Глава двадцать восьмая Трудоустройство

Зарегистрировано РАО произведение Карелина Алексея Анатольевича. Рукопись романа под названием «Массажист» на 217 стр. (А4, шрифт 14) за №10275 от 28 июня 2006 года. Время создания: с 08.02.05 по 26.07.06

     Не успел Степан перевести дух после приезда, как он уже набирал дочке на сотовый.

- Настёна, это я!
- Папка! Ты где был? Почему не звонил? Знаешь, как я переживала!
- Прости, доча! Я просто улетал на три дня…, но об этом потом. – Степан немного задумался, как лучше сказать, - Знаешь что? Я решил сам освободить нашу маму из этого дурдома.
- А как?
- Я думаю для начала устроиться туда работать.
- А кем?
- Ты же знаешь, что я массажист. Хороший массажист. Такие массажисты нужны везде, а в дурдоме тем более.
 - Ты только папка смотри, чтобы тебя там какой-нибудь псих не прибил! А как ты маму будешь спасать?
- Еще не знаю…
- Я тебе говорила, чтобы ты её поцеловал, а вдруг бы сработало?
- Ладно, доченька, дай трубку бабушке.
- Её нет, я одна….
- Хорошо, я  еще ей позвоню….
- Папка, а как же я? – Вопрос повис в воздухе,  но думать об этом времени не было. Главное ему сейчас устроиться на работу и по возможности перенести время клиентов.
    В клинику Степан звонить не стал.
    В этом конкретном случае важен был разговор с глазу на глаз, и он, наскоро перекусив, отправился на встречу с Игорем Северьяновичем.
    Дорога до клиники заняла у него более полутора часов.
    В последнее время Степана постоянно одолевали одни и те же мысли о том, что в действительности он так и не смог что-то в своей жизни сделать нужное и целостное, что всё, к чему он притрагивался, рано или поздно превращалось в пыль времени.
   Единственное, в чём он преуспел, так это в том, как он смог организовать свою работу.
    Но и тут был некий подвох судьбы.
    Выступая в роли массажиста, он сам себя загонял в невыгодные условия мастера, если хотите кораблестроителя, который выстраивал очередной белый лайнер лишь для того, чтобы его трудами пользовались другие.
     Степан же, потративший на очередное своё детище столько усилий, как физических, так и нравственных, оставался, полностью опустошён. Да, разумеется, в его кошельке за труды его тяжкие лежала толстая пачка банкнот, но здоровье, как известно можно продать, но нельзя купить.
    Кораблёв чувствовал себя загнанным в угол тем, что он физически ощущал боль своего ребёнка, единственного дорогого ему в этом  жестоком мире человека, девочку, которая, конечно же, любила его, и, тем не менее, тянулась к маме.
     И Степану было глубоко плевать, что он, только подумав о том, что сможет вытащить свою жену из  её потусторонних грёз, сам шёл навстречу  неминуемой разлуке со своей дочкой.
     Степан чувствовал себя виновным в происходящем, он понимал, что миллионы и миллионы  людей живут без любви, по этой накатанной годами привычке, и что он слишком прямолинеен для этой хитрой и витиеватой жизни с её закулисной игрой.
     Он был открыт, и эта открытость завораживала, и одновременно отталкивала от него людей.
     Эта вот открытость и бескомпромиссность   позволила  ему в своё время покорить сердце матери его ребёнка, а потом свести  её  же с ума.
    Входя в кабинет к Игорю Северьяновичу, он не имел ни плана своих действий, ни убедительных аргументов. Он знал одно, что жена его тяжело больна и то, что помочь ей сможет лишь он.
    Игорь Северьянович не без интереса в очередной раз  смотрел на этого наглого и напористого человека, который, и это было очевидно, был намного сложнее, чем казался. Даже сам вид его, весь с ног до головы утянутый в кожу с этой агрессивной шляпой украшенной зубами аллигатора, он  как бы предупреждал – «Я опасен».
    - Сегодня я никак не могу дать вам возможность встречи с вашей женой. – спокойно начал заведующий. Их глаза встретились, Степан окунулся в эту слащавую холодность и оранжевый галстук вновь начал оплетать его шею. – Ваша жена совсем недавно прошла комплексный курс, и теперь навестить её вам можно будет не раньше, чем в конце следующей недели….
     - Игорь Северьянович! – Степан оборвал заведующего резко, и голос его был решителен. – Не хотите ли вы взять в свой штат опытного массажиста?
     -  Вы имеете в виду себя? – От неожиданности Игорь Северьянович снял очки и сильно сжал большим и указательным пальцами переносицу. – Видите ли, я так понимаю, что медицинского образования у вас нет?
     - Да, чего нет, того нет, но если Вам когда-либо делали массаж, то вы можете испытать меня….
     - Молодой человек! Это медицинское учреждение! Тут диплом  надобен, а у вас ни высшего, ни даже среднего медицинского образования нет! Единственная вакантная должность, которая у меня имеется, это нянечки.
   - Хорошо, я согласен – Не веря тому, что говорит, в запале выдал Степан.
- Вы собираетесь работать в нашем учреждении уборщиком?
- Да.
- Позвольте у Вас спросить, какова ваша теперешняя зарплата?
- Порядка трёх тысяч евро. – И Степан сглотнул. –  Я  понимаю, что вы хотите сказать! Мол, у вас я смогу получить не более пятисот рублей, и работать мне придется через день с восьми утра до восьми вечера, так?
- Нет. Зарплата у вас будет тысяча рублей, это, если я не ошибаюсь около тридцати евро, и не через день, а ежедневно, но до пяти вечера.
- Я согласен. Кому я должен написать заявление?   



***

     Голова в тугой кожаной повязке пульсировала и каждый шаг, каждое неловкое движение, даже кем-то сказанное негромкое слово, всё вызывало моментальную реакцию усиливающейся и тянущейся как вязкая резина всёпоглощающей боли. Уже были проглочены приготовленные на этот случай таблетки, но вся сущность Степана, несмотря на это, всё глубже и глубже погружалась в непередаваемый ужас ожидания самого страшного – очередного приступа, когда он будет попросту скован и распластан на полу в ожидании, когда же боль минует его.
    Ощущение было такое, как будто он  сейчас расплавится, растворится, и сделанный им с невероятным усилием очередной шаг поведет его не к дому, а в саму преисподнюю.
    Сквозь гул и ощущение нарастающей слабости в ногах он начал читать «Отче наш…», сумел преодолеть немыслимое, стометровое расстояние от автобусной остановки через входную дверь и двенадцать гулких ступенек до кнопки лифта. Последнее что он помнил, это очень медленно раскрывающиеся двери пришедшей кабины.
      …Степан очнулся относительно быстро. Он лежал на кафеле и ворот его рубашки был расстегнут. Над ним склонилось бледное лицо девушки с неестественно ярко-зелеными глазами. Оно было встревожено.
     - Вера?! – Прохрипел Степан и попытался подняться.
     Вера его придержала и лишь улыбнулась:
     - Здравствуй Степан!
     - Вера, - приходя в себя, и, уже потихоньку начиная выбираться сквозь замутневшее сознание, полупрошептал Степан, - У тебя же были карие глаза?!
    - А, это? Это линзы.
    - И кто этот счастливчик, к кому ты сейчас? – Степан окреп настолько, что, опираясь на плечо спасительницы, приподнялся и неуверенно облокотился на перила.
     - Сын. Иду забирать из детского сада.
     - Значит, ты спешишь?
     - К сожалению, я сейчас занята, но если хочешь я смогу заглянуть к тебе завтра вечером, часиков в восемь, ты не будешь против?
     - Разумеется нет, Вера! Я тысячу лет тебя не видел! Как хорошо, что я грохнулся!
    - А я, честно говоря, думала, что ты зазнался и просто не желаешь меня замечать после нашей ночи, ведь мы столько раз сталкивались в подъезде
   - О чём ты? Наверно, я совсем замотался, если не замечал. Слишком много навалилось…. 
