить: где же его мама? Больше всего он не хотел, чтобы мама приехала с дядей Олегом, он очень надеялся, что она приедет одна, пусть даже попозже... Галина Хромова, наконец, поймала на себе тоскливый вопрошающий взгляд Вадика и, всплеснув руками, виновато и сбивчиво стала объяснять:
   - Вадик, а твои родители в следующий выходной приедут! К дяде Олегу, то есть, э-э-э... к папе твоему... родная сестра приехала из этой... из Молдавии, неожиданно приехала, всего на два дня! А гостью, значит, принять надо, накормить вкусно, по Ленинграду поводить, по музеям... Понимаешь? Мама просила тебе передать, что через неделю они обязательно приедут! Хочешь, с нами пойдёшь, - мы попросим воспитательницу? Играть будете с Андреем и Серёжей, у нас пирог будет на обед, - вкусный! Любишь пирог с мяской?
   Вадик утвердительно кивнул, изо всех сил сдерживая слёзы. Худшего известия для него и придумать было невозможно! Мало того, что мама сегодня не приехала, - одна, как он мечтал, так ещё через неделю она будет здесь вместе с ненавистным дядей Олегом! Одна его слезинка всё-таки не удержалась в уголке глаза, повисла на ресничке, покатилась по щеке... Вадик смахнул её, и никто слезы не заметил: тётя Галя повернулась к нему спиной, дядя Иван о чём-то расспрашивал повисшего у него на шее старшего сына...
   Они нашли тенистое место в еловом лесочке, разложили на мягком ковре из высохшей хвои офицерскую накидку, мальчишки вслед за Иваном побежали сразу на песчаный речной пляж и, восторженно размахивая руками, наблюдали, как Андрейкин отец саженками переплывает неширокую реку, раскинув руки, ложится на спину и медленно плывёт по течению, а потом выходит на берег, отфыркивается и, прыгая поочередно на одной ноге, вытряхивает воду из ушей...
   Мальчишки подражают ему, заливаясь смехом, прыгают так же на одной ножке, а Иван хватает сначала одного, затем второго за руку и за ногу, кружит, окунает со всего маху в воду... Вне себя от восторга, мальчишки визжат и требуют, чтобы Иван повторил этот фокус ещё и ещё... А потом Андрейка с Вадиком становятся плечом к плечу, как учили их на музыкальных занятиях в группе, и во всё горло, безбожно фальшивя, исполняют специально для Ивана выученную назубок песню:
 
   Я проснулся сегодня рано,
   О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
   Уйду с отрядом в родные горы,
   С врагом мы будем драться до конца!
 
