Глава двадцать пятая Поездка в Турцию

1.   
     Аннушка, уткнувшись в плечо отца, спала уже более часа, укаченная долгой дорогой. Степан же, то и дело поглядывал в окно и без какого-то либо энтузиазма наблюдал из уютного и комфортабельного салона автобуса на все эти белоснежные иглы в мраморе, притягивающие взор двух и четырехбашенные мечети со стоящими по их углам карандашами вышек.
     Интересно, а если  у нас на Руси каждый житель тире верующий, большую часть свих денег отстегивал  не на пустое и сиюминутное, а на дела православия, как когда-то в древнем Киеве, купец своим долгом считал воздвигнуть Храм, то сколько бы новых их выросло на земле русской?
     Пока традиция эта для многих в забвении, слишком уж её вытравливали, да и деньги сейчас совсем не у тех, кто вызрел для мечты выстроить открыто, на собственные деньги Свой Храм!
Оставаться без Храма «По-соседству» или созерцать из окна своей квартирки златоглавое и выстроенное, как правило, на украденные деньги трёхкупольное местное благолепие! Плохо это или хорошо? Кто знает, что лучшее из двух зол?
    Об этом можно долго и до хрипоты спорить, приемлемо ли строить на «грязные деньги» Храм, или построение оного и является само по себе уже  очищением.

2.

    Не буду также утомлять читателя тем, как Степан, по приезду в отель, дал дежурную и почти обязательную в таком деле,  как получение лучшего номера с видом на море,  искусно замаскированную взятку в виде внушительной фарфоровой статуэтки «гарной дивчины» в национальном хохляцком костюме с надписью золотом
«Украiна», как потом положил в карман носильщику, официанту в ресторане и отложил уборщикам. Всё это банально и неинтересно, но  важно для повествования, хотя бы потому, чтобы читатель понял, что Степан любил отдыхать с комфортом, окруженный белоснежными простынями и улыбками алчущей обслуги.
 
   
3.

     На ужине,  блуждая с дочкой между салатами, разносолами, рядами пирожных и горами нарезанных яблок, долек апельсинов, кусками арбузов и мякотью клубники, Степан неожиданно обратил внимание на зеленоглазую блондинку с четырехлетним мальчиком, который то и дело пытался положить себе в тарелку  яркие зубцы острого красного перца.
      Усадив Настю и заказав один стакан «пепси» с  тремя бокалами красного вина, он не удержался и подошёл к понравившейся незнакомке, которую он приметил еще накануне.
     Степан бесцеремонно подошел к ней сзади и положил на стол раскрытый листок свежего сонета:

О! Ожидание! Оно как нож разящий!
Вонзённый в сердце и щемящий грудь!
Заблудший так в густой дремучей чаще,
Стремиться вырваться, не зная верный путь!

Так я томлюсь, мечтая о свиданье,
С единственной, той без кого не жить,
День, будто год, я дан на растерзанье,
И время начинает мной вершить!

И вот растерзанный. В томленье. Сердца грешник,
Душа, которого на час попала в ад,
Ополовиненный, часам я стал насмешник,
Всё в них не так. Ни так. Ни так. Ни так.

Любовь моя – тернистый мой венок:
Любя тебя – в часах я одинок!


     Удивленная незнакомка с нескрываемым  любопытством осмотрела Степана:
      - Как у Вас всё быстро, мужчина! – И, она оценивающе задержалась взглядом на его крокодиловой шляпе, с которой он  и  не подумал расстаться даже и на жарком солнце Турции, и Незнакомка сдержанно улыбнулась.
     Степан лишь сумел узнать, что его новую знакомую зовут Вика, а её сына Кирилл.
     Но желаемого для Степана эффекта не получилось.
      Взгляд Вики настолько оказался холоден и безучастен, что Кораблёв посчитал за благо «спеша испуг не показать ретироваться задом1».
    Уже после, около одного из многочисленных бассейнов Степан вновь пересёкся с ней, но Вика как бы не замечала его. Он же, ничуть не ущемленный этим, всецело отдался  отдыху с дочкой, тренируя её в умении нырять с бортика и искусстве плавания под водой.
    Настя была абсолютно счастлива. Она вновь заполучила  своего папку и могла запросто целовать его, прижиматься к нему, кокетничать с ним, даже позволить себе покапризничать.
     Чемодан её был полон разными многочисленными нарядами, которые они закупили с отцом заранее, и теперь она хотела наряжаться и нравиться самому главному мужчине в её восьмилетней жизни.