   - Тогда давай ты мне завтра сделаешь массаж? Можно у меня опять. Хорошо? Завтра суббота, и я отдаю Тёму маме.
   - Хорошо, как проснёшься,  позвони мне. – И Степан натянул гримасу улыбки.
   Ещё поднимаясь к себе на этаж, Степан услышал визг и отчаянный лай его узника. Нужно было выходить, но Степану было так плохо, что он решил полежать хотя бы минут пять, и стащив казаки, он растянулся, как был, на полу.
     Дворняга жалобно скулил, лизал его  лицо, вертелся вокруг его головы, наконец, как будто чего-то понял, тоскливо лёг и положил морду на шею хозяина.
     Степан прикрыл глаза.
     Он слышал, как вздыхает его пёс, который терпел уже больше десяти часов.
     Степан, сквозь пульсирующую боль, заново прокрутил весь сегодняшний день с самого утра.
     - Представляешь, Шерри, - жалея пса,  начал его непутёвый хозяин, -  я сегодня первый раз в жизни выносил горшки за психами.
     Шерри фыркнула, приподняла было морду, но опять положила её и лишь, как бы отвечая Степану, периодически поскуливала.
     - Как тебе объяснить, подружка ты моя лохматая, чего я сегодня за день только не натерпелся!
     Собака продолжала скулить, и Степан, покачиваясь, встал, стиснув зубы, обулся и вышел на вечернюю прогулку.
     Воздух, пропитанный предстоящими заморозками, был насыщен умирающими звуками убегающей осени.
     Степан сел на отдалённую лавочку в глубине аллеи около пруда.
     Пожухшие, еще неделю назад жёлто-красные  кленовые листья сиротливо шуршали под ногами.
     В пруду плавали приютившиеся на время утки, крякая и выискивая в воде разбухшие крошки, и Степан подумал, что когда они улетят, пруд осиротеет, как осиротел он после сегодняшнего дня.
     Он чувствовал себя настолько опустошенным, что даже не мог себе представить, как после выходных сможет снова войти в это заведение боли и безрассудства!
    Дворняжка носился вокруг пруда и, повизгивая, лаял, от чего голова Степана резонатором усиливала и без того пульсирующую боль.
    Степан окрикнул пуделя, подозвал к себе и начал гладить.
    В его сознании вспышками возникали образы минувшего дня.
    Слово, которое бы наиболее точно охарактеризовала его сегодняшний день, было «Шок».
    Первое, что он увидел, подходя к стенам психиатрической клиники – был наполовину высунувшийся из окна форточки второго этажа кавказец, который исступленно кричал и звал на помощь.
    Зрелище привлекло прохожих и Степану пришлось продираться сквозь толпу зевак.
    Как выяснилось после, это балагурил Мамагуляшвили, которого положили на освидетельствование его вменяемости, но это были только цветочки.
     То, что Степан увидел внутри этого заведения, и что усиленно скрывалось для глаз посетителей, ввергло его в фатальное уныние. Поначалу он, ещё  боролся с этим состоянием,  но затем впал в такую безотчётную тревогу, что это скорее походило не на его внутреннее состояние, а на коллективный психоз одного огромного термитника. Каждая особь этого, отрезанного от внешнего мира анклава, имея мозг булавочного ушка, представляла между тем единое целое сложного и запутанного механизма, который жил, пожирая новые и новые клетки живого тела, и день ото дня таинственным образом выстраивал свои марсианские башни.
     Нельзя сказать что работа в клинике была отлажена, скорее она текла самотёком, но всё происходящее в целом в своей зловещей обыденности настолько ввергало в трепет душу непосвящённую, что головная боль к концу рабочего дня, была минимумом того, что могло свалиться  и пожрать новичка со всеми его  самыми смелыми представлениями о творящемся здесь.
      Уклад психиатрической лечебницы, как, впрочем, и любого другого закрытого учреждения, протекал своей только ему ведомой  жизнью.
      Весь персонал клинки состоял в основной своей части из тех, кто не лечил, а занимался обслуживанием и охраной столь неординарного контингента.
     Всего работающих специалистов с высшим медицинским образованием было от силы человек семь, половина из которых работала всего лишь на полставки.
     Второй эшелон из медицинских сестер и братьев был более многочисленен, но  и он делился на тех, кто только работал внизу, занимаясь всевозможными процедурами от физиолечения до иглоукалывания, и тех, кто работал с пациентами клиники в более тесном контакте, постоянно наблюдая за ними, делая им уколы, следя за тем, как они проводят своё свободное время.
     Хотя свободное время в клинике было вещью относительной.
     Да, его было много, но с другой стороны всё оно было поделено на столько разнообразных, с точки зрения постороннего человека, ненужных на первый взгляд вещей, что этого времени катастрофически не хватало!
    Распорядок в «дурилке», как прозвали место своего заточения  сами психи, был расписан по мелочам.
      Подъём объявлялся в семь тридцать утра.
     Нежелающих подняться, практически не было.
     Если таковые всё-таки находились, то их заносили в чёрный список и штрафной укол «успокоительного» им был гарантирован.
     Вообще, к слову сказать, всего отделений в клинике было три.
     Общее отделение, где лежала основная часть пациентов средней степени расстройства,  далее шли тяжело больные со всевозможными белыми горячками и крайними формами шизофрении, и отдельно находилось коммерческое отделение, где поправляли своё здоровье, как правило, наркоманы, клиенты богатых родственников, или освидетельствовали свою невменяемость уклонисты всех мастей и калибров.
    Так вот, после подъема шёл плановый медицинский обход, где Игорь Северьянович в окружении как раз всех семи докторов с высшим образованием, плюс две-три сестры,  и пары крепких охранников, обходил от койки к койке всех пациентов, сверялся со своими данными, корректировал план лечения, кого-то рекомендовал на выписку, кому-то прописывал более углублённый курс лечения.
     Всё это больше походило на посещение студентов зоологической кафедры, во главе со своим профессором, территории зоопарка, где переходя от клетки к клетке, студенты  обменивались мнениями по поводу изменений  повадок того или иного зверя, его внешнему виду, тому, что он ел и чем испражнялся, а также на взаимоотношения оного с остальными зверями находящимися по соседству.
     После медицинского обхода шёл завтрак.
    Зрелище это было не для слабонервных.
    И если ваше воображение рисует  картину обезумевших психов, которые, при слове «завтрак» летят, сметая всё на своём пути, то это было, мягко сказать, далеко не так.
  После объявления завтрака, люди просто вставали и шли со второго, где и находились все три отделения, на первый этаж со столовой и раздаточной.   
       Крутую, в три пролёта лестницу, суждено было осилить не каждому.
       Четыре, а то и шесть кубиков нейролептика аминозина, которые могли подкосить и здоровенного быка, превращали физически здорового человека в  урода.
      В лучшем случае у бедолаги отказывала лишь одна нога, и он мог передвигаться без посторонней помощи. В худшем, яд, попавший в организм, действовал настолько разрушительно, что  отказывала вся левая или правая (в зависимости от того в какую половину кололи) часть тела, и тогда те, кто покрепче и повыносливее, шли на выручку своим обколотым товарищам.
     Когда же всё-таки практически все добирались до места, вставала новая проблема. После проводимых над пациентами процедур, не все могли держать ложку.
      Нарушение вестибулярного аппарата приводило к тому, что некоторые умудрялись, есть не ложкой, а двумя руками, нагибаясь и выпивая жиденькую кашу на завтрак или бульон во время обеда, просто через край.
      Затем после завтрака и до обеда проходили ежедневные процедуры.
      Кто-то спускался вниз на курс физиотерапии, кто-то прятался от очередных плановых уколов, а кто-то, не смотря на запрет, заваливался на койку и спал.
     Обед был копией завтрака, как впрочем,  и ужин был копией завтрака с обедом, с той только разницей, что хромали и падали на них разные люди.
     После обеда наступал тихий час, который растягивался до четырёх часов.
     Во время тихого часа разрешалось не спать, но обязательно лежать.
     Самое интересное наступало после тихого, или как тут любили называть мёртвого часа.
     Заточённым включали телевизор, который находился почти под потолком в железной клетке.
     Ощущение было такое, что весь мир оказался в психиатрической клинике, и смотрит окном монитора сквозь прутья решётки.
      После ужина начиналось свободное время.
      К этому часу основная часть медицинского персонала уходила с работы и «психи» были предоставлены сами себе.
      Что они там делали, Степан точно не знал, так как  он заканчивал работу еще перед  ужином и освобождался к пяти вечера.
     Первый день его работы стал для него настоящим крещением.
     В его обязанности входило не только протереть мокрой тряпкой на первом этаже, в холле и в процедурных кабинетах, Степан должен был еще вымыть два туалета мужской и женский.
     Отчего его обязали мыть женский туалет, Степан понять не мог, но отказываться не стал, в надежде, что там он сможет пересечься со своей бывшей женой.
      С первой частью своей работы Степан справился удачно. Помог армейский опыт.
     А вот при выполнении второй возникли непредвиденные трудности.
     Стоило Степану появиться на втором этаже, как к нему проявила повышенное внимание группа из молоденьких парней, заводилой которых был тот самый кавказец Мамагуляшвили, который ожидал сегодня успокоительного укола.
     Терять ему уже было собственно нечего и он выискивал повод, чтобы заработать очки своей вымышленной невменяемости, сорвавшись на ком-нибудь из персонала клиники.
     Выбор пал на Степана.
     И лишь только тот зашел в туалет, за ним последовала вся эта больничная шайка.
     Степана обступили со всех сторон.
     Вперед выступил Мамука и, сложив руки на груди, торжественно произнёс.
     - Слушай, дорогой, что-то мне твоя задница понравилась!..
     Мамука не успел договорить. Степан, глядя ему в глаза, неожиданно пнул чуть ниже коленной чашечки, и, не обращая внимания, как кавказец, который был на голову выше и крупнее Степана, согнулся от боли, ударил ручкой от швабры в грудь сзади стоящего. Затем повернув швабру и перехватив её двумя руками параллельно полу, обернулся вокруг своей оси, чуть присев. Сильно пнув ногой в кадык подкошенному Мамуке, стал ловко орудовать сломавшейся ручкой швабры по спинам и лицам психов.
     Те в панике ретировались.
      Степан же, еще раз приложившись казаком по голове несчастного, заорал во всю глотку:
     - Встать! Я сказал встать, сука!
     Мамука сначала поднялся на четвереньки, затем стоя на них, и смотря на Степана из-под лобья, неожиданно сделал стремительный выпад в сторону ног обидчика. Степан, вовремя отскочив, нанёс еще один, завершающий удар по позвоночнику, поставив в выяснении отношений жирную и окончательную точку.
     Окровавленного Мамагуляшвили  из туалета вынесли на носилках, а Степана пригласили на разборку в кабинет к заведующему.
      Игорь Северьянович, как ни странно, был абсолютно спокоен.
      Он с уважением посмотрел на этого на вид хрупкого, но, как оказалось умеющего постоять за себя почти сорокалетнего мужчину.
     - Да, Степан! То, что Вы смогли сделать сегодня, заслуживает, по крайней мере, моего восхищения.
     Кстати, у Вас-то с психикой всё в порядке? Так уделать пятерых из наших, мог лишь…
     - Настоящий псих? Игорь Северьянович, я же пограничник!
     - Ну что, пограничник, с крещением тебя! – И, как бы по иному взглянув на Степана, добавил, - Всё. На сегодня с тебя хватит. Иди домой. Завтра выходные, а в понедельник я Вас жду, как положено, к восьми тридцати утра, и, пожалуйста, не опаздывать!
      


Рецензии