Глава двадцать девятая Просто баня

1. 
    Чем дальше Степан работал в психиатрической лечебнице, тем  более понимал, что в одиночку с поставленной перед собой задачей ему не справиться.
     Он долго присматривался и к обслуживающему персоналу и к пациентам клиники, пока его выбор не пал на одного, неординарного, выделяющегося даже здесь человека. Все звали его просто Кеша.
     Очень крепкий, мускулистый, лет пятидесяти пяти, он создавал впечатление человека попавшего сюда по ошибке. Как будто шел мимо, зашел на минутку, да так и задержался до сих пор. Причем, это ощущение у Степана создалось не случайно.
     Всё поведение Иннокентия Корытина, его повадки, то, как он общался с окружающими его людьми, будь то директор клиники или какой-нибудь умственно отсталый, говорило о том, что тут он вовсе не потому, что его изолировали, а потому лишь, что он сам ото всех изолировался.
     Несмотря на то, что Корытин окружение свое не жаловал, к людям относился и с высокомерием и настороженно, Степан ему явно понравился - и потому, что, как и он, Иннокентий, Степан был здесь иным, и потому, как этот парень смог в считанные дни завоевать авторитет среди персонала и среди пациентов клиники.
    Кораблёв долго выискивал подходящий момент, но случай представился совершенно случайно. Узнав, что Степан неплохо рисует, его попросили к приезду комиссии оформить стенд, а в помощники препоручили Кешу.
    В тихий час, когда все пациенты были разведены по палатам, а обслуга закрылась у себя в комнате отдыха, Кеша и Степан отправились в актовый зал, где можно было спокойно и не спеша, за два часа нарисовать всё, что угодно.





2.

      - Неправильно живешь, Степан. – И Кеша очень ловко перепрыгнул через железную спинку койки. – Что? Если свободен, если можешь выходить за эти стены, значит ты Всё и Вся?!! Нет. Ты лишь подневольный человечишка, ты букашка никчемная, а всё почему, потому как стержня в тебе нет.
    Вот возьми меня! Ты думаешь, это они меня спрятали в этой психушке? Это я от них спрятался! – Кеша подлетел к стеклянной, заляпанной жирными пальцами балконной двери, схватился за ручку и дернул что есть сил. Под треск рвущейся бумаги зимнего утепления он буквально продрал себе выход на воздух.
     Вырвавшись на обнесенную витиеватой кованой решёткой лоджию, он как мартышка вскарабкался   на самый верх, и, издавая характерные звуки с визгом и уканьем,  с необычайной ловкостью пробежался из одного конца ограждения в другой. Затем спрыгнул, сильно оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями и, приземлившись на четвереньки, вскочил и снова подбежал к Степану.
     - Они думают, что я придурок, ну и пусть себе думают. А я, Иннокентий Корытин, выдающийся писатель, покруче может, чем Акунин буду! Не веришь? Нет?! Вот, сейчас…, сейчас, - И Кеша, торопливо подбежав к углу залы, где в неподъёмной кадке стояла разросшаяся монстера, легко, как будто она ничего не весила, отодвинул её в сторону, задрал край линолеума и достал из тайника завернутый в целлофан сверток. Он торопливо и нервно скорее сорвал,   нежели развернул его и высыпал на одеяло несколько, уже изрядно помятых рукописей. Затем, торопливо осмотрев их, он выбрал одну и протянул изумленному Степану.
    - Вот. Возьми, прочитай. Там немного и про тебя будет…. Ведь ты же массажист! Только этому – И Кеша сморщил лицо так, что Степан понял, что речь идет об Игоре Северьяновиче, - только ему не показывай…
    Степан взял рукопись и выхватил титульное название: «Просто баня»
    - О чем это?
    - Э…. Да что там…. Давай я сам тебе прочитаю. – И Кеша, оседлав  спинку стула, торжественно произнёс:
     - ПРОСТО БАНЯ. – Затем выдержал паузу, испытующе посмотрел на Степана и начал размеренно, вдохновенно так, как будто не в Дурдоме он вовсе, а там, в его мире Пара, Веника и заветных Сто Граммов.

3.