4.

     Наступивший вечер принёс долгожданную прохладу. Сменившийся муссонный ветер дышал морем, вечером и запахом цветов, буквально поглотивших тело отеля.
     Бежевые  юркие ночные ящерицы вышли на охоту, пугая своим видом одинокие парочки, ищущие уединения в самых отдалённых уголках парка отеля.
    Отец и дочь наслаждались   изысканным  благолепием такого долгожданного отдыха.
     Они поднялись на последний этаж шестиэтажного здания, где находилась обзорная веранда, и, заняв выгодные места на открытом пространстве, около края балкона, стали наблюдать,  как всё в круг стремительно погружается в сумерки.
     До самого горизонта с трёх сторон светящиеся точки иных близлежащих отелей выхватывали силуэты  зданий  и очертания кораблей, пришвартованных на ночной причал.
      Само же море, укрывшееся абсолютной  тьмой, отдыхало и  набиралось сил для очередного дня, когда его тело вновь будут бороздить яхты и разрезать скутеры, выполняющие прихоти и желания людей приехавших взглянуть и дотронуться до его пол, чтобы прикоснуться к вечной жизни живого существа, измеряющего свой возраст не годами, но  миллионами лет.



5.

     Настя уже два часа спала, и Степан решился спуститься на ночную дискотеку, которую устраивали ежедневно в подвале отеля.
     Казалось, лестница вела в саму преисподнюю. Жизнь иных звуков ночи. В театр теней и абсурда, рождающий те основные инстинкты первобытного бытия, торжества плоти над разумом, коллективного психоза, когда не люди, мужчины и женщины, но особи, самки и самцы правят этим мефистофелевским представлением.
    Маски-лица танцующих пугают, настораживают и одновременно отталкивают.
    Но какие типажи!
    Вот сорокалетняя или около того неудовлетворённая и жаждущая этого самого удовлетворения фрау. Маленькая с кривыми ножками она лезет из кожи вон, чтобы понравиться ну хоть кому! Она готова упасть даже  не на немца! Лишь бы возжелал, лишь бы прельстило бы его её тело, которое она очень любит, холит, лелеет и жаждет, чтобы это самое тело также любили, как это делает она.
    Целыми днями эта фрау проводит в задумчивой отрешенности, лишь для того, чтобы дождаться заветного часа, выйти в центр круга и «зажигать»!
     Грустно, печально и больно смотреть на эту женщину.
     Удовлетворить похоть, значит погубить душу, но не знает этого фрау, ей этого не дано, и счастье великое, что облачил её Господь в такое тело, в эту усмирительную рубашку души её, чтобы через мучительные страдания она, в конечном счете, поняла, что не сексом единым жив человек, что всё это сиюминутное лишь скороспелка, пустоплод!
   Но выплясывает фрау, и долго ей еще не понять простого!
    Мучайся, фрау! Очищение через блуд! Это твой единственный способ прорваться к человечности!
    Рядом с фрау топчется долговязый очкарик. Именно топчется, потому как танцевать он и не умеет и не желает, и именно очкарик, эдакий ботаник, бухгалтер или просто клерк, человек, увязший в своих канцелярских бумагах, давно уже сросшийся с ними и не представляющий жизни без своего стола, персонального компьютера и запаха затхлых архивов.
    Но вот, как-то теплым майским вечерком что-то и в нём сработало, как мина замедленного действия, какая-то потаенная пружина души его повернулась, и он, ощутив бесконечную пустоту и фатальную безысходность, собрал свой пыльный чемодан, бросил в него плавки, ноутбук и пачку презервативов,  отодвинул к чёртовой бабушке, и уверенно перевел стрелки на «Отдых».
     А оно, это сердце,  уже и не чающее такого поворота, сжалось от неожиданного давления
     И стоит он теперь, топчется, посматривает искоса на выгибающуюся рядом с ним фрау и думает, может и вправду придется  упасть именно на неё?
    Чувствует это очкарик и глотает последний для него пьяный воздух свободы,  еще не окольцованный, сопротивляющийся этому, и уже готовый стать забальзамированным чучелом в коллекции какой-нибудь длинноногой и цепкой бестии, тут ли или  же по приезду домой, неважно, часом раньше, часом позже, важно одно, еще одним рогоносцем на этой грешной земле тогда будет больше!
     Танцуй, очкарик, танцуй!
     Жизнь-калейдоскоп,  каждое отдельно взятое в её потоке мгновение зеркало бытия.
    В конечном счёте на этой дискотеке не лучше и не хуже, чем в иных местах! Только надо присмотреться.
    Вот в глубине зала сидит пожилой мужчина.
      Ещё час назад на него ворчала, делая свои банальные и обыденные для её преклонного возраста замечания жена, а он стоял смотрел  на это старческое тело, некогда  привлекательное и аппетитное, что он женился вмиг и без оглядки, а теперь вынужден лишь думать о том, чтобы она поскорее закончила нравоучения, и он бы потихоньку мог выскользнуть на диско!
     И вот сидит он сейчас за маленьким, как и он сам, столиком, потягивает через розовую трубочку сине-жёлтый коктейль, смотрит на танцующих в тесном кругу, и ножки его сами собой начинают подтанцовывать.
      Наконец он не выдерживает, срывается с пуфика, летит и пробирается в центр круга, и,  немножко съёжившись, начинает быстро-быстро и не в такт двигаться, размахивая тонкими, как ниточки, ручками и ножками прикрепленными к полному и мешковатому туловищу.
     Степан танцевал среди этих механических людей и в какой-то миг ощутил себя настолько одиноким, что подумал: где та душа, которая поймёт его? Ему захотелось немедленно, сейчас же выти на улицу, на свежий морской воздух, но что-то непостижимое, более сильное, чем его воля, удерживало его и заставляло вглядываться и вглядываться в эти  разгорячённые спиртным и запахом похоти лица.
    
