Длительное убийство лорда Финдли

Кости капитана

Кто знает, всегда ли был плавен бег времени, в котором строго последовательно сменяли друг друга дни недели, и не нарушался ли он с того утра, когда Яхве заповедал евреям день субботний. Кто отслеживал шаги миссионеров, которые приходили в новую землю и говорили: смотрите, я принес вам подарок, христианский понедельник. Кто ведает, из какой части света к нам прилетели ангелы четверга и пятницы? Кто-то наверняка ведает, но не я. 
Поэтому пусть 19 марта 1688 года в Великой Британии станет средой. 

– Взгляните, доктор, вот наши кандидаты: лейтенант Литтл-Майджес и лейтенант Пайк. Проверьте, соответствуют ли действительности их заявления о том, что они не страдают чахоткой, и запротоколируйте выводы. Что касается вас, джентльмены, – рубашки долой!

Восемнадцатипушечный корвет «Память герцога Мальборо» сходил со стапелей на будущей неделе. Он должен был стать самым маленьким трехмачтовиком Вест-Индской флотилии. Вакансий для офицеров было больше, чем желающих. Самому старшему претенденту на звание капитана едва исполнилось двадцать шесть. Уже принятый на службу судовой врач прежде ни разу не выходил в открытое море. 
– Лейтенант Пайк, вы пуританин? – спросил доктор Пенн и взялся за стетоскоп. На манжетах сержанта не было кружев.
– От моего ответа будет зависеть, найдется ли у меня чахотка?
– Разговорчики.
– Но вы сами спросили.
– Но вы спросили в ответ, и нужно же мне было что-то отвечать.
Сержант Пайк мешал доктору выслушивать, но и когда он наконец перестал пререкаться, внутри него раздавались только удары его тяжелого сердца.
– Не жульничайте, лейтенант, дышите. 
– Спасибо, док, я дышу.
Пенн долго слушал, пока не убедился, что лейтенант его не обманывает, и нескоро перешел к Литтл-Майджесу. У того внутри, наоборот, как будто сидел небольшой портовый город – до случайного прохожего доносился гомон толпы и невнятные крики покупателя, которого обвесили на базаре.
– Много курите, – сказал доктор Пенн.
– И каждое воскресенье нажираюсь в жопу! – с готовностью ответил офицер. Председатель комиссии вздрогнул и отступил боком.
– Оба здоровы, – сказал доктор Пенн председателю и вернулся на свое место. 
– Ваши рекомендательные письма приняты, джентльмены, – объявил секретарь, – и осталось последнее, для чего требуется ваше присутствие.
Он заложил пальцы за обшлаг, достал две игральные кости и положил их на стол. Пайк поднял брови. Литтл-Майджес почесал маленькую светлую лысинку на макушке в каштановых кудрях и спросил:
– Что, деньги надо ставить?
– Нет. Просто бросьте их, пожалуйста.
– Точно с меня потом денег не возьмете? – переспросил лейтенант, взял дайсы, тряхнул их в кулаке и бросил на разложенные письма.
Члены комиссии склонились над столом и внимательно осмотрели результат.
– Любопытно, – сказал председатель комиссии. – Киньте еще раз.
Литтл-Майджес смущенно улыбнулся, собрал кости и кинул еще раз. Головы экспертов снова склонились над столом. 
– Однако! – не сдержал удивления председатель. – а ну-ка киньте еще!
Литтл-Майджес крякнул, подбросил кости, поймал и в третий раз бросил на стол. Теперь и доктор Пенн вместе со всеми склонился над бумагами. Некоторое время все молчали.
– Я видал подобное как-то раз, но то было давно, – сказал председатель.
Лейтенант Пайк подходить к столу не стал. Он стоял в стороне и аккуратно надевал рубашку, хотя все время косился туда, где бросали кости. Председатель окликнул его.
– Прошу вас, – сказал он и протянул дайсы.
– Я воздерживаюсь от азартных игр, – ответил офицер, опустив глаза. Он в этот самый момент заправлял рубашку в штаны и старался делать это пристойными движениями.
– Это не игра, а исполнение прямого требования лорда Мередитта касательно испытания для претендента на должность, - заметил председатель.
Пайк приблизился, взял кубики, посмотрел вверх и бросил их на угол столешницы. Быстро взглянул, что выпало, и накрыл кости ладонью. 
– Благодарю за доверие, джентльмены, но я снимаю свою кандидатуру, – сказал он и смешал кости.
Все посмотрели на лейтенанта с огромным удивлением. Председатель попытался остановить его, но Пайк взял свое заявление со столе и, не успел ни Литтл-Майджес, ни кто-либо из комиссии схватить его за руку, порвал лист на четыре части. 
– Удачливость – важный, но не основной критерий, и потом… Впрочем, уже неважно, – вздохнул председатель и опустил руку. 
– Необычная ситуация, – сказал секретарь комиссии. – Учитывая, что лейтенант Литтл-Майджес всего однажды выбросил два зерна, а все прочие разы были единицы…
Лейтенант Пайк уже собирался уходить, но, услышав последние слова, остановился, повернулся и замер так, ловя ртом воздух.
– …это все-таки является признаком его удачливости, если даже в безвыходной для себя ситуации он вынудил своего соперника сдаться.
– Не применяя насилия или обмана, – добавил председатель комиссии. 
Пайк переводил взгляд с председателя и секретаря, с секретаря на Литтл-Майджеса и не имел в широкой и здоровой груди достаточно воздуха, чтобы сказать хоть слово. 
– Лейтенант, какое значение могли иметь какие-то там кости, если вы дольше пробыли в плаваниях, на вашем счету дальние рейсы и участие в боевых действиях, ваши рекомендатели отзываются о вас только в превосходной степени, наконец – вы старше… – начал свою речь к Пайку секретарь комиссии, – выбор, и наш, и лорда Мередитта, из вас двоих был бы очевиден, но вы сами забрали заявление.
– Поздравляю, капитан, – сказал председатель и протянул ладонь Литтл-Майджесу, 
– Поздравляю, капитан, – сказал секретарь. 
– Поздравляю, – повторил за ними доктор Пенн. 
– Вот дерьмо, – сказал капитан Литтл-Майджес. Это были его первые слова в должности.

Счастливый херес лорда Финдли

Это произошло поздним майским вечером, после захода солнца, на Сэндолф-стрит, когда рядом не было ни единого свидетеля. Лорд Финдли, неподъемно пьяный, ехал домой. Его карета шла не быстро, чтобы не растрясти переполненное алкоголем нутро владельца многого добра в западной части Лондона. Кучер дремал, упав лбом в комок поводьев в руках. Пара, не напрягая стройных ног, трусила знакомым путем и без напоминания вожатого собиралась повернуть на улицу Святого Мартина, когда неизвестный злодей напал на экипаж, дважды выстрелил в кузов, а затем проткнул заднюю стенку шпагой. Холодный или горячий металл обязательно нанес бы лорду рану и, скорее всего, смертельную, но тот в роковую секунду лежал на сиденьях экипажа поперек и спал. Шпага убийцы повредила только кружева на его воротнике. Возница проснулся от выстрела и хлестнул лошадей. Широкая и тяжко лежащая на рессорах карета с резными карнизами и шелковыми кистями на внутренних занавесях много раз могла перевернуться на крутых поворотах, лорд Финдли проснулся только во дворе собственного дома, когда мелко трясущийся помощник поднес к его лицу фонарь. 
Теперь же веселый месяц май был на исходе, и лорд Мередитт в лучшей каюте своего корвета "Память герцога Мальборо" читал письмо, посвященное этим недавним неприятным событиям.
«Милый Юэн, – обращался к получателю лорд Финдли. – Не знаю, когда ты получишь мое письмо, но взгляни на дату, которую я поставлю внизу, и ты поймешь меня лучше. Вчера я взглянул смерти в глазницы с более близкого, чем мне бы хотелось, расстояния. Это заставило меня серьезно поразмыслить, который из моих ста пятидесяти тысяч фунтов стоит того, чтобы раньше срока ступить в небытие, и не нашел такого. Милый Юэн, я прекращаю добровольно жизнь тленную (я имею в виду должность и кресло в Палате) ради жизни если не вечной, то долгой (наполненной путешествиями, свободой, кларетом и хересом; к слову, я послал пятьдесят фунтов пожертвования всем церквям, какие есть на Ла Фронтейре, и тебе лучше не знать, почему). Я много оказал тебе услуг, теперь твоя очередь: я желаю высадиться на противоположном берегу Атлантики так скоро, как это возможно. Я знаю, твой корабль должен быть еще достаточно хорош и не истрепан для такой задачи, учитывая, что ты выплатил за него еще не весь кредит. С дружеским приветом, Джон», – прочитал лорд Мередитт вслух и обвел присутствующих взглядом налитых кровью глаз.
– Этот обсосок решил лишить меня последнего надежного человека в палате лордов! Себя! – крикнул лорд Мередитт. 
– Юэн, ты не имеешь оснований сердиться. Джон никогда не был твоим человеком, – сказала леди Мередитт, – В лучшем случае, ты был его человеком, но не наоборот.
– Помолчи лучше. На моем корабле я решаю, кто чей человек. Кто-нибудь не согласен?
И он еще раз обвел своими минотаврими глазами всех офицеров, сидевших за общим столом очень прямо. 
– Все согласны. Так вот, джентльмены, наш Финдли-куриная шейка не понимает, что не надо убегать от бешеной собаки. К ней надо повернуться лицом и ебашить палкой по морде, ебашить и ебашить, ебашить и... – сэр Юэн увлекся, иллюстрируя свои слова жестами, и остановился только от долгого укоризненного взгляда леди Мередитт. Он опустил руку и откашлялся. – Сейчас мы все должны приложить усилия к тому, чтобы мой дорогой лорд Финдли остался жив и на родине.
– Вот это правильно, – отозвалась леди Мередитт.
Некоторое время они смотрели друг на друга молча – очень недолгое время, ибо лорду Мередитту было так же трудно удерживать себя от буйства, как другим трудно сдержать икоту. Он внезапно ударил своим пудовым кулаком по столу и закричал на капитана Литтл-Майджеса, указывая на него пальцем:
– Ты! Черт тебя в рот, Майлз, ты! Почему я не вижу в твоих глазах движение мысли и воли найти решение нашей проблемы?
– Моя мысль двигается, милорд, – ответил капитан. – Но пока на пути ее движения ничего не встретилось. При всем уважении, милорд – каким образом можно заставить дворянина сидеть в палате, если он там не хочет сидеть?
– Вы все ни черта не включаете голову! – закричал лорд Мередитт. – Смотрите, у нас же есть все для решения: нам могут стать известны заказчики, а также нам известно, что лорд Финдли желает поскакать в Америку верхом на нас. Что это нам дает? Ну?
Офицеры продолжали смотреть на него очень внимательно, сидя очень прямо в гробовой тишине. 
– Что, кроме меня никто ничего не понял? – переспросил лорд Мередитт, вновь услышал в ответ тишину и с глубоким вздохом присел на краешек стола. – Слава богу, что у меня есть я.

Трость лорда Финдли

31 мая трость лорда Финдли не менее пятнадцати фунтов весом прогремела по трапу. Прежде, чем ступить на борт, Финдли остановился, осмотрелся, посмотрел в узкую щель между головной частью понтона и фальшбортом «Памяти герцога Мальборо» и криво улыбнулся. Ветер был попутным. Трехмачтовый корвет, только что с переборки в сухих доках, еще ни разу с тех пор не отходивший от берегов Британии далее двух миль, был готов поднять паруса для долгого путешествия. Тридцать человек экипажа под взглядами двоих офицеров стояли шеренгой на шкафуте. Офицеры - капитан и его заместитель лейтенант, - в парадных шляпах, с напудренными волосами, казались не узниками малопушечного торгового судна, а заправскими вояками. Но лорд Финдли почувствовал себя на этом прекрасном корабле как в западне.
– Доброе утро, капитан, – громко сказал лорд. – Где Юэн? 
– Лорд Мередитт в нашем нынешнем рейсе не участвует, сэр, – более высоким, чем обычно, голосом ответил капитан Литтл-Майджес.
– Какая прелесть. Так где же он?
– Сожалею, но лорд Мередитт не оставил мне эту информацию. 
– Очень подозрительно. Надеюсь, не выйдет так, что вы меня немного покатаете по Атлантике, а потом вернете в Манчестер, рассчитывая, что я раскаюсь и решу остаться?
Наступила долгая пауза. Финдли в точности описал то, что поручил своему экипажу Мередитт. 
– Почему молчите? – спросил лорд Финдли.
– Разве ваш вопрос не был риторическим? – совсем звонким юношеским голосом спросил его вместо ответа Литтл-Майджес. 
Со вздохом пассажир удалился к себе. Он чувствовал подвох, обман и заговор, но предпочитал обманывать самого себя. Ведомый страхом, лорд Финдли хотел любой ценой уже сейчас покинуть берег своей страны. "Пусть предчувствия окажутся ложными", - говорил себе он.
Доктор Пенн не выходил на шкафут к команде, не выходил на шканцы к офицерам, когда почетный пассажир поднимался на борт. Доктор Пенн сидел в своей каюте – коморе, отгороженной переборкой в одну доску от капитанских апартаментов, – и пробовал напитки из двух бутылок. Так он рассчитывал подготовиться к будущей морской болезни, о которой был весьма наслышан. Прозвучали команды, и через некоторое время капитан зашел в каюту к доктору. Тот молча протянул ему початую бутылку. Литтл-Майджес сделал несколько глотков, глухо зарычал и ушел.

В этот час лорд и леди Мередитт в сопровождении сержанта Койна в экипаже, запряженном четвериком, выехали из Манчестера по южной дороге. Лорд Мередитт мелко постукивал носком сапога об пол. Леди Мередитт разнообразно поджимала губы и злобно взглядывала на него. Она была старшей сестрой Юэна, и вся ее жизнь начиная с десятилетнего возраста была непрекращающимся раздражением, источником которого служил младший брат.
Леди первой прервала молчание.
– Перестань стучать, пожалуйста.
– Тогда перестань мешать мне думать.
– Каким образом я тебе мешаю?
– Говоришь «перестань стучать».
– Перестань стучать, и я перестану мешать.
– Сначала перестань мешать.
– Сначала ты.
– Нет, ты.
Сержант Койн, зажатый между стенкой и оттопыренным локтем сэра Юэна, рассматривал мордатых ангелов, написанных на потолке кареты, и тихо улыбался. Он был счастлив, что уже многие годы не видел своей семьи.

После суток необходимого мучения в почтовом экипаже они прибыли в Лондон. Леди Мередитт отправилась отдыхать, заметив, что больше никогда не согласится просидеть двадцать восемь часов напротив рожи Юэна. Лорд Мередитт также пожелал ей приятных снов и, забрав сержанта, отправился в управление исполнения наказаний.
Лорд был небрит и от усталости чрезвычайно зол; сержант Койн не жаловался и сохранял благодушие, но, прислонившись к стене, моментально засыпал. 
Лорд Мередитт сразу продемонстрировал определенную предубежденность против секретаря управления лично.
– Кого это вы поймали?! – с порога заорал на него Мередитт, – Вы хотите представить дело так, будто не просто так скамейки здесь жопами убиваете? Поймали, да?! Вот прямо взяли и поймали?! Дайте, я на него посмотрю.
– К сожалению, не можем выполнить вашу просьбу, – ответил секретарь, – Но мы можем предложить вам написать соответствующий запрос или предложить услуги по составлению соответствующего запроса в соответствии с канвой содержания вашей просьбы. Стоимость – два серебряных пенса. 
Секретарь взял в правую руку перо, мило откусил от его краешка, а пальцами левой тут же не без изящества вынул застрявшие перьевые волоконца из щелки между передними зубами и непринужденно стряхнул их под стол.
– Вторая… – лорд Мередитт икнул и положил руку на грудь, чтобы успокоить биение встревоженной диафрагмы, – Вторая попытка. Позвольте, я на него посмотрю.
– У вас есть до получаса, – ответил секретарь и положил четыре гинеи Мередитта в ящик, – Сержанту у входа столько же.
Лорд Мередитт повернулся, чтобы уходить, и уже практически покинул канцелярию, но на пороге обернулся и сказал:
– Вот это… – он изобразил, как секретарь откусывает от пера, а потом вынимает оплевок из своей диастемы, – вот это просто ужасно. Это даже тошнее, чем…
Мередитт не стол больше ничего говорить, махнул рукой и вышел.

В темнотище одиночной камеры лорд практически не видел своего собеседника. Тот не пожелал выйти из дальнего угла и казался не более реальным, чем осенний призрак. 
– Покушался на Финдли? – спросил лорд Мередитт в свойственной себе манере, громко и грубо, но его голос в этом каменно мешке преломился так странно, что самому его обладателю сделалось не по себе, и дальше он говорил непривычно тихо. 
– Покушался, – спокойно ответил заключенный.
– Кто тебя нанял?
– Никто.
– Как никто был одет, где ты его встретил и сколько он тебе заплатил?
– Никак, нигде, нисколько. Это была моя идея.
– Так… я тебя понял, – лорд Мередитт пересел поближе и начал отстукивать каблуком ритм марша, – За что ты попал сюда на самом деле? Я все равно узнаю, а если ты расскажешь сам и я таким образом сэкономлю на взятке, смогу откатить тебе разницу. Ну так что?
– Я попал не сюда, а в камеру с тридцатью ублюдками, там даже сидеть было негде, – ответил заключенный, и на этих словах его голос несколько изменился.
– Как тебя зовут?
– Пимблтон.
– За что попал?
– За драку.
– Ты что, дурак, Пимблтон? – зарычал на него Мередитт, но снова осекся, напуганный звуком глухих стен, – Ты дурак? – повторил он шепотом. – Подумаешь, тридцать человек. Твое очко все равно уже никогда не станет прежним. Ну, посидел бы еще немного, а потом, может, вообще штрафом отделался, в крайнем случае – на галеры. Попадешь на хорошее направление – выйдешь богатым человеком. А тут камера, конечно, хорошая, но если бы я тобой не заинтересовался, тебя бы повесили через неделю, и на этом все. Понимаешь, совсем все! Вот так – раз!...
Лорд Мередитт протянул свою лапищу и схватил Пиблотона за шею. Тот даже не пискнул, но попытался разжать его пальцы. У заключенного клешни были слабые и влажноватые. Мередитт отпустил его и вытерся о штаны. 
– Давай-ка, пиши отказную, а уж я проконтролирую, чтобы до сего момента тебя не пристукнули в углу. 
В углу некоторое время молчали.
– Ну?
– Я еще не дал своего согласия, милорд.
– Добро. Давай еще помолчим. Помолчали? Ну что теперь? Даешь согласие? 
– Даю, милорд...

Когда ветер наполнил паруса и «Память Герцога Мальборо» развернула бушприт к открытое море, доктор Пенн вышел на палубу взглянуть, как уменьшаются здания порта.
– Доброе утро, Пенн, – услышал он и обернулся. Лорд Финдли подкрался к нему, ни разу не грохнув тростью о палубные доски.
– Доброе утро, сэр Джон. Мне очень приятно, что вы меня помните, – ответил доктор принужденно.
– Отвратительно выглядишь, тем более для своих лет. Сними шляпу, – потребовал Финдли. Док повиновался. 
– Вот это ты поседел! – продолжил сэр Джон. – Уже половина головы. Ты знаешь, что Сидни в гробу не был таким седым?
– Нет, не знаю, – ответил Пенн и отступил на шаг в сторону. Финдли шагнул за ним, наклонился с высоты своего роста и чрезмерно близко заглянул в лицо.
– И нос тебе так и не вправили. У тебя с ним такой вид... Даже не знаю, с чем сравнить.
Финдли выпрямился и стал прогуливаться за спиной Пенна. Тот даже при слабом волнении мог передвигаться по палубе только от опоры к опоре, хватаясь за что попало, и деревянное, и пеньковое, а Финдли опирался только на свою трость.
– В качестве кого ты здесь, Пенн? Я бы подумал – в качестве друга Юэна, Это было бы логично – учитывая. что Сидни общался с его отцом. 
– Я познакомился с сэром Юэном лично, только нанявшись на корабль. И прежде, чем подписать контракт, я не знал, кто учредитель, – ответил Пенн, глядя в другую сторону. 
– Очень интересно, док. Значит, не Юэн ходатайствовал о твоем освобождении? Наверное, мне следует говорить тише? Наверное. ты не афишируешь своего прошлого? Во всяком случае, это было бы разумно. Тогда расскажи, почему ты жив и на свободе? Какой слепой случай определил тебя именно на корабль к Мередитту и именно в одном рейсе со мной? чтобы заботиться о моем здоровье, док? О моем здоровье? Нет, можешь не отвечать, я и так знаю, что ты скажешь. Но и ты знай, что я это знаю.

Лорд Финдли рассмеялся, махнул тростью и ушел. Пенн остался стоять у фальшборта, но глядел он теперь не на берег, а в воду.

Чудеса Мередитта и Литтл-Майджеса

Что бы вы могли рассказать о ясном утре посреди океана? О бесплатном и общедоступном зрелище, нежном существе предрассветного тумана, который кому-то кажется живым, кому-то – мертвым; о совершенной, как умозрительная модель государственного устройства, линии горизонта, и так далее. Обо всем утреннем беззвучном великолепии, когда хочется протянуть руки вперед или вверх и крикнуть: спасибо тебе, слепой случай, что дал появиться на свет вселенной и всем драгоценностям ее! Спасибо тебе, нелепое совпадение, что именно сейчас я жив, у меня есть ум и зрение, чтобы видеть все это и понимать! На вантинах в момент между ночью и зарей появились капли, на каждом витке пеньковой веревки по одной: прозрачные, но не жидкие. В каждую перешло по толике смолы. Влажные юферсы ловили все блики света и отражали голубое, розовое золотистое. 
На корвете «Память герцога Мальборо» в такой ранний час никто достаточно свободный от ежедневного обременительного труда не появлялся на палубе, чтобы произнести что-либо подобное. Вахтенный внимательно смотрел с бака в воду, перегнувшись через фальшборт на скуле, что было строго запрещено капитаном Литтл-Майджесом после того, как один парень при нем так же засмотрелся, упал, и его разрезало ракушкой под килем. Свое запрещение Литтл-Майджес отразил письменно и заверил подписью, но прилюдно так и забыл прочитать. А вахтенный размышлял, какой выйдет всплеск, если бросить в воду монету. Кидать морю деньги он бы не стал ни за что, и от неисполнимости желания мысль о монетке в воде стала болезненно навязчивой. Тем временем солнце высушивало капли.
7 июня лейтенант Пайк проснулся в семь, вышел проведать вахту, увидел, что все хорошо, и вернулся к себе поспать еще малость. Доктор Пенн открыл глаза в девять, произнес «какая гадость», обнял подушку и прильнул к ней лицом. Капитан Литтл-Майджес вышел на бак в одиннадцать утра и вздрогнул, увидев там лорда Финдли. Тот сосредоточенно смотрел в пол и водил по нему тростью. Капитан Литтл-Майджес приветствовал его с неискренней улыбкой. Лорд Финдли поднял на него глаза и не улыбнулся в ответ.
– Отличное утро, капитан, – отозвался он, – отличное от других, я имею в виду. Не могли бы вы объяснить нечто удивительное, что я сейчас наблюдаю?
– С удовольствием, – сказал Литтл-Майджес кисло.
– Удивительное дело, – начал лорд Финдли. – Вчера тень от фока в этот ранний час стояла здесь. 
Он громко стукнул в доски палубы тростью.
– Уверен, так оно и было, – согласился с ним Литтл-Майджес.
– И позавчера она в этот час стояла здесь. – Лорд Финдли вторично ударил тростью в доски. Каждый раз от звука удара капитан Литттл-Майджес моргал. 
– И третьего дня! – повысил голос лорд Финдли. – И третьего дня тоже! А сегодня я вижу тень от фока вот где! – и он в третий раз грохнул тростью прямо в потолок каюты доктора Пенна. Тот проснулся, поднял голову, посмотрел в мутное окно, поморщился и снова упал.
– Вы очень наблюдательны, – мрачно отозвался Литтл-Майджес. – Видит бог, я не хотел говорить вам этого, чтобы не пугать – и вы, пожалуйста, услышав от меня то, что я вам сейчас скажу, не распространяйтесь об этом. Вот эта самая вещь, которую я вам скажу сейчас, ее… ее нельзя говорить никому, особенно младшим чинам и матросам, иначе не миновать паники. 
– Я вас слушаю, – сдерживаясь, ответил лорд Финдли. Он встал напротив капитана, сложив руки на набалдашнике трости, и Литтл-Майджес почувствовал себя на голову ниже и вдвое стройнее, чем был. Перед этим человеком ни его офицерская власть, ни физическая сила ничего не значили; последнее, что оставалось с ним в эту минуту – отточенное годами мастерство в деле валяния дурака.
– Воды, по которым мы сейчас идем, милорд, называют тихими мертвыми водами, – начал капитан. – Здесь многое отлично от того, что мы привыкли видеть где-нибудь у берегов Портсмута или даже Дувра, хоть и там бывает солоно. Солнце и остальные небесные ориентиры здесь кажутся будто бы сместившимися на три румба противусолонь, но это не более чем иллюзия. Через несколько дней, если все будет благополучно, мы покинем это место, и…
Финдли не дал ему договорить. 
– Ты поворачиваешь, сукин сын! – закричал он, не смущаясь ни дальним присутствием матросов, ни капитанского палаша. – Но я не дам тебе этого сделать! Ты сейчас сделал маневр на север, но у тебя ни черта не выйдет! Разворачивай посудину от Гренландии, неудачник, и держи курс, как было уговорено, на Флориду!
– … И по ночам море здесь может светиться… – закончил Литтл-Майджес упавшим голосом.