    - Баня в жизни русского человека, это больше чем баня, это судьба! Космос, полнейшая прострация от иной остальной жизни! Остров надежды и соломинка утопающего, пещера для вымирающего мамонта, куда можно уйти, укрыться, забыться и послать всё к чертовой бабушке!
     Нет, я сейчас не веду речь о той исконной русской баньке, что стоит почти у каждого на даче, и куда ходят всей семьей, и парятся постепенно, долго! Иногда даже (я знаю и о таком) до сих пор по-чёрному, когда густой и едкий дым осаждает всё и вся, и нужно быть чрезвычайно осторожным, чтобы не испачкаться!
     Нет! Друзья мои! Нет! Я хочу вам рассказать об иной бане. О той обыкновенной городской бане, которую, почему-то либо незаслуженно стесняются, либо стараются стыдливо умолчать, что ходят именно туда, а не в эту маленькую и душную сауну в служебной пристройке для внутреннего пользования. В эдакую лжебаньку с электрическими тэнами и с залётными потными девками, которых расплодилось сейчас, как саранчи. Куда обычно ходят не для того чтобы отвести душу, а «банально повеселиться» с вытекающими отсюда всевозможными вялотекущими инфекциями.
     Я Вам хочу рассказать о той бане, куда я хожу сам и куда годами, раз, а то и два раза в неделю приходят такие же мужики страждущие не только чистого тела, но и душевного равновесия.
     Правда, времена меняются, и вот уже и телевизор повесили над головами отдыхающих, и иногда забегают непонятные субъекты с целью банальной помывки, ну там командировочные или басурмане, спустившиеся с гор, лишь для того, чтобы привести в наш городок мандаринов да грецких орехов. Что ж, на это я, друзья мои, смотрю философски, на то она и городская баня, чтобы пришел человек, заплатил сто восемьдесят рублей и помылся. Но это далеко не главное, это та назойливая муха, с которой лучше смириться сразу и не обращать никакого внимания, себе же дороже будет...
    Итак, как правило, в воскресный день часов эдак в одиннадцать, когда ты уже можешь продрать глаза после куролесья предвыходной пятницы и бессонной, часиков до трёх, интернетовской ночи, не спеша  собираешь не хитрые свои пожитки: термос с душистым и приготовленный по бабушкиному рецепту чаем; спитой кофе для чистки кожи, который ты заваривал всю неделю, кажется лишь для этого торжественного момента; яблоки, которые, слава богу, теперь можно покупать круглый год; разумеется, сандалии, банную шляпу, варежки, подпопник и главное – ковш!!! О! Это нечто! Подлинное произведение искусства! Двухколенный, раскладной с откидной ручкой, со стальным нержавеющим черпаком на полтора литра и держалом в рабочем состоянии на метр, обтянутым толстой коровьей кожей и испытанный в духовке у себя на кухне –  залог того, что баня состоится при любой погоде!       
     Остается последний штрих – веник, который ты  еще вчера с вечера замочил в ледяной воде, и теперь он пахнет так, как будто бы его только что срезали с плакучей березы в последних числах июля.
     Кажется, всё готово и можно собираться в путь.
     Заветные всепогодные джинсы, вязаная шапочка, поеденный молью свитер, пуховик, видавшие виды кроссовки – вещи, в которые ты облачаешься, кажется, к делу не относятся, хотя они и хранятся исключительно для похода в баню, но это всего лишь прелюдия.
     Итак, ты выходишь; садишься в городской автобус и под удивленные и насмешливые взоры пассажиров, которые не без интереса смотрят на непоместившейся в рюкзак черпак банного ковша, весь таешь в предвкушении предстоящего, того заветного момента, о котором ты мечтал, начиная со вторника.
     Но вот, не доезжая до остановки, ты громко на весь салон, как бы объясняя окружающим, куда ты едешь и зачем такой ковш, торжественно просишь водителя: «У поворота на городскую баню, пожалуйста!»; или: « У баньки тормозни!»; или молчишь, потому как водитель тебя знает, сам с тобой не раз парился и, остановив там, где нужно, смотрит на тебя глазами полными тоски и, не взяв денег, желает тебе: «Легкого пара…!»