6.

      Неожиданно для самого себя, Степан, скорее почувствовал, нежели увидел этот взгляд зелёных глаз, которые, и он это знал наверняка, буквально пожирали его.
       От этого он ощутил волну приятного холодка, которая пробежала по его спине от шеи к копчику, а оттуда, пройдя насквозь, разлилась по всему его животу и, далее устремилась к крайней плоти, от чего он судорожно сжал кулаки и направился навстречу ей, той, которая возжелала его.
      Это была Вика. Кажется, она была немного пьяна. В обтягивающих, одетых на голое тело джинсах, которые чуть прикрывали лобок и короткой, почти до маленьких упругих грудей, белой майке, она выглядела вызывающе притягательно.
     Её зелёные глаза отвечали на многое, и вся она превратилась в пучок страсти.
     Степан нагнувшись, потянул её за руку, и она подалась так, как обычно подается только-то выстроенная лодка, которую впервые спускают на воду.
    Когда Вика встала, в груди у Степана забили тамтамы! 
     Они, пробившись в середину круга, начали танцевать жадно, ненасытно, откровенно прижимаясь лобками и ощущая свои тела, которые жаждали соития. Это был вечный танец  предварительных ласк, который ненадобно учить, и который выходит из тебя сам, как всё, что дарит нам природа!
    Степан вновь почувствовал себя сексмашиной!  Весь его организм наполнился адреналином. Он ощутил сухость во рту, а его руки от напряжения задрожали.
     …Под его горячими ладонями живот Вики вспотел, и вся она покрылась мелкими капельками пота.
     Она повернулась, посмотрела в его  замутненные глаза и наконец-то произнесла сокровенное:
   - После дискотеки идем купаться голыми?!
   -   Пойдем сейчас! – и Степан потянул её за руку.
   -   Нет, после дискотеки! Хорошо?!!
   -   Хорошо!!! – и самец внутри Степана удовлетворённо отметил, что не зря положил в карман пачку презервативов.
   
 

 7.

