Глава двадцать седьмая Возвращение с похорон

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
ВОЗВРАЩЕНИЕ С ПОХОРОН


     Подавленное настроение и ощущение пустоты не покидало Степана и когда он отправился прямо с кладбища на вокзал, и когда, собрав всю последнюю мелочь, обнаружил, что его денег не хватит даже на плацкарт в общем вагоне, и когда он с попытки пятой всё-таки сумел уговорить проводника, конопатого жизнерадостного парня, взять его до Москвы с проездом в тамбуре.
    Дело, кажется, разрешилось, и Степан, укрывшись в рабочем купе, не удержался, чтобы снова не достать заветную тетрадь.
     И удивительное дело, чем больше он читал и погружался в события и вехи судьбы его покойной бабушки, тем более он проникался трепетом и жалостью к своей собственной дочери.
      Степан неожиданно осознал, что каков  бы он не был, как отец; как бы трепетно и без оглядки не любила бы его  восьмилетняя дочь; он всё-таки останется просто мужчина. И что особенно девочке необходима мама: её руки, её сердце, её настойчивый характер, даже её истерические выпады.
      Поезд тронулся, и уже через четверть часа конопатый парень с шумом занял своё место, ловко и сосредоточенно улаживая билеты по ячейкам дорожной книжки-раскладушки, он, не поднимая головы, только спросил:
   - Чай будешь?
   Степан был, действительно, голоден. И скрывать этого не стал.
   Ему вдруг захотелось высказаться этому незнакомому, пожалуй, лет на пятнадцать моложе его, пареньку обо всех своих переживаниях и треволнениях; обо всём, что накопилось в его сердце; о том, что он совсем недавно пережил ужас развода, что потерял общение с любимой дочерью; что судьба подарила ему это общение, упрятав мать его ребенка в психушку; и что третьего дня умерла его бабушка, которую он так любил и от которой даже не ожидал, что даже смертью своей, она поможет ему!
    Но вместо этого, он с благодарностью посмотрел в лукавые глаза его дорожного ангела-хранителя и просто ответил:
  - Да, спасибо буду.
  Чай оказался заваренным с листьями малины и черной смородины. В медном подстаканнике и дребезжавшей от движения ложечкой, он был особенно, по-дорожному вкусен!
    Степан отложил ложечку, поднес горячий аромат к носу, вдохнул, и аккуратно отхлебнул зауральский букет.
    Давно забытый запах и вкус сразу же еще более расположили Степана к  непринужденно сидящему напротив него и уплетающего за обе щёки проводнику.
   Он смотрел на появившееся перед ним изобилие пищи. На сваренные вкрутую и, очевидно деревенские, (так они были крупны) яйца. На шматок тонко нарезанного сала. На упругие и откусываемые с кислым скрипом, яблоки. На пузатенькие с жёлтыми попками огурцы и бордовые уже немного помятые помидоры. На серый кирпич крупно наполовину порезанного пористого зауральского хлеба. Всё это лежало  россыпью, хаотично по кучкам, оккупировавшим собой все немногочисленное пространство откидного столика. И всё это можно было есть. Но Степан, еще минуту назад голодный, просто пил чай и лишь дожидался, когда проводник  насытится.
   О чём Степан хотел поговорить с этим парнем, он и сам толком не знал. Но говорить хотелось, и Степан, отхлебнув в последний раз, отставил стакан и, решившись, произнёс.
  - За двенадцать лет я так и не смог вырваться к ней. А она меня воспитывала. Всё детство до школы! Правда хотел перевести к себе, но московский климат ей не пришелся, она слегла, и эту затею пришлось оставить.
   - Это Вы про свою бабушку? – Впервые более внимательно всматриваясь в Степана, определяя его возраст и, отчего-то переходя на «Вы», поинтересовался проводник.
   - Да. Я очень жалею об этом сейчас. Меня гложет то, что я не сделал всё возможное, чтобы отработать ей её любовь и заботу обо мне!
  - Что за чушь! – И проводник поморщился, - Знаете, как любит говаривать мой сменщик? «Свой долг перед родителями я отработаю на своих детях!» И я думаю, что он прав. Я, конечно, еще молодой, и семья у меня еще в проекте, но когда она будет, я буду точно знать, что это моё продолжение того, что закладывали в меня мои родители….
   Вы давайте кушайте, или что-то не так?
   - Да нет…. Как тебя зовут-то, спаситель ты мой!
   - Странно, что мы еще не познакомились…. Меня Кирилл, а Вас?
   - Меня Степан, и можно просто на «Ты».
   - Знаешь что, Степан, сейчас на промежуточной у меня выйдут, и до Казани, а это без малого до завтрашнего утра, у меня будет свободное место. Так что с ночлегом я тебя определю. Единственное, там пассажир шумный попался, но, думаю, ты с ним общий язык найдешь…
      Пассажир, очень крупный, бритый налысо лет  пятидесяти мужчина, действительно оказался шумный. В прямом смысле этого слова. В руках у него была старенькая деревенская гармошка, с которой он ловко управлялся, выводя всевозможные мыслимые и не мыслимые музыкальные трели.
      Увидев Степана, он очень обрадовался и сразу предложил выпить за встречу. Степан сославшись, что вообще не пьет, начал устраиваться на ночлег, а заглянувший проводник предупредил гармониста, что до утра придется  с его музыкой повременить. Мужичок на это не без сожаления согласился, и, положив инструмент на верхнюю полку, начал со Степаном монолог еще не пьяного, но уже изрядно подвыпившего человека:
      - А ты что парень, вообще не пьёшь? Молодец, а я вот без этой заразы ну ни как!
      Я через неё горькую столько натерпелся! Одна бамбуковая клеточка метр на метр чего стоила. Мама моя мамочка! Зачем меня таким родила рослым? Знаешь, что самое тяжелое в ней? Сутками не разгибаться в этой мышеловке. Спасибо, что хоть в туалет выводили. Я, майор Советской Армии, и пленник у этих обезьян, японский городовой! Нет, но это полный улёт! Я даже сообразить не успел, как оглушили. Охрана либо сдала, либо её тоже сонную накрыли.
     А как хорошо всё начиналось. Нет не с самого начала. С самого начала ничего хорошего не светило.
     Я уже настроился лететь в Ирак, как меня переориентировали. Мол, в Эфиопии ты нужнее. А что делать? Откажешься, прощай загранка! Хотя я вам так скажу, что оптимизма это мне не прибавило. Дикая страна! Благо, что Пушкин,… а так….
      Степан, неожиданно заинтересовавшись рассказом, сел на уже разложенное одеяло и не без интереса стал разглядывать рассказчика. Судя по всему, это был действительно, человек военный. Да и рассказывал он видно не для бравады, не на показ, а от широты пьяной души своей. Видно меха, старенькой и очевидно доставшейся ему по случаю гармоники растревожили его потаенное и он завтра, может быть и пожалеет о сказанном, но теперь рассказывал так, что Степан моментально перенесся в рассказ и заворожено слушал.
    - Что ж,  надо было как-то выкручиваться! – продолжал между тем сосед, – Положил я в диппочту ящик спирта, (это считай два ящика водки…, нет два с половиной, если умеючи), и вперед.
     Встречают меня наши ребята. Я угрюмый. Прилетел как в вынужденную ссылку. Аэропорт так себе, одно слово - банановая республика!
     Сел в машину, меня везут, а я  даже головы не поднимаю, так мне тошно!   
     Въехали в город, и тут такое началось! Я впервые увидел нильчанок! Красавицы! А фигурки?! Точенные, как на станке сработанные! Бедрастые! Ногастые! И все только для виду прикрыты. А сиськи…. Вот это сиськи я вам скажу! Таких сисек я еще не видел! Это тебе не вьетнамки и не кубинки, хотя кубинки тоже, бабы видные! Но эти!!!
   - И много таких у вас?» -  Спрашиваю я у ребят.
   - Да весь город, – отвечают спокойно(!) - После семи вечера такие выходят! И всего от трех баксов!
    Но три бакса это оказалось из первых рук. Таксисты привозили уже за пятнадцать, а если через сутенера, так и все тридцать долларов, тут главное не прощелкать и уметь поторговаться, а то и полтинником не отделаешься!   