     До бани еще метров сто. Восемьдесят. Шестьдесят. Ты с легкой завистью наблюдаешь за идущими навстречу, теми, кто уже напарился, и твои ноги непроизвольно ускоряют шаг. Тридцать. Десять. Неужели?!! Всё, ты у цели!!!
    Тебя встречает всегда жизнерадостная тётка-кассир, и, принимая деньги, сообщает, что народа сегодня не очень-то и много. Ты её слушаешь краем уха, тебе так не терпится туда, где запах распаренных веников и пара, что, не выдержав, ты кидаешь ей через плечо, чтобы она передала билет банщику и спешишь по ступенькам наверх.
     Народу действительно немного. Кто-то уже напарился до исступления и собирается уйти; кто-то, как и ты, только что пришел; а кто-то, кажется, здесь имеет постоянную прописку, потому как, в любое время, когда бы ты ни пришел, они всегда тут, они «завсегдатаи», любители пара, пива и веселой компании.
      Поздоровавшись со знакомыми за руку, (а знакомые – это почти все), и пожелав всем «Легкого пара!», ты наконец-то разоблачаешься, надеваешь щегольскую банную шляпу, сандалии и, взяв свой легендарный ковш, заходишь в помывочную.
     Тут главное отыскать свободный тазик, и занять гранитную лавку получше.
     Затем ты окатываешь облюбованное местечко несколько раз кипятком, далее опускаешь свой заранее приготовленный веник в теплую воду, (температуру которой непременно проверяешь локтем), после чего завариваешь принесенные с собой сухие листья хрена кипятком и впервые заходишь в парную.  Это настоящая разведка боем.
       Очень редко бывает такое, чтобы парная оказалась пустой. Обычно в ней человека четыре, и два из них непременно парятся.
    «Лёгкого пара!» - радостно и как пароль произносишь ты, взбираешься по крутому пологу во влажную и обжигающую температуру, занимаешь свободное местечко и дышишь!
     Кто-то, вот-вот до тебя поддал «Пихтой». (Пихтовой настойкой, которую, очевидно купил в аптеке.) Но это не то, чувствуется привкус химии, и ты выходишь, чтобы вернуться в парную со своим ковшом и тазиком, в котором уже  успел распариться и завариться хрен.
     Ты открываешь топку. «Господи! Благослови! Помоги и дай нам хорошего пара!» - И перекрестившись, вводишь ковш в самую её глубину, так, чтобы можно было ухватиться только за краешек ручки. Буффффф…. Пшшшшш….  Буффффф… Тссссс…. Мгновение, и  бодрящий хреновый лист заполняет уже собой всё пространство, вытесняя  иное искусственное, насыщая воздух своей природной благостностью.
     «В парной запах хрена, яко  запах ладана в Храме» - любил говаривать мой духовник, и как же он был прав, потому как у неподготовленного человека сидящего в парилке с православным крестом, и, впервые ощутившего на себе эту вот благодать, нет-нет, да и слетит с губ грязное ругательство. Сквернослова тут же одернут и снисходительно добавят: «Это из тебя, браток, нечистый выходит!»…
     Я же не унимаюсь и продолжаю поддавать еще и еще…. Наверху слышны возгласы недовольства и оханья, нарекания меня злодеем, и, наконец, топот торопливых ног, хозяева которых, не выдержав испытание температурой, выскакивают из царства пара, чтобы с гиканьем и с разлетающимися брызгами нырнуть в леденящий  душу бассейн.
     Но вот топка закрыта, и можно вволю насладиться обжигающим очарованием русского пара. Тех, кто осмелился остаться, пар прибил к самому полу. Ты же, кажется, пытаешься достать потолка, так тебе хорошо.
     Но вот и ты замираешь, потому что пар, пропитанный непередаваемым запахом хрена, отдаленно напоминающего собой нечто среднее между душистой корочкой свежеиспеченного деревенского хлеба и  ядренного забродившего кваса, потихоньку начинает осаждаться.
     Наконец ты ухаешь и выскакиваешь из парной лишь для того, чтобы облиться непременно семью ушатами охлаждающей воды и вернуться назад, но уже с веником.
     Пар уже осел на столько, что можно париться.