   Они ждут похвалы от него, но он почему-то прячет улыбку, тень набегает на его лицо; поморщившись, словно от зубной боли, он вытирает ладонью лицо, как будто на нём не речная вода, а слёзы... Недоуменно пожимая плечами, мальчишки исполняют песню ещё раз, ещё громче, надрывая голоса до хрипоты, и только тогда Иван с грустной улыбкой делает знак рукой - всё-всё, хватит, молодцы! - и медленно, ссутулившись, уходит с пляжа...
   Затем мальчишки продолжили весёлую игру на песке, успели до обеда построить крепость, атаковать её пулемётными очередями из речных камушков, разрушить до основания, а потом на развалинах соорудить ещё глубокий каньон "железорудного карьера" с петляющей дорогой, точь-в-точь такой же, как в недавно просмотренном фильме "Большая руда"...
   Перед обедом Андрей с Вадиком о чём-то серьёзно и долго шептались, после чего Андрей, решительно сомкнув брови, направился к отцу, отдыхавшему в тенёчке, и заявил, что ему нужно поговорить с ним "по-мужски".
   - Ох ты, "по мужски"! - хохотнув, передразнила Галина сына. - Идите-ка, "мужчины", руки живее мойте, да обедать приходите! Ну, уморил, так уморил: по-мужски им, видите ли, надо поговорить!
   Но Андрей не собирался отступать и вновь настойчиво приглашал отца отойти в сторонку, вызывая уже нешуточный гнев матери. И вот Иван, к неудовольствию жены, встаёт и шутливо приговаривая ("пойдём-пойдём, поговорим как мужчина с мужчиной!"), скрывается вместе с ним в лесной чаще.
   - Ну, выкладывай свой "мужской" секрет! - говорит Иван.
   Андрей волнуется, нервно теребит резинку трусов и, округлив карие глаза, говорит серьёзно, как только может, словно военную тайну выдаёт:
   - Пап, давай возьмём Вадика к себе!
   Иван неожиданно для себя теряется, не находит сразу, что ответить сыну, почему-то он не может, как это бывало раньше, просто отмахнуться: не говори, мол, глупости... Уж больно не по-детски напряжено, чуть ли не трагично лицо сына, - таким он никогда его ещё не видел. Шестилетний малыш, не научившийся пока даже выговаривать букву "р", не сводит своих потемневших глаз с отца, ожидая от него ответа. Ивану вдруг кажется, что сейчас он должен сдать свой самый главный, самый важный экзамен в жизни, и дрожь охватывает его...
   - Почему ты об этом просишь, - даёт себе собраться с мыслями Иван, - разве у Вадика нет семьи? И потом... Он же не собака, чтобы так говорить: "давай возьмём его к себе!"
   - Конечно, у него нет семьи! - без тени сомнения отвечает Андрей. - Разве ты не знаешь, что его папа пропал смертью храбрых, дядя Олег его не любит, а тётя Рита любит только дядю Олега?
   Иван прячет улыбку и в то же время поражается прозорливости сына: вот уж поистине - "устами младенца..."
   - Андрейка, я думаю, что ты неправ, вернее прав лишь частично, - ищет Иван верный тон и тщательно подбирает слова, опасаясь разочаровать сына, потерять его доверие, - тётя Рита, разумеется, любит Вадика, только не напоказ, ведь любить по-разному можно. - А дядя Олег... - не сразу находит он, что сказать. - Дядя Олег просто пока не привык к Вадику, я думаю, что он тоже хочет полюбить его и обязательно полюбит!
   - Значит, мы не можем взять Вадика к себе? - грустно, но без осуждения спрашивает Андрейка.
   - Конечно, нет! Родители нам попросту его не отдадут!
   - А ты, пап, не уйдёшь от нас? - неожиданно разит его вопросом сын.
   - Да нет, что ты, не уйду я от вас никуда! - пытается улыбнуться Иван, но улыбка получается вымученной: глаза его наполняются болью. - Как только тебе в голову это могло прийти!
   - Но ты же уходил, когда мама тебя прогоняла... - поясняет Андрейка. - Я тогда очень испугался, подумал, что ты больше не вернешься!
   - Да нет, просто мы с мамой поссорились в тот вечер, а такое - ну что поделаешь - в каждой семье случается... - с тоской в сердце успокаивает сына Иван.
   Тут они слышат раздраженный зов Галины и возвращаются к своему биваку.
   - Что это у вас ещё за секретные разговоры? - недовольно спрашивает она.
   - Нет, мамочка, ничего секретного, просто у меня резинка на трусах растянулась, и я просил папу, чтобы он мне помог, - быстро нашёлся Андрей и в очередной раз поразил Ивана.
   Родительский день пролетел незаметно, наступала тяжёлая минута расставания, мальчишки и девчонки льнули к маминым ногам, куксились и хныкали. Вадик Унгуряну подходит к родителям Андрейки и, слегка заикаясь, неожиданно просит:
   - Возь... возьмите меня, пожалуйста, с собой, к маме!
   - Вадик, но твоя мама не давала нам такого поручения, - растеряно отвечает ему Галина, - она сама приедет к тебе совсем скоро вместе с... с папой, всего лишь через неделю... Ты же не один здесь остаёшься, вот и Андрей будет с тобой, а он домой не просится, ему здесь нравится! - Так ведь, Андрюша, тебе же здесь нравится? - с нажимом спрашивает она сына.
   - Да, нравится, - без особого энтузиазма соглашается Андрейка, - мы здесь играем, гуляем в лесу, собираем землянику...
   - Потерпи, Вадик, - утешает его Галина, - неделя пролетит быстро: ты и не заметишь, как!
   Попрощавшись, Хромовы вышли на дорогу, ведущую к станции, и Андрейка с Вадиком махали им вслед до тех пор, пока фигуры их не скрылись за поворотом.
 