Вечером того же дня за много миль от потерянной в океане между правдой и небылью «Памятью герцога Мальборо», в Лондоне лорд Мередитт делал для спасения Финдли то, что считал нужным. Намереваясь расставить свои сети в кофейне «У Уилла», он переоделся, отскоблил жидкие баки со щек и бесцветные усики из углов рта, надел кирпично-рыжий львиный парик, перед выходом вылил себе за шиворот половину полпинтового флакона спиртового настоя бергамота, лимона и розмарина и допил остаток, – место требовало поддерживать блестящий образ, к которому привыкли в обществе. Блестящий – по мнению самого Мередитта. О том, каким обществу привычно видеть его, сэр Юэн также судил, опираясь в первую очередь на собственную самоуверенность. 
Держатель кофейни «У Уилла», зовущийся, однако, Сэм, действительно помнил «некоего М.», к которому Финдли обратился после покушения. История чудесного спасения дельца от рук убийц так поразила горожан, что на следующий день во всех кофейнях города до рассвета заказывали чашку за чашкой, и все не могли наговориться. Мередитт полагал, что в обществе многие оценили по достоинству его острый ум. Между тем, будучи одним из самых толстых мулов в повозке общественного мнения, Сэм в последнюю очередь хотел оценивать чей-либо ум. Он ценил «некоего М.» за другое. Сэм чувствовал себя тем лучше, чем больше в его заведении выпивали кругалями мимо мыса Доброй Надежды вывезенного из Ост-Индских портов кофе и выкуривали табака, как дорогого, так и дешевого. В отсутствие горячих новостей общество мог удержать подольше только хороший скандал, а М., как сообщили Сэму, был невыносимый скандалист.

В начале пятого Мередитт переступил порог кофейни и прошел от двери через середину в дальний угол. Он медленно переставлял ноги в туфлях с массивными пряжками и отмечал каждый шаг ударом трости в пол, пристально оглядывал из-под махров парика каждого, напрягал слух, но никому не кивал и не улыбался. У входа обсуждали «Королеву роз»; сэр Юэн всегда считал, что любители поговорить о таких вещах – большие притворщики. У дальней стены грустный толстый человек курил двадцатидюймовую трубку с клеймом в виде короны и молчал, рядом с ним никто не садился. Двое, видимо, знакомых между собой джентльменов сидели друг напротив друга с полупустыми чашками и молча читали «Лондонскую газету». «И находятся же охотники добровольно засорять себе голову», – проговорил вполголоса Мередитт, проходя мимо. Читатели проигнорировали его.
Для себя сэр Юэн выбрал длинный пустой стол на восемь стульев и сел в его главе. Вскоре к нему подошел человек Сэма и попросил сделать заказ. 
– Я не буду делать заказ, – вдруг заявил Мередитт, встал со стула в полный рост и повысил голос, – Я хочу сделать объявление.
Все повернули головы в его сторону. Сэм вышел из своего кабинета за стойкой и встал возле двери, скрестив руки на груди. Он одним из первых узнал, что «тот самый М.» не стал сопровождать, как то изначально предполагалось, Финдли, а вернулся в город. И, желая узнать, что за этим стоит, атаковал лорда множеством приглашений в свой вертеп. Если они были не напрасны, значит, М. действительно есть что сообщить. 
– Финдли возвращается! – прорычал Мередитт. 
Один из тех, кто обсуждал «Королеву роз», в тишине со стуком поставил чашку на стол. Сэм подозвал кивком пальчика одного из своих людей и сказал:
– Сегодня у нас разрешен алкоголь. 

– …Он был полон решимости уехать! – кричал Мередитт сквозь взвесь пота и табачного дыма, окруженный плотным кольцом тех, кто жаждал больше подробностей, – Но в последнее утро, когда задул крепкий северо-восточный бриз, и мой старый разбойник скомандовал ставить полные паруса, Финдли обернулся на засранные верхние кварталы Ливерпуля, бросил шляпу на землю... – на этом месте сэр Юэн сорвал с себя свой львиный парик, его давно не стриженные волосы прилипли к вискам и щекам, – бросил свою шляпу на землю и сказал, джентльмены: «Черта с два!» – Мередитт потряс скомканным в кулаке париком. – «Черта с два!»
В зале установилась тишина. Никто не решался подать голос после Мередитта. А он кое-как расправил парик, напялил его на голову и продолжил:
– Одним словом, он погрузился в какой-то другой шлюп и каботажем отправился в Плимут. У него там дела. А через три дня он планировал вернуться в Лондон. Я сам видел, как его карета сегодня выезжала за ворота. Он хотел, чтобы его встретили. 
Помолчав, обвел всех присутствующих взглядом налитых кровью глаз и повторил так низко, что вместо голоса вновь прорезалось рычание:
– Встретили...

Койн в кирасе

Наступило 14 июня, оканчивалась вторая неделя путешествия, когда солнце перестало выходить из-за туч, а утром и вечером спускался густой и холодный туман. Капитан Литтл-Майджес всю ночь и все утро просидел над картой в тяжелых размышлениях, так, что пепел от трубки осыпался со стола на пол, когда «Память герцога Мальборо» кренило вправо. Карта, лежащая перед ним, была исчеркана во всех направлениях. Кэп в течение всего путешествия прокладывал по ней три курса разом. Первый – о котором докладывал лорду Финдли. Согласно этому курсу сейчас корвет должен был подходить к Азорским островам. Второй – курс, который наметил для них лорд Мередитт. Его Литтл-Майджес отмечал, чтобы понимать, насколько отстает и какими словами принужден будет оправдываться, когда вернется на берег. Согласно плану Мередитта, Литтл-Майджес должен был находиться теперь в открытом океане в широтах острова Ньюфаундленд и на долготе вечно заснеженной Гренландской горы Гунбьёрн. Истинный курс «Памяти» лежал не так и не эдак, капитан правил в открытый океан, но куда именно смотрел нос корвета, в море Лабрадор или во Флоридский пролив, Литтл-Майджес не мог сказать наверняка. 
– Элб... – позвал капитан, когда доктор Пенн вошел к нему. – Элб, ты образованный, культурный человек...
– Табак сам экономлю.
– Черт с тобой. Можешь перерисовать набело? – Литтл-Майджес подал доку исчерканную карту. – Я уже перестаю понимать, что здесь к чему. Эти прямые линии не нужно, а берега перерисуй.
– Как же я откажусь. – доктор Пенн взял карту из рук капитана и внимательно на нее посмотрел. – Ты назвал меня образованным, культурным человеком. Купил с потрохами, я тебе теперь ни в чем отказать не смогу.
– Вообще ни в чем?
– Ступай к черту. – Пенн перевернул карту на девяносто градусов и снова углубился в изучение. – Майлз, где мы сейчас?
– Ты все равно держишь ее вверх ногами.
– Это не ответ.
– Допустим, я назову тебе две цифры. Это тебе поможет? Просто перерисуй ее аккуратно, в университете должны учить таким вещам.
– Можешь просто показать пальцем.
– Перерисуй ее, и все.
– Майлз, где мы?
Кэп молча отвернулся. Пенн пожал плечами, придвинул к себе чистый лист и взял перо. 

В ту же самую минуту в Плимуте сержант Койн, закованный в кирасу, садился в экипаж лорда Финдли. На нем был также блестящий шлем с гребнем, металлические наручи без локтей и перчатки бычьей кожи с пластинками на пальцах. Он горько потел и проклинал тот день, когда произвел на лорда Мередитта впечатление бравого парня. Карета сильно накренилась, когда он во всем железе поставил на ступеньку левую ногу, а правую оторвал от земли. Его огромный рост требовал соразмерно больших и тяжелых доспехов. Вместе с палашом и мушкетоном Койн весил как трое обычных пассажиров. Впряженная в экипаж коренная сделала шаг назад, прежде чем двинуться с места.

Нанятый накануне кучер, который думал, что нашел хорошую и безопасную работу, крикнул лошадям, и карета медленно двинулась вперед. Койн протяжно вздохнул. «Адонаи, не хочу!» – закричал бы он, если бы теперь стоял у моста рыцарей, и к нему подошел шикарно одетый знатный незнакомец и спросил: эй, здоровяк, хочешь отличную работу? 
Редкие встречные деревья отмеряли время, медленно уходя мимо окна. Час, другой, третий прошли в мучительном ожидании. Тяжкая тоска все крепче сжимала сердце. Что такое смерть? А успеет ли он осознать ее наступление? Там такие же тишина, темнота и беспамятство, как после сильного удара в лицо, или какие-нибудь другие?
На четвертом часу Койн, не переставая размышлять о небытии, задумался о том, как было бы неплохо сейчас переброситься с кем-нибудь в хэзэрд. На исходе четвертого часа он задремал, а на пятом часу проснулся с чувством сильного голода. Утром в Плимуте он не позаботился о еде в дорогу, а ведь было бы так хорошо сейчас взять за ноги холодную курицу, разломить и вгрызться в белое мясцо. Койн немного взбодрился и посмотрел в правое окно и в левое, не мелькает ли где-нибудь у дороги вывеска...
...Экипаж сильно тряхнуло, и дерево за окном остановилось. Очень близко за тонкой стенкой из шпона с обивкой раздался выстрел, и Койн ощутил сильную тупую боль в левом боку. «Что за...» - жалобно закричал кучер. «Стой, ничего не делай!» - отозвался из внутренностей кареты сержант, опасавшийся, как бы возница не принялся понукать лошадей и они не утащили свое тягло прочь от преследования. Не то было в планах Мередитта. Сержант взял немеющими пальцами кремниевый пистолет с двумя замками, заряженный двумя пулями, и высунулся в окно. Позади экипажа стоял стрелок – пистолет в его руке еще дымился. При виде Койна он от удивления подался назад. Наивно уверенный, что выстрелит наверняка, он не позаботился о том, чтобы закрыть лицо или замаскироваться, почему и был тотчас узнан.
– Пимблтон! Ах ты крыса! – прохрипел Койн и выстрелил в его сторону раз и другой. Лошадь огорчилась и рванула с места так, что вторая пара колес экипажа переехала через толстую ветку, ставшую причиной остановки. Сержант откинулся на спинку дивана, выронил пистолет и стал ждать, когда потемнеет в глазах. Прошло несколько минут. Боль в боку по-прежнему ощущалась, но не возрастала, зато чувство голода становилось все сильнее. Он не без труда отвел закованную в железо левую руку и пощупал бок (в железе осталась небольшая вмятина), а в диванном ворсе нашел сплющенную пулю, поднес ее к глазам и рассмеялся. Смеялся он негромко, но долго не мог остановиться. Чуть больше пороха или чуть меньше расстояние, и все. Все! Ха-ха-ха!

Лорд Мередитт ожидал возвращения Койна. Несколько дней с отъезда сержанта в Плимут его суверен никуда не выходил и никого не принимал. 16 июня, в день, когда Койн должен был добраться до столицы, лорда осадил Чейниус из палаты общин. Он стал добивался встречи с самого утра, но Мередитт не поддавался. Явление Чейниуса очевидно находилось в прямой связи с искусно распущенным слухом о том, что Финдли вернулся на родину. Сам визитер не мог быть заказчиком, но заказчиком, несомненно, был подослан. Грубо выставить его было бы подозрительным, но согласиться на встречу — значило рисковать надежностью секрета. Сэр Юэн считал поистине хитроумной свою идею подменить Финдли сержантом, и верил, что такую тайну надо охранять свирепо. Поначалу он отвлекался тем, что рубил палашом соломенное чучело, установленное в кабинете между двух шкафов с книгами. Солому выносило из-под двери сквозняком. Сестра сэра Юэна, громко цокая каблуками, несколько раз подходила к двери кабинета и кричала: «Это уже неприлично!» Мередитт подходил к двери и отвечал в замочную скважину злым шепотом: «Не ори!» Двадцать лет назад на пороге этого кабинета громко ссорились его родители, и на первом этаже Юэну было слышно все в подробностях. Леди Мередитт пинала солому и уходила. 
Прошел час, другой. Солому из-под двери стало выметать на лестницу. Палка от чучела стояла уже полностью голая, рядом – палаш, воткнутый в пол острием. Лорд сидел на краю стола, смотрел в окно и боролся с чувством голода. Наконец он шумно поставил ноги на пол, подкрался к двери, приоткрыл ее, высунул голову и стал ждать, когда мимо пройдет кто-нибудь из домашнего персонала. Шнур от внутреннего колокольчика он случайно перерубил, и произошло это не сегодня.
Долго никто не показывался. В конце коридора открылась дверь комнат леди Мередитт – сэр Юэн тут же исчез из проема и захлопнул створку. Громкие каблуки леди Мередитт прошли мимо двери, и цок их стих в коридоре левого крыла. Лорд снова высунулся. Первым мимо прошел главный по лошадям, верный слуга по имени Опасный. Он служил в доме с рождения, был десятью годами старше Юэна, потому тот его трезвым не помнил. Опасный шел по дому медленно и торжественно, зная, что ему некуда спешить и нечего опасаться. Пока лорд не обратился к нему, он даже ухом не повел.
– Пст! Ты что, меня не видишь? Надрался? – шепотом позвал сэр Юэн.
– Слегка, – Опасный остановился и повернулся к нему медленно, как перегруженный флейт. – Доброе утро, милорд.
– Какое утро! Совсем уже! – зашипел Мередитт, – У тебя сухарика нету?
Опасный медленно повел головой влево и вправо.
– Скажи, чтобы Чейниусу к чаю ничего не подавали, даже тостов. А то он еще сколько угодно просидит. Понял? Ты там передай!
Ответом Мередитту был долгий печальный взгляд.
– Что такое? – сэр Юэн так встревожился, что перешел с шепота на обычный голос.
– У него с собой ветчина и булочка, – зычно сообщил Опасный. – Сейчас сидит и жрет.
Мередитт громко призвал нечистого.
– А когда не жрет, тогда читает. У него вот такая книга, – Опасный показал толщину книги пальцами. – Называется «Путь паломника», я видел.
– Да хоть бы и «Тору» свою... – заорал сэр Юэн, но тут же осекся и повторил шепотом: – Да хоть бы и «Тору» свою притащил, мне плевать! И я просил меня не беспокоить!
На этом он с треском захлопнул дверь, Опасный развел руками и пошел дальше своей дорогой.
С минуту лорд мерил шагами комнату, еще несколько раз глянул в окно, затем решительно пригладил волосы, накинул сюртук прямо поверх белья, с грохотом сбежал вниз по лестнице и крикнул из гостиной:
– Дорогой Чейниус, проходите же! Что вы там притихли как бедный родственник! Не стесняйтесь, у меня без церемоний!
Из передней, заставленной разноперыми стульями, не слишком быстро и не слишком медленно, улыбаясь не слишком подобострастно, но и не слишком официально, вышел Чейниус. Страницу «Пути» он держал, заложив жирным от ветчинки указательным пальцем правой руки. Встретившись взглядом с Мередиттом, он с видимым сожалением убрал палец и протянул руку для пожатия, книгу же положил на столик у диванов – столик качнулся.
– Мне жаль, что помешал, – шире улыбнулся гость, – Вы, должно думать, были заняты.
– Верно, – тайком оглядывая себя, не наизнанку ли натянул верхнюю одежду, ответил Мередитт. – Читал таможенное законодательство. У меня ведь теперь корабль.
– Таможенное законодательство в последние годы многократно усложнилось, – кивнул Чейниус, и в друг на его лице появилась гримаса, какую делает иной взрослый, желая понравиться ребенку. – Вы же знаете, я юрист.
– Да, я слышал.
– Вы можете обратиться, если потребуется содействие.
– Не стоит, там все ясно как день. Но знаете, как это бывает: сядете за книгу, вам говорят «мистер Чейниус в гости пришел», а вы думаете: ну, еще одну страницу – и все! Ведь бывает у вас так?
– Именно так!
Повисла пауза. Каждый смотрел на собеседника с самой дружелюбной улыбкой. Вдруг Чейниус резко собрал губы под усами в трубочку и сказал:
– Позвольте сесть.
– О! – воскликнул Мередитт. – О! Разумеется.
Оба, не спуская друг с друга глаз, опустились в противоположные концы дивана. Мередитт пробежался пальцами по вороту сорочки и сплел их в корзиночку, украшенную перстнем. 
– Я слышал, вы приняли участие в судьбе парня по имени Пимблтон, – заявил Чейниус и вежливо кивнул, передавая ход.
– Было такое, – легко согласился Мередитт.
– Услышав об этом, я сразу задумался: откуда я мог знать Пимблтона раньше? Такая знакомая фамилия.
– Не может быть. Вы, верно, о другом Пимблтоне слышали. Наш Пимблтон – ноль, пустое место. Кто еще из серьезных людей мог им заинтересоваться и зачем? - спросил Мередитт и поднял бровь. К слову, он пока не понимал, к чему клонит Чейниус. 
– Возможно, вы правы. Но я все-таки кое-что вспомнил. Некоторое время назад некий Пимблтон служил в одном пенитенциарном учреждении.
– Тьфу, ну и слово. Неужто и каталажечных вопросах нельзя без латыни.
– Как вам угодно. А узнал я о нем из жалобы одного заключенного, который написал заявление о Пимблтоне, сломавшем ему нос.
– Захватывающая история.
– Понимаю вашу иронию. Между тем, сейчас я вижу интересное совпадение. Вы принимаете участие в судьбе некоего Пимблтона, в то время как на некоего Пимблтона писал заявление некий Ф. Пенн. И на вашем корабле как раз служит некий Ф. Пенн (прошу прощения, я никогда не лез в ваши дела, и об этом Пенне узнал совершенно случайно, в силу цепи совпадений). А сейчас я внезапно задумался: у вашего Пенна нос не свернут ли?
Мередитт перестал отвечать быстро и легко. Он посмотрел на Чейниуса долгим и недобрым взглядом, будто примериваясь, куда лучше ударить. Теперь он еще меньше понимал, к чему клонит Чейниус, и это злило.
– Нет, не свернут. Прямой, как женилка у студента, – процедил Мередитт сквозь зубы. Он нарочно упрямился, не желая дать понять собеседнику, что его догадка верна, и речь идет об одном и том же Пенне. По правде же увечье носа было первым, что бросилось в глаза Мередитту при личной встрече с доком. 
– Не сомневался, что жалобу писал совсем другой Ф. Пенн. Ваш-то наверняка здоровяк, и сам бы намял бока этому Пимблтону, будь тот трижды при оружии, - усмехнулся Чейниус.
– Да, мой та еще горилла, – с желчью в голосе ответил Мередитт, вспоминая доковское тщедушие. – Входит – шканцы гнуцца!
– Действительно, слишком частые совпадения маловероятны, – с радостью согласился Чейниус, достал платок и улыбнулся, прикрывая им губы, как будто улыбаться ему сейчас было так же неловко, как другим сморкаться. – Да и к черту, я ведь не о нем пришел поговорить. Пимблтона я вспомнил только пока ожидал вас, а мысли сами текли себе текли... Знаете, как это бывает. Я бы не стал отнимать ваше время разговорами о нем одном.
Мередитт терпеливо кивал.
– Сегодня, по вашим словам, возвращается сэр Джон, – сказал Чейниус и перестал улыбаться.
– Что еще за «мои слова»? – повысил голос Мередитт, но тут же понял, что вышло весьма по-хамски, и попытался смягчить впечатление. – Я ведь для Финдли не наниматель и даже не родственник., – засмеялся он. – Как я могу поручиться за его действия? По моим словам выйдет одно, а по его делам – совсем другое. И что же, получится, что я бросаюсь словами? 
– Три дня назад при большом скоплении народа вы сказали, что Финдли возвращается. – негромко, но отчетливо произнес Чейниус.
– Я передал его слова о намерении вернуться. – Мередитт покрутил у него перед носом указательным пальцем: «но-но, милочка, меня вы не подловите». – Я не знаю, с какими обстоятельствами столкнулся Финдли за прошедшее время и как это повлияло на его нынешний образ мыслей и строй действий. Тем более, как мы знаем, некоторые лица прилагают некоторые усилия. Как это ни прискорбно, я не поручусь даже в том, что наш Финдли сейчас вполне здоров.
«Сам дурачок и меня за такого же держишь», – читалось в ответном взгляде Чейниуса, хотя тут же он снова раздвинул усы в улыбке:
- Вы реалист и, я бы сказал, стратег. А мне в силу возраста можно предаться сентиментальности. Я верю, что он вернется. И вот, поскольку сейчас вы как никто близки к милорду Финдли, хотел бы просить вас об одолжении, - заявил гость и принялся щебетать о торговых местах, которые мог бы предоставить Финдли недорого, если он по возвращении надумает возобновлять коммерцию. Мередитт ожидал каверзных вопросов, которые должны были бы вывести его на чистую воду, и собирался хитроумно противостоять, а разговор пошел о лавке и соленых огурцах. «Ах ты дитя порока, ты ради этого меня потревожил?!» - таращился на гостя сэр Юэн, но тот продолжал говорить с безмятежным видом, будто не находил в том ни капли абсурдного, чем довел хозяина до белого каления. 
Когда Чейниус убрался восвояси, не забыв забрать свой воняющий ветчиной «Путь паломника», Мередитт вскочил и принялся ходить по комнате, на поворотах изображая фехтовальные выпады и крошащие удары сверху вниз. Вначале его мысль заметалась в поисках ответа на вопрос, ради чего же на самом деле приходил этот христопродавец, и лежащего на поверхности ответа не было. Размышления были так мучительны, что мыслитель совсем забыл о голоде. Мало-помалу мысль сэра Юэна отошла от прямого пути, и он стал задумываться, чего еще он не знает о Пенне. В гостиную не бесшумно вошел закованный в латы Койн и сел на диван, а Мередитт все еще расхаживал туда-сюда и делал вид, будто кого-то душит. Сержант кашлянул.
– Я тебя вижу, – сказал Мередитт, но не остановился. – Что молчишь? Как успехи? Ладно, мимо. Будем рассуждать логически. Если он сейчас на свободе, вероятнее всего, был оправдан. Успели оправдать – следствие шло долго, то есть обвинение было серьезным. Койн, у тебя есть идеи, за что могли судить нашу бледную немочь?
– Пимблтон и раньше сидел? – гулко спросил Койн из-под шлема.
– Наоборот, Пимблтон сторожил решетку с нашей стороны. Вообще причем здесь Пимблтон? Почему ты сказал «Пимблтон»?
– В засаде все-таки оказался он. Он нас надул. Уродец! А вы сейчас разве не о нем говорили?
– Не совсем, – Мередитт тут же забыл о прошлом предмете размышлений. – Значит, Пимблтон... Забавно, но еще ничего не доказывает. В первый раз это мог быть и не он. Черт, если бы ты его поймал, мы бы с ним потолковали совсем чуть-чуть, он бы нам назвал заказчика – и все, дело в суде, решили бы проблему в одну неделю. Но, впрочем, так даже интереснее. Он тебя увидел, ты увидел его, он убежал. Все складывается неплохо! Сейчас...
– Милорд... – перебил его Койн. – Мне кажется, я его убил. Пожалуйста, извините меня.

Лу-Гару

На рассвете 15 июня с марсов корвета «Память герцога Мальборо» стала видна полоска суши, покрытая лесом. Капитан Литтл-Майджес, доктор Пенн и лейтенант Пайк вышли к правому борту и стали рассматривать берег в подзорную трубу, передавая ее друг другу по очереди.
- И ведь если сейчас велеть выливать всю загнившую воду, то непременно как назло… -- начал говорить кэп, но замолчал и передал трубу Пайку.
- Укреплений нет. Если только они не держат пушки прямо на земле, -- сказал тот и передал трубу Пенну. Тот посмотрел в подзорную трубу на линию деревьев, на узкую полосу песка, на небо, на воду, на горизонт, на салинги грота, на Пайка, снова на деревья и, наконец, на носки своих сапог. В ответном взляде кэпа читалось «если б мне было так же легко развлечься».
- Экспедицию на остров возглавит Пайк. Элб, если хочешь, тоже сойди, проветрись, -- распорядился Литтл-Майджес, отобрал трубу и ушел на шканцы, отдавая приказы повеселевшим при виде земли мтросам. Корвет дал крен на правый борт, прямые паруса фока и грота рыхло наполнились ветром, и земля, поросшая буковым лесом, стала медленно поворачиваться другой стороной: капитан искал бухту. Доктор остался стоять у борта. В прежней, сухопутной жизни ему казалось, что на море можно смотреть бесконечно, теперь он так же с бессмысленной улыбкой пялился на сушу. Берег не был ни живописным, ни хоть сколько-нибудь привлекательным, и во время каботажного плавания его вид вызывал бы в путешественниках скуку. Плоский холм поднимался над водой не больше чем на высоту двух человеческих ростов, при отливе обнажая серые пляжи и того же цвета каменистые отмели. Сейчас они уже наполовину скрылись под волнами. Небезопасное дно еще то здесь, то там выдавало себя: над неспокойной водой стояли черно-зеленые камни. В полкабельтове от берега в их тени различался неясный силуэт. По мере приближения выступили прямые перекрестья, на которые намотались мертвые водоросли и обрывки ткани.
– Кто-то приплыл, - указал на них лейтенант.
Нос «Памяти» повело влево и вновь вправо: капитан быстро принял решение отвернуть от острова, и тут же отменил его. Корвет прошел левее камней, и клотик брам-стеньги затонувшего корабля, от которого осталась одна мачта, оказался напротив и вровень с грота-реей «Памяти».
-- Почему ты сказал «они»? – невпопад переспросил Пенн.
-- Когда я сказал «они»?
-- Ты сказал «если они не держат пушки на земле». Кто -- «они»?
Их прервал Литтл-Майджес. Он встал у них за спинами и внимательно разглядывал обломки в подзорную трубу, подошел к перилам, перегнулся через них и стал рассматривать место крушения обоими невооруженными глазами. 
- Несерьезная посудина. Я б на такой Но человек десять там наверняка было. «Они», Элб, это те безблагодатные косорукие придурки, которые не сумели обойти банку. В отличие от меня. Капитан сложил трубу и прошелся по палубе, наслаждаясь легким ходом корвета по краю отмели.
-- Сейчас они сидят и молятся, чтобы кто-нибудь явился на славном трехмачтовом судне и забрал их с собой в большой и грешный мир. А я готов оказать им такую услугу. У нас совершенно некому ходить на нок. Пайк, запомни: вода и люди. Люди и вода. Не забудь.