     Островки света стилизованных под старину фонарей маячками указывали дорогу к морю.
     Степан занервничал.
      Кроме него, как выяснилось, купаться должны были пойти еще как минимум четыре мужчины, и пять женщин.
     Это уже больше походило не на романтику, а на мерзкое и пакостное шевеление беспозвоночных в мензурках для размножения.
     Романтичный заплыв под звёздами, так и остался надеждой на то, что этой ночью он заново переживет жажду и удовлетворение влечения, и предмет его чувства будет желанен, как когда-то, в иной жизни, где была та, от которой он отказался, и теперь пытался заменить память о ней пустым вздором, именующемся просто «блуд».
    Да и сама Вика, после того, как они со Степаном  расстались, чтобы уже после объединиться на выходе к морю,  как-то скукожилась, превратившись из открытой настежь для мотыльковой любви самки в собаку на сене, еще по инерции осуществляющую свои планы, но уже начинающую жалеть о них, как будто что-то сдерживало её, и о чём она моментально, лишь чуточку протрезвев, вспоминала, и в тот же самый миг, это её опамятование  превратилось в ту ложку дёгтя, от которой мучилась  вся её сущность!
    Очевидно, подумал Степан, на неё подействовало то, что она заходила в номер к спящему сыну, да и прохладный, после недавнего шторма, майский ночной воздух влиял отрезвляюще на ту, кто загодя решила последнюю свою ночь перед отъездом провести в обществе жаждущих и разгорячённых от турецкого виски мужчин, удовольствие, которое она себе в лучшем случае сможет устроить только лишь через год, когда снова сумеет  вырваться на берег суррогатной любви, где она, опустошенная холодностью и невниманием опостылевшего мужа, сможет распушить хвост и почувствовать себя женщиной, которую просто хотят и ломают похотливые копья отпускные мужики, затем, чтобы, набравши в лёгкие этого дурманящего душу воздуха, протянуть очередные одиннадцать месяцев семейного сосуществования.


7.
   
    Решено было пойти на дикий пляж.
    Ретироваться Степан даже и не думал.
    Ему было смешно представить себе,  как с гиканьем ринутся в ночные волны десять голых великовозрастных безумцев. А посмотреть и вправду было на что, вся толпа буквально кишела уродцами и уродинами. Редкостное пакостное сочетание бестелесья и бездушья.
          Неожиданно Степан ощутил, что должен выговориться именно сейчас и именно перед этим безобразным заплывом, о котором Степан, предчувствуя подвох,  старался думать поменьше.
    Он взял Вику за руку, и стараясь передать саму суть того, что творилось у него в душе начал без вступления, монологом, повернувшись к ней лицом, и шагая спиной вперёд.
          Степан говорил и слово в его устах превращалось не просто в звук, наполненный смыслом, но в энергетический поток того, что именуется издавна – «Сила Внушения», когда даже не зная языка, ты попадаешь под воздействие слова, его скрытого содержания, где даже тембр, напор произнесения от почти крика, до шепота и даже пауза, имеет большее значение, чем то о чём говорят.
     Но вот возбужденная толпа отдыхающих вышла на пляж.
     Вдали у самого начала морской кромки, там, где швартуются на ночь клубные яхты, нависла исполинская гора белого песчаника в форме гигантской головы, обращенной к морю.
     На импровизированном лице явно проглядывались и впалые, утомлённые вечностью, глазницы, и обрубок носа, и искривленная тонкая полоска рта.
     Вместо волос, там, где у реального человека макушка, на ней произрастал низкорослый кустарник фиолетовых соцветий в форме колокольчиков, которые гроздьями спускались по обрыву, создавая дополнительную иллюзию рукотворного творчества.
    Как хорошо!!!
    Степан задрал голову.
    Ночное небо, утонувшее в миллиарде звёзд, неожиданно напомнило ему изрешеченную пулями мишень.
    Напряжение нарастало.
    Степан ощущал внутри себя то непередаваемое чувство, когда через несколько мгновений ты будешь разоблачён и незнакомые глаза увидят тебя без лишней шелухи и закрытости.
     Первое, что сделали почти все пришедшие на пляж женщины, не раздеваясь и осторожно разувшись, они подошли по холодному, бодрящему песку к спокойному, шелестящему волнами морю, лишь для того, чтобы оно лизнуло их своей солёной прохладой.
    Слышались смешки, упоминания его и Вики имён, срывающиеся в пьяное гоготание.
    И тут Степан протрезвел окончательно.
     Он враз осознал, что и «грязные танцы», и завлекания Вики, и предложение ночного купания,  всё это лишь одна, искусно расставленная ловушка для  дурака.
    Никто и не собирался плавать, тем более обнажённым. Все они пришли лишь только посмотреть на то, как его смогла развести Вика.
    Но это уже было не важно.
    Степан был настолько уверен в себе и самодостаточен, что ни на миг даже и не подумал отступить перед этой серой толпой безликих существ.
   Вызов был брошен, и Степан поднял перчатку лишь для того, чтобы выйти из схватки победителем.
    …Все только этого и  ждали, и, тем не менее, события развивались со стремительной неожиданностью.
    Сначала на сонное и оцепеневшее от ночной прохлады тело пляжа, упали белые штаны и рубашка Степана.  По верх всего этого была возложена легендарная шляпа.
     Все переглянулись, но смешки стихли.
     Мужчины, начавшие было курить, замерли.
     Хозяйки острых язычков прикусили их, и лишь одна из них, самая пьяная издала улюлюканье, но и она вскоре смолкла, уставившись расширившимися зрачками ниже пояса правнука Казановы.
     Степан шёл настолько красиво и завораживающе притягательно, что это было прекрасно!
     Самки расступились, а он  даже и не приостановившись, ощущая спиной, пожирающие его тело взгляды, нырнул в, поглотившую его обнажённое тело, чёрную бездну.