   Вадик Унгуряну неслучайно просился с дачи домой. Его почему-то очень невзлюбила воспитательница Таисия Ивановна. Она и остальных-то ребят не жаловала: была излишне строга и придирчива, но Вадик сердил её постоянно, одним только своим видом, своей нерусской фамилией, о которую без конца спотыкался язык воспитательницы. И причина этой неприязни заключалась не в Вадике - вторая воспитательница старшей группы, Людмила Фёдоровна, не имела к нему никаких претензий, - причиной тому был скверный характер грубой и малообразованной Таисии Ивановны. Больше всего её раздражало, что Вадик не спит в тихий час после обеда, хотя он всегда лежал молча и никому не мешал. Но Таисию Ивановну возмущал сам факт такого ослушания, она не могла смириться с тем, что маленький человечек не повинуется ей. Вадик, понимая, что лежать в тихий час с открытыми глазами чревато наказанием, пытался прикидываться спящим, но делал это наивно и неумело: не прикрывал глаза, а изо всех сил жмурил их, как бы убеждая строгую воспитательницу, что он спит крепче крепкого!
   В понедельник, сразу после родительского дня, Вадик, при приближении Таисии Ивановны, бдительно проверявшей исполнение команды "спать!", по своему обыкновению зажмурил глаза и терпеливо ждал, когда она пройдёт. Но Таисия Ивановна в тот день была особенно не в духе, и "жмурки" ребёнка восприняла, как издевательство, как личное оскорбление!
   - Ах ты, баловник, хулиган! - воскликнула она, схватила Вадика за руку и раздетого, в одних трусах, потащила в угол. Испуганный и униженный мальчишка стал упираться, цепляться ногами за щербатые половые доски, Таисия Ивановна злилась ещё больше, применила силу и сломала Вадику ноготь на мизинце. Вадик закричал от боли, пошла кровь, экзекуторша струсила, бегом понесла ребёнка к медсестре...
   В итоге Вадика, который на первых порах даже не мог ходить, положили в изолятор, куда определяли вообще всех больных, независимо от того, заразные они или нет. Своё заточенье он переносил очень тяжело, поэтому через два дня, как только палец чуть-чуть зажил, оделся, выбрался в окно изолятора и сбежал в лес. Вадик решил, что на дачу не вернётся, а найдет какую-нибудь поляну и будет там дожидаться приезда мамы. Сначала он шёл знакомой тропинкой, по которой детей водили за земляникой, но потом свернул в заросли ольховника и, царапая руки и лицо, добрался до крохотной полянки на краю огромного и глубокого, с крутыми песчаными склонами, оврага. Здесь, в густой траве, он и расположился.
   Стоял жаркий июль - макушка лета, и лес постепенно погружался в тишину: всё реже и реже птицы подавали свои голоса. Негромко стрекотали где-то кузнечики, а за спиной Вадика, высоко-высоко в кронах сосен и берёз, шумел ветер. Вдруг откуда-то издалека, из-за оврага, послышался нарастающий, низкий гул, от которого задрожала земля, мелко завибрировали стебли растений, паутина на ветках ольхи, даже зубы во рту у Вадика мелко-мелко застучали. Со страхом он стал ждать приближения неведомого чудовища: вот оно ползло уже по той стороне оврага, скрытое лишь зелёным елово-берёзовым частоколом... Дрожало всё вокруг, даже могучие стволы столетних елей и сосен. И Вадик в ужасе припал к земле, плотно зажав ладошками уши.