Доктор Пенн спустился в шлюпку последним. На весла сели четыре матроса, каждый – по имени Джек. Лейтенант занял место на корме и неохотно подвинулся, когда Пенн поправил шляпу, одернул манжеты, проверил, легко ли вынимаются пистолеты из-за пояса, и сел рядом. Пайк снова косился на дока и время от времени презрительно поджимал губы. 
Шлюпка отвалила от борта, и Пенн с большим интересом смотрел, как капитан Литтл-Майджес стоит на палубе между двух пушек, уперев кулаки в борт, и смотрит им вслед. Корвет становился меньше, а прибрежные камни как будто выворачивались, доставая из самих себя новую высоту и ширину. При взгляде с борта они казались ростом с карликов, гуляющих по поверхности воды, а теперь, чтобы взглянуть им в лица, приходилось придерживать шляпу. 
Шлюпка прошла вдоль обрыва, между берегом и камнями, к серому пляжу. На мелководье все шестеро, и матросы и нет, вышли в воду и вытянули ее на берег за борта. С пляжа, наполненного ямами, камнями и оставленным приливами мусором, на земляной косогор вела едва угадывающаяся тропа. Лейтенант Пайк молча указал на вверх и сам полез первым. Остальные – гуськом з ним по одному. Под сапогами земля осыпалась вместе с травянистыми кочками, причем земля была такой же холодной на ощупь, какой дома она бывала в мае. Забравшись наверх, каждый осматривался и прислушивался, невольно стараясь задержать собственное шумное дыхание. 
С высокого берега отлично просматривался вход в бухту, нос и фок-мачка корвета, но «Память герцога Мальборо» стояла слишком далеко, дальше пушечного выстрела. Все разом обернулись туда, робея леса: в лесу с корабля их даже не увидят. Пайк тоже смотрел то на дальний корабль, то на шлюпку. «Прекрасная, совсем новая, и предоставляем ее неизвестно кому, - думал он. - Разве оставить Джека рядом? Но тогда выйдет - всего один человек здесь и на одного меньше у нас. И так плохо, и так нехорошо».
Доктор Пенн снял с ветки прошлогоднюю сухую коробочку и размял в пальцах. На ладони остались темно-красные семена: бересклет. Ожидая, пока Пайк разберется, куда идти, Пенн по одному бросал семена в след от каблука. Общее замешательство его не тяготило, но утомляло, а лес наводил скуку. «Экзотические растения, папуаски с нагой грудью… Где все это?» Когда же он поднял голову, все уже шли дальше в глубину леса, и ему пришлось пускаться бегом, чтобы нагнать их. 
Без сомнений, остров был обитаем. По тропе, которой Пайк вел своих экспедиционеров, много лет ходили люди в обуви с твердыми подошвами. Эти люди, должно быть, охотились и ставили силки так же часто, как это делают в Гэмпшире, отчего лес там молчит летом так же, как зимой. Эти люди были умны, вооружены и находились у себя дома, что давало им право ответить на вторжение любым удобным для себя способом. Об этом думал Пенн, глядя в спину последнему идущему перед ним Джеку. 
Прошло совсем немного времени, и отряд вышел на проплешину в редколесье, поляну с утоптанной травой. Прямо на них глядел вход в полуземлянку, крытую лапником. Вход преграждала настоящая дверь, дверь из досок, аккуратно прилаженная на оструганные косяки. Матросы остановились и не шли вперед. Они молчали и переглядывались. Что дальше? Человек, который аккуратно сколотил эту дверь и повесил на петли, имея в своем распоряжении сотни лиственных и хвойных деревьев, не стал делать их них плот или баркас, чтобы спастись. Так ли прав был Литтл-Майджес, предполагая, что команду «Памяти» на безымянном острове примут как спасителей?
-- Ты командир, иди первый, - сквозь зубы, наклонившись к уху лейтенанта, сказал Пенн. Тот не ответил.
Внезапно дверь под землю распахнулась, и на поверхности показалась голова. Круглолицый, человек в мягкой шляпе внимательно осмотрел пришельцев, улыбнулся и вылез наружу весь. Руки у него оказались заняты: в правой он держал блюдо, левой опирался о землю, вылезая наверх. Когда он выпрямился, оказалось, в левой он держит нож. Увидев это, Пенн с быстротой и изяществом необыкновенными дернул палаш из ножен и замер в стойке, выпучив глаза. Острие лезвия заметно дрожало. Пайк заметался – удерживать доктора от драки с, возможно, неравными силами, или хватать за шиворот Джека, который попытался дать стрекача.
- Не опасайтесь! – с приятной улыбкой сказал человек в шляпе и помахал им блюдом, - Мы здесь нарушаем закон? Нет, и не пытаемся грабить. Мы вас увидели ранним утром и, ожидая, готовили овощи. Они свежие, и будут вкусные для вас, они!
Док почувствовал себя глупо и опустил руку с оружием.
- Испугался французского рыбака, - сказал ему на ухо Пайк. 
- А ты увидел французского рыбака и испытал умиротворение, – прошипел в ответ Пенн. Он не стал кидаться на товарища с палашом, но попытал бы счастья в рукопашной, если бы дрожание правой руки не помешало ему спрятать клинок в ножны достаточно быстро.
- Конечно, испытал умиротворение. Если бог со мной, кто против меня? – чуть громче ответил Пайк и повел плечами, чтобы рубашка отлипла от намокшей спины. Он поприветствовал человека с блюдом, назвав имя, должность и корабль, а также имя Пенна, как второго человека с должностью, приравненной к офицерской, и точное число матросов, как то предписано.
- Мне все равно, какая страна, - замотал головой рыбак, - Разные люди одинаково хотят есть. Идемте! Меня вы можете называть папаша Мишан, - и скрылся в землянке.
- И мы пойдем? – спросил Пенн запальчиво.
- Мы будем делать то, что я скажу. В данный момент мы идем за ним, - ответил лейтенант и первым стал спускаться вслед за человеком в шляпе. За ним протиснулся Пенн. Вниз вели утоптанные сухие ступеньки, по бокам землю укрепляли деревянные ободья. Доктор, спускаясь, держался рукой за стену и прикасался то к лишенной корней и червей земле, то к прочным деревянным ребрам, которые от времени вошли в грунт на всю толщину. Кто бы ни скреплял эти своды, занимался он ими давно. 
Изнутри нора француза напоминала перевернутую ладью: потолочная балка лежала как киль, от него поперек расходились шпангоуты, на которые крепилась разномастная обшивка. На некоторых досках различались надписи. Док поднял глаза на украшенный выжиганием горбыль у притолоки и прочитал вслух:
-- Бизетт.
Папаша Мишан обернулся и улыбнулся ему:
-- Наш кораблик. Мы вынудились разобрать его.
Вытянутая в длину нора представляла собой достаточно просторное жилище. Посередине стоял добротный стол, по бокам – славно сколоченные лавки. В глубине, у очага сидел еще один француз и доводил до ума кушанье в котле. Третий в углу при свете обеденного огня что-то строгал. Двое уже расставляли оловянные тарелки и раскладывали возле них большие деревянные ложки. Все оборачивались и улыбались гостям. 
Пенн смотрел на них и находил много общих черт: всем наверняка исполнилось сорок, и все в равной степени утратили стать и жилистость, присущую труженикам моря. В стороне у очага лежало несколько сложенных постелей, их оказалось пять.
Обычно рыбаки выходят за косяком сардин всей разновозрастной артелью, и на одном боте их бывает не менее двадцати человек. Учитывая обстоятельства, логично было предположить, что в этот пасмурный день на стол имели удовольствие накрывать ровесники, покинувшие свою Бретань в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, и с тех пор минуло не менее двух десятилетий. Все пятеро за годы совместной жизни успели стать чем-то похожими друг на друга. Они ни словом не перемолвились при гостях, но действовали согласованно и дружно. Каждый в этом доме играл свою старинную роль: переговорщик в самой нарядной шляпе, умеющий расположить к себе, силач, который подправлял разделочную доску, снимал с нее топориком тонкую стружку, кухар у котла в фартуке и чепце наподобие женского. Вот кухар отворачивается от своей стряпни, улыбается мелкими морщинками и говорит тонким голосом:
- Огненный горшочек, мсье. 
- Смотри-ка, доска с «Серой гончей», -- заметил Пайк, усаживаясь за стол. – Я ходил на ней несколько лет назад. Один за другим спустились вниз матросы и их страхи при виде кушанья как рукой сняло. Пенн поддался их настроению и ничего не ответил лейтенанту: он тоже сел и в ожидании трапезы протирал краем манжета ложку. Варево благородно пахло розмарином. Пенн знал такую пищу. Годы назад он сидел за столом с людьми, на которых смотрел с обожанием. Они знали, в каком порядке должно подавать блюда и говорили между собой о свойствах вин. Они произносили тосты на латыни, говорили о королях как иные говорили бы о лавочниках, и у каждого руки утопали кружевах до кончиков пальцев. Пенн был с ними, ел, пил, слушал и благоговел. Запах розмарина нанес рану душе Пенна, дав вытечь этим воспоминаниям, и док пообещал себе, чем бы ни окончился день, по крайней мере, наесться здешнего угощения до отвала. Пока двое расставляли приборы, папаша Мишан подходил то к одному, то к другому гостю, расспрашивал о путешествии на покалеченном английском, из-за которого никто не знал, как ему отвечать, и мягко рассаживал рядком на лавке. Затем кухар прошел вдоль стола и положил каждому гостю в тарелку добрую порцию действительно огненного рагу. Пенн заткнул длинные концы кружевных манжет и попробовал немного из своей тарелки.
- Смотри, еще одна, - уже тише сказал Пайк и показал пальцем под потолок, - «Брейкхоффе». 
- Голландец, - кивнул Пенн и принялся есть с аппетитом, которого обычно не ждут от человека астенического сложения. – Хорошо, что Майлз на борту. Он бы взял себе весь котелок, и до свиданья.
Пайк поначалу съел пару ложек, но после пяти дней возлияний с лордом Финдли его желудок был уже не тот, что прежде. Он отодвинул от себя тарелку и на ее месте на одной из досок стола прочел слово «Акорн». Лейтенант немедленно указал на новую надпись доку, тот скосил глаза, но отнесся к увиденному с безразличием и продолжил есть. Пайк ложкой сдвинул овощи с края тарелки: на ней читались чьи-то инициалы. Он посмотрел, какая посуда стояла перед каждым за столом: вся она происходила из одного сервиза. Пайк поднял глаза и обвел присутствующих взглядом. С хорошим аппетитом ел только Пенн, а также один из матросов, отличавшийся мощным телосложением. Остальные трое, хотя поначалу и загорелись энтузиазмом при виде неограниченного количества еды, теперь не слишком на нее налегали. Или она была для них непривычно горячей после разбавленной дождевой водой корабельной каши, то ли чудной на вкус из-за обилия пряных трав. Хозяева сидели вместе с гостями, но не торопились есть. Каждый напряженно следил взглядом за одним из англичан. Лейтенант положил ложку и приготовился встать. Папаша Мишан, который сидел напротив, понял его намерение, перегнулся через стол и с улыбкой сказал: 
- Пожалуйста, ешьте. Я понимаю, но не стоит беспокойств. Нам уже все равно, в переживании войны мы или в переживании мира. Мы не желаем зла.
- Почему вы не едите? – спросил Пайк.
- Я? Я ем, - еще шире улыбнулся переговорщик, положил в рот полную ложку рагу и прожевал.
- Нам лучше уйти, - заупрямился лейтенант и снова приготовился встать.
- Постойте. Я понимаю. Мы подозрительны для вас. Вы – патриотичный англичанин, вы думаете: у них в достатке леса, зачем они не починят кораблик и не уедут домой?. Чего они хотят здесь? Все просто: здесь к нам не приходят мсье за налогами. Это достаточная причина для нас. Пожалуйста, ешьте, если вам нравится.
Тем временем матрос, сидевший по правую руку от Пенна, наклонился к нему и сказал на ухо: 
- Те, кто едят в холме у фей, не вернутся. Я не ем, поэтому я вернусь. 
Пенн также наклонился к нему и прошептал:
- Ну и дурак.
- У вас хорошая посуда, - сказал лейтенант, - Вряд ли вы ее изготовили здесь, сами. Именной сервиз на двенадцать персон. Вы взяли ее с собой, когда выходили порыбачить?
- Мы ее нашли, - сказал папаша Мишан и улыбнулся немного иначе, нежели прежде.
- Вон там доска из обшивки «Серой гончей», - сказал Пайк все еще тихо, но Пенн стал есть быстрее, понимая, что скандала не миновать - «Серая гончая» несла тридцать пушек, на ней ходило сто сорок подданных его величества. 
Пайк закончил говорить это, опустил глаза, сглотнул, чтобы вернуть голосу звучность, а затем вскочил, ударил кулаком по столу и закричал:
- Где они?
Француз даже не мигнул, глядя на него. В его мягком лице читалась нечеловеческая благожелательность. 
- Здесь не всегда безопасно, - ответил он.
Пайк стал медленно вытаскивать из-за пояса пистолет. Матросы тоже привстали со своих мест, хотя один из них, и привстав, не переставал есть. Пенн поскреб по дну ложкой и поменялся тарелками с тем, кто боялся фей. Француз посмотрел на лейтенанта еще ласковее и поднял обе ладони вверх.
- Лу Гару. Мы не виноваты в этом. 
Пайк проверил, заряжен ли пистолет, и прицелился папаше Мишану в лоб. 
- Понятия не имею, что значит Лу Гару, но я вижу, что вы промышляете грабежом. 
Выход перегородил силач с топором в руке, а прежде позволил кухару и двоим остальным выйти наружу. Лицо его не предвещало мирного десерта. Наконец встал со своего места доктор Пенн. Встав, он покачнулся. 
- Лу Гару – это примерно как вервольф, - сказал он. – Впрочем, вздор. Давайте просто постараемся обойтись без потасовки. Кстати, Джек, хватит точить закуску. Фейри – не фейри, но в еду здесь добавляют экстракт датуры. Ни с чем не сравнимые ощущения. Надеюсь, я не успел съесть смертельную дозу раньше, чем понял, что это. Уважаемый хозяин в шляпе, снимаю шляпу: это действительно вкусно. Не могли бы вы завернуть мне вторую порцию с собой. Если останусь жив, доем завтра.
Пайк злобно глянул на доктора. 
- Нашел время, - сквозь зубы сказал он.
- Я не виноват! – ответил док лейтенанту, - хотя не могу сказать, что неблагодарен, -- кивнул он переговорщику. Тот криво улыбнулся и кивнул в ответ, - Датура – отличная вещь, если верно рассчитана увиваемая роза… То есть, конечно же, употребляемая доза, - продолжал Пенн. – Печально видеть затрачиваемые впустую у… у… Не важно. …на бессмысленное противостояние. Мы можем разойтись без взаимного уничтожения. Пайк, ты начинаешь первым.
-- Ты пьян! Сядь, и… -- начал говорить Пайк, но тут что-то изменилось. 
По стенам из досок, посаженных на деревянные клинья вместо гвоздей, по кильсону и шпангоутам прошла низкая вибрация, похожая на вой. Завибрировала оловянная посуда и свинцовые кружки с красивыми крышечками. Один из матросов схватился за голову и закричал. Пайк ясно ощутил, как затрепетало сукно его сюртука и штанов, тонкая дрожь поднялась от штанин и пол к воротнику, перешла на отбеленную пеньковую косицу парика, на его букли, на скулы, в кости черепа и все прочие кости, которые все загудели внутри каждая на свою высоту. Одновременно угасал его слух. Он пытался кричать бессмысленное слово «без паники», но практически не слышал сам себя. Наконец дверь наружу распахнулась, и в землянке разом потухли все лучины и очаг. Теперь Пайк не мог найти пистолет, который бросил на стол, когда пытался сам закрывать уши руками. Низкое гудение больше не так пугало его, как перспектива оказаться в темноте и подземелье рядом с чем-то неизвестным. Он выпрямился, отнял руки от головы и, слыша себя издалека, закричал «вперед!», выдернул палаш из ножен, вспрыгнул на скамью и побежал по ней к выходу, туда, где в лестничный колодец падал столб тусклого света, а в нем появлялись тени – все новые и новые, бесконечный рой. У выхода он поскользнулся и грохнулся с лавки на пол, кто-то споткнулся о его ноги и упал впереди, головой на ступеньки. Пайк поднялся, опираясь обеими руками об пол, попытался подобрать палаш – схватился за лезвие, отдернул руку, теряя время, нашарил рукоять, поднял, взял за шиворот того, кто споткнулся, и потянул вверх. Ворот треснул по шву, но человек зашевелился, поднялся сам, и Пайк его выпустил. До выхода оставалось всего ничего, рукой подать, и оттуда, снаружи на лейтенанта прыгнула одна из теней. Пайк ощутил прикосновение к шее, схватился за горло, но не успел поймать эти пальцы или эту лапу; он нанес палашом колющий удар наугад, но попал острием в землю. Наваждение исчезло. Держась одной рукой за воротник, ставший очень холодным, он полез вверх по ступенькам, к мутному свету. Сверху на лейтенанта хлынула вода: там, снаружи, успела испортиться погода и пошел дождь. На четвереньках, скользя руками и подошвами сапог по умащенным грязью ступеньками, лейтенант выбрался наружу и побежал прочь. Над островом от неба до неба пролегла буря с грозой, облака сгустились и легли на макушки деревьев. Один и второй матросы вылезли следом за Пайком и, глядя на них, лейтенант подумал, что остальные в панике могут не вспомнить, у какого берега брошена шлюпка, разбегутся и станут легкой добычей. Он остановился и несколько раз махнул рукой в вправо, крича «Туда!» - пока его не схватил за рукав один из матросов и не увлек за собой со словами «да что ж вы тут стоите».
Они гуськом пробежали по тропе, и Пайк с трудом видел, кто бежит впереди него, потому что его шляпа осталась вместе с пистолетом в землянке, и дождевая вода с частицами мела и перхоти заливала ему глаза. Он смотрел только вниз и время от времени рукавом вытирал лицо, чтобы видеть хотя бы землю, по которой бежал. 
Один за другим экспедиционеры скатились с осклизлого обрыва на пляж. Один удачно съехал на пятках, Пайк начал также, но потерял равновесие, шлепнулся на свой костистый зад, свалился набок, сверху на него упал следующий и они вдвоем провалились в неглубокую яму, вырытую кем-то на пляже. Пайк полез обратно – бело неудобно, песок осыпался под пальцами, и лейтенант, барахтаясь в нем, нашарил чью-то шляпу. В суматохе он вопреки логике принял ее за свою и, вылезая, натянул на уши.
К счастью, шлюпка ждала их на прежнем месте. Всем миром, не разбирая чинов, лейтенант и матросы вытолкали ее на воду и так скоро залезли внутрь, что опасно ее раскачали. Четверо похватали по веслу, ударили в волны, и шлюпка, низко осевшая от дождевой воды, побежала к выходу из бухты. Пятый, кому не досталось весел, руками вычерпывал воду. Вдруг один крикнул «летит!», и все, побросав весла в уключинах, пригнулись к лавкам. Пайк не разглядел, что летело на них, но пригнулся вместе со всеми. Ему на спину плеснула волна, он выпрямился, осмотрелся – остальные тоже. Вокруг на сильной зыби все ходило ходуном, дождь лил, не щадя. Пайк закричал: «Вычерпывай! На весла!» - и наконец-то услышал свой голос.
«Память герцога Мальборо» встала кормой к волнам, и потому на каждом крупном гребне ее подбрасывало, как легонький девичий зад от шлепка. Капитан Литтл-Майджес носился по палубе и уже около часа пытался развернуть корабль носом, но ветер и волны, словно заколдованные, меняли направление каждую минуту. 
Шлюпку пришвартовали не с первой попытки. Пайк встал принять конец с борта, оперся рукой о доску обшивки и ощутил ту же низкую вибрацию, подобную органной, как в землянке на острове. Теперь это всего лишь ветер гудел в вантах, но Пайк успел подумать, что судьба человека, обусловленная его слабой уязвленной грехом природой, - нигде не быть в безопасности.
- Ну что вы там копаетесь?! – крикнул сверху капитан.
- Уже поднялись! – крикнул Пайк и страшно закашлялся.
Джек Морда встал, раскинул руки, припал к борту и звучно поцеловал сочленение досок.
- Бога благодари, дурак, -- сипло сказал ему Пайк и снова зашелся в кашле. 
На подъеме возникло замешательство: каждый хотел влезть первым. 
- В очередь, опарыши! – руководил ими сверху капитан, - Первым идет офицер.
- Я немного занят, - едва выговорил Пайк в перерывах между приступами жгучего першения в глотке. 
- Тогда первым идет Тупой Джек, а Джек Морда стучит офицера по спине.
- За что я тебя ценю, Майлз, - с трудом произнес Пайк, пока получал тумаки между лопаток, - Ты умеешь… Одним словом, ты умеешь.
- Раз офицер переговаривается, значит, уже не так занят, и идет вторым.
Лейтенант поднялся, кэп подал ему руку и помог влезть на палубу. 
- Вот это у тебя украшение, - сказал Литтл-Майджес и оттянул заляпанный грязью воротник с шеи Пайка. – Тебя повесить пытались? Я считаю, давно пора. 
- На нас напали, - ответил лейтенант. – Я думаю, там засадная база французов. 
- Обалдеть. Иди пиши рапорт. Вернемся, бог даст, через недельку – может, нам премию дадут. 
- Какие французы! – крикнул только что вскарабкавшийся наверх Джек с Носом. Пережитый страх заставил его поверить в то, что он такой же человек из плоти и крови, как офицеры, и отнял представления о субординации. 
– Это не были люди! – закричал он чуть не со слезами. - У них глаза горели в темноте! Они мне ухо откусили!
Капитан заставил Джека повернуться и обнаружил, что левый рукав у него действительно обильно полит кровью, а ухо надорвано от края к середине. 
- Все ты врешь, ухо на месте, его теперь даже можно считать за два, - сказал кэп, и по его выражению было бы сложно понять, как он отнесся к услышанному. 
- Информацию о горящих глазах не подтверждаю, - сказал Пайк сипло. – Атаковали они нас в темноте, это правда, но я не думаю, что темнота была частью их тактики. Возможно, только благодаря темноте мы и смогли эвакуироваться. Они превосходили нас численно.
- Я вам всем клянусь! – заорал Джек, которого с легкой руки кэпа уже на следующее утро стали называть Треух. – У них там, на берегу, знаете что есть? Доказательство того, что они не люди! У них там одежная могила!
- И я видел одежную могилу, -- влез Тупой Джек.
- Я ничего не подтверждаю и по мотивам ваших суеверий рапорт писать не буду! – повысил голос Пайк. 
- Какая одежная могила? – спросил капитан более заинтересованно. 
- А такая. Порядочный христианин, убив кого-то, снимает нужное: сапоги, иногда штаны или шляпу. А тело закапывает. У них же в песке на берегу есть яма, и в ней сапог — тьма. Сорочки тоже есть, и офицерские треуголки, -- рассказал Джек Треух.
Лейтенант Пайк словно вспомнил о чем-то, снял с головы шляпу вместе с насквозь мокрым париком, парик сунул подмышку, а шляпу внимательно рассмотрел со всех сторон. После чего швырнул ее за борт.
- Если одежда в могиле, где тогда мертвецы, а? – воскликнул Джек Треух.
Литтл-Майджес перекрестился, обвел взглядом всех вылезших на борт и спросил:
- А где Пенн? 
Лейтенант Пайк еще раз откашлялся и попытался объяснять.
- Перед нападением эти вероломные французские свиньи делали для нас небольшое угощение – пустое рагу, даже без мяса, и наливали воду. Однако доктор Пенн при сухом столе умудрился наклюкаться до изумления – по его мнению, в еду добавляли экстракт какого-то ботанического термина – ты же знаешь, как он их любит. Одним словом, думаю, он спит в шлюпке.
Капитан, лейтенант и матросы перегнулись через перила и посмотрели в лодку.
- Я повторю вопрос, - необычно серьезным тоном сказал Литтл-Майджес. – Где Пенн?
- А я предупреждал его, - сказал Джек-Джек. – Кто поест в холме, тот домой не вернется.
Капитан отошел от борта. В наступившей тишине стало слышно, как заканчивается дождь.
- Собирайтесь, - сказал Литтл-Майджес негромко. - Возьмите больше огнестрела. Пайк, насколько, говоришь, их было больше? Возьми еще людей, чтоб сравняться.
- Кэп, темнеет, - еще тише возразил лейтенант. Я отдаю себе отчет, что виноват, но за что же остальных?
- Тебе тоже уши отъели? Я спросил, сколько их было.
- Я не знаю. 
- Знаешь. Ты сказал, что их было больше. Давай, сколько? Сто? Тысяча? Или они стояли на острове так плотно, что сваливались с краев? – завелся кэп.
- Я действительно не знаю. Майлз, тебя там не было, поэтому тебе легко рассуждать. Если бы ты видел это нападение, ты бы не стал рисковать.
- А что я с тобой разговариваю! – всплеснул руками Литтл-Майджес, - Существует субординация. Если я говорю, что все садятся в шлюпку, то все садятся в шлюпку.
И он достал пистолет.
- Лучше расстреляйте нас здесь, туда никто не вернется, - прямо и с достоинством заявил Джек Морда.
- Да, -- согласился Джек Треух.
- Да? Как скажете, - пожал плечами кэп, сунул пистоль на пояс и ушел на мостик.
Все остались переглядываться в недоумении. Дождь прекратился. Солнце ненадолго появилось под тучами, и небо стало выпуклым и осязаемым. Волнение на море улеглось почти внезапно, как будто морскую поверхность потянули за четыре угла. Перед тем, как упасть за горизонт, солнце осветило мокрых людей красивым оранжевым светом. Капитан Литтл-Майджес вернулся с мушкетоном и принялся забивать в ствол рубленое олово вперемешку со свинцовой дробью. Лейтенант Пайк надел парик и споро спустился в шлюпку. Джек-Джек последовал за ним. Остальные замялись, но с места не двинулись. Кэп посмотрел на них строго и всыпал на полку пороху. Все Джеки один за другим молча развернулись и спустились к лейтенанту. 
- Поджиг-то возьмите! – крикнул им капитан, свесившись с борта, и бросил мушкетон Пайку, - А то кому я его заряжал… 
- Спасибо, кэп… - сказал лейтенант и медленно сел на лавку на корме. Матросы налегли на весла, и шлюпка в тишине заскользила по невидимой в сумерках воде. 
- Правильно вы сказали. Сам побывал бы там, рассуждал бы по-другому, - единственный раз подал голос Джек Треух.
- Даю команду заткнуться, - отозвался лейтенант, и больше никто не проронил ни слова, ни полслова.