     Приступаешь ты с ног, с  самых ступней, то поглаживая, то похлестывая, а то и просто водя мягкой и лижущей тебя листвой березового целителя. Затем поднимаясь, все выше и выше, начинаешь уже всерьез и со знанием дела обхлестывать свои бока, спину, живот и, наконец, шею.
    Спустя час, измождённый, как труженик после ратного труда, ты уже сидишь около открытого окна в комнате отдыха с красными от лопнувших сосудиков глазами и «дымишься». «Дымишься» всем разгоряченным пурпурным телом от ступней до ушей, как правило, минут двадцать, а то и все тридцать, постепенно  и незаметно остывая. Тебе так хорошо, что кажется, с этим вот исходящим из тебя паром уходят все твои проблемы и несчастья, и так тебе легко и  хорошо дышится! 
     Спасительный чай утоляет безграничную жажду и ты, распластанный, ловишь себя на том, как же это тонко подмечено,  что «у русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье это для него неполно». О, Федор Михайлович!
      Такие вот сокровенные мысли приходят к тебе после физической экзекуции над бренным телом, и ты воистину думаешь о том, что воистину душа бессмертна; что парить ей и парить, преодолевая боль физического несовершенства, страдания и унижения!
     И еще, наблюдая за такими же распластанными по лавкам мужикам, думаешь о том, что русский, действительно, долго запрягает; что загнанный судьбой в эту обыкновенную городскую баньку наш мужик лучше и чище, нежели про него думают. Потому как болит сердце у него за судьбу России. И даже сквозь пьяный угар, напарившийся и доведший себя почти до исступления, говорит он с товарищем не о своей мизерной зарплате и о давно опостылевшей жене, но о Родине, которую ему нестерпимо жалко! Говорит затем, чтобы хоть кому-то высказаться, напариться, увы, напиться, чтобы забыться и уйти домой пьяным и счастливым оттого, что не один он таков, что есть еще остров надежды для души русской,  соломинка утопающего; что после Храма, первая она на счету, обыкновенная городская баня, сто восемьдесят рублей и всё удовольствие!
      Корытин закончил на одном выдохе. В его повлажневших глазах отражалась такая невероятная грусть, такая подавленная печаль, как будто этим своим рассказом он вывернул наизнанку свою душу, и душа эта оказалась наповерку такой утонченной, такой изысканно возвышенной, что Степану стало неловко за то, что относился он к Иннокентию, как к Кеше, и вот рассказ этот, как бы перевернул его отношение к тому, кто еще четверть часа назад скакал перед ним макакой.
     И еще Степан думал о том, что одень этого сумасшедшего по иному, убеди его жить соразмерно с законами тех, кто за этими стенами, и может быть тогда… (и тут Степан сам осекся своим мыслям).   
     Нет, будь он таким, то, наверное, и не писал бы так проникновенно.
    Воистину всё в нашей жизни либо Наказание, либо Предупреждение, либо Награда.
    Наградой же этому человеку было его безумие, которое и подарило ему  такой слог.
 

4.

      - Иннокентий, - Степан внимательно посмотрел в блуждающие глаза своего нового знакомого, и в этот самый миг он, кажется, усомнился, а может быть не стоит, но положение было безвыходное. Кирей до сих пор не появился, а провернуть задуманное в одиночку было практически невозможно, - Иннокентий, вы наверно уже знаете, что тут у меня лежит жена, бывшая жена, мать моего ребенка?
     - Правильно  говоришь, Степан, жёны бывают бывшими, дети никогда!
     - У меня такое ощущение, что тут её просто закалывают. Я хочу её забрать домой, хотя бы на месяц, чтобы она пришла в себя от всего этого дерьма, которое уже  успели влить ей. Но официально у меня это не получится….      
      - Степан! Ты хочешь её выкрасть?
- Да.
- И тебе понадобиться моя помощь?
- Да.
- Хорошо, я помогу, только скажи, что я должен делать?
- Я и сам пока не знаю, «что?», но уже скоро буду знать, моя интуиция еще никогда меня не подводила!

    
      


Рецензии