   Когда через несколько минут он с опаской приподнялся и приоткрыл одно ухо, гул тяжёлого тепловоза - это он так напугал Вадика - удалялся всё дальше влево, а потом и вовсе затих, как будто его и не было, и пришедшие в себя кузнечики вновь затянули свою нескончаемую песню.
   После пережитого потрясения Вадик почувствовал такую смертельную усталость, что прямо тут же, на солнцепёке, прилёг на бок, положив голову на локоть, и крепко заснул. Сон ему приснился тревожный, путанный: родной отец его приехал на дачу, встал у забора и зовёт к себе кого угодно, только не его, Вадика!.. Все дети из его группы по очереди подходят к забору, получают от отца подарки, радостные, бегут обратно... Вадик хочет сам подбежать к забору, но его не пускает Таисия Ивановна, - она держит его за обе руки и убеждает: "Да это не твой отец, твой-то - рыжий и голубоглазый, а этот - чёрный, как головёшка!" Вадик вырывается, плачет и только тут, наконец, отец зовёт его, но зовёт почему-то голосом Людмилы Фёдоровны: "Ва-ади-ик! Ва-ади-ик! Вадик Унгуряну-у!" Вадик не понимает, почему родной отец зовёт его по фамилии отчима, хочет протестовать, но тут чьи-то сильные руки поднимают его с земли, он просыпается и... видит озабоченное лицо незнакомого безусого юноши в солдатской пилотке.
   - Нашёл, кажись! - радостно кричит солдатик. - Сюда, сюда идите, - живой и невредимый!
   Сквозь кусты пробирается Людмила Фёдоровна, причитает, чуть не плача, ощупывает руки, ноги, голову Вадика:
   - Вадик, Вадик, милый, как же ты нас напугал, сколько людей на ноги поднял! Ой, счастье-то какое: нашёлся!
   Людмила Фёдоровна берёт его на руки, солдат помогает ей выбраться из ольховника, раздвигает ветки, возбуждённо рассказывает на ходу:
   - А я ещё колебался: лезть в кусты эти или нет? Потом смотрю: трава слегка примята, подумал: "Может, пробирался кто через эту чащобу?" Взрослому-то здесь не продраться, а малышу такому - в самый раз! На полянку выбрался почти ползком, гляжу: лежит, спит будто... Сначала, правда, струхнул сильно: живой ли?..
   - Живой, живой наш Ваденька! - повторяла счастливая Людмила Фёдоровна, крепко прижимая его к себе.
 
   В тот же день Вадика вернули в группу, Андрейка Хромов встретил его спокойно, как будто ничего особенного не случилось.
   - Я так и подумал, что ты к маме пошёл, - деловито признался он другу, теребя его за пуговицу на рубашке. - Я даже не волновался за тебя: ты же запомнил дорогу домой? Если мои в родительский день вдруг не приедут, я тоже сам домой пойду! А может, вместе давай пойдём?
   Вадик не хотел отказывать другу и молча кивнул в ответ. Леса он не боялся, вот только бы чудище гудящее опять не приползло...
 
   Вечером над лесом, лугом и дачным лагерем собрались невесть откуда приплывшие свинцовые тучи и немедленно пролились на землю коротким, но обильным дождём. Трава на полянах потемнела, песчаные залысины на косогорах из светло-желтых превратились в коричневые, с крыш дачных домиков стекали тяжёлые капли дождевой воды и вдребезги разбивались о землю, образуя в песочной жижице маленькие кратеры. Воздух повсюду наполнился густым ароматом влажного хвойного леса, а в низких местах, ближе к берегам речки Луги, скопился первый холодок - предвестник скорого наступления осени в этих краях.
 
 
 
   
 
 
 
 
   1 Дом ленинградской торговли
 


Рецензии