    Короче как сумеешь сориентироваться, так и получишь!
    А какие бесстыжие! И тринадцатилетние, и шестнадцатилетние! А как они под тобой ходят! А какие попки!
    На такую попу только ляжешь, так на автопилот сразу и переходишь…
    Да, а в этом бамбуковом кубе сидеть явно было не по мне. Третья неделя пошла. А я еще в нем задержался. А хохол, гад, как чмошник сдал всех еще на прошлой неделе! Подумать только! Ведь вместе баб снимали! А как я его на Кубе прикрыл? Прибежал ко мне красный, глаза бешенные!
   - Семен Семенович! Я негра убил!
   - Как убил? Когда?
   - Да в ресторане! Он с моей бабой увязался танцевать! Взял я его за шею, да и задушил.
     Знал бы тогда, не вывозил бы его диппочтой! Каким дерьмом оказался! И суток не просидел, как увидел Пятиминутку, так сразу и язык развязал! Знаешь, после укуса этой гадины действительно не более пяти минут корчатся перед смертью? Я конечно, наверно, выдержал бы и больше! Четверть часа, как минимум!
     Здоровье у меня и сейчас лошадиное! А тогда, ни живота, ни жира, одни мышцы. Бывало, придешь на пляж, разденешься и все бабы твои! Хотя, кто его знает…
      Я там в лагере одну тёлочку приметил. Какая мулаточка была! Такую бы трахнуть и умереть!
     Есть на этот счет у меня особое мнение. Не зря казаки наше посольство при царе здесь охраняли. Жили годами, оседло! И улицы в их честь до сих пор сохранились – Казачья, Донская! Все-таки хорошо, что в те времена презервативами еще не так пользовались! Каких без них девок наши прадеды на годы заделали!
       Удивительно, но и там есть православные храмы. Я сам видел священника-эфиопа!  Говорит по-русски. Нам, правда, нельзя было, но я заходил пару раз вовнутрь.
    Храм как храм, только прихожанки сиськами трясут! Я у священника спрашиваю, почему голых впускаешь, а он посмотрел на меня так, колюче-колюче, и пошел в сторону кадилом махать…
     Мм… как же мне хреново тогда было в этом обезьяннике сидеть! Как сейчас помню, до темноты еще часа два остается, когда меня в туалет выведут. А уже хочется нестерпимо! Главное, чтобы не забыли. Один раз  забыли, так пришлось тут же…
     Когда уж совсем хреново было, всё мечтал, как вернусь домой. Пойду в баню. Возьмем с мужиками ящик пива родного, тёлок наших белокожих, и в парную!!!
     Парился я там. Извращение. В эвкалиптовой роще, в эвкалиптовом срубе, эвкалиптовыми вениками. Нет. Это не то, извращение одно. Вот березовым веничком, да по бокам! И жигулевского. И в топку чуть-чуть поддать! Люблю я, парень, в бане, и париться и девок молодых парить!  Бывало и пива бутылок пять выпьешь, и себя и деваху напаришь, и хоть бы что! – Рассказчик неожиданно умолк, взял пачку сигарет и встал. Степан уже испугался, что не дослушает историю, но Семён Семенович дружелюбно  посмотрев на него, пригласил – Пойдем, покурим! – И продолжил уже в тамбуре, окутывая Степана едким, разъедающим глаза дымом, который Степан не переносил, но ради продолжения истории, он котов был снести и это.
    
     Так вот, запах от меня такой уже шёл, как от прокаженного…. Тьфу… тьфу… тьфу…. Тянется к тебе бывало такой, дай мол…. Ты его…. А он по пальцу своему ударит, фаланга и отвалится! Бросишь ему доллар, лишь бы не плюнул. Проказа! Это, брат не сифилис...
     В Алжире тоже, помню, попал я в переделку, проскочил пост! Так хорошо, что я метр восемьдесят пять, машины у них низкие, еду, а голову на бок. Пуля на вылет через заднее в лобовое ушла, как раз там, где мой затылок должен был бы быть, будь я на двадцать сантиметров помельче….
     - Семён Семёнович, а как же вы из клетки то….