Исповедь Лу-гару

Солнце зашло. Наступила серая темнота, в какой прекрасно видны небо, деревья и иные крупные украшения земной поверхности, но ничего не разглядеть под ногами. Лейтенант Пайк, Тупой Джек, Джек Треух, Джек Морда и Джек-Джек в полутьме вместе вытащили шлюпку на пляж. Пайк объявил, что он пойдет первым и назначил замыкающим Джека Морду, на что матросы вежливо, но твердо ответили, что Пайк пойдет и первым, и замыкающим, а сами они от шлюпки не отойдут ни на шаг. Лейтенант не упрекал своих матросов в трусости, но втайне надеялся, что кто-нибудь спросит его: сами-то вы, офицер, разве не боитесь? И тогда он, ни к кому в особенности не обращаясь, негромко сказал бы: «Не на лук уповаю, и не меч спасет меня, но Ты спасешь нас от врагов наших». Однако никто ничего подобного не спросил, и Пайку тоже пришлось промолчать. Отойдя на пару шагов, он остановился, чтобы притерпеться к темноте и прислушался – может быть, кто-то последует за ним. Никто не сделал и этого, но Пайк не стал утяжелять душу обидой. 
Он шел наугад и вскоре увидел впереди на песке неясное белое пятно. Здесь не могла не таиться опасность. Лейтенант напрягал память, но не мог вспомнить, чтобы днем на берегу острова лежал крупный белый камень, или белый череп, или дохлый белый кролик. Его воображение немедленно изобразила ему картину: он подходит ближе и видит перед собой лицо с кипенно-белой кожей, исполненное последнего ужаса. В неясной тревоге он оборачивается, чтобы разглядеть призрачную тень, прежде чем его голова мягко слетит с плеч и ляжет на песок рядом. Лейтенант оглянулся. Он видел фонарь и часть шлюпки, видел, что матросы сидят вокруг и, кажется, бесстрашно дуются в карты, используя в качестве стола кормовую банку. И он знал, что сам сейчас совершенно невидим для них. «Что бы ни случилось дальше, я обязан буду криком предупредить их. Чертовы безбожники. Чертовы трусливые безбожники, в свой последний миг я непременно вас спасу», - подумал он и стал с осторожностью приближаться. Подобравшись на расстояние в половину пистолетного выстрела, он убедился, что белеющий на песке предмет лежит совершенно неподвижно и вряд ли одушевлен. С расстояния в десяток шагов Пайк различил распростертое на песке тело человека, одетого в темное. В сумерках безжизненно белели торчащие из рукавов кружева. Пайк осторожно сделал еще один шаг и еще один. Осталось очень мало сомнений в том, кто оказался в этот вечер там, на песке. Лейтенант приблизился еще на два шага и увидел, что перед ним действительно доктор Пенн: док лежал лицом в небо, соединив руки на впалом животе, и глаза его, как показалось Пайку, были полностью черны. Лейтенант понимал, что подойти еще ближе, совершенно вплотную, необходимо, но страх все сильнее сковывал его. Поэтому Пайк перехватил мушкетон за дуло, приблизился еще на полшага и тронул колено лежащего прикладом.
- А я уже собирался подумать о вас плохо, - сказал доктор Пенн пьяным голосом и сел. – Да, вот. Держи шляпу. И держи пистолет. Растеряша…

На «Памяти герцога Мальборо» капитан Литтл-Майджес заперся со всеми участниками бесславной вылазки в закутке за крюйт-камерой и дал команду во всю глотку во время разговора не орать. Из своей каюты в любой момент мог выйти лорд Финдли. Кроме рундуков с сухими тросами, в закутке не было ни черта, и всем расселись по ним. Пенн морщился и загораживался от света фонаря рукавом. Матросы косились на него и не садились рядом. 
- Побей вас всех сатана, – обратился ко всем присутствующим капитан. 
- После всего, что было, нам только нечистого сулить, - с обидой сказал Джек-Джек.
- Не дослушаете сроду, побей вас всех сатана, - снова начал капитан. – Я понял, что, если вы всем миром не морочите мне голову ради смеха, на острове сидит какая-то сквернота. Потому я хочу, чтобы про все увиденное рассказал человек образованный, а то с вас толку чуть. Док, рассказывай, что ты видел. 
Пенн тем временем удобно устроился, откинувшись спиной к стене, и в очередной раз заснул. Литтл-Майджес и Пайк с двух сторон ткнули его под ребра.
- Всему виной датура, - сказал доктор и попытался уснуть, сидя с прямой спиной. Литтл-Маджес тряхнул его за плечи. – На чем я остановился? Датура. Это экстракт исключительно сатанинских свойств и вещество, открывающее нам черный ход в мир фей. Прошу не понимать мои слова буквально. Мы встретили неких проходимцев – у них весьма устроенный быт, должен я вам сказать. Они угощали нас всякой вареной бурдой с добавлением датуры и, я не сомневаюсь, хотели отравить. Если бы я не сожрал больше всех… Хотел сказать, если бы я не предупредил остальных, что еда отравлена, одними…
Он задумался, глядя в потолок, прикрыл глаза и так снова украл для себя несколько секунд сна, но тут же проснулся сам и с удвоенной энергией продолжил говорить.
- Потом погас свет. Все завопили. Так завопили, будто миру конец. Что до меня, я не огорчился. У датуры есть свойство делать расширять зрачок. Отравленный датурой человек не переносит свет, как от этого ублюдочного фонаря, например, господи, да постувьте вы его в угол, хотя бы... Но немного лучше видит в темноте. Итак, я уже был изрядно интоксицирован, поэтому даже тусклый свет от лучины причинял мне боль. Когда свет погас, я вздохнул с облегчением. Пайк, слышал бы ты, как ты визжал. Ангелы небесные, как ты пронизывал мозг своим верещанием. В тебе в тот момент проявилось нечто женское, я всем клянусь в этом. 
- Ты отвлекся, - заметил Пайк.
- Цыц, не перебивать, - одернул его капитан. – Элб, ты отвлекся.
- Изволь, я вернусь к нити повествования. Пайк пронзал воздух своим дискантом, и тут, пользуясь всеобщим замешательством, в поземную залу, где все мы пребывали, стали спускаться некие личности. 
- Это были демоны с красными глазами и сочащимися слюной пастями, - перебил его Тупой Джек. – Я не могу врать, я как по пояс в могиле побывал, после такого не врут.
- У них были головы лошадей-людоедов, - добавил Джек Морда. – Или они были больше похожи на собак. Я думаю, на нас напали псы архангела Гавриила. Было бы разумно предположить это.
- И я подумал то же самое, - согласился Джек Треух. – Значит, док или очень праведен перед Гавриилом, или очень грешен, что они отпустили его. 
- Заткнись, заткнись и ты заткнись, - сказал им всем Литтл-Майджес.
- Это были люди, - сказал Пенн.
- Слышали? - вздохнул капитан. 
- Затрудняюсь определить, какого они были сословия, - продолжил Пенн, - но на мой глаз – голодранцы. Они стали входить, наши принялись убегать. Объясняю это действием датуры, которой каждый успел отравиться хотя бы в малой степени, а также тем, что поначалу намерения этих неизвестных нам личностей не были мирными. Например, в дверях один из тех, кто входил, взял Пайка за горло. Вот так! – и Пенн неожиданно резко выбросил вперед руку. Пайк отшатнулся и заметно побледнел. 
- Это правда, - сказал он слабым голосом. – Я подтверждаю, все так и было.
- Я ему крикнул: «Эй, полегче!» Или просто: «э-э!» Одним словом, что-то крикнул. И тогда все вошедшие вдруг разом посмотрели на меня, а наши все до одного беспрепятственно ушли. 
Пайк откашлялся, и снова ощупал горло. 
- Да, я тебя не поблагодарил. Спасибо, - сказал он Пенну.
- Спасибо, что перебил, - ответил док. – Наши ушли, что же касается меня и вошедших, мы с ними потолковали, а потом, спустя некоторое время, я все же добрался до берега и прилег отдохнуть. То же собираюсь сделать и теперь.
- Погоди, о чем это вы толковали? – переспросил Литтл-Майджес.
- Я сказал это?
- Только что.
- Твою мать, верно. Я говорил о том, кто мы все такие и откуда прибыли. Они рассказали в общих чертах, кто суть они. Целей нашей миссии я, естественно, не выдал. Да им и до фонаря: они вне политики. 
- И кто же они?
- Вроде буканиров. Не стоит беспокоиться, здесь им нас не достать, у них на воду спускать нечего. Так что покинем скорее этот волдырь на прекрасном лице океана и забудем о них. 
Закончив речь, Пенн снова откинулся к стене и заснул.
- Вот все и выяснили, - проворчал Литтл-Майджес. – А то рады нагородить что угодно, богохульники. Лишь бы не работать. Пайк, что ты на меня смотришь? Что вы все на меня смотрите? Я анализирую ваше поведение и понимаю, что без присмотра образованного человека все сразу баснописцев включили. Эзопы, извиняюсь за выражение. Пайк, доклад о высадке сделаю я, и запись в журнале – тоже я. Ступай уже.
Матросы, вздыхая и тихо переговариваясь, вышли из каюты. Кэп оставил приоткрытой дверь, чтобы выветрился человеческий дух, и сам собирался выйти, когда Пенн сел прямо, посмотрел на него почти трезвыми глазами и сказал:
- Задрай люк и садись. Я кое о чем умолчал.
Литтл-Майджес негромко вздохнул, остановился и закрыл дверь.
- Вы сговорились меня мучить? – тихо сказал он. Пенн смотрел на него исподлобья и набивал себе трубку.
- Все, что скажу – только тебе. Не хочу, чтобы при моем появлении матросики ховались в кранцы. 
- Сколько пафоса, - вновь вздохнул кэп и сел напротив набивать себе трубку. Пенн выбил искру, раскурил и начал свой искренний рассказ.

Итак, я не знаю, сколько их было, но никак не менее десятка, то есть вдвое больше, чем нас. Однако дело даже не в численном превосходстве. И не в их облике, хотя, при всем их сходстве с нами, я бы ни за что не посчитал их подобными нам. Дело в том, что они вели себя так, будто зашли на кухню посмотреть, что для них приготовили. Один из них схватил Пайка за горло, а другой прыгнул на Носатого и прижал к полу, как будто ловил поросенка. Тот, кто зашел первым, обернулся и крикнул тем, что шли следом: перекройте вход, они сегодня слишком живенькие. Я смотрел и не понимал, что происходит. Наши метались, как безголовые курицы. Один Пайк достал палаш, и то - словно разучился двигать руками, а когда его схватили за шею, просто повис, как будто решил, что все бесполезно. Я тоже растерялся, но кое-как встал и крикнул им всем: 
- Вы кто такие? Вы что творите? Ты! Отпусти его!
Все посмотрели на меня, и тот, кто держал Пайка, опустил руки, подошел ко мне и спросил: 
- Вы еще один пастушок?
Вопрос нелепый и даже обидный, и я бы ужо подправил ему физиономию, но не в той ситуации. Я стал говорить с ним любезно и попросил отпустить следом за Пайком также и Носатого. Удивительно, но меня послушались. Только один возразил с искренним и, как мне показалось, не кровожадным удивлением: 
- Но ведь они разбегутся!
Я не нашел ничего лучше, как учтиво ответить ему: 
- Проявите великодушие.
Носатый убежал, а я обратил внимание, что на полу осталась кровь. Между тем тот, кто заговорил со мной первым, сел рядом и с большим интересом, даже с участием спросил:
- Вы вегетарианец? Вас коробят сцены насилия? 
- Меня немного огорчило то, как вы сейчас держали Пайка за горло, - ответил я, подчеркивая голосом иронию, но, боюсь, он меня не понял.
- Пайк? – переспросил он. – Вы так называете того рыжего?
- Да, его так зовут. Вообще-то он парень неробкого десятка, но сегодня мы все не в форме.
Ты знаешь, что я не знаток мирных переговоров, поэтому действовал наобум. Я представился, а он сообщил, что его зовут Мельхиор. Остальные тем временем вышли. Не исключено, в их намерения входила погоня за Пайком и остальными, но я не видел средства предотвратить это и утешал себя тем, что успел дать им шанс и теперь отвлекаю на себя внимание хотя бы одного из их возможных охотников. О, ты прав, что смотришь на меня так укоризненно: мне также было безгранично лень вставать из-за стола. 
- Вы не можете смотреть на страдания и смерть других живых существ? – спросил меня мой новый, назвавшийся Мельхиором знакомый. – Я вас так понимаю.
- О, не вполне, - ответил я. – Если бы страдания любых живых существ причиняли страдания совокупно и мне, вашему покорному слуге было бы крайне трудно проводить ампутации. Однако сейчас другой случай - речь идет о моих товарищах, и вы могли преждевременно лишить меня их общества.
На лице моего собеседника появилось выражение сострадания – я бы даже не поостерегся назвать это гримасой милосердия. Но и это не сделало его лицо более человеческим.
- Вы настолько одиноки? – спросил Мельхиор искренне и безыскусно. Я невольно заглянул в свое сердце и вынужденно согласился с ним. Нет, Майлз, у нас прекрасная команда, но ты сам видишь, насколько я отличаюсь. Моя пустыня полна садов и дворцов, сказал бы я, развивая аллегорию, - но не перестает быть пустыней. Недолго поразмыслив, я ответил ему, что одинок, и одинок сверх всякой меры. Однако спустя малое время сообразил, что его слова могли иметь оскорбительный смысл для тех, кто вместе со мной выходил на берег, потому я напустил на себя строгий вид и добавил:
- Да, я не слишком близок с моими товарищами, но они – истинные британские моряки, и я горжусь, что мне выпало ходить с ними плавание.
Я увидел на лице своего собеседника непонимание, которое счел знаком будущей угрозы, и приготовился дорого продать свою жизнь. 
- Вы говорите о них так, будто они люди, - сказал Мельхиор без вызова или презрения, даже весьма слабым голосом, как если бы вдруг почувствовал себя нехорошо. 
- Да, люди! И какие! Соль земли! Когда они попадут в ад, сатана слезами умоется, - запальчиво ответил я. 
- Они наделены речью? – спросил мой новый знакомый еще тише.
- Они говорят на том же самом благословенном английском языке, что и мы с вами, - да, Майлз, в минуты опасности я, очевидно, становлюсь патриотом. Нашей нации следует отдать должное: при полном неумении жить мы так искусно умираем, что глупо, стоя на краю, не причаститься тысячелетнего опыта. 
- Они испытывают эмоции, боль, страх? Осознают собственную смертность? – продолжил спрашивать он.
- В полной мере.
- Могут создавать произведения искусства и наслаждаться тем, то создали другие?
Тут я собрал все свои способности, чтобы ради Пайка и всех остальных соврать не моргнув глазом.
- Да, и делают это ежедневно, - объявил я. 
Некоторое время Мельхиор пораженно смотрел перед собой как некто, погруженный в созерцание собственных грехов, и один раз быстро прикрыл рот рукой, как будто ему необходимо было справиться со своими желудочными чувствами. 
- Значит, они обманывали нас, - с трудом проговорил он. – Как же это жестоко, как жестоко с их стороны. Постойте, вы меня не разыгрываете? Если вы меня разыгрываете, пожалуйста, скажите об этом сейчас! 
Я попросил его не огорчаться, потому что в момент его слабости почувствовал по отношению к нему симпатию, что совершенно естественно для меня в состоянии тяжкого опьянения. И, желая приободрить, заметил, что убийство по неосторожности или неосведомленности ложится на совесть менее тяжким грузом. 
- Если бы только убийство! – воскликнул он горестно и заплакал настоящими слезами, что часто кажется мне волшебством, грубо нарушающим законы жизни. Я испугался того, что понял причину его горя. Мне бы хотелось ошибиться.
- Они нас обманывали… - начал он свой горестный рассказ, то и дело прижимая к носу платок. – Когда мы явились сюда, мы были совершенно дезориентированы и беспомощны. Здесь нам встретились они, те, кто позднее стали называть себя «пастушками». Мы поначалу дичились друг друга, но это очень маленький клочок суши, вы понимаете. Здесь нечего есть. Наши пастушки – дети природы, они каким-то образом находили себе пропитание везде. Они ели рыбу, буковые орешки, корни – тысячу совершенно несъедобных ни на вид, ни на вкус вещей. Они держали двоих домашних любимцев, с которыми делились всей своей скудной едой. Мы пытались подражать им, но это не приносило нам ничего, кроме расстройств желудка. Только сок некоторых растений давал на короткое время иллюзию сытости. Наконец мы так оголодали, что поступили неделикатно и попросили отдать нам тех двух животных, что держали они, или разделить их с нами. Мы очень хотели есть и приготовились унижаться или угрожать – идти на что угодно, лишь бы получить немного привычной еды. Пастушки с гневом отвергли наше предложение, мы поняли всю степень своего падения и долго извинялись. Но после этого они пришли к нам, все трое, и сказали нам: если этот вид животных вас интересует, вы время от времени можете получать несколько свежих тушек, только придется принять участие в загоне и забое. Эти занятия нам не по душе, но выбирать не приходилось. Большие партии скота, сказали нам пастушки, возят по морю. Транспорт идет, движимый одними силами природы, без водителя и движущего механизма, и иногда сбивается с курса. Если волны прибьют один такой транспорт к нашему берегу, мы сможем забрать с него весь скот. Мы не верили, что такое нерачительное отношение к животным и имуществу в принципе возможно, но впоследствии убедились: все так и есть, как описали наши друзья. Вскоре показался красивый и оборудованный одними парусами корабль и стал болтаться возле нашего берега. Ночью, когда нет непереносимого для нас солнца, мы без труда добрались до транспорта и обнаружили на нем с сотню голов. Мы так обрадовались, не знали, за что хвататься. Нет, не буду рассказывать подробности, я теперь нахожу их слишком страшными. Так к берегам прибивало несколько кораблей. Мы ждали и надеялись, что владелец хотя бы одной из партий хватится своего имущества и прибудет к нашему берегу на чем-то управляемом, и тогда мы сможем умолить его взять нас с собой, но транспорты со скотом шли один за одним, а их владельцев мы так и не увидели. 
Я внимательно выслушал его откровенную речь и, стараясь придерживаться ровного светского тона, чтобы не задеть его чувства, уточнил:
- Значит, вы ели человеческое мясо?
- Нет, - ответил он быстро. – Мы ограничивались только тем, что необходимо для поддержания нашей жизни. Мясо мы отдавали пастушкам. Они сначала выбрасывали его, но впоследствии стали находить его пригодным для пищи и разнообразили свой рацион.
Я опущу последующую, не слишком связную часть нашей беседы. Мой собеседник в основном на разные лады проклинал судьбу и ужасался собственному падению. Что до меня, я пытался добиться от него ответа, в каком виде его друзья поедали христианское мясо, в сыром или приготовленном, и если в приготовленном, то какую посуду они использовали. Я предполагал, что котел для приготовления пищи у них был только один, но вновь страстно желал ошибиться. 
Дальнейшие события большого значения не имеют, но я расскажу ради целостности впечатления. Я вышел подышать свежим воздухом наружу – с неба как раз сыпался освежающий дождик. Очищение желудка пришлось как нельзя кстати. Я упоминал, что отравление беленой часто заканчивается смертью? Так вот, не исключено, что своевременная откровенность моего друга спасла мне жизнь. Мой собеседник выбежал следом за мной и трогательно справлялся о моем здоровье. Он громко заверял, что больше не позволит произойти ни единому убийству, а если кто-то из его единоплеменников особенно сильно оголодает, то ему предоставят возможность выцеживать кровь и ликвор из тел, выброшенных после бурь на берег. Его уточнение помогло мне не останавливаться на достигнутом в моем нелегком деле. Тем временем меня окружили его соплеменники и требовали ответить, умею ли я управлять транспортом и где мой транспорт стоит. (Майлз, ты поступил исключительно мудро, поставив корвет за скалами. Я никогда не сомневался в твоей удачливости, хоть в кости тебе и не везет.) Они рассчитывали с моей помощью покинуть это неплодородное место. Как только смог, я выпрямился и сдержанно, но твердо сообщил, что дам знак открыть огонь, если они вплавь или иным способом приблизятся к нашему корвету, а где он есть, я не скажу, хоть бы меня и начали употреблять в пищу немедля. Мой отказ им не понравился, и я не знаю, чем бы кончился для меня день, но Мельхиор остановил их, сказав, что имеет для них новость, которая сделает очевидными причины моего отказа, а сам отказ – вполне извинительным. Я оставил их и отправился на берег. 
Ты знаешь, что я не верю в чертовщину. Но и научные познания мои ограниченны, поэтому все, что я могу предположить – мы столкнулись с людьми, имеющими значительные отличия от нас. Может быть, элементы, из которых состоят их тела, сбалансированы иначе? Может быть, в них больше воды? Это бы объяснило, почему потомственных рыбаков, просоленных и породнившихся с водой дальше некуда, они посчитали сродственными себе, и то, заметим, не всех. В силу каких обстоятельств я также оказался для них исключением, не берусь предполагать.

На этом доктор Пенн завершил свой рассказ. Капитан Литтл-Майджес сидел, густо окутанный табачным дымом, и был мрачен.
- Что меня в тебе раздражает… - проговорил он сквозь зубы.
- Знаю. Манжеты, - ответил Пенн и выколотил свою трубку. 
- Нет. Меня раздражает такое твое свойство: когда ты начинаешь что-то рассказывать, непременно выходит, что ты особенный. Кстати, ты в самом деле сын Монка?
- Отстань.
- Как хочешь.
Док поднялся, снял с себя волглый и полный песка сюртук, снял, как мог аккуратно сложил и заткнул за его обшлаг манжеты, свернул его, лег на рундук и подложил свернутую одежду себе под голову. Кэп оставил ему початую бутылку у изголовья и уже собирался уходить, когда собственная мысль остановила его. Он оглянулся и сказал:
- Твоя беда в том, что ты безбожник. Тебе приходится искать объяснения. А я верю и живу счастливо. Когда мне было шестнадцать, мне явился святой Эйдан.
Пенн разлепил веки и приподнялся на локте.
- ..И сказал: хочешь быть капитаном? Я сказал: ну, пойдет. Давай. Он мне сказал: ну смотри. И подарил кошелек с деньгами, а еще рассказал, кому нужно дать взятку для присвоения младшего офицерского чина. 
Пенн засмеялся, махнул рукой и снова лег.
- Зря ржешь. Я посмотрел на эти деньги и подумал, что их много, и если на малую толику от них сходить в бордель, сильно не убавится. И тут голос, такой, что я оглох, закричал мне: будешь проклят, Майлз, если просрешь эти деньги! И вот я капитан. А где бы я был теперь, если бы не имел веры? Вот скажи мне!
Однако док уже спал.