8.
 
      Вода была холодная, страшноватая, еще бы! Плыть в полную темноту, ощущая под собой с каждым гребком более и более увеличивающееся под тобой расстояние до морского дна и ожидая в любой момент либо судороги, либо того, что какая-нибудь тварь схватит тебя и утащит на поздний ужин, ощущение не из приятных.
     Степан окончательно протрезвел.
     Ему уже ничего не хотелось, кроме одного побыстрее выбраться из воды и вернуться в номер, где его ждала спящая дочка.
    Но вот в какой-то миг, незаметно для самого себя, он начал сливаться с этой чёрной бездной, ощущая себя дельфином, одиноким и могущим многое существом, рождённым матерью в волнах и вскормленный молоком со вкусом рыбы.
   Ему нестерпимо захотелось, и он, в состоянии приближённому к экстазу, нырнул туда, в самую бездну, нырнул, чтобы вырвать окончательно занозу неудовлетворённого и уязвлённого самолюбия.
    Кроме черноты и рези в раскрытых глазах, он ощутил внутри себя свет.
     Этот свет внутреннего солнца пульсировал, и оторваться от него было почти невозможно, хотелось нырнуть еще и еще глубже, но Степан, подчиняясь инстинкту самосохранения, вынырнул и сразу же услышал крики.
     Его звали.
     Он развернулся  и с удивлением увидел недалеко от себя плывущую Вику.
     - Степан! Степан!! Степаааан!!! Ты тут! Я думала, что ты утонул! Пожалуйста! Давай повернём назад! Степан! Пожалуйста!!!
    - Что-то я не вижу, что ты голая! – И Степан, развернувшись, поплыл дальше в колышашююся черноту.
     - Степан! Пожалуйста! Я не думала, что ты всё примешь так буквально! Я прошу тебя!
    - Нет. Не приставай, мне так хорошо!
    - Степан! Подожди, Дурак! Держи! – и рядом со Степаном упало что-то маленькое и, булькнув, пошло на дно. Только когда через несколько секунд следом за этим булькнула вторая вещь, он понял, что это был Викин купальник!
  - Ты доволен, придурок! А теперь  давай, поворачивай!
       Степан развернулся и подплыл к Вике. Та, ошалевшая от ночной прохлады морской бездны и своей наготы смотрела на него расширившимися и почти сумасшедшими зелёными глазами.
      Степан, изловчившись, обнял её и насильно притянул успевшие посинеть губы к своему рту.
     На какой-то миг они скрылись под водой.
     - Придурок! Мы же утонем! – захлёбываясь и проклиная всё на свете, выдавила Вика.
     …С трудом добравшись до берега, они вместе держась за руки, вышли из ночного моря.
     Их ждали с нетерпением.
     И под улюлюканья и аплодисменты, изрядно продрогшие еще не любовники, выбрались на песок пляжа, показавшийся обоим манной небесной.
     Только сейчас Степан заметил сидящих около его  вещей молоденьких турков.
     Они улыбались и пожирали глазами их наготу.
     Вика стыдливо прикрыла груди и лобок, Степан же наоборот, как ни в чем ни бывало  подошёл к своим вещам.
    - Мистер! Мистер! Аполлон! Аполлон! – Молоденький турчонок смотрел на Степана с восхищением, как если бы  он увидел бога во плоти. -  Вам не стыдно?!! – Степан глянул мельком на четырёх русских мужиков, которые со стороны  безучастно наблюдали за тем, чем кончится дело.
     Степану  стало смешно и безразлично.
     Он упал на песок и, оперевшись  на кулак левой руки, стремительно выжал с жутким рыком целых семьдесят раз, более на адреналине, чем на силе, которая к тому времени была окончательно потрачена изнурительным и всё поглощающим заплывом духа над плотью.
     Глубоко дыша, под крики нового, но уже абсолютно иного отношения к нему турок, и завоевав окончательный авторитет, он стал одеваться.
     - Мистер –  Супермен! Мистер – Брюс Ли!!!
   И подростки, в подражание новому кумиру, также упали на песок, и, стараясь следовать выверенным и пружинистым движениям Степана, опираясь на одну руку, стали  комично и с невероятным усердием вилять попой.
    - Мистер! Мистер! Дайте на сигареты!!!
   Степан подошел к своим белым штанам. Надел шляпу и вытащил из заднего кармана пачку банкнот. Их оказалось как раз семь, ровно столько, сколько его случайных зрителей.
    Распределив каждому из них по десятидолларовой купюре, он взглянул на Вику, которая уже была одета в лёгкое, даже слишком лёгкое платье для её изящного продрогшего тела с выпуклыми от холода сосками и прилипшим  по талии полам платья.
     Он подошел к ней, обнял и сказал на ухо:
    - Я хочу тебя!
     Она же только отпрянулась и вымолвила:
   - Отстань! Крези! Нам пора. Мой сынуля спит очень беспокойно! – Но в глазах её святилось счастье!
      - Эй вы, зрители! Пошли  домой! – Обратился он к толпе, и все понуро поплелись за Степаном и Викой в сторону отеля.