     - Так вот, дождался я конвоира. Дохлый такой! Калаш перевешивает! Жара на них что ли так действует…
    Короче дотерпел я, глянь, опять эта красотка! И вроде улыбнулась мне.… Точно, улыбнулась….
    А эта гадина, конвоир, японский городовой, меня как начал подгонять и в спину еще стволом тыкать, и деваха та смотрит…. Короче я не выдержал, бросок через плечо и контрольный удар. Это я умею! Что дальше? Начал бабу ловить, чтобы не сдала! А визгу то сколько! Как будто режут! Но стрелять по телкам, да еще и таким красивым – увольте! У них где-то здесь газик наш был. Я его отыскал, сел, смотрю! Бежит на меня, эта моя дура! «Ну, садись», - говорю и  поехали! Да пригнись! Fall! Fall! Beauty! Куда ты лезешь! Стреляют же!!! Что? Куда? Куда ты показываешь? Подожди-ка родная! В той хижине говоришь? Чилдрон? Чей? Твой? Нет? Ну, хорошо! Была, не была!»
    И я рванул на автоматы! Секунд двадцать у нас было!  Ребенка эти суки на веревку как собаку посадили! Звери!!! Как потом выяснилось –  девочка!!! 
   А мулатка моя молодцом! Показала мне дорогу вдоль реки по низине! След сбила! И мы отвязались! А в газике-то не меньше  пятнадцати дырок! Везунчики мы, стало быть! Скатили  машину в Нил и вниз по реке.
   Я помню в детстве так огурцы воровал! Почему-то только за огурцами и лазили! Ночь. Страшно. Ты полный подол их пупыристых насобираешь и «огородами»!
    Малышки её было года четыре не больше. … Шли мы больше суток. Я окончательно ноги в кровь сбил и всё во время молитву своей бабульки читал. Не поверишь. Как то прояснилось у меня в голове, и я её вспомнил….
    Как же это?
  «Отче наш! Иже еси на небесех! …Да святится имя твоё, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. …Хлеб наш насущный дай нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…»
     … Через полчаса ровный храп Семён Семёновича ни как не мог расположить Степана ко сну.
     Была ли эта история вымыслом пьяного или удивительной действительностью, сказать было трудно.
      Русская  душа вообще потёмки. Найти в ней свет не очень то и просто, а если и увидел, то идти надобно наугад. Ау! Кричишь ты ей, а она тебя и не слышит и даже не пытается прислушаться. Русская душа вся в себе, эдакий пуп самосозерцания и самобичевания. Зачем? Почему? Она и сама об этом толком не знает.  Да и надобно ли ей это?
      Живет оная натура. Смотрит на мир, дышит этим миром, а на что смотрит, и чем дышит – не понимает. Беда и счастье её в этом.… И мечется эта душа, разрываемая сомнениями и желаниями. Думающая о понятиях широких, обобщенных, срывающаяся по пустякам, уходящая время от времени в дебри русского запоя, (чтобы залить водкой то, что не смогла пережить) и, давая себе, время отойти от несусветной боли и невыносимости всего этого перенесть, в который раз выжить  лишь для того, чтобы и дальше все пустить на круги своя! Сколько таких мужиков по Руси? Сколько душ загубленных и развращенных водкой и серостью буден? А сколько тех, кто всё же сумели подняться над всей этой действительностью, но остались такими же неисправимыми и загадочными для всего иного человечества сутью обыкновенного русского мужика с непременной, живущей у него в крови гусарщиной и пугачёвщиной!!!
     Господи! Помоги нам сирым! И неужели у нас одних такие испытания? И неужели только мы должны, после тяжелого запоя или развратного загула вспоминать вдруг о душе своей и, вцепившись пальцами в помятое лицо, думать, что же это я такое творил вчера? Зачем? И с какой стати!!!
   Степан уже почти засыпал, когда для себя решил окончательно, что он во что бы то ни стало вытащит из лечебницы мать своего ребенка.
     От этого решения ему стало спокойно и радостно. Мысли крутившиеся вокруг похорон, дневника  и полуночного рассказа постепенно успокоились, и он заснул, шепча от чего-то рифму, которая вырвалась из глубины его существа: «Имя Богово на губах у убогого!»


Рецензии