Ваппинг

16 июня сержант Койн по велению Мередитта отправился на восточную окраину Лондона, в Ваппинг. Это место земных страданий выглядело лучше того, где прошло детство Койна – где жили непритязательные, рачительные люди, где на веревке, протянутой от дома к дому, белье развешивали в соответствии с договором о долевом использовании, а кур выпускали на шлейках, чтобы не перепутались. Однако с тех пор Койн успел послужить государству и пожить в казармах, а теперь получил стол и кровать у лорда Мередитта, потому свысока смотрел на Ваппинг. Большая часть здешних жителей кормилась от верфей, пристаней и предоставляемых ими возможностей. Здесь и среди дня и на протяжение ночи шлялись молодые люди, которым не хватило работы, что делало их опасными. Но и большую часть ваппингцев, людей домовитых и строгих, не стоило недооценивать.
Из окна второго этажа дома, который был построен и обветшал до того, как Койн родился и отправился служить государству, высунулась женщина.
- Молодой человек, вы к кому? – крикнула она.
- Спасибо, я знаю, как туда пройти, - ответил тот, будто бы не расслышав, и прибавил шаг.
Лорд Мередитт наказал ему искать двухэтажный дом «с вывеской, где говорится что-то о скобяных изделиях», в двух домах от паба, за которым виселица. Койн не сомневался, что найдет.
Вот впереди появилась вывеска «плошки, кружки, всякая дрянь» - на фасаде неталантливо расчерченного и некрепко сколоченного дома в четыре этажа, и паб на три стола располагался здесь же, с другого входа. Койн оглянулся, вернулся, зашел внутрь. Виселицы недоставало — вот в чем беда. «Подскажете, отсюда до виселицы далеко?» - спросил он человека, который сидел один во всем зале, за одним из столиков, и сводил счета. «Нет, конечно», - ответил человек.
Однако Койну потребовалось проплутать еще долго, прежде чем он нашел ее. Вначале он увидел над крышей массивную перекладину, на которую садились птицы, и прямиком вышел к пабу Уитби, логову судьи Джеффриса – вероятно, именно этот паб имел в виду Мередитт. Судью, как любого другого могущественного человека, Койн очень уважал. Уважал и не терял надежды рано или поздно причаститься его могущества. Когда-то давно (с три месяца тому) сержанта, болтавшегося без дела взад-вперед по Паунду, заприметил лорд Мередитт и переманил к себе. Койн ни разу не подвел своего нанимателя, не думал об измене и в лучшем виде исполнял долг. Однако Мередитт, при всех своих лучших качествах – знатности, платежеспособности и предприимчивости – не был самой крупной фигурой Лондона, и его верный человек рассчитывал со временем вырасти для службы на господина более интересного. Оказавшись возле Уитби, Койн напустил на себя задумчивый вид и прошелся, зыркая по сторонам, будто подмечая малейшие детали происходящего вокруг, оценивая и делая выводы: баба пошла с корзиной белья… вот оно что… Так он профланировал несколько раз туда-сюда по открытой части улицы перед трактиром, однако окна Уитби оставались безжизненны, и ни один экипаж, достойный фигуры высшего государственного уровня, не прогрохотал мимо.
Заложив круг пошире, Койн случайно заглянул в перспективу одного из проулков и увидел двухэтажный дом – единственный на этом пятачке. Загадка скобяного товара разрешилась. Хозяин помещений первого этажа писал о себе на аншлаге при двери: здесь вам поможет в разрешении разного рода запутанных вопросов доктор юриспруденции Уинтерфорк. Сержант поспешил к дому, взошел на крыльцо, постучал, однако сейчас в апартаментах адвоката Зимней Вилки никого не оказалось и никто не вышел на стук. Койн обошел дом вокруг и увидел внешнюю деревянную лестницу на второй этаж.
Третья снизу ступень оказалась скрипучей. Сию же минуту, когда Койн со страхом вспрыгнул на ступень выше (не хватало сломать ногу), из двери наверху выглянула тетка вдвое меньше Койна ростом и спросила, кто он такой.
- Я к Пимблтону, - ответил сержант и продолжил подниматься.
- Нету, - ответила хозяйка и захлопнула дверь. Койн, опасаясь непрочной лестницы, продолжил подниматься осторожно и небыстро. Не прошло и четырех ступенек, как хозяйка снова выглянула и замотала головой:
- Не надо сюда идти!
- Не волнуйтесь, я просто хочу кое о чем вас спросить, - улыбнулся сержант и продолжил подниматься, не делая резких движений, словно подбирался к кузнечику.
- Идите отсюда! Спускайтесь кому говорю! Брысь! - заговорила женщина сердито.
Койн осмотрелся – место было не самое пустынное, но все же вряд ли здесь нашлось бы достаточно неравнодушных людей. Он стиснул зубы и в три прыжка достиг вершины лестницы, хотя та страшно застонала и заскрипела под ним. Тетка подняла крик и попыталась снова скрыться в доме, но Койн успел поставить ногу в дверной проем, чем помешал ей запереться. Он схватил хозяйку одной рукой поперек мягкого живота, другой рукой закрыл ей рот и втащил внутрь.
В эту самую минуту двое крупных молодых людей беседовали с той зоркой жилицей Ваппинга, которая первая в квартале заметила постороннего.
- Вы бы посмотрели, куда он пошел. Что он тут ходит? Я ему кричу, а он улыбается и дальше идет. Так не делается!
- Мы посмотрим, мам, - ответили парни, и ушли, взяв каждый по дубинке.
Койн между тем захлопнул дверь на внешнюю лестницу и оттолкнул от себя хозяйку, которая кусалась и лягалась. В глубине комнат захныкал ребенок.
- Я тебе ничего плохого не сделаю. Хорошего тоже, не надейся. Ответь на вопрос, и я уйду, - сказал он покровительственно. Ему казалось, что его собеседница вряд ли часто говорила на равных с таким видным и прилично одетым джентльменом, как он.
- Пимблтона застрелили, - сказала хозяйка и вытерла передником лицо и шею, где ее хватал Койн. Тот выпучил глаза.
- Насмерть что ли?
- Прямо в грудину, насквозь, так, что косточки повылезали, - закричала хозяйка и несколько раз ткнула пальцем себя между длинных грудей.
Койн помолчал. Ему потребовалось время, чтобы привыкнуть к мысли о собственной значимости в чьей-то судьбе. Раньше он был просто Койн, всем никто, а теперь жизнь отнял, значит, стал кому-то как мать, только наоборот. Одолел силой, меткостью и хитростью в важном поединке, да как жестоко, до вылезших косточек! Теперь он чувствовал себя не просто высоким и прилично одетым. Он стал настоящим. Сержант невольно приосанился и сделал такое лицо, будто смотрит внутрь себя, судит самого себя и дает трезвую оценку своим поступкам. Взвешивает их и говорит: да, дружище, решение далось нелегко, но оказалось правильным; ты снова попал в точку, дружище.
- Тогда расскажи мне, - высокомерно сощурился он. – Кто нанял Пимблтона, и по чьему приказу Пимблтон действовал.
В то же примерно время парни с дубинками подошли к пабу при скобяной лавке и вызвали поговорить ее держателя.
- Здрастье, дядя. Как здоровье?
- Хорошо. Как мамка?
- Хорошо. Мы ищем долговязого с вот такой бульонкой. Нам сказали, он к вам заходил.
- Только что заходил. Покрутился и пошел вон туда.
- Спасибо, дядь.
- А он вам зачем?
- А чо он ходит?
- Я тоже подумал: чо он ходит? Будьте здоровы, мальчики.
- Никто его не нанимал! – крикнула на Койна хозяйка. – Никому он не был нужен!
Из соседней комнаты приковылял ребенок на страшно кривых лапках, схватился за хозяйкину юбку и заныл. Та взяла его на руки.
- У него была очень хорошая работа в тюрьме. Знаете, как ему носили? Как пели. Мы построили весь этот дом года за два, теперь сидим в последних двух комнатах. Все кончилось! Он кому-то лицо разбил, не тому, кому надо. Вроде висельник и висельник, какая разница, с целым лицом висеть или с половиной. А потом все так хитро перевернулось, и оказалось, что висельник чей-то сынок, и его отпустили, а Пимблтона – со двора долой. Сначала он пристраивался, старался, крутился, потом запил. Запил – начал драться. Сам половину зубов оставил и у меня половину вынул. Потом попал в тюрьму, и все на этом.
- Не может быть, чтобы все! Получается, его в тюрьме пристрелили, а это явная нелепость, - возразил Койн.
- Еще издеваться надо мной будешь! – закричала хзяйка. – Убили его, насмерть застрелили! Вот я бы встретила того мерзавца, я бы ему глаза шилом выпустила!
Койн невольно сделал шаг назад.
- Ну-ну, так прямо и выпустила бы! Пигалица… Ты лучше подумай: вот, нанял какой-то прыщ твоего Пимблтона ради своих скверных интересов. И вот теперь Пимблтона убили, а где же наниматель? Он разве пришел, извинился, принес денег? Наверняка нет. Разве так делается? Вспомни, что это был за человек, и мой лорд его ух как накажет. Вспоминай, умница, мы сейчас с тобой на одной стороне, в едином интересе.
Тут дверь за его спиной распахнулась, и Койн, чувствительный к холодному дыханию будущего, едва успел пригнуться и закрыть голову руками. Парни с дубинками увидели, что они подоспели к соседке вовремя, и по разу врезали чужому человеку между лопаток, а когда размахнулись, чтобы ударить вдругорядь, сержант вскочил и с первого удара повалил одного брата с ног. Ребенок, до того со стариковской серьезностью наблюдавший с рук матери за происходящим, разинул удивительно большой рот и закричал «ой сатанасатанасатана», - может быть, единственное слово, которое знал. Женщина вышла из ступора, убежала в соседнюю комнату и заперлась там. Койн повернулся ко второму противнику и в тот же миг получил звонкий удар дубинкой в бровь, отчего сам повалился с ног. Первый брат встал, второй снова занес дубинку, Койн вскинул перед собой обе руки и закричал:
- Под виселицей ходите, я работаю на Мередитта!
- Ну и чо? – ответил один.
- Чо тогда приперся? – спросил второй.
- За Пимблтоном! – крикнул Койн.
- Так его тут уже сколько дней нет, - ответил второй, мирно положив дубинку на плечо. – Он в богадельне, болеет. 
- Чем? – сделал круглые глаза Койн.
- Прострелом, - ответил один брат и оба заржали. 
- Ребят, ребят, вы сейчас можете неплохо заработать, - сказал Койн, потрогал бровь и посмотрел, сильно ли испачкались в крови пальцы. – Показываете мне богадельню, и мой лорд платит вам за это нормальный гонорар. Идет?
- Что-то сомнительно.
- Нормально – это сколько?
- Ребят, все решаемо! Переговоры – начало сотрудничества! – кисленько улыбнулся сержант. - А ты.. – Койн обернулся в сторону закрытой двери, - Сука глупая!

Корабль женщины, держащей себя за уши

В круге света от фонаря красное, перекошенное опухолью лицо Джека Треуха – неестественно раздутая щека, висок и покрытое волдырями верхнее веко - появлялось и снова уходило в темноту. Почувствовав себя плохо, Джек лег на живот и повернул голову на бок, здоровым ухом вниз, так он лежал и теперь. Фонарь на кольце, продетом в отверстие потолочного бимса, оставался относительно неподвижен, а гамак Джека несильно раскачивался, то вынося его лицо в круг света, то снова пряча. Доктор Пенн и капитан Литтл-Майджес сидели с двух сторон от него, один на бочке, другой на ящике, и переглядывались. 
За весь день 16 июня капитан не отдал ни единого распоряжения, ни один матрос не поднимался на марсы, и корвет «Память герцога Мальборо» шел под теми же парусами, что в спешке подняли накануне, стремясь уйти от берегов безымянного острова, - это гнев лорда Финдли парализовал жизнь корабля. День несчастий начался с того, что, попустительством лейтенанта Пайка отрезвившись после многодневного запоя, сэр Джон ранним утром вышел на палубу и потребовал назвать точное местонахождения «Памяти», а также точнейшее расстояние до Нового Амстердама. Капитан решил, что лед между пассажиром и старшим командованием достаточно растоплен, чтобы можно было говорить о подобных вещах начистоту. Когда он небрежно и с улыбкой рассказал, что находятся они неподалеку от того, что называть неприлично, а точнее определить местоположение не представляется возможным, последовала буря. Финдли пребывал в посталкогольной меланхолии и огорчился сильнее, чем мог бы при иных обстоятельствах. Он схватил Литтл-Майджеса за шейный платок и выволок со шканцев на шкафут, демонстрируя собственный непреодолимый страх перед потерей власти над течением событий. На шкафуте он заставил кэпа смотреть вверх и тыкал пальцем в грота-рей, крича, что именно там кэпу болтаться. Лейтенант Пайк, ставший свидетелем сцены, молчал, держал руки за спиной и не поднимал глаз: ему стало стыдно за обоих, в особенности – за своего капитана, которого настиг паралич воли. Кэп отчаянно боялся Финдли и сдался без единого слова. «Мы можем определить широту», - сквозь нервный смех проговорил Литтл-Майджес. Это была правда: Пайк умел обращаться с триангуляционными приборами, а Пенн ладил с математикой, вместе они могли бы с горем пополам найти ту прямую линию длиной в месяц пути, на одном из участков которой сейчас волею божьей находились. Сам капитан в деле навигационных вычислений был нулем. «Так определяйте!» - чуть не со слезами на глазах крикнул Финдли и замахнулся тростью. Лейтенант не выдержал более оставаться свидетелем скандала и ушел на поиски Пенна. Тот, как выяснилось, лежал у себя и жестоко болел после приема датуры. Поднять его удалось лишь ко времени, когда полдень давно миновал. Триангуляционные замеры следовало проводить ровно в полдень, и это известие вызвало вторую волну ярости лорда Финдли. Он пообещал уголовное разбирательство каждому, кто прикоснется к парусу или веревке до того момента, как ему истинно и подробно сообщат, в каких широтах находится корабль и куда он продвигается. Капитан сказал «хорошо» и ушел к себе. Пайк не мог сказать «плохо» , если капитан сказал «хорошо», потому тоже покинул палубу, намереваясь далее сколько потребуется лежать в своем гамаке носом к стене, и катись оно все. Что касается команды, мало кто понимал гибельность праздного дня в море, слишком хорошо зная гибельность рабочих дней: никого не пришлось дважды просить ничего не делать. Один только док привидением бродил по верхней палубе среди пушек и бездельничающих морячков и учился заново ощущать себя на этом свете после воронки дурманных кошмаров. Так прошел день, пока в сумерках Пенн не спустился в кубрик, посмотреть, отчего матросы не дрыхнут в трюме, а трутся на палубе под солнцем, и где Треух.
Фонарь стоял на месте, гамак качался, разорванный хрящ в ухе между обескровленных полосок кожи желтел как начинка. 
- Мое счастье, что не загнал иглу под ноготь, пока шил. А то бы и мне конец, - нарушил тишину Пенн. Услышав человеческий голос, Джек забеспокоился и стал высматривать что-то на потолке своим налитым кровью глазом с деформированной радужкой. Не имея возможности повернуть голову, он видел только потолочную дранку и фрагмент бимса с фонарной цепью.
- Как мне теперь душу свою спасти? Человеком ли я умру-то теперь? – спросил он у кого-то.
Никто из матросов на эту ночь не пришел спать в кубрик, где лежал заболевший. Все отвязали свои гамаки и ушли ночевать на палубу. В команде было немало опытных профессионалов, служивших в эскадрах, иные из которых до половины состава теряли в эпидемии желтой лихорадки, более точно называемой испанцами «черной блевотиной» , – они тоже предпочли удалиться. 
– Человеком, - сквозь зубы ответил Пенн и принялся раскуривать трубку. – Не выдумывай…
– Джек, - обратился к больному Литтл-Майджес, – ты присоединишься к свите Иоанна Крестителя. Он тебе дважды покровитель: по имени и потому, что он покровитель всем лишившимся головы, або какой-нибудь ее части. Отличная участь, как у короля Карла, а ты скулишь. 
Некоторое время они просидели в тишине. Пенн дымил крепкими клубами, Литтл-Майджес тоже достал завернутую в вышитый платок трубку, продул ее и почистил пальцем чашечку.
- Во время чумы мы ездили в Ипсвич, - вдруг сказал Пенн. От первой выкуренной за день трубочки его взгляд прояснился. Налитый кровью глаз Треуха заворочался в глазнице; Джек искал источник голоса. Пенн рассмеялся. – Ну и дыра же этот Ипсвич. 
Литтл-Майджес отвлекся от трубки и уставился на Пенна.
- А чтой-то ты вдруг ее, нечистую, помянул? – спросил кэп и тут же сам ответил на свой вопрос, - Ты думаешь…. ?
Док кивнул, вынул изо рта трубку и ткнул мундштуком больному под ухо. 
– Вот бубон. А ты думал, что это?
Кэп ссутулился и посмотрел на Пенна снизу вверх.
- Я думал, просто болезнь. Болезнь вообще. Ты уверен? Это точно она? 
- Крайне вероятно.
Литтл-Майджес внезапно выпрямился, улыбнулся, хлопнул себя по коленям, встал, сказал: «Годится!» - и ушел наверх. Пенн проводил его взглядом и с любопытством потрогал пальцем опухоль на голове Джека. «Или нет…»
Капитан выбрался на палубу, где на шканцах темной в сумерках и неподвижной фигурой стоял лорд Финдли, отряхнулся, приосанился, снял шляпу, взъерошил волосы на макушке вокруг лысины-тонзурки, нахлобучил шляпу и, топая, направился к пассажиру.
- А ветер-то какой хороший! – во всю глотку гаркнул Литтл-Майджес прямо у него за спиной, - Вест! Прямо-таки вест-вест тень вест, а мы на месте полощемся как цветочек в проруби!
Финдли обернулся и смерил капитана взглядом, который должен был заставить замолчать его, но кэп нарочито смотрел мимо своего пассажира и делал запрещенное – командовал.
- Увалимся под ветер! Джек, что ты там в носу копаешь, становись к штурвалу, поворачивай фордевинд! Кливер долой, фок, грот, крюйс, бизань, марсели обрасопить по ветру! Грот-брамсель долой. А, не, оставьте, быстрее пойдем. 
Кое-кто из матросов не торопился трогаться с места. Одни, соскучившись за день, весело откликнулись на призыв поработать, начисто забыв о дневном посуле Финдли провести по уголовной каждого, кто притронется к рангоуту. Литтл-Майджес, изящно качнув корпусом, обошел пассажира по левому галсу и отправился сперва на полуют, а затем на бак – наводить порядок. Те, кто отнесся к приказу с недоверием, получали отеческого пинка под зад или в почки. Капитана словно подменили, да и сэр Джон был не тот, что днем. Финдли исчерпал источник энергии, помогавший утром волочить капитана за грудки. Кроме того, он проголодался, но подойти наугад к какому-либо матросу и потребовать себе провианта не мог по труднообъяснимым причинам. Он верил, что есть вещи, которые должны делать за него другие люди. Даже подойти и сказать «Эй ты, как бы тебя ни звали, мне нужна куриная нога, галеты и спиртное - какое осталось. Если это будет сбродивший сахар-сырец, я огорчусь, но не слишком» - работа, которую должен выполнять человек определенного статуса, ниже члена палаты лордов. Именно таким был мир в голове лорда Финдли. Проведя без мяса и подбадривающих напитков целый день, он устал, измотался, стал казаться еще старше, чем был и желал, чтобы все наладилось без него, само по себе. Он выдохся, а Литтл-Майджес отчего-то – нет. Кэп испытывал разнообразные унижения целый день, но сейчас стоял на палубе, энергичный и веселый, как кокер-спаниэль. Финдли почернел лицом и сам подошел к нему.
- Я тебе запретил произносить команды, я дал совершенно ясные указания на этот счет. Думаешь, ты здесь деспот? Ты лысеющий шут, ты получил свою должность в результате ошибки, нелепого анекдота, я верну тебя туда, откуда ты вылез, нет, еще лучше – я даже не буду настаивать на высшей мере, но я добьюсь, чтобы в Плимуте ты солнца дальше пристани не увидел. А теперь разворачивай, - Финдли стал говорить все тише, вытягивая губы и приближая лицо к физиономии кэпа, - разворачивай эту бадью обратно, мы будем стоять на месте, пока я ты не скажешь мне, где мы находимся. 
- Вы возвышаете меня до равного себе личной ненавистью? Это очень трогательно, большая честь для меня, и я это очень ценю, - с веселостью фарфорового болванчика ответил Литтл-Майджес, - Но позвольте, я объяснюсь. Обстоятельства изменились. Не так давно я действительно пошел у вас на поводу и вел корабль днем на запад, менял курс на нужный мне каждый раз, когда вы засыпали. В результате я запутался хуже, чем если бы стал двоеженцем. Кстати, самый дурацкий грех из возможных, вы не находите? Так вот, в результате мы заплутали, высадились там, где высаживаться не следовало бы, и теперь - неприятный сюрприз: среди нас один зачумленный. Чума – значит заболевают все, выживает половина или четверть. Теперь представьте: выжившие в цинге и бредят, им и паруса как следует не выставить, а они у берега какой-нибудь богом забытой Сильвании. Что им, зимовать под елкой? Нет, мы пойдем домой, мы пойдем строго на восток. Я это делаю для той четверти, которая выживет, понимаете меня? Мне было бы очень неприятно лишиться состояния и целостности шейных позвонков, но теперь обстоятельства позволяют мне проявить в полной мере присущую мне отвагу и пренебречь вашим мнением. 
Лорд Финдли замолчал и некоторое время смотрел с ненавистью в пространство перед собой. Перед его глазами встал майский день шестьдесят пятого, когда он последним выходил из дома, чтобы ехать в северные пригороды, где, как считалось, воздух был здоровее. Впереди него, держа платки у лиц, шли обе его ныне покойные кузины, и теперь их бледно-серые платья стояли перед внутренним взором Финдли. Сам он тогда едва достиг двадцатилетия. От порога до ступенек экипажа он смотрел только под ноги, на собственные тощие колени, которые казались ему далекими, чужими и непослушными. Он боялся, что сейчас не выдержит собственного веса. Ему под ноги бросился чумазый ребенок, лет четырех, голубоглазый цыганенок или нищий. Если он выжил, то был теперь в одном возрасте ровесник Майджеса и Пенна. С демоническим визгом и хохотом младенец схватился за полы жюстокора Финдли. В одной руке демонического существа была не то дохлая крыса, не то сгнившее яблоко. Баронет поднял обе руки, чтобы демон не коснулся его рукавов в одной руке была трость, и закричал жутко, протяжно и беспомощно, а потом от отчаяния и ужаса ударил ребенка тростью, чтобы тот оторвался, сгинул, не трогал его больше. Финдли несколько раз облизнул губы и, наконец, спросил:
- Кто заболевший?
- Он в кубрике, - ответил Литтл-Майджес. 
- В мою каюту перенести бочонок, который еще не открывали, и солонину, самую соленую. Ту, к которой заболевший не прикасался, - быстро сказал Финдли, развернулся на месте и ушел, шагая широко, словно боялся подхватить чуму на подметки. 
- Олух царя небесного, - беззлобно проговорил кэп ему вслед. 
И была ночь, и было утро. Завершились первые сутки с того момента, когда корвет «Память Герцога Мальборо» поднял паруса, круто изменил курс и пошел на восток. Атмосфера установилась гнетущая. Финдли не показывался на палубе, матросы работали беспрекословно, но в кубрик идти по-прежнему отказывались. Джек Треух никак не умирал, хотя дышал с трудом, под опухолью скрылись уже оба его глаза, а какая дьявольская сила продолжала поддерживать в нем жизнь, док не знал. С того момента, как Финдли покинул верхнюю деку и забаррикадировался с солониной у себя в каюте, Литтл-Майджес вновь утратил всю свою напускную веселость, спал с лица и почти не притрагивался к спиртному. Даже доктор Пенн и лейтенант Пайк ни разу не высказались друг о друге в обычном тоне. Сталкиваясь то на полуюте, где Пайк проверял положение гафеля, а Пенн смотрел на пенную полосу за кормой, то на полубаке, где Пайк внезапно появлялся среди матросов, прекращая тем самым разговоры, а Пенн стоял и без движения созерцал пустую точку впереди, они обменивались взглядами, и один говорил: «Скверно», – а другой отвечал: «Пожалуй». 
К сумеркам натянуло туман. Плотная дымка тащилась лоскутами над самой поверхностью моря. Уверенный, что на много миль вокруг нет ни единого корабля, капитан все же отрядил одного матроса на нос ударять в колокол каждые полминуты. Офицеры и док топтались на шканцах, и каждый норовил стать спиной к грот-мачте. Никому не хотелось в этом тумане оставлять спину открытой.
– Мы сделали круг и вернулись в наше позавчера? – спросил Пенн, не зная, как точнее назвать виденный ими остров.
– Позавчера не было тумана, – обернулся Пайк.
– А я отчетливо помню, что был, – надулся Пенн.
– О да, отчетливо – это о тебе! – воскликнул Пайк, а Литтл-Майджес оглянулся и жестом попросил обоих говорить тише, как будто опасался того, кто сидит в тумане. 
Все трое замолчали.
– Вижу слева по борту! – протяжно крикнул человек с марсов.
Кэп, док и лейтенант дружно бросились к левому борту и выстроились плечом к плечу, напряженно вглядываясь. Обзор им загородило крыло тумана, белое и жирное. Литтл-Майджес повернулся и посмотрел вверх, на марсовую площадку, придерживая шляпу рукой.
– Что видишь? – зычно крикнул он.
– Хрен его знает, уже не вижу. Но было оно большое.
– Больше парусов! Переложить руль, идем правым галсом! – закричал кэп и принялся остервенело крутить кольцо подзорной трубы, ища в густом молоке проблеск или очертание. – Черт бы нас всех… Кто бы это ни был, нам сейчас ни с кем не надо встречаться.
– Отменяю, – прозвучал властный голос с юта. Пенн и Пайк обернулись, чтобы увидеть, как лорд Финдли выходит из-за бизани. Он вышел в одной рубашке, кюлотах и чулках, без верхней одежды, милосердной к пузатым и толстобедрым. – Остановить корабль и ждать. 
Литтл-Майджес не обернулся к нему, только тяжелее облокотился на планширь. 
- Стоит ему появиться, все настроение пропадает, – проворчал он так, что услышал его только Пенн, стоявший совсем близко, а Пайк, стоявший чуть поодаль, уже не услышал. Сэр Джон сделал еще несколько шагов, опираясь на свою многофунтовую трость и встал прямо, глядя сквозь кэпа и лейтенанта в море.
– Пайк, – сказал он, растягивая гласную, – назначаю вас временно командующим судном. Донесите мое распоряжение до матросов.
Литтл-Майджес все так же стоял к Финдли спиной, опираясь локтями и брюхом о фальшборт, и делал вид, что смотрит в трубу, на деле же смотрел прямо перед собой. Пайк наклонился к своему капитану и сказал вполголоса:
– Я не собираюсь ему подчиняться.
Литтл-Майджес глубоко вдохнул, как будто собирался выпрямиться, встать лицом к Финдли и велеть ему ступать обратно в каюту, – но так и не двинулся с места. 
- Скажи, что я не должен ему подчиняться, - попросил Пайк. Кэп ничего не сказал в ответ. Лейтенант вздохнул, поправил парик и пошел к баку, отдавая распоряжение взять все паруса на гитовы, чтобы лечь в дрейф. Пенн остался стоять рядом с кэпом, глядя на носки своих сапог. Финдли прошел мимо обоих и с презрением посмотрел на Литтл-Майджеса, как будто плюнул на спину – а тот все делал вид, будто что-то рассматривает с помощью трубы в кромешной светящейся стене. С салингов грота донесся далекий голос:
– Вижу его мачты. Он огромный!
– Чей флаг? – не выдержал, обернулся и закричал Литтл-Майджес.
– Не вижу! 
Верно, в тот самый момент солнце, невидимое в тумане, упало за горизонт. Темный туман наполнился призраками. Пайк съежился и вцепился в фал, закрепленный на кофель-нагеле. Ему во внезапно наступившей темноте померещились очертания трехдечного линейного корабля, пузатого, как чрево земное, в неминуемой близости от «Памяти герцога Мальборо», и он уже предвидел страшный удар, а потому схватился за первое, что попало под руку. Но удара не последовало, тень мощного корпуса расплылась и потеряла форму. Но следом за ней шла другая такая же тень, и еще, и еще. 
– Отсалютовать! – махнул тростью Финдли. Литтл-Майджес обернулся на него – туман и темнота скрывали лицо сэра Джона, и только бортовой фонарь подсвечивал в мареве его яйцевидную фигуру. 
Приветственный залп корвета прозвучал как в подушку. На «Памяти» все притихли, ожидая, что последует в ответ. До четверти часа прошло в ожидании. Ни огня, ни колокола не было на том корабле, который невидимкой шел где-то рядом. 
– Он там, - говорили на палубе, - Я его чую.
- Нет, там, – отвечали другие и показывали в противоположную сторону. 
Прошло не менее получаса. Наконец что-то изменилось – как будто ветер подул с новой силой, туман стал прозрачнее, и слева по борту от корвета возник линейный корабль. Чтобы взглянуть на его бушприт, людям на «Памяти» приходилось задирать головы. Литтл-Майджес вздрогнул и припал к трубе. Он осматривал, как натянут такелаж, какие паруса выставлены, и отчаянно искал глазами опознавательный знак страны или торговой компании, хоть бы размером с половину салфетки, но ничего не видел. Бушприт линкора поравнялся с полуютом корвета в такой чудовищной близости, что со шлюпки «Памяти» можно было потрогать обшивку надвигающейся махины веслом. Лейтенант Пайк увидел громадину с бака, где пытался заставить оцепеневших людей справиться с кливерами. Он подбежал к борту, перегнулся через планширь и сощурился, пытаясь разглядеть и узнать корабль по ростру. Света с борта «Памяти» на нос линкора падало достаточно, но блинд провисал, загораживая и ростровую фигуру, и большую часть форштевня. Затем Пайк увидел, что фор-стень-стаксель не закреплен шкотами и болтается как на бельевой веревке. Лейтенант решил, что линкор только что вышел из боя. Это значило, что в здешних водах бродит еще один такой же левиафан. Пайк медленно отступил от борта и, ускоряя шаг, направился к корме, к Финдли, чтобы попытаться внушить ему необходимость скорейшего бегства. Он отдавал себе отчет, что вряд ли посмеет давать сэру Джону советы, но хотел оказаться рядом с ним в тот момент, когда шквал огня пройдет по палубе. Если после первого залпа оба останутся в живых, советы станут уместны. 
Тем временем кэп рассматривал приближающееся судно и приходил к выводу, что весь бегучий такелаж находится в страшном беспорядке, хотя ни корпус, ни паруса не несут следов ядер и книппелей. На баке – ни души, на правой скуле – ни единого человека. Литтл-Майджес снова обернулся туда, где на палубе неподвижно стоял Финдли. «Не знаю, что сгубило команду этой лодочки, а нас сгубит твоя ослиная башка», – свободно и непринужденно подумал он.
Пенна заворожило медленное движение линкора мимо дрейфующей «Памяти». Блинд прошел так близко, что повеяло старой влагой в парусине. Затем мимо проплыл ростр, украшенный фигурой страшно кричащей старой женщины, которая держала себя за уши. Доски бортов, уходящие под форштевень, несли у ватерлинии гроздья круглых моллюсков, как собственную запасную пену. 
За спинами у кэпа и дока вновь появился Финдли. Он окинул линкор таким взглядом, словно уже купил его, утвердил трость между носков туфель, вдохнул и крикнул:
– Кто капитан? Мне необходимо перейти на ваш борт! Эй, я плачу по пять шиллингов каждому на этом корабле, если вы доставите меня в Новый Амстердам!
Несколько секунд стояла абсолютная тишина. Пайк уже подошел с бака и встал поодаль. Глупое и неуместное поведение пассажира, очевидно, причиняло ему невыносимые моральные страдания, но он молчал. 
Внезапно совсем рядом с Пенном, на расстоянии больше необходимого для рукопожатия, но меньше пистолетного выстрела, со стуком открылся пушечный люк, и рядом с жерлом двадцатичетырехфунтовки появилось лицо человека. Этот несчастный был без шляпы, со всклокоченными волосами, такой же изрыже-белобрысый, как Пайк, и невероятно бледный. Он протиснулся в порт одним плечом и крикнул «Помогите!» Его глаза, такие же бесцветные, как у Пенна, были распахнуты так же широко. Своей длиннопалой пятерней моряк с линкора тянулся к доку – они были друг от друга, наверное, на расстоянии прыжка, но все же больше расстояния двух вытянутых рук. Пенн смотрел в глаза моряка, моряк – в глаза Пенна. Это длилось секунду, другую – затем кричавший исчез в недрах судна, а люк захлопнулся. Крик услышали все на «Памяти», не пропустил ни один. Финдли в ужасе стал отступать назад, его нижняя челюсть ходила ходуном, а трость он теперь держал обеими руками прямо перед собой, будто желал отбивать ею удары. Пайк подбежал к борту и вопросительно посмотрел на капитана. Тот медленно опустил подзорную трубу. 
– Обводы, – сказал он тихо.
Пайк с тревогой посмотрел ему в лицо.
– Что?
– Обводы, – повторил кэп и руками показал вокруг себя что-то вроде кринолина, а потом закричал, – Она, сука, вон пузатая какая, она нам сейчас борт продавит! Все паруса! Руль переложить! Вправо два, три румба, сколько сумеем! Живо, живо!
Никогда еще матросы не бежали исполнять требование с такой готовностью и – молча. Был слышен только топот ног. Литтл-Майджес ушел на полуют, Пайк ринулся обратно на бак, и только Пенн остался стоять, не в силах оторваться от зрелища могучего тела корабля, которое, приближаясь, выгибалось от скулы к борту, словно льнуло к «Памяти». Вдруг на корабле-призраке показалась еще одна человеческая фигура: кто-то стройный и быстрый перелез через высокий борт, спустился по вантам на руслень и нагнулся низко, словно намереваясь прыгнуть на палубу корвета. Пенн поначалу подался вперед, чтобы помочь второму уцелевшему покинуть борт демонического линкора, но тут же отпрянул. 
– Пенн, какое счастье, что это вы! Пожалуйста, позвольте мне перейти к вам. Они сошли с ума. Они делают что-то очень неправильное. Я хочу уйти от них, пожалуйста.
– Дорогой Мельхиор, мне очень приятно видеть вас снова, – пряча страх за холодностью тона, сказал Пенн. Он догадался, что лишь его неприветливый взгляд удерживает демона от того, чтобы перепрыгнуть на палубу. – Никаких движений. Я отвечаю за жизни людей на этом корабле и своей волей никого из ваших единоплеменников, кем бы вы ни были, сюда не пущу. 
Не сводя глаз с собеседника, док медленно пошел к баку сообразно тому, как линкор двигался мимо корвета. Мельхиор вцепился в ванты так, что кожа на его пальцах отчетливо стала голубой. 
– Пенн, не шутите так. Вы бы знали, в какой ситуации я нахожусь. Они решили, что им не повредит то, чего они не видят. Они нападают на людей, теперь уже сознавая в полной мере моральную ответственность за это. Они теперь и вправду монстры. Пенн, поверьте мне, я не такой. Я уже несколько дней ничего не ем!
– Я верю, – без выражения ответил Пенн. 
Мельхиор почти плакал, но попытался улыбнуться.
– Мне есть, что еще вам рассказать. Я очень многое хочу вам рассказать, это нечто такое, что было бы полезно для вас!
Пенн на несколько секунд задумался. Мельхиор улыбнулся еще теплее и по его щекам скатились слезы. 
– У меня остался один заболевший после вашего укуса. Заразно ли это и чем мне его лечить?
– Не заразно, – затряс головой Мельхиор и, рискуя свалиться в узкое черное пространство между бортами, полез в карман. – Все очень удачно складывается, у меня есть с собой хорошее лекарство, от этого случая оно тоже должно помочь. Я надеюсь, они не закончились… Сейчас, одну минуту. Какое счастье, осталось! Вот.
И он протянул Пенну прозрачную мензурку с прозрачным снадобьем. Доку пришлось встать одним коленом на планширь, чтобы принять склянку – левую руку он при этом завел за спину. 
– Одна инъекция внутривенно, и все. У вас же есть шприцы? Вы умеете это делать? Теперь я могу перейти?
Мельхиор тараторил, улыбался, а слезы все текли по его лицу. 
– Нет, – ответил Пенн и наставил на него пистоль. – Заряжено серебряной пулей, лугару. Я уже сказал, что не могу подвергнуть людей опасности. 
На лице демона не появилось ни гнева, ни удивления. Он как будто с самого начала не верил, что все может кончиться хорошо. Пенн уже поднимался на полубак. 
– Это линейный корабль. Посмотри в трюмах – там должны быть стойла со свиньями. В хорошей суссекской свинье крови втрое больше, чем в человеке. Режь их, и твоя совесть будет чиста, мало ли что творится вокруг, – стараясь сохранять бесстрастность, сказал док, хотя у него дрожала рука с пистолетом и срывался голос – он не привык поступать таким образом, каким поступал сейчас. 
– Я их не отличу! – закричал Мельхиор.
В тот же вдох ветер наполнил отпущенные паруса «Памяти», корвет начал разворачиваться, и полоса воды между Пенном и демоном поползла вширь. Еще через несколько секунд все, кто стоял на палубе, попадали с ног – «Память» врезалась левым углом кормы в штирборт линкора. Треск и грохот. Из развороченного порта линкора вывалилась пушках и с минуту висела на веревках, пока они не оборвались. Двадцатичетырехфунтовое орудие перевернулось в воздухе, вингардом чиркнуло по корпусу корвета, выбило щепу и ушло в воду, дав еще одну тяжелую волну в бакборт. Пенна вовремя схватил за шиворот Пайк и они вдвоем повалились на палубу. От удара пистолет в левой руке дока выстрелил, пуля прошила правый фальшборт и упала в невидимое ночное море. Не вставая, Пенн осторожно разжал кулак правой руки. Мензурка осталась цела. 
Литтл-Майджес, едва поднялся на ноги, крикнул матроса – сбегать и проверить, что творится внизу. «Святой Эйдан, святой Николай, только не под ватерлинию, неделю пить не буду», – говорил про себя кэп, пока матрос не вернулся. 
– В трюме воды нет! – объявил он.
– Спасибо! – крикнул кэп и начал усердно творить крестное знамение.
– Только выше ватерлинии дыра в бочине вот такая! – добавил матрос и показал руками неопределенно великую брешь. 
– Да и хер с ней! – ответил кэп, продолжая сотворять честной крест. 
Линкор уходил обратно в туман, и его окна на корме, хоть и не подсвеченные ни единым огнем, были видны еще долго.

Хороший слуга

Утром 17 июня лорд Мередитт и сержант Койн прибыли в Смитфилд. Там, в госпитале при монастыре святого Варфоломея, нашел временное пристанище и плохой бесплатный уход раненый Пимблтон. 
Зелено-золотой экипаж медленно продвигался по базарной улочке вперед, зажатый тихоходными возками и телегами. На смитфилдский мясной рынок везли и тащили свежатину. Выглядывая время от времени в окошко, Койн видел людей в рубашках с разводами от старой свиной крови на спине, идущих и едущих в одном с ним направлении. Невидимый для них, за кисейной занавеской, он в полудреме представлял себя на передке хорошо загруженной телеги и думал, что лучше – завести свою ферму или заняться перекупкой. Между людей и телег неторопливо шли большие молчаливые собаки. Они одни легко меняли направление движения в толпе, пробегали под днищем телеги, уворачиваясь от кнута, исчезали и возникали, путались под ногами и мешали повернуть. Опасному потребовалось проявить все кучерское мастерство, пробы пристать к воротам святого Варфоломея. Две псины тоже выпали из всего потока и встали, вяло шевеля хвостами, возле кареты. По неявной причине они не видели разницы между боенным рынком и двором больницы. 
Койн выпал из сонных мечтаний оттого, что Мередитт, перегнувшись через его колени, открыл дверь с его стороны. «Ты вперед, а я подожду тебя здесь», – сказал он и толкнул Койна в плечо. Сержант вылез и в нерешительности обернулся. Сэру Юэну понравилось оторопелое выражение его лица: сам он воображал, что похож сейчас на замершего в засаде хищника, идеальное тело из стальных мышц, и что глаза его едва ли не святятся желтым из глубины кареты – потому на лице Койна сейчас видна эта тревога. Между тем, сержант смотрел боевую колесницу своего хозяина, которая еле-еле прошла в ворота, и, встав боком, вместе с парой кобыл перегородила проход и выход, понимал, что тайна их появления здесь умерла и похоронена. Койн так и видел, как по ту сторону каждого из темных окон, выходящих во двор, уже собрались два-три монаха или трудника, как они показывают пальцами, обмениваются мнениями и смеются. Он также ни секунды не сомневался, что по ту сторону каждого второго окна уже назвали фамилию владельца экипажа. «Но где мне знать… Таков, должно быть, план», – подумал Койн и побрел к дверям печального дома. 
Пимблтон отыскался во флигеле, стена которого до окон была занесена мусором как снегом. Несчастливый убийца лорда Финдли лежал на койке возле окна, укрытый одеялом до подбородка – так, что Койн не мог видеть, в каком состоянии его рана, и подлинно ли из нее полезли мелкие косточки. Возле одра пахло лилиями и тухлыми яблоками. На соседних койках лежали умирающие – от лихорадки, побоев, огромных плотоядных глистов и бог знает чего еще. Кто-то приподнимался на локте и мутно смотрел в угол у окна, куда пришел гость, тщась развеять свою предсмертную скуку, кто-то испытывал боль в воспаленной голове от шума и начинал громче стонать, чтобы заглушить звук шагов. И только один чудом выздоравливающий в этом питомнике смерти, мрачный джентльмен с ампутацией нескольких пальцев стопы, которую он выставил на воздух, сосредоточенно ловил и давил насекомых на одеяле, не обращая на вошедшего никакого внимания.
Услышав Койна, Пимблтон открыл глаза, некоторое время щурился, но не мог вспомнить, кто перед ним. Сержант встал вплотную к кровати, не гнушаясь вони, и только мысль о том, что он виновен в нынешнем положении человека перед ним, доставляла ему некоторые неудобства.
– Кто тебя нанял? – спросил он мягко. – Ты только скажи, и я уйду.
В ответ Пимблтон прожевал какое-то слово. Едва проснувшись, он еще не понимал, что к чему; а может быть, ему давали макового молока. Койн потормошил его. Ощущения были такие, будто под одеялом лежит недоразделанная туша, и если ее потрясти сильнее, она развалится. Койн убрал руки за спину. 
– Кто тебя нанял? Ты лучше говори… А то – того… Слышишь? Того!
Койн повысил голос, хотя чем больше чувствовал необходимость перейти к угрозам, тем больше смущался. Джентльмену, давившему животных на одеяле, разговор показался оскорбительно громким, и он в грубой форме потребовал уважать последний труд умирающих. Койну от внимания здоровяка стало не по себе. Он кивнул ему, прижал палец к губам, обещая не шуметь, и снова повернулся к Пимблтону.
– Ты лучше говори! – шепотом повторил он.
Вдруг Пимблтон вздрогнул и широко открыл глаза, которые теперь казались нежно-голубыми. Он бессмысленно обвел взглядом потолок, покосился на окно, затем на вшивого соседа и внезапно увидел круглое лицо Койна, которое висело перед ним на накрахмаленном воротнике. Некоторое время раненый моргал набрякшими темными веками, потом его взгляд прояснился.
– Ага… – проскрипел Пимблтон и растянул рот в улыбке. У него были хорошие, здоровые зубы, ими бы еще есть и есть. – Я тебя узнал. Ты шавка, крыса и никто. Я выполнил свою работу лучше, чем ты – свою. Я достоин служить серьезному человеку за большие деньги, а ты – шавка и неудачник.
Последние слова больной проговорил, плюясь и хрипя – его легкие уже стали приходить в негодность. Койн почувствовал себя свободнее.
– Ты не лайся, у меня в руках твоя жена и твой ребенок, – ответил он, повысив голос, но тут же вспомнил о грозном ловце блох, повернулся к нему и с робкой улыбкой жестами показал: чшш, не сердитесь, мы больше не будем шуметь, мы вполголоса.
– А это не мой ребенок, хоть с маслом его ешь, мне плевать. Шлюху тоже забирай, зачем она мне, – насупился Пимблтон и отвернулся бы лицом к стене, если бы мог. Потом подумал и прибавил: – И никогда ты от меня ничего не услышишь, ни слова, ни полслова, так что толку нет в твоей службе. Ты сдохнешь под забором и твой Мередитт сдохнет под забором, и… – он произносил бы новые и новые пожелания, но его голос совсем угас. 
– Хорошо же, – шепотом сказал Койн и вышел. 

Лорд Мередитт заставил всех повернуть головы, едва вошел. Высокий, он стал еще выше в своем огненном львином парике, и четыре крупные букли надо лбом касались притолоки. В экипаже всю дорогу он держал парик на коленях, чтобы не так сильно потеть, а теперь надел. Чулки с золотой канителью, позолоченный набалдашник трости, с золотом парчовые тесемки под коленями. Его наряд говорил: уж я-то буду умирать не так, как вы! Уж я-то буду ого-го как умирать!
– Так-так, – сказал Мередитт, обведя комнату взглядом. Койн встал рядом с ним, согретый его лучами. Серенькие глазки сэра Юэна остановили на блохастом и его товарищах. Бесцветные брови сошлись бы на переносице, если б могли – они кустились ближе к вискам. – Это что еще за барахло? Ты вел допрос при них?!
Сержант быстро осознал свою ошибку и втянул голову в плечи, но гнев Мередитта обрушился не на него. 
– Вон! – закричал сэр Юэн лежащим на кроватях подле Пимблтона. – Всех вон! Все брысь! 
Пимблтон дернулся и попытался приподняться – ему не был виден кричащий человек, но он узнал голос и испугался. Человек с ампутированными пальцами задумался, посмотрел на трость с широким набалдашником в нервно подрагивающих руках Мередитта, полежал с полминуты, глядя в потолок, а затем вскочил и заковылял в коридор. Пара швов на его ноге при ходьбе лопнула, и от порога он уже оставлял сукровичный след. Лежащие на других койках, те, кто еще был в состоянии, тоже стали подниматься. Мередитт повернулся к ним спиной и приблизился к койке Пимблтона.
– Ты поступил верно, что не стал называть имя при посторонних, – сказал сэр Юэн и ласково оскалился. – Ты хороший слуга, Пимблтон. А теперь, когда они все выйдут, мы поговорим.
Еще двое по стенке добрались до двери. Пимблтон приподнялся, в панике глядя, как они уходят, набрал в осколки груди больше воздуха и крикнул:
– Сэр Саймон!
Из больницы сэр Юэн вышел зеленый от гнева и шел, отмахивая тростью, так быстро, что даже более высокий, чем он, Койн, едва поспевал бегом. Мередитт остановился только для того, чтобы окликнуть трудника.
– Вот те гинея, - сказал Мередитт, - у вас лежит мой Пимблтон с жуткой гнойной раной вот здесь. Мучается – смотреть нельзя. Придави его слегка подушкой – жалко же. 
Трудник побежал исполнять, а Койн, оглядываясь на него, тронул Мередитта за рукав. 
- Милорд… - пробормотал он. – Вы бы… могли отдать эти деньги мне.
- Н-да? – поднял бровь Мередитт и сделал знак рукой труднику: а ну-ка вернись. Койн немного побледнел.
- Нет-нет, - сказал он. – Теперь уж в какой-нибудь другой раз. Теперь неловко.

Женщина с головой совы

- Я уезжаю из этого города! – закричал лорд Мередитт и пинком опрокинул стоявшее в галерее полукресло. Сорвал с головы парик и швырнул его на лестницу. Прошел в комнату ожидания приема и расшвырял там стулья. Перешагнул через последний, вошел в гостиную и упал на диван. Койн прошел следом за ним, аккуратно переступая через мебель. В руках он скромно держал шляпу, старался, чтобы его лицо не выражало эмоций, а про себя думал: «И даже сейчас мне нравится мое место службы». 
– Уеду в Берберию, Тартарию, Сиберию и еще дальше! – выкрикнул Мередитт и отбросил к стене обитую зеленым шелком ножную табуреточку. 
В гостиную через потайную портьерную дверь заглянул Опасный. В руках у него было отчищенное по краям блюдо с куриным пирогом. Со дня отъезда леди Мередитт, которая забрала с собой почти весь персонал, он исполнял, помимо кучерской, мажордомскую и камердинерскую службы.
– Ланчевать будете? – спросил он.
– Пошел к черту! – крикнул ему Мередитт.
– Как скажете, – пожал плечами Опасный. Еще не скрывшись за портьерой, он запустил лапу в пирог и стал выламывать кусочек из середины. С вечера ничего не евший Койн проводил его взглядом, в котором читалось многое. 
– Это бесчестно со стороны Саймона – прожить мирно столько лет, что газетчики успели забыть как его зовут… – Мередитт вскочил и стал ходить туда-сюда. Койн, чтобы не мешать ему, присел в угол дивана. – Он нашу политику-шмолитику вот где вращал! – Юэн остановился, чтобы показать некоторую фигуру из пальцев, и снова принялся мерить комнату шагами. – Это человек, который хранит полное молчание в парламенте. На моей памяти он вообще ни на одном заседании не был. Почему он?! – воскликнул Мередитт и взмахнул руками. У него над головой закачалась и зазвенела латунная люстра с пятью огарками и слезками богемского стекла. – Если бы я только мог предположить, что за всем стоит он… Да я бы в жизни не влез в эту воловью кучу!
Тут сэр Юэн замолчал, замер и медленно обернулся на Койна, словно сболтнул при нем лишнее. Койн покрылся мелкими капельками пота и постарался сосредоточиться на чувстве любви к своей службе.
– Да какого черта… – прошептал Мередитт будто бы лично своему сержанту, и Койн вспотел сильнее. – Тоже мне пуп земли… Я и Саймона найду чем вразумить!
Койн выдохнул и спросил с несколько вымученной улыбкой:
– Он что, большой человек? 
– Никто не знает, насколько, – тем же страшным шепотом ответил Мередитт, затем откашлялся и продолжил обыденным голосом. – Я даже не знаю, занимается ли он коммерческими проектами, и если да, то какими. У его жены есть земля за границей. Это все, что о нем известно. Откуда земля, кто такая его жена… Тьфу, теперь и не разузнать!
Мередитт подошел к придиванному столику – сейчас его занимали шахматные фигуры, расставленные к новой партии – своей широкой пятерней сгреб фигуры и принялся расставлять их по-своему, но тут же смахнул половину фигур на пол и посмотрел на Койна.
– Благодари Пимблтона, который каркнул во все воронье горло. О нашем интересе в деле Саймон узнает, скорее всего, к вечеру. Пойдешь спать, будь при палаше и пистолетах, понял?
Койн быстро закивал.
– Мне казалось, тут рыба помельче, и уголовным судом мы прикончим дело. Но ничего, я и с Саймоном найду, как сладить. Не бойся, он еще сам не знает, с кем связывается!
Без стука ввалился невежа Опасный – на этот раз из двери, ведущей в комнату ожидания приема.
– К вам с визитом, – сказал он. 
– Кто?! – зарычал на него Юэн.
– Об ком вы сейчас говорили, – ответил Опасный с важностью человека, воображающего, что владеет литературной речью. 

Тяжело опираясь на увенчанную резной лозой винограда трость, вошел старик. Казалось, он давно растратил свои жизненные силы, и сангва в его жилах вся уступила место флегме. Он был черен – траурная одежда, свидетельствующая не то о трауре, не то о длительной меланхолии, иссохшая дотемна кожа, глаза, такие же черные, как и круги под ними. Его лицо и руки были покрыты старческими пятнами, суставы – огромны и узловаты, даже парик – прошит серебряной нитью. Лорд Мередитт при его появлении отступил на полшага назад, а Койн замер на месте и смотрел испуганно и восхищенно, как в последний раз глазел на ярмарочное выступление человека-медведя и ребенка с клешнями. Гость приподнял голову, медленно осмотрел комнату, разжал похожие на кору губы и с пришепетыванием выговорил слова приветствия. Прошло несколько секунд в молчании. Мередитт то бледнел, то заливался краской. Он не знал, чего ждать. В окна и двери вломятся молодцы с мушкетонами, или войдет королевский секретарь с ордером на арест? Наконец, взгляд Юэна упал сжавшегося в углу дивана Койна. 
– Ты что, еще здесь? – взревел Мередитт, схватил со столика белую ладью и швырнул в сержанта, – а ну пшел!
Тот вздрогнул, подхватил шляпу и исчез в мгновение ока, не скрипнув половицей. Гость посмотрел ему вслед, сделал несколько неуклюжих шагов шагов, свидетельствующих о недавнем обострении подагры, и сел на диван, на еще теплую вмятину от зада Койна. 
– Думаю, вы понимаете, что неординарные обстоятельства заставили меня нарушить течение вашего дня, – сказал пришелец мягко. 
– Я очень рад вашему визиту, – ответил Мередитт и постарался придать своей осанке горделивость, хотя его плечи оставались поддернуты вверх, словно в ожидании удара по голове. Сэр Саймон улыбнулся, изогнув скобками глубокие морщины у рта, но тут же вернул своей физиономии выражение посмертной маски. 
– Нам нужно поговорить как представителям своего круга, отбросив игры в политику и экономику, – сказал сэр Саймон. – И вы должны поверить моему честному слову, как я поверю вашему. Надеюсь, вы готовы к такому разговору.
– Мне всегда приятно с вами поговорить с полной серьезностью, – ответил Мередитт нервно.
– Хорошо. Я нанял убийц для Финдли, – сказал сэр Саймон и гипнотически посмотрел на собеседника. – И я нанял убийц для него с его полного согласия. 
Мередитт попытался скрыть, что последние слова его обескуражили. 
– Я предполагал нечто подобное, – ответил он неуверенно.
– Я рад, что вы мне верите, – сказал сэр Саймон, наклонился вперед, опираясь обеими руками о трость. – Я объясню, как это случилось. Вы же хотите это знать? 
Мередитта больше заботило, куда девать руки. Он сейчас казался самому себе школяром и бесился. Он уже не мог выместить злобу на Койне, так как нельзя прогнать одного человека два раза, ни разу не пригласив, и ему некуда было деть переполнявшие его чувства. В детстве он слышал о сэре Саймоне в разговорах родителей, в зрелом возрасте знал о нем, что если имена самых богатых людей страны выписать в столбик, имя сэра Саймона появится раньше, чем потребуется перевернуть лист in quatro. Мередитт знал достаточно, чтобы не относиться к имени гостя с презрением, и слишком мало, чтобы хоть немного обуздать свой страх.
– Я очень рассчитываю, что вы сочтете возможным посвятить меня в это, – ответил он сквозь зубы. Сэр Саймон начал говорить, и по мере того, как он говорил, лицо сэра Юэна разглаживалось - он попадал под обаяние, обаяние. Похожее на гипноз.
– Извольте, - начал сэр Саймон, и его голос стал утрачивать старческую скрипучесть. Он говорил все более мягко и вкрадчиво. - Начну с того, что мы с Финдли не раз обсуждали происходящее в стране. Я видел, какие метаморфозы претерпевает его обычный оптимистичный взгляд в будущее. Постепенно он приходил к умозаключению – к которому тем же путем шел и я, – что человеку, придерживающемуся определенных взглядов, но также имеющему состояние, сейчас лучше приносить пользу отечеству в колониях. Но мое время ушло, всякое путешествие неминуемо станет для меня последним, а ему стоило продолжить борьбу за будущее. Так его отъезд стал делом решенным. Единственное – Финдли не хотел, чтобы это выглядело бегством от нашего, выразимся так, своеобразного правительства и нашей, позволю себе употребить такое выражение, экстравагантной системы судопроизводства. А вот страх перед неизвестным конкурентом, злопыхателем, якобы готовых пустить по следу наемных убийц, сохраняет честь родины беглеца, не так ли. Кроме того… Были бы вы там с нами, когда вы обдумывали все детали! Как мы смеялись! Когда доживете до моих лет, милый юноша, вы тоже станете ценить любую возможность так посмеяться.
Сэр Саймон опять широко улыбнулся, собрав вокруг глаз по вееру морщин с пигментными пятнами на складках кожи. Мередитт растянул пасть в ответной вежливой улыбке, но гость уже перестал улыбаться, его брови поднялись вверх как у печальной куклы.
– Бедняга Пимблтон… кто знал, что он настолько невезуч. Я не желал ему зла. Для меня было всего лишь завершением старого анекдота – снова дать ему работу. А ваше внезапное для меня живое участие в деле (впрочем, я должен был предвидеть вмешательство с вашей стороны, учитывая характер переговоров Финдли с вашей сестрой) придало дивную завершенность моему, простите за неуместную игривость, сонету, сложенному из живых и мертвых людей. Ведь вы наняли на свой корвет в качестве доктора некоего Эф Пенна, так?
При упоминании сестры Мередитт вновь густо покраснел. Он стоял, набычась, и готов был дать язвительный ответ, но имя судового врача сбило его с панталыку. На его молчание сэр Саймон ответил добродушной улыбкой, словно оно было настойчивой просьбой начать рассказ.
– Я не в последнюю очередь пришел к вам именно для того, чтобы рассказать эту историю. Я слишком скоро умру, а она слишком дорога мне, чтобы не попытаться продлить ей жизнь. Но предупреждаю: если вы рассчитываете услышать повесть об изощренных интригах или хотя бы об утонченных нежных чувствах, – по-писательски начал ломаться гость, – я вас разочарую. Прелесть моего сонета – в силе субъективных впечатлений, которые я имел удовольствие пронести через свою бедную приключениями жизнь. 
Мередитт вздохнул и присел на подлокотник кресла. 
– Итак, мой сонет заслужил бы приз на турнире поэтов, если бы в тот недавний день в карету Финдли вы посадили вашего нанятого в марте сего года судового врача. Мне очень жаль, что вы поступили иначе. Но — ладно, будет с меня и того, что Пенн участвовал в окончании истории хотя бы в качестве далекой туманной фигуры. 
Тут и сэр Саймон устроился поудобнее и начал свой рассказ. 
История Женщины с головой совы, рассказанная старым пройдохой
Первое и самое важное событие, которое наложило отпечаток на мою дальнейшую жизнь, произошло в 1660 году. Я говорю не о падении кромвелевской республики, хотя и об этом мне придется сказать несколько слов. Вы не знаете, чем дышала и какие надежды питала тогда наша страна. Язвы правления Чарльза и Джеймса для многих сделали тусклее свет того года, к тому же теперь голос обрели люди, не осведомленные о том, что было с нашими краями прежде, и потому ошибочно полагающие нынешнее положение вещей абсолютным злом. Но я, как сумею, попытаюсь вдохнуть в ваши легкие воздух того года. За годы правления лорда-протектора от страны остались, выражаясь поэтически, голые стены. Никакие военные победы, тем более неизменно сводимые на нет ослоголовыми дипломатами, не могли компенсировать запрета на простые человеческие удовольствия. Когда во всей стране нет ни единой капеллы, ни одного художника, а хорошие манжеты или кружева нужно везти из-за рубежа в селедочной бочке с двойным дном, разве можно говорить о великой державе? Неудивительно, что Монка с его йоркширцами встречали как бога. Радость! Чувство единения! И вот уже кромвелианцы кажутся существами другого происхождения. И их чувства словно не стоит принимать в расчет. Мне было двадцать пять. Я потерял голову от военного гения и человеческих качеств Монка и имел счастье исполнять некоторые технические обязанности, позволявшие мне быть при нем неотлучно. Я думал, что каждый день моей службы останется в моем сердце в золотой раме, и все же один из вечеров заслонил собой все дни. 
В тот вечер, postfestum, город никак не мог успокоиться. Возвращение короля. Каким Монк был в седле, когда ехал вторым после него! Он казался выше Чарльза на голову, на две головы! Толпа так по-женски стонала, когда он поднимал руку и приветствовал горожан снова и снова. Безумный был вечер. Что-то такое носилось в воздухе: все любили всех. Нищие так и вовсе делали это беззастенчиво, лишь отойдя с главных улиц в проулки. Старые супруги вновь начинали смотреть друг на друга по-супружески, я видел это в глазах некоторых своих знакомых, кого оповещал праздничными адресами. 
Именно в тот вечер в дом Монка пришли горожанки с корзинами цветов. Кто бы придал этому значение? Генерал замучился в тот вечер принимать поздравления, хотя виду не подал и ни для кого не закрыл двери – такой он был человек. А тут – девицы явились. Тем более, как отказать? Девицы общим числом семь или восемь, сословия среднего, и свеженькие, и дозрелые; нарядные, беленькие – чудо! И миловидные: все, кроме одной. 
Последней вошла она, самая худая и невзрачная из всех. Я не мог понять, сколько ей лет; ни одного признака возраста на лице, но теперь, с высоты своего опыта, я бы поставил на то, что ее настоящая юность миновала. Не только ее лицо, но и руки, плечи, шею и груди покрывал толстый слой пудры, так что нельзя было определить, смугла она или бледна. И на этой глазури были нарисованы лихорадочно-красные пятна на щеках и губы – я клянусь вам, от вида ее губ меня бросило в дрожь. Точно такие же она могла нарисовать у себя на ладони или на спине – под помадой не угадывалось никаких выпуклых форм, данных всему роду человеческому. Я уже не раз думал: что, если у нее вовсе не было рта? В довершение вообразите себе вот такой величины круглые бесцветные глаза и маленький крючковатый нос, как клювик у совы. Ее волосы были неестественно легкими, так что я подумал о накладке из крашеного страусового пера. 
Монк уже снял парик и собирался позвать снимать сапоги, но, увидев девическое посольство, согласился принять. Он вышел к дверям и улыбался ровно до тех пор, пока не встретился взглядом с худышкой. Я был свидетелем, никто не расскажет о произошедшем с той же достоверностью, что и я: Монк побледнел как серебряная монетка. Он уже не смотрел ни на кого другого и медленно пятился. Мне стало любопытно. Я смотрел во все глаза и пытался уловить, что происходит. А худышка тем временем обшарила комнату взглядом мародера, заметила меня – я тоже невольно сделал шаг назад под тяжестью ее взгляда. Но не я нужен был этой женщине. Она не опустила глаза, не смутилась, а заметив Монка, стала бесцеремонно разглядывать его, в точности как вульгарные типы пялятся на женщин. 
Не помню, как другие девицы ушли восвояси, оставив пару корзинок цветов у порога. Мы остались втроем. Никто так и не произнес ни слова – все происходило в полной тишине. Мы слышали, как на улице взрываются шутихи. Монк кивнул гостье, приглашая войти, и она прошагала в его внутренние покои. Она прошла очень близко от меня, а я не почувствовал ни запаха духов, ни воспетой Шекспиром женской телесной вони. Клянусь, это было уже по-настоящему ненормально. Дверь за ними захлопнулась, я вышел из оцепенения, и первое, о чем я подумал в тот момент – о невозможном для Монка выражении страха и покорности на лице. Невозможно! Невозможно было представить, чтобы этот человек боялся или сложил руки перед судьбой. Но именно это выражение я видел, когда он в последний раз мелькнул в дверном проеме. И я спохватился: не дал ли я маху, позволив девице войти? Она могла быть кромвелианкой или последовательницей какой-нибудь протестантской секты. Дурочка - вообразила себя Юдифью и пронесла под платьем заряженную пистоль или стилет. Я должен был досматривать входящих. Но разве я это сделал? И что теперь? – внутренне метался я – позвать кого-нибудь или самому обнажить шпагу и ворваться внутрь? Но нет, двусмысленность ситуации связывала меня по рукам и ногам, я попросту боялся предпринять что бы то ни было. Это все моя нерешительность – качество, которое, в конечном счете, не позволило мне прожить ту жизнь, какую я всегда для себя хотел. 
Через некоторое время девица вышла. В пудре на ее плечах остались длинные следы от пальцев, но больше ничего не изменилось, и ее лицо по-прежнему ничего не выражало. Монк проводил ее до двери, не сказав ни слова. На секунду мы встретились с ним глазами. В его взгляде я увидел испуг и стыд – чувства, невозможные, невероятные для героя банки Габбард. Впрочем, на мою скромность он всегда мог рассчитывать – как и на то, что я не стану задавать никаких вопросов. 
Прошли недели и месяцы; события того вечера не забылись, но немного поблекли. Чего только ни происходит в особенные дни – думал я, – верно, и полые холмы открываются. Каково же было мое удивление, когда в один прекрасный день к Монку явился некий домовладелец и торговец шерстью Фулль. Оказалось, та не владеющая искусством женской стыдливости посетительница не была ни привидением, ни фейри. Ее звали Мэри, и она приходилась коммерсанту внучатой племянницей. Фулль счастливо застал генерала в Лондоне, просил о приеме и смиренно ждал несколько часов, пока я пообедаю и передам его просьбу. На аудиенции выглядел униженным и, стесняясь, спросил, может ли Монк оказывать какое-либо вспомоществование новорожденному. Проситель объяснялся сбивчиво, но мы с Джорджем сразу поняли, кто такая его племянница, едва он упомянул, о последствиях какой ночи толкует. Джордж мог бы с легкостью отказаться – кто бы его уличил, кто упрекнул? Однако он неожиданно быстро, и так же стесняясь, признал все и обязался деньгами. Я думаю, Фулль удивился такому обороту больше моего. Он, видно, не рассчитывал ни на что, а пошел по велению племянницы, которой наверняка сам боялся (демоническая стерва, что и говорить, хоть и из плоти и крови), и я не мог не сочувствовать ему. 
На некоторое время мной овладело маниакальное желание увидеть Мэри Фулль еще раз. Нет, я не хотел посмотреть на ту тропинку, которой прошел генерал, и уж тем более не хотел ходить по ней сам. Мне нужно было всего лишь избавиться от наваждения, взглянуть на нее при свете дня. Хотел увидеть ее с опухшим по утреннему времени лицом, непричесанную, ненакрашенную – чтобы увидеть в ней обычное женское смущение. Или застать за стиркой, за надраиванием чугунных сковород – той работой, которая лишает женщин их красоты и сатанинской гордыни, напоминая, что Ева – обезьяна рядом с Адамом. Я хитростью выманивал у Монка поручения, с которыми мог бы появиться в доме Фулля – передать деньги или справиться о здоровье – но уловки не помогали. Каждый раз высовывалась одна из ее отвратительных родственниц, старых, смуглых, костлявых и толстоносых, и говорила, что Мэри сейчас в другом месте или занята или больна. Я бы мог настоять или использовать силу, но боялся, что Монк узнает о моей проделке и оскорбится.
Так, единожды для забавы и из любопытства скроенная гримаса приросла к моему лицу. Служба пошла не так, как я того хотел. Военная и флотская карьера не сложилась, не склеилась, не произошла – как ни горько. А ведь кто знает, сейчас я мог бы лежать на дне Мидуэя, ни о чем не беспокоясь, молодой и прекрасный. Но – что теперь об этом. Моя служба при Монке превратилась в тягостное влачение дней. Из-за своей непрошенной расторопности стать поверенным в его делах я так и оказался вытеснен из подлинно мужского круга в дуэньи. Каждый месяц я приносил деньги в дом на Фостер Лейн и спрашивал, здоров ли «тот ребенок». Служба моя была легка и тем унизительна, потому вскоре я возненавидел своего подопечного. Что до Монка, он ни разу не пришел на него взглянуть, даже из любопытства. Думаю, дело неловкости, которую он испытывал перед герцогиней Албемарл. Как-то раз он сказал мне: ты единственный приличный человек рядом с ним… Не просил взять его к себе в дом или заботиться о его будущем – но ничего не значащая фраза наложила на меня тягостные из-за своей неясности обязательства, и я нес этот груз долгие годы, лишь сравнительно недавно избавившись от него – благодаря Пимблтону. 
Да, ребенок… Первое время, еще не зная, на что он похож, я думал – что за кобольд должен был вылезти из неблагого лона девицы, словно в насмешку носящей христианское имя? Но, увидев его в первый раз на руках у Фулля, испытал разочарование. Он ни единым волосом не пошел в отца. О том вы знаете лучше меня: его нельзя назвать ни привлекательным, ни высоким, ни обладающим жгучими черными глазами и кудрями. Однако, и в мать он не удался. Он не оказался жутким безгубым гоблином или прозрачным умертвием — обычный ребенок, не упитанный и не тощий, он просто сидел на руках у Фулля и с чавканьем жрал моченое яблоко, злобно на меня зыркая, будто я сейчас нападу, отберу обслюнявленный плод и съем. Вот и все чудеса.
Смерть Монка стала генералу избавительницей ввиду его многочисленных болезней, и все равно я пережил утрату тяжело. Телесные страдания Джорджа я ощущал как свои, его смерть была для меня желанна и ужасна в той же мере, что и для него. Нажитое состояние герцога измерялось не тысячами, а долгами, о чем нотариусы объявили во всеуслышание спустя положенный срок после похорон, а я знал и до соборования. Ребенку в тот год исполнилось семь. Вкладывать в его нужды свои средства я не собирался, и в том был с собой честен. Потому несколько недель после погребения я спал, не гася свечу и ожидая, что тень генерала придет ко мне сказать, как плохо я забочусь о его сыне. Лишь бы раз он пришел ко мне – я бы многое ему ответил. Я бы, наконец, поговорил с ним начистоту! Я бы сказал: не знаю, за какие грехи тебе была послана эта Медуза, но я имею право не отвечать за наследие твоей безбожной связи! Твой отпрыск немало изъел твоих денег, так что и его вина есть в том, как пренебрежительно о тебе говорят многие в нашем главном в мире городе! Нет, я не хочу дальше тащить твой груз. На сем уходи, милый призрак. Уходи. 
Увы, мертвый генерал так и не пришел ко мне. Я знал, что без ежемесячной пенсии монков бледный кобольд на Фостер Лейн превратился для своей семьи из золотой курочки в бестолковую обузу и ждал, когда же страдания сына вынудят покойника встать из гроба. Сколько слов я бы выкрикнул ему в его костяное лицо! Но шел месяц за месяцем, а меня мучила только моя совесть. 
Когда адмирал Уильям Пенн поссорился с молодым Уиллом, я решил использовать ситуацию для собственного избавления. Вы наверняка знаете эту историю: Уилл услышал однажды бродячего проповедника, и его горячее юное сердце отозвались на проповедь. Он увидел в том указание своей дороги и пошел по ней. Уильям же хотел для него совсем другого – флотской и придворной карьеры, в чем также был честен перед собой, ибо был счастлив только этим. Два прекрасных сердца, два великих ума не смогли избежать трагического столкновения. Уилл ушел из дома, хлопнув дверью – масштабная личность, масштабные поступки. Я знаю, Уильям тем самым был глубоко уязвлен и опечален. И едва ли не в тот же вечер я, как древний змий, вполз в дом адмирала на чреве и предложил взамен утраченного сына взять побочного – пусть и чужое яблоко, но с доброй ветви (как утверждал я, умалчивая о персоне матери). Пенн согласился быстро и равнодушно – с досады на Уилла, но, возможно, и из почтения к грузной тени Монка. (Фуллев ублюдок до сих пор подписывается фамилией Пенна. Не знаю, насколько это законно; однако Уилл иска ему не заявлял, так и бог им всем судья). Мой кобольд прожил у Пенна несколько лет, но сыновне-отеческой любви между ними так и не возникло. И я думаю, не старый адмирал тому виной: у него-то сердце было всегда большим и человеческим. Увидь он хоть каплю живого чувства и благородства в воспитаннике, он бы перестал делать различия между ним и родным сыном. Да, хитрый мальчик вел себя со смирением и послушанием. Я-то знаю, почему. Не разбирая ни нот, ни латыни, и даже читая с трудом, ребенок прекрасно считал. Меня не провести: он грезил о наследстве. Отчего бы нет? Эта дорога открылась ему вполне. Уилл сам отказался от всех прав, других наследников мужского пола у Пенна не было – так, глядишь, все адмиральское состояние перешло бы внуку торговца.
В те дни я был уже достаточно зрел, и во мне укоренилась привычка задумываться, к чему приведет существующее положение дел. Сколько лет успеет исполниться наследнику прежде, чем адмирал умрет? Хорошо, если воспитанник успеет достичь совершеннолетия. Но много ль хорошего? Нет ничего доброго в ситуации, когда слишком молодой человек получает слишком большие деньги. Что сделает с наследством новый Пенн? Спустит на развлечения, разумеется, как тьмы счастливчиков до него. Будет жаль потом и кровью, настоящей красной кровью сколоченного капитала. Жаль? Пусть, с жалостью можно сладить. Беда в другом: когда я закрывал глаза, мой ум рисовал мне иные картины. Мне являлись абсурдные, в то же время пугающе объемные и живые видения. Я боялся, что, получив власть, какую дают деньги, Пенн сделает с нашим городом нечто страшное. Внутренним взором я видел, как в действительности открываются холмы и на свет выходят полчища враждебных человеку созданий. Эти холодные глаза. Эти неразмыкаемые рты. Эти жадные ноздри.
Одним словом, я был очень рад, когда Уильям и Уилл вернули друг другу свое благорасположение. Так случилось, что я вновь оказался второстепенным героем значительной драмы: я помогал Уильяму забирать Уилла из Тауэра. Благонравие и честность не могли в темные времена Чарльза привести Уилла ни к чему, кроме узилища. Но страдания родного сына, запертого на зиму в башне без дров, помогли Уильяму преодолеть гордыню и протянуть руку первым. Сцена была трогательная и пугающая одновременно. Я сам отец, и отец детей с очень непростыми характерами, поэтому я как никто понимаю чувства Пенна. Он обнимал сына, который лишь чудом и силой молитвы остался жив, не мог сдержать слез, а тот улыбался: так-то, отец, я оказался сильнее тебя! И здесь же стоял воспитанник, которому не исполнилось еще и десяти, но в его глазах уже светилась сатанинская злоба. Он был готов разорвать Уиллу глотку за нежданное возвращение, за то, что наследство уходит из рук. Я смотрел, как Уильям обнимает сына и смотрит из-за его плеча на моего трясущегося от ненависти кобольда – смотрел, и мне самому было больно за старика. Что за несчастливая у человека фортуна. Когда Пенн стоял на борту горящего «Роял Джеймса», его жена и дочь грели с двух сторон бока безродному секретарю адмиралтейства. Бедный Уильям! Ни для кого он не был важен по-настоящему, хотя мало какой отец, забывая о своем долге и своей чести, столько делал для семьи. Но вот: одним дается, другим нет. 
В тот день я надеялся, что мне удалось избавиться от многолетнего наваждения, и я покинул Пеннов в превосходном настроении. Однако нет ничего более желанного, чем неосуществимое. Пролетело десять лет. Вы в силу своего счастливого возраста пока не знаете, как быстро летают годы. Как стрижи. Иногда ждешь, что они начнут кружиться над тобой беспорядочно. Но нет: летят в одну и ту же сторону: вжих, вжих, вжих… Как-то раз Чейниус, которого вы знаете, и который занимался тогда в числе прочего приемом заявлений и жалоб от заключенных (шел год кровавых ассизов, и тюрьмы наполнялись как кабаки) предложил мне посмеяться над одной бумагой. Я принял из его рук этот отравленный документ и вздрогнул, когда прочел подпись: Ф. Пенн. Чейниус потешался над содержанием заявления: автор, почти двенадцать месяцев пробыв в местах не столь отдаленных, с апломбом требовал привлечь к ответственности сотрудника, сломавшего ему нос. Вы уже догадываетесь, что жалоба была написана на Пимблтона. Чейниус показывался со смеху, и было над чем. Год в каменном мешке не вложил в голову моего кобольда мысль о том, что не все в белом свете ему обязаны. Можете догадаться, я не смеялся. 
Мой ненастоящий Пенн попал за решетку по делу Рассела и Сидни, как один из «Клуба зеленой ленты». Не знаю, чьими милостями он кормился в эти годы, что мог себе позволить вместо ежедневного труда бродить по заведениям с зеленой лентой на шляпе – Фулли нашли возможность содержать его лучше, чем прежде, или Уилл от чрезмерной доброты и щедрости положил ему какую-то пенсию? Неизвестно. Но из всех сомнительных развлечений, какие столица может предложить молодому остолопу, он выбрал самое греховное – компанию поклонников либерализма. Я сам вижу многие недостатки нынешнего правления, но то общество, которое обещают нам виги… нет, нет, это нежизнеспособно, это никогда не воплотится. Могу предположить, что на скользкий путь неконструктивного протеста моего кобольда толкнули жадность и обида. Как говорил Сидни и все остальные из его компании? Бог предоставил людям свободу выбирать способ правления, выбирать то, выбирать се… Безнравственная природа безграничной свободы выбора привлекала человека безнравственного рождения. Он ожидал, что в новом обществе такие, как он, будут иметь равные права с настоящими людьми, законными детьми своих отцов. Никогда такому не бывать в нашей стране и во всем мире, скажу я вам. 
С ходом расследования я был знаком в общих чертах и знал: главным фигурантам самим на плечах свои головы домой не принести, судьба же остальных зависит от доброй воли судьи Джеффриса, что само по себе оксюморон. 
В тот вечер я выпил больше обычного, но сон не шел. Я думал: к черту! Ничего не стану делать. Пусть его повесят, пусть его скормят гнусу на Эспаньоле, и я снова стану свободным, полностью свободным человеком. Но я ждал. Я ждал, что в моем кабинете из ночной черноты наконец-то возникнет черная тень Монка. Я страстно желал увидеть, как в его глазницах пляшет адское пламя, и как загробный голос, похожий на скрежет каменных плит, скажет мне: ах ты сукин сын, старый пес! совести у тебя нет! 
Минута за минутой, ночь прошла, так и не принеся мне так страстно желаемого мной ужаса. Утром я попросил аудиенции у Чарльза и убедил его заменить разумную жестокость излишней милостью. Что касается Пимблтона, мне пришлось настоять на его увольнении – исключительно из уважения к принципам, на которых держится цивилизованное общество. Человек хотя бы частично благородного происхождения, тем более – сын национального героя, – не то же самое, что обычный правонарушитель, разве нет? 
Вот, собственно, и все, что я имел вам рассказать. Да благословит вас бог за ваш дар внимательного слушателя – мы, старики, только эту добродетель и умеем ценить. 

На этом сэр Саймон, выслушав от Мередитта вялые заверения в глубоком почтении, грузно оперся на трость, так, что в паркете осталось от нее указание, поднялся и ушел. 
Тени удлинились и слились в серые сумерки. У Пикадилли Ковентри фонарщик, каждый раз поднимаясь по приставной лестнице и спускаясь по ней, один за другим зажег все восемь масляных фонарей. С прогулочных яхт у пристаней Черинг Кросса доносилась музыка. 
Лорд Мередитт все ходил из угла в угол гостиной, качал головой и смотрел далеко сквозь мебель и иные видимые предметы, а когда его единожды попытались отвлечь, ответил коротко и очень жестко. Ему требовалось одиночество, ведь его ум производил тяжелую работу. Мередитта выбила из седла разгадка покушения, теперь ему требовалось примирить себя со всем только что услышанным и сохранить в себе чувство, что именно он – первый ум города, знающий все обо всех, и никто не способен обойти его ни в интриге, ни в честном противостоянии. Но мысли о Финдли тускнели в сравнении со жгучей обидой, какую сэр Юэн испытывал, снова и снова возвращаясь мыслью к истории о незаконном сыне Монка. Только сам Мередитт имел право становиться героем истории с загадками и переплетением судеб первых лиц государства! Только он умный! Только он заслуженно окружен уважением! Только он по-настоящему необычный, способный возбудить страх или ненависть человек! Какого черта на что-то претендует бледная моль Пенн?!
Сержант Койн в это время сидел в погребе, скорчившись на полке с сырами, и жевал кусок красного лестера с лепешкой. К нему вниз заглянул Опасный.
– Да хватит тебе, вылезай, он вроде поостыл, – сказал кучер, раздосадованный тем, что в кладовой уже кто-то есть. 
– Спасибо, я недавно вылезал, – ответил Койн и улыбнулся разбитой губой. 
– Да ну тебя, – махнул рукой Опасный, закрыл за собой дверь, и в погребе снова стало черно.

Трюмной упырь

19 июня, которое в 1688 году пришлось на постный день пятницу, началось для капитана «Памяти герцога Мальборо» Литтл-Майджеса с тревожного сна, без содержания и картин, наполненного ощущением чрезвычайно близких неприятностей. Кэп открыл глаза, поморгал, провел рукой по опухшему лицу в щетине и сел. Его пробудившийся ум сказал ему: чувство тревоги вызвано тем, что ты услышал скрежет крышки люка о комингс, а ведь еще едва рассвело. Для чего матросу, который сейчас полез из чрева «Памяти» наверх, подниматься раньше, если можно подняться позже? Честный христианин никогда так не поступит. Литтл-Майджес еще поморгал, сощурился на изливавшийся из двух кормовых окошек свет и подумал: не стану засыпать, вдруг еще что-то произойдет. И что-то произошло там, на палубе. Некто, обутый в подкованные башмаки, доселе неслышно стовший у полуюта, один, в полной тишине, сорвался с места и побежал на бак. Кэп повернулся и уставился на дверь. Еще с минуту он слышал только свист в собственных бронхах, когда вдыхал и выдыхал. Снаружи царила гробовая тишина.
Литтл-Майдежс нацепил перевязь с палашом, взял пистолеты и босой, в сорочке и подштанниках, вышел на ют. Перед ним у люка стоял Джек Треух. Он стоял прямо, на обеих ногах и смотрел на капитана обоими глазами – только одна половина его лица осталась красной и измятой. Далеко, на фор-марсель-рее, по-лемурьи сидел матросик Ларри, который оставался на ночь вахтенным. Он трясся от ужаса и сжимал зубами конец реванты. 
- Ты чего встал? – спросил Литтл-Майджес тихо.
- Помер, вот и встал, - ветошным голосом ответил Треух.
– Что ты врешь? – отозвался Литтл-Майджес , но пистолеты на всякий случай поднял. 
- От такого нельзя выздороветь, – просипел Треух и шагнул навстречу. Кэп попятился. Глянул вокруг: больше на палубе не было ни души. 
– Тебе видней, – проявил покладистость кэп. – Что планируешь делать?
Джек остановился и посмотрел растерянно.
– Мою душу съел дьявол. Теперь что он прикажет, то и буду делать. 
– Это логично, - сказал Литтл-Майджес и сглотнул. - А сейчас дьявол тебе что приказывает?
Треух стал прислушиваться. Он стоял почти неподвижно, хоть и не совсем твердо. С исковерканной стороны лица глаз остался налитым желтой разлагающейся кровью, а радужка тоже собралась складками.
– Ничего не слышу, – вздохнул Джек.
– Что ж, бывает. Отчего бы тебе в таком случае не пойти покачать помпу? – вкрадчиво спросил кэп. 
– Можно, – кивнул Джек.
Под дулами двух пистолетов он проследовал к люку и стал спускаться.
– Ларри! – крикнул капитан. Небольшие размеры корвета и хороший голос позволяли ему отдавать распоряжения с кормы на нос, – Дуй сюда, встанешь с ним в пару!
Ларри отчаянно замотал головой, и Литтл-Майджес навел на него один из пистолетов. Парень стал спускаться. 

Доктор Пенн вышел на палубу гораздо позже. Проходя ради утреннего моциона с юта на нос, а затем на камбуз он заметил Джека Треуха, который вместе со своими коллегами спешил вверх по вантам. За его работой, тяжко привалившись к фальшборту, наблюдал кэп. К своему утреннему костюму он прибавил только сапоги. На лице — выражение ранней усталости.
– Не выспался? - спросил Пенн.
– Совершенно.
Док отступил на шаг и выразительно посмотрел на заткнутые за пояс пистолеты – если бы Литтл-Майджес носил их в таком положении всегда, во влажном теплом воздухе он бы быстро заполучил болезненные мозоли на брюхе.
– У нас все в порядке? 
– Стараюсь, чтобы так и было.
Обратно Пенн прошел со стопкой сухарей и куском сыра на них. Треух работал на грот-брам-рее, кэп все так же внимательно следил за ним. 
– Надо же, выздоровел, – сказал док, также поглядев вверх.
– Ты же его лечил, разве нет? – прищурился кэп.
– Конечно.
– Так чему удивляешься?
– Ты как думаешь?
– Я тебя понял. Если я захвораю, лечиться буду только молитвой к святому духу. Так и знай.
Лишь после полудня, когда Треух вместе со всеми забрал у дежурного свой ковшик разбавленного рома и попенял на недолив, Литтл-Майджес оставил его и ушел к себе. Он давно не проводил на палубе под солнцем столько времени подряд без шляпы, и на его проплешине осел загар. Между тем, за перегородкой, в пассажирской каюте ему готовились новые неприятности.
Двенадцать с половиной унций табака взял с собой лорд Финдли, поднимаясь на палубу «Памяти герцога Мальборо». Десять осталось к 19-му числу июня. Также с собой у него была некая сумма в золоте. Деньги и свертки табака он держал вперемешку в двух сундуках с железными углами. Сколько всего он держал при себе и в каких деньгах, так и осталось неизвестным. 
С этими двумя сундуками Финдли вышел из своей каюты. Сделал четыре шага и вошел в каюту капитана, где редко бывало заперто, открыв, ввиду занятости обеих рук, дверь ногой. В каюте он увидел самого Литтл-Майджеса, лейтенанта Пайка и доктора Пенна. Они сидели с кружками в руках за столом, в центре которого еще угадывались развалины курицы. Финдли обвел взглядом всех присутствующих, но его лицо, скорое на гримасы презрения и гнева, осталось бесстрастным. Все трое молча подняли глаза на вошедшего; Пайку ради этого пришлось обернуться.
– Капитан, здесь людно, – сказал Финдли. Это были первые его слова за несколько дней, что он провел в своих апартаментах без выхода. 
– Да, когда вы вошли, стало тесновато, – нахально ответил кэп. «Зачем ты его злишь», – тихо, сквозь зубы спросил Пенн. Кэп продолжал буровить злым и наглым взглядом Финдли и даже не повернул головы. Финдли перевел пристальный взгляд на Пайка – тот привстал с рундука, на котором сидел, и неуверенно кивнул; на Пенна – тот быстро покосился на Литтл-Майджеса, получил от него знак: «Сиди!» – и со вздохом уставился в потолок. 
– Вон, – отчетливо произнес Финдли.
– Сидеть, – тут же и тем же тоном приказал кэп. Пайк сел, поставил кружку, покорно сложил перед собой руки и стал смотреть в противоположную стену. Пенн закрыл глаза. 
– Я доверяю всем присутствующим. Можете говорить при них или уходить, – сказал кэп и стукнул кружкой о стол, давая понять, что это его последнее слово. Финдли еще раз окинул каюту взглядом и сжал губы.
– Хотите настоять на своем. Считаете, они имеют право слушать. Что ж, пусть слушают, мне есть что рассказать. Полагаете, мне нечего рассказать о команде, которой я доверился? Сейчас у каждого есть последний шанс выйти – об отсутствующих я говорить не буду. Отлично. 
Финдли прошелся по узкому пространству между столом и переборкой и встал за спиной у Пайка, так что тот загривком ощутил жар, исходящий от укутанного в атлас пассажирского брюха. 
- Вы, верно, называете это про себя дисциплиной и должным подчинением старшему? - обртился к его затылку эр Джон. - Лейтенант, который побывал под трибуналом и вылетел из военного флота?
Литтл-Майджес смотрел все так же вдохновенно и зло. На него сказанное не произвело ни малейшего впечатления, зато Пенн открыл глаза и взглянул на Пайка по-новому.
– Это правда, – коротко ответил Пайк, не сводя глаз со стены.
– Это не вся правда. Под трибунал этот перспективный офицер попал, проигнорировав собственного адмирала. И перед комиссией пытался оправдываться, ссылаясь на близорукость. Близорукость! А ведь командовал пушечной батареей. 
– Наведением занимались специально обученные люди. Следить за стройностью огня мне ничего не мешало, – выговорил Пайк достаточно спокойно, хотя покраснел.
Финдли развернулся на каблуках и пошел обратно, к той стене, возле которой сидел Пенн.
– Доктор, который пошел на корабль от отчаяния, ведь после университета он не смог найти практику – видно, не было платежеспособных самоубийц в эти печальные и очень, очень голодные для него месяцы в городе. И действительно, кому из приличных людей пришло бы в голову пользоваться услугами врача, которого несколько лет назад по чистой случайности не повесили или не продали на Ямайку, хотя для этого были все основания?
Кэп набычился. Пенн снова закрыл глаза. Пайк взглянул на него с выражением лица «не знал, но догадывался». 
– Наконец, корабль, который никогда не был перестроенным французским корветом «Сюзонн», как то утверждает, добросовестно заблуждаясь, Мередитт, – повысил голос Финдли. – А был китобоем «Бэдфорд», списанным и перепроданным за полуторную цену при поддельных документах. 
– Тогда понятно, почему у нас камбуз не на баке, у него две трубы и обе торчат посреди шкафута, – как ни в чем не бывало, отозвался Литтл-Майджес. – Меня это немного беспокоило, но вы меня утешили. 
– Если вы не измените своего мнения об уместности присутствия третьих лиц, я продолжу, но главным героем повествования станете вы. 
– Я уже сказал, что доверяю своим людям.
Некоторое время капитан и пассажир смотрели друг на друга в упор, но это в природе более молодых самцов — иметь круче загнутые рога. Финдли сдался, сел, тяжело оперевшись о столешницу, вздохнул. Он долго не решался начать говорить, равно как и другие в его присутствии. Он то поднимал полные укоризны глаза на капитана, то отводил взгляд и делал движение, будто хочется встать и уйти, только не говорить при посторонних. Наконец, сэр Джон поборол свою гордость.
– Меня не хочет видеть в городе сэр Саймон, – сказал он чужим голосом – негромким и нетвердым . 
– Сэр Юэн обязательно выяснит это, и сэр Саймон, кем бы он ни был, понесет наказание, – со своей серьезностью ответил Литтл-Майджес. 
– У сэра Юэна не хватит средств ни финансовых, ни, с вашего позволения, умственных, чтобы привлечь к наказанию сэра Саймона, – повысил голос Финдли, ненадолго становясь похожим на себя. Однако хватило его не надолго. – Не знаю, как вы, капитан, относитесь к смерти, что до меня, я очень хочу жить. Не думайте, что я маловер. Я верую в жизнь вечную, но не готов и не хочу… вот здесь, – сэр Джон поднялся и принялся расстегивать замки. Его движения стали лихорадочными, но он ничего не мог сделать быстро. Литтл-Майджесу стало неловко и неприятно на это смотреть, он отвернулся. – Вот здесь, я надеюсь, достаточно, чтобы компенсировать ваши потери от невыполненного поручения. 
Кэп сидел молча и по-прежнему смотрел в другую сторону.
– Ну же! – закричал на него Финдли. 
– Сэр Джон, вы себя плохо чувствуете. Пенн и Пайк проводят вас в каюту, – ровным голосом ответил тот. 
Повисла пауза. Финдли несколько раз сжал и разжал кулаки.
– Не нужно идти за мной, – прошипел он, наспех захлопнул сундучки и выбежал прочь. 
Пайк, пенн и Литтл-Майджес не двигались и ничего не говорили с минуту. 
– Надеюсь, он сейчас не бросает деньги в море с безумным хохотом, – первым нарушил тишину кэп. – Ни за что не хочу такое пропустить.
Последовала вторая минута тишины.
– Почему ты не взял? – спросил Пайк. 
– А ты бы взял? – поднял брови Литтл-Майджес. 
– Я – конечно нет. Я бы испугался. Но ты – другое дело.
– А ты? – повернулся к Пенну кэп, но тот продолжал смотреть на дверь, за которой скрылся Финдли. 
– Вы заметили, какое у него нездоровое, желтое, одутловатое лицо? – ни с того ни с сего заявил доктор. – И черные мешки под глазами. Боюсь, на нашем борту он совершенно не высыпается.
Вечером доктор Пенн и капитан Литтл-Майджес все в тех же капитанских апартаментах коротали время с полбутылкой черного рома. В кормовых окнах нарядно садилось солнце – «Память герцога Мальборо» шла на восток. Пенн сидел в проеме раскрытого окна, свесив босые ноги в воздух. В левой руке он держал раскрошенную пробку и бросал куски по одному в след от киля на воде. Белая пробка терялась в белых бурунах, оттого доку казалось, что они стоят на месте посреди пустого моря, не сдвинулся никуда и никогда, и становилось жутко. 
– Есть одна вещь, которая меня беспокоит, – сказал кэп. Он сидел за столом без рубашки, подперев щеку рукой. 
– Одна? – док выбросил остатки пробки и отряхнул руку. – Нас повесят. Уже в этом меня беспокоит не менее трех вещей: больно, некрасиво… Было что-то еще… Да! Прекращение земного существования. 
– Нет, – кэп выпрямился и ударил раскрытой ладонью по столу. – Не то. Меня беспокоит, что же такое было с Треухом. 
Док опустил голову и некоторое время рассматривал свои чрезмерно узкие щиколотки с бесцветными волоками.
– Воспаление одной половины лица?
– Не то. 
– Тогда что ты хочешь услышать?
– Не знаю. Вот смотри: бывает малярия. Она от мокрого воздуха. Бывают бородавки – они от жаб. А это от чего? 
– Если рассуждать с научной точки зрения, ты не совсем верно говоришь. Малярия – оттого, что излишне мокрый воздух компенсируется переизбытком в организме сангвы, которая соответствует огню, и тогда начинается лихорадка. Так же и с Треухом: у него одна половина лица чрезвычайно переполнилась сангвой, потому что его укусил за лицо зверь, в наибольшей степени состоящий из воды.
Литтл-Майджес смотрел своими синими глазами очень внимательно и даже забыл наливать себе еще. 
– Но если ты хочешь знать мое мнение, – резко оборвал свою речь Пенн, – все это ерунда. Ни у чего нет причины. Вещи простоя происходят. Просто случаются – и все. 
– Погоди, а бородавки тогда отчего? – перебил его кэп.
– От застоя лимфы.
– А икота?
– От желчи.
– А бодун?
– Тут уже смотря что пить. Красное вино производит сангву и заставляет ее приливать к голове, от нее красная рожа и головные боли. Белое, особенно сладкое, запирает лимфу – от нее отеки и подагра. Пиватор взгоняет желчь, и та заливает желудок, а от черного рома бывает черная меланхолия.
Закончив, Пенн протянул руку за бутылкой.
– Вот оно как, – вздохнул кэп и снова сгорбился за столом, подперев кулаком щеку. – Век живи – век учись…

Короткое возвращение

- Вот она, моя «Память», - объявил лорд Мередитт с плоской крыши склада, откуда открывался вид на нижнюю, особенно грязную часть Плимута, некоторые скалы и бухту. Своей тростью судовладелец указывал на силуэт трехмачтовика. Большой шлюп, или маленький корабль седьмого ранга, он на зарифленных парусах аккуратно проходил мимо других судов на якорную стоянку Коусэнд бэй . Открытая на запад бухта была заполнена судами, большей частью рыбацкими баркасами. Северную сторону у полуострова Эджкомб занял плотный строй ухоженных кораблей. Там располагалась эскадра королевского флота. С юга, со стороны мыса Пенли-пойнт, было свободнее, туда и пытался встать вновь прибывший.
Сэр Саймон внимательно смотрел, куда указывает Мередитт, морщился от солнца, и уши его полностью белого на этот раз парика ветер выворачивал суконной стороной наружу. 
- Точно? – спросил сэр Саймон, причем вопрос не был праздным. 
- Ставлю что угодно - она. Удлиненный брамсель - у кого еще такой? Высокие борта, крутые обводы. Какой ровный ход. У нас так не строят! Раньше она называлась «Мария проказница» или что-то в том духе. Ее боялись все рыбаки в Дувре, а когда кто-то из стрижиков Монтегю все же сумел ее зацепить, команда оборонялась так отчаянно, что потом в доках с палубы смыли четыре ведра мозгов. 
- О, неужели, - отозвался сэр Саймон, и лорд Мередитт не уловил в его интонации насмешку человека, который знает больше, чем озвучивает, и много больше, чем только что услышал.
Длинный брамсель, неравномерно подбираемый с двух концов рея, пополз вверх, ход корвета замедлился. Крошечный матрос на полубаке приподнял якорь за деревянный шток и перевалил его за борт. Долго и мучительно спускали на воду шлюпку. 
- Но теперь уж вы не подведите, я на вас рассчитываю, - вздохнул Мередитт.
Существовало условие, при котором его устраивал отъезд Финдли. До покушения сэр Джон вел переговоры о женитьбе на сестре сэра Юэна, и переговоры затягивались, а спешное бегство из страны положило им конец. Вначале сэр Юэн был готов сломить волю Финдли к эмиграции ради этого брака, но теперь увидел массу плюсов в том, чтобы их с сестрой разделил океан, тем более что сэр Саймон любезно взял на себя роль посредника в переговорах и обещал убедить Финдли больше не сдавать назад.
- Шлюпка пристанет со стороны Пенли? 
В голосе сэра Саймона слышалось напряжение, ему в самом деле было важно услышать ответ, но Мередитт не обратил на данное обстоятельство никакого внимания.
- В своих инструкциях Литтл-Майджесу я указал встречу в Красном Колесе. Они сойдут на берег в Пенли и отправятся сюда прямиком мимо рыбного рынка, - с гордостью в голосе ответил Мередитт и, сияя, обратил лицо к своему пожилому собеседнику. - Видите, мои люди точны, как часы с маятником. Они прибыли с опозданием всего в один день и, не сомневайтесь, высадятся там, где я указал. Так во всем, мой друг, так во всем. Есть люди, которые умеют отдавать не нарушаемые распоряжения. 
- Лишь бы с ними был Финдли... - вздохнул старик. 
- Он там, иначе Майджес поставил бы черные паруса, - рассмеялся сэр Юэн.
Успокоенный, сэр Саймон сменил тему.
- Знаете, уже теперь есть очень хочется. Совсем не могу терпеть голод. По мне, лучше хватать куски на ходу, хоть от этого бывают ветры. Мальчик! Что смотришь, селедка, иди сюда!
Юноша с лотком пирогов, который стоял внизу, в складском переулке, и ничего не продавал, так как в сей аппендикс от основной торговой улицы никто не заходил, подошел к складу, на крыше которого стояли оба и посмотрел наверх. 
- С чем? - спросил сэр Саймон. Ему пришлось встать на одно колено и наклониться, чтобы продавец хорошо слышал его.
- С требухой и зеленью, - ответил юноша.
- Дай с требухой. 
Пирожник передал взалкавшему кусок. Завернутый в лист в лопуха, после чего тут же повернулся и убежал. Мередитту в наблюдаемой сцене ничто не показалось неестественным.

Лорд Финдли кое-как устроился на кормовой банке шлюпки и разместил оба своих наиболее ценных сундучка между широко расставленных голеней. Слева его стеснил доктор Пенн, справа — лейтенант Пайк. На весла сели четверо матросиков. Капитан Литтл-Майджес борта помахал всем шляпой. Доку, зажатому между толстой ляжкой Финдли и доской с больно впивающимся шпангоутом, было неудобно. Он все пытался усесться чуть ловчее, и не сразу заметил, что пассажир рядом с ним сидит с закрытыми глазами и негромко, ни к кому не обращаясь повторяет «Не оставь меня».
- Вам-то что терять? - покосился на него Пенн. - Нас всех повесят за ваше похищение, а вам всего забот — нанять другой корабль.
- Я бы, может, и заявил на вас, но там, на берегу, у меня ни на что не будет времени, - сказал Финдли. В его тоне была и обычная желчность, и усталость. 
Шлюпка причалила в бухте со стороны мыса Пенли, где кроме людей с «Памяти герцог Мальборо» не было ни души. Направо хилая соленая роща, направо три линии выставленных на просушку сетей и ряд ялов днищами кверху, вверх — город. 
- Куда теперь? - спросил Финдли.
- В «Красное колесо», - ответил Пайк и указал вверх. - Сэр Юэн велел ждать его там. 
- Значит, мы пойдем куда угодно, но не в «Красное колесо», - твердо заявил Финдли и зашагал между двух рядов сетей прочь вдоль берега. 
- Там вы точно будете легкой добычей, - крикнул ему вслед Пенн. 
Сэр Джон остановился и обернулся. 
- В этих сетях нас всех перережут, и не будет ни одного свидетеля. А «Красное колесо» в двух шагах отсюда. Вы видите вывеску?
С берега на портовый город натянуло светло-серые бездождевые тучки, и под их сенью море, берег, сети, строения малого рыбного рынка выглядели обескровленными, как и длинное лицо Пенна, его сюртук, его костлявая рука и указательный палец, обращенный к высокому берегу. Только впереди над соломенной крышей трескового павильона единственный теплым пятном торчала половина красного облупленного колеса. 
Финдли посмотрел туда, куда ему указывали, и увидел рынок, а там — женщин с корзинами, детей, мучающих трехногую собаку, двоих торговцев, которые бранились за место под навесом, так, что один выбросил рыбину из кучки другого в грязь, а тот дал ему в зубы. И сэр Джон впервые за долгое время подумал об угрозе убийства как о чем-то далеком и нереальном, и сказал себе для пущего успокоения: «Если я увижу человека с обнаженным оружием, я толкну на него Пенна».
В город матросы двинулись твердым каре, ведя лорда Финдли посередине. Впереди, держа руку на эфесе, шагал лейтенант Пайк. Справа и слева шли два матроса и расталкивали прохожих, когда то было необходимо. Третий морячок шел справа от пассажира и внимательно смотрел по сторонам, четвертый был замыкающим. Пенн ковылял слева от Финдли, но то и дело отставал: отвык ходить в гору. 
Рыночная улица была извилиста. Вроде бы два шага до «красного колеса» - но нет. Не сейчас, еще один поворот. Пайк кричал «Разойдись!» и нервно барабанил пальцами по гарде. Внезапно дорогу преградила телега. Прикрытая сверху рогожей, она не показывала своих внутренностей. Отлетело колесо, и вокруг него хлопотали хозяева товара, споря, можно ли починить без того, чтобы разгружать воз. Увидев эту сцену, Финдли побледнел и до боли вцепился в локоть дока.
- Это всего лишь телега, - сказал Пайк и прошел между прилавком и боком телеги. - Здесь нет засады.
Однако сэр Джон встал как вкопанный и молча, широко раскрытыми глазами пялился на округлый кузов.
- Здесь правда ничего нет! - крикнул Пайк, выхватил палаш и рубанул по рогоже. Ткань затрещала, торговцы замолчали и обернулись. Один за другим в пыль упали несколько кочанов капусты. Медленно перекатываясь с одного неровного бока на другой, один под катился к ногам Финдли и Пенна. 
- Осталось чуть-чуть, - бледно сказал доктор, отступая на шаг. - Идите. Это безопасно.
- Нет, вы пойдете рядом со мной, - зашипел сэр Джон и поволок дока за собой. - Опасно или нет, а я не позволю вам сдохнуть позже меня.
Вдвоем они принялись протискиваться там, где непросторно было идти и одному лейтенанту. Финдли старался держать Пенна слева от себя, прикрываясь им от ужасной телеги. Справа же находился прилавок, за которым возился мужичок в рыбацкой шляпе. Чтобы брызги из рыбьих кишок не летели ему в морду, он до глаз завязал лицо платком. Доктор и рыбак встретились взглядами на одну секунду. Доку стало не по себе, он опустил взгляд на прилавок и увидел, что рыбы на нем нет — одни рыбьи головы и требуха, которую торговец бесцельно кромсает ножом трех дюймов в ширину. В лице дока появился запоздалый ужас; рыбак же, судя по глазам, улыбнулся, сделал одно быстрое движение левой рукой, в которой был нож, нырнул под прилавок и исчез. Пенн перевел взгляд на Финдли. Тот одновременно обернулся к доку с выражением крайнего возмущения на лице. Насупившийся, с он стал медленно ложиться на прилавок, щекой в рыбные отходы. Нож вошел под ребра высоко, под мышкой, где бок лорда защищала даже не твердая атласная ткань, а складки белого батиста, - и проткнул аорту. Лейтенант Пайк с палашом наголо тем временем шел вперед и зорко оглядывался по сторонам.

Сэр Юэн и сэр Саймон в эту минуту сидели в «Красном колесе» у западного окна, обращенного на залив. Оба внимательно смотрели на поворот рыночной улицы, ожидая тех, кому назначили встречу. Вот по пустой дороге из торговых рядов поднялся человек с платком на подбородке: бросил под ноги рыбью голову и пошел дальше. Мередитт не обратил на него никакого внимания, а сэр Саймон поднялся, отер руки салфеткой, хотя еще не притрагивался здесь ни к какой пище, и заявил:
- Вот теперь мне пора.
И уже в дверях остановился, обернулся и сидящему прямо с выпученными глазами Мередитту сказал на прощание:
- Я так вам завидую. Вы так молоды. Так потрясающе молоды.


Рецензии