 9.

   Зазвеневший будильник мобильного телефона, вырвал Степана из забытья тревожного и краткого утреннего сна.
    Три часа за сутки, это не густо!
     Какое-то время он смотрел на белый потолок, затем повернул голову, и увидел спящую дочь. Она откинулась навзничь, и, чуть приоткрыв рот, сладко спала.
     Что он ощущал, глядя на эту родную и единственную  душу человечка, любящего его искренне, наивно, с ревностью и преданностью, так, как могут любить лишь брошенные дети, именно брошенные, потому как единичные встречи раз в месяц не могут заменить то единственное, что дорого в родителях, постоянное подражание им, эдакое мартышеничество, когда не увещеваниями или  тотальным контролем, а всего лишь  личным примером выковывается истинное будущее вашего отпрыска, ежедневно, рутинно и  без каких либо прикрас и героических поступков.
    Хотя, как знать, что есть героический поступок? Мгновенное самопожертвование или самосожжение, растянутое на годы?
    Есть такой анекдот, что как-то один из посетителей Нотэнгемского дворца, восхищенный качеством и насыщенностью цвета   английского газона, стал спрашивать, что именно надобно сделать для того, чтобы вырастить вот такую траву?
  И экскурсовод ему охотно ответил, что особенно ничего такого и не надобно, как разве что ежедневно подстригать газон.
    - И  только-то?!! - Любопытствующий был явно разочарован!
    - И только-то. Но... На протяжении трёхсот лет, Сэр!                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                           
    Ребёнка же необходимо воспитывать на собственном примере, и при этом оставаться снисходительным к его подчас необдуманным выходкам: рано или поздно из этого семечка вырастет  взрослый человек, причём целиком слепленный из образа и подобия ваших поступков, а отнюдь не из назиданий!


10.

