Глава 4. Темная

Пора представить наших героинь. Им скоро исполнится 16, они учатся вместе – так же, как вместе родились, как вместе ходили в детский сад.
Женя Барсукова – худенькая крашеная брюнеточка. До 14 лет, собственно, ходила с тускло-русыми жидкими косичками, пока не накопила на парикмахерскую, откуда вышла с облачком аккуратно подстриженных кудряшек, отливавших на солнце цветом черного дерева. Мать, увидев её, только воскликнула: «Ох, еврейка!» И правда, черты лица у Женьки карикатурно-семитские, в неизвестного отца. Только глаза, как у матери – крупные, болотно-зеленые, продолговатого разреза, дерзкие и ехидные.
Женя учится неплохо, у нее гибкая логика, что помогает на математике, и образная память, что полезно на литературе. Но она до крайности неусидчива и не видит смысла стараться по предметам, которые ей не нравятся.
Неля Орленко – крупная, стройная красавица с гривой вьющихся каштановых волос, тонкими чертами бело-розового лица и прекрасными голубыми глазами со слегка наигранным выражением. Троечница, зато удивительно поет, танцует и выразительно читает стихи. Без нее не обходится ни один школьный концерт, а это что-нибудь, да значит.
Таня Валентинова – белокурая, кареглазая толстушка. Простоватое крестьянское лицо, но цвет глаз очень ярок, и ресницы длинные, как у молдаванки. Руки мягкие, косы пышные – не удосуживается мама сменить дочке прическу. Талантами не блещет, однако ж почти отличница, разве что физику получается вызубрить только на четверку, да для пятерки по физкультуре девочка тяжеловата.

Школа, где учились Женя, Неля и Таня, была заведением неплохим: её миновали неприятности, выпадающие обычно на долю среднего образования – от текущей кровли и крошащихся лестниц до невменяемой администрации. Не миновало одно: кадровый голод.
Преподавателей гуманитарных предметов было достаточно, даже учителя английского, на зависть всей области, не менялись уже лет десять. Математиков небольшому заведению тоже, в общем, хватало. А вот «естественников» было всего двое: географичка Мария Федоровна (классная у наших героинь) и физик Удавин (он же Удавкин, Удавленник, Висельник, Гитлер – последнее из прозвищ дано за внешнее сходство).
Мария Федоровна, пожилая женщина, страдавшая гипертонией и тромбофлебитом, больших нагрузок не брала, зато Удавин загребал все часы, какие только мог. Он вел, кроме физики, химию, биологию, природоведение и иногда подменял физрука. Пожалуй, представься возможность, он взялся бы за литературу или историю, хоть и бравировал презрением к гуманитарным предметам. Несмотря на загруженность, материал он излагал неплохо, однако ученики люто ненавидели естественные науки. Надеюсь, ребят вы поймете.
Шел последний в том году урок биологии. Удавин выводил итоговые отметки. Ученики, в общем-то, уже привыкли, что выставление оценок для него – повод поупражняться в остроумии, но сегодня он был не вполне трезв, весел, а потому в ударе.
Поправляя единственный, зато новый, галстук, гордо выпущенный поверх заношенного пиджака, сально блестя на солнце жесткими серыми волосами, оглаживая усики и обдавая сидящих на первой парте девочек винной вонью, Удавин вещал:
- Барсуштейн… Ой, тьфу. Барсукова. Дотянула до четверки. Что, мужик у матери появился, теперь есть кому наставлять на ум?
Женька демонстративно зевнула.
- Валентинова. Пять. На биологию твоего мозга блондинки  хватает, а физика тебе как бы ни к чему, борщ мужу без нее сваришь. Диванов. Еще раз у тебя в работах будет такая помойка – выйдешь к доске, снимешь штаны, и я надаю тебе по заднице указкой. А дома отец добавит. Четыре, пока я добрый.
Из всего списка жертвами доброты Висельника не стали только староста Лиза Лаврикова – поскольку учитель был себе не враг и не хотел связываться с её родителями – и отсутствовавший на уроке Димка Кожемякин, «сын бандита и будущий бандит», как говорили о нем в учительской.
На задней парте то белел, то заливался краской Валек Японцев – тихий, хрупкий, слабосильный мальчик с отрешенным взглядом. Когда очередь дошла до него, он был уже на грани истерики.
- Япошкин… - протянул Удавин и плотоядно растянул губы. – Три у тебя за год, Япошкин. А помнишь, что ты мне обещал, если у тебя будет три за год по одному из моих предметов?
Парнишка сглотнул и, опустив веки, прошептал:
- Помню.
- Тогда я жду.
Валек встал и медленно, шаркая, подошел к пустовавшей парте, первой в центральном ряду. Влез на нее, сутулый и нелепый, сжался и пробормотал : «Я не мужик».
- Громче! – приказал Удавин.
- Я не мужик.
- Еще раз! С выражением!
- Я не мужик! – выкрикнул Японцев, и класс заржал.
- А мне кажется, не мужик здесь – кто-то другой, - перекрыл смех негромкий надтреснутый голосок.
Женька нехорошо улыбалась, блестя перламутровыми крупными зубами.
Удавин сощурился, склонил голову набок, рассматривая выставленные Женькой в проход маловразумительные ноги в ярких каблукастых туфлях и ажурных чулках (по совести,  немного дырявых).
- Барсуштейн, на Тверскую тебя, конечно, и неаттестованную возьмут, а вот в Израиль…
- Это не отменяет того, что вы не мужик, Сергей Владленович, - опершись щекой на руку, Женька ласкала учителя взглядом.
- Хорошо, - бурый лицом Удавин вернулся к журналу. – В этом году у тебя по биологии не четверка, а тройка. А по физике – не тройка, а двойка. Довольна?
- Вполне, - кивнула Женька. – Нужна мне ваша физика, как папе Римскому - значок ГТО.
- Стало быть, никого у твоей матери не появилось, - пробормотал Удавин и, обернувшись, потемнел лицом сильней. Японцева на парте не было. Также пустовали два места прямо перед учительским столом.
- Где Япошкин?
Лиза Лаврикова подняла руку.
- Его увели Валентинова и Скворцова.
- Замечательно, - физик дернул плечами. – Им тоже минус балл в итоговые. А учитывая, что у Скворцовой тройки по всем моим предметам… - он хмыкнул. – А еще, пожалуй, снижу-ка я оценки Орленко, чтобы думала, с кем дружить. И Любимчикову, чтобы знал, с кем обжиматься.
- Чё? – взвился Колька Любимчиков, щуплый пацан с кашей во рту, умевший, однако, дивно рассказывать анекдоты. – Чё, вы, это, права не имеете, во! Я в суд подам!
Не обращая на Любимчикова внимания, Удавин заскреб ручкой в журнале.


Они бежали сквозь бурьян, цепляясь куртками и сумками за ветки. Мальчишки ломали встававшие на пути копья кипрея. Женя и Неля давили каблуками обжигавшую им ноги крапиву. Бежали молча, только Колька Любимчиков, вертя головой, твердил все то же самое, что выпалил после уроков, когда половина класса сгрудилась на трубах, на пустыре за школой.
- Ребята, да это вообще беспредел, он очешуел в край, совсем меры не знает, слушайте, ну надо Димону сказать, ну в натуре, он это совсем вообще иначе…
Димон – Димка Кожемякин, царь и великий князь всея десятого Б – возлежал у шалаша, в роще за Воробьиным оврагом. Любил он иногда побыть один, поразмышлять (хотя мыслительную способность у него Удавин отрицал напрочь). А может, просто любил, когда солнце припекает русую лохматую голову.
- Димон! – издали завопил Любимчиков. Кожемякин с легкостью, хоть и без спешки, поднялся.
- Чего орешь, как оглашенный? – бросил он просто и негромко, но Колька мгновенно заткнулся и минуту сглатывал, подбирая слова.
- Это… Тут, короче, Гитлер офонарел… Япошку опустил, Женьку назвал шлюхой, двоек всем наставил…
Кольку перебили другие голоса, и через пару минут Димка знал историю в подробностях, как реальных, так и вымышленных. Лишь Женька стояла молча, мрачно глядя на Кожемякина тинистыми глазами. Потому что, если еще и она пожалуется, он точно убьет физика, а сидеть из-за такой сволочи, как Удавин, право, не стоит.
Димка взмахнул рукой.
- Тихо! Где он сейчас?
- Домой вроде ушел, - вновь вскинулся Колька. Кожемякин зашагал вверх по склону, и все поспешили за ним.
Они уже не мчались диким табуном, а шли быстро, но размеренно. Их вела цель, о которой они не говорили друг с другом, но о которой все знали и торопились достичь. Они были солдатами, а Женька и Неля – бледные, с разметанными ветром темными волосами, ни дать ни взять валькирии – замыкали шествие.
Удавин жил в одной из немногочисленных кооперативных пятиэтажек Калиновца, на первом этаже. За время, пока ребята бегали за Димкой, учитель успел прийти домой. Девчонок Димка оставил стоять за углом, с остальными подошел к окошку кухни – за занавеской физик жадно хлебал суп – сгреб с земли камешки и бросил в стекло.
Через пару минут Удавин появился на улице. Первым же ударом Димка сбил его с ног, мальчишки набросились и принялись месить пинками. Они топтались нестройным кругом, будто танцевали жуткий, нелепый танец, а физик в пыли переваливался и вопил. Но родных его не было дома, а соседи вызвать милицию не торопились.
Удавин ухал, когда его пинали в грудь, орал, когда били в живот, и визжал – если пинок попадал ниже. Потом он перестал кричать. Женька, вытянувшись, смотрела, как под ударами кроссовок болтается его залитая кровью голова. Вот он захрипел, закашлялся, изо рта пошла пена.
- Хватит! – выкрикнула Женька, выскочив из-за угла. Неля дернула её за руку:
- Ты что? Не ори!
Неле, кажется, было и страшно, и интересно: зрелище-то почище школьных драк. Но Женя видела только, как кровавая пена капает с противных серых усиков на землю.
- Хватит! Оставьте его!
И Димка остановился, и по его примеру замерли остальные.
Уходили приволжской улицей, между кооперативными домами на восемь квартир.  Нырнули под развешенное белье, помяли чьи-то посадки картошки. В закоулке, застроенном покосившимися сараями, близ большой помойки разделились: каждый побежал к себе домой.

На следующий день в школе побывала милиция. 10 Б допросили наравне со всеми, но особого внимания на ребят не обращали: в школе были люди, которым Удавин насолил и посильнее. О последней из выходок Висельника ребята помалкивали, конечно; даже Лиза Лаврикова, хоть и косилась на одноклассников, как на уголовников, держала язык за зубами.
Женька прогуляла занятия. Не хотелось видеть ни Димку, ни Нелю, ни Кольку Любимчикова, ни разнесчастного дохляка Японцева, который полгода уже разглядывает её из своего закутка, будто стягивает кофточку с костлявых ключиц. На карманные деньги съездила до Омутовска, погуляла там по набережной с белыми церквями и чайками на полуразвалившейся решетке. Даже спустилась по откосу вниз (по сравнению с Калиновцем в Омутовске и не откос, а так, легкий крен), скинула туфли, стянула чулки, вошла по щиколотки в воду. Холодная, купаться рано.
Меж синей водой и синим небом, мимо бархатной ленты леса плыл белый теплоход. Женька покричала, по свистела ему вслед, почувствовала прикосновение пущенной им волны. Прислушалась к себе, убедилась: на душе мерзопакостно не меньше, чем было утром.
В третьем часу дня Женька уже звонила в дверь одной из квартир в беленьких двухэтажных брежневках с запущенными палисадниками. Таня открыла не сразу: мыла руку, чтобы не запачкать дверь и замок мукой. Она стряпала сырники. Персиково-рыжий кот, важный, как судья в американском фильме, с нежностью путал хозяйке ноги, лизал налитые белые икры, мурлыкал, щурил золотистые глаза.
- Федорыч достал, - пожаловалась Таня. – Ведь не ест же творог, зачем выпрашивает?
- Как и все мужики, страдает погрешностями логики, - фыркнула Женька. Подхватила кота под передние лапы, усадила к себе на плечо.
Таня залила чугунную сквороду маслом. Спросила, не оборачиваясь:
- Ты знаешь, что Удавина избили?
- Знаю, - спокойно ответила Женька. Таня как-то странно выпрямилась. Пришлось подтвердить. – Я там была, и Неля тоже.
Все так же стоя спиной к подруге, Таня пододвинула блюдо с тестом, стала выкладывать сырники на сковородку.
- Удавин – человек очень тяжелый. Но все-таки человек. С людьми так нельзя.
- Я остановила Димку. А он остановил остальных, - Женька сглотнула. – Я не думала, что так может быть. Жестоко. Так жутко… До сих пор мутит.
- Ты не думала, что, когда человека бьют, за него может быть больно?
- За вас с Нелькой мне было бы больно. За маму. За Димку. Но это же Удавин…
- Так ведь и он человек.

В последний учебный день Женька наотрез отказала Димке в свиданиях. Он удивился, но в целом принял известие спокойно – как говорится, великодушно отпустил. Он с апреля параллельно встречался с Викой Скворцовой, Таниной соседкой по парте, забитой троечницей с глазами измученной лошади. Зная об этом, Женька подавила жалость, уговорив себя, что не оставляет Димку в одиночестве.
Дело об избиении Удавина возбуждать не стали – не то потому, что он сам не подал заявления, не то, потому что старшая сестра Кольки Любимчикова спала с большим чином местной милиции. Оценки 10-му Б выставили те, что физик вывел изначально. В августе, после педсовета, стало известно, что Удавленник уволился.
Продолжение http://www.proza.ru/2013/07/16/1715


Рецензии
Жесть... О_о
Беречь нужно школы от таких "педагогов", как этот Удавин, но и он тоже человек - правильно Таня заметила. Ему тоже может быть больно и неприятно, поэтому ребята нехорошо поступили, хоть и легко можно понять их чувства.

Весенняя Поганка   01.07.2013 16:19     Заявить о нарушении
Но цель-то достигнута. Из их школы Удавин ушел.

Елена Соловьева 3   01.07.2013 20:21   Заявить о нарушении
Для достижения цели НЕ все средства хороши)

Весенняя Поганка   01.07.2013 23:25   Заявить о нарушении
Стало быть, Женька права, что бросила Димку?

Елена Соловьева 3   02.07.2013 07:17   Заявить о нарушении
Димка, как мне кажется, не совсем понимал, что делает. Он, видно, справедливый мальчик, и совсем не бандит, как о нем говорили... но воспитывать его еще надо, объяснять ему... А кто же сделает это лучше любимой девушки?)

Весенняя Поганка   02.07.2013 14:11   Заявить о нарушении
Про Димку (точнее, не совсем про него,но в том числе) есть отдельный рассказ - "История без морали". По хронологии как раз после "Темной".

Елена Соловьева 3   02.07.2013 19:07   Заявить о нарушении