     Степан, проснувшись у себя в номере, с трудом попытался вспомнить о том,  что же было вчера?
     Дискотека. Пляж. Заплыв. Возвращение в номер…
   Как часто мы совершаем поступки неблаговидные, дерзкие, подчас такие, о которых завтра нам и вспомнить стыдно и думать об этом не хочется, и, кажется, что нашло на тебя какое-то временное затмение!
     Стоп! Стоп!
     Итак, после того, как Степан с Викой вернулись в отель, их уже абсолютно не интересовали остальные участники ночного заплыва. 
     Как оказалось, Вика улетала уже завтра. Автобус был назначен на девять утра.
     Узнав об этом, Степан только лишь ухмыльнулся. 
     А еще говорят, что перед смертью не надышишься! Еще как! Если до этой самой смерти остается целых пять часов.
      Степана охватила волна неповторимости происходящего и он, прижав ночного провокатора, вырвал у Вики солёный поцелуй.
    Но та, засопротивлялась, отпрянула, и Степан, не веря себе, заспешил в номер.
    Уходить было глупо, но остаться, значило превратиться в обыкновенное похотливое животное.
    И еще, в какой-то момент Степан почувствовал безраздельную тоску не случившегося в его жизни чувства, от которого действительно идёт кругом голова….
     Вернувшись в номер, он под равномерный гул кондиционера разделся, поправил дочкино одеяло и нырнул под прохладную простыню разостланной заранее постели.
     Зайти в душ Степан поленился, и теперь его кожу щипала не смытая соль Акдэниса. (Средиземноморья).
     Он закрыл глаза, стараясь заснуть и прокручивая еще и еще раз события сегодняшнего вечера.
    В голове его пульсировало и, кажется, он всё еще плыл глубоко под водой и выныривать не собирался.
    …Сновидение уже почти закрыло за Степаном дверь, когда писк комара над ухом заставил его открыть глаза, включить свет и убить кровопийцу подушкой, размазав серое тельце по белой штукатурке.
    Всё.
    Он передумал спать, встал и, лишь натянув штаны, босиком вышел  из номера.
     Стучаться, вернее скрестись пришлось долго.
     Степан хотел,  уже было повернуть не соло хлебавши, но Вика, наконец, открыла.
      Она была в белом махровом халате  и в таком же белом номерном полотенце, которым она окрутила вымытую голову восточным тюрбаном.
     Глаза её, уже не чаявшие продолжения вечера, вспыхнули и налились желанием.
     Степан видел это и наслаждался.
     Он, не говоря ни слова, просто обнял её и в затяжном поцелуе довёл до кровати, властно прижав, так, что смог ощущать её жаждущее соития тело.
     И в тот самый решительный миг, когда мужчина чувствует, что вот оно, это самое мгновение, когда ты сможешь слиться в единое целое с тем, что так привлекало тебя и что, по природе своей сопротивлялось этому долгожданному обоюдному желанию полёта над реальностью, в тот самый миг, откуда-то сзади он услышал детское: «Мама!».
    Это звал проснувшийся Кирилл.
    Не растерявшийся Степан оторвался от уже готовой к соитию маме, и подскочил к малышу.
     - Тихо, тихо! Сладкий ты мой! Мама вот она тут! – И Степан поцеловал Кирилла в лоб, - Давай спать! Спать! Хороший ты мой, Мама рядом!
     То ли голос Степана завораживал, то ли действительно пятилетний мальчик увидел лежащую рядом маму, но он лишь повернувшись на другой бок, положив ладони под голову, очень скоро  и безмятежно уснул.
     - Степан, ты колдун! Что ты сделал с моим ребёнком? Кроме меня он никого не слушается!
     - Нет, он слушается только тех, кто его любит!
     - Ты же его  видел от силы три раза!
     - Это ничего не меняет. Главное у нас с ним наладился контакт, и он, очевидно, почувствовал, что я не тот человек, к которому можно ревновать его маму!
    Степан опять лёг на Вику и заглянул в её зелёные глаза.
     Но миг безвозвратно ушёл.
    Степан также чувствовал её тело, завернутое, как в конфетный фантик, в белый халат, но какая-то сила останавливала его начать развязывать пояс.
    Вика же схватилась за последний рубеж, отделяющий её от этого всепоглощающего напора энергии.
   - Не надо, - Степан шепнул ей в самое ухо, - Я знаю, что делаю!
   - Ты думаешь? -  И Викины пальцы расслабились.
     …Спустя четверть часа ощущений полёта над бездной одиночества, Степан смотрел на молодое тело соблазнённой, но так и не взятой им мамы; замужней женщины, которую, и это было очевидно, любит её муж, и думал  о том, как это скверно, когда вот так, ради сиюминутной близости могут рушиться отношения,; которые выстраивались годы. 
     Вика, как будто услышав мысли Степана, вслух произнесла.
     - Знаешь, так пообщаешься на отдыхе с такими вот Степанами, и опять понимаешь, что муж мой всё-таки хороший, не смотря на все его недостатки, главный из которых тот, что он давно уже за своей нескончаемой работой перестал замечать меня. Да, умом я прекрасно понимаю, что он  старается для меня, нашей семьи, но мне на это в какой-то момент стало глубоко наплевать. Не нужно этих денег, этой нескончаемой суеты, этих его деловых друзей….
    Степан слушал, и  ему начало претить от слов лежащей с ним рядом женщины!
     Ему стало невыносимо тошно оттого, что он как в зеркале увидел себя.
     И его семейные взаимоотношения с Зоей выстроились в одну нескончаемую цепь взаимных непониманий и обоюдных упрёков, которую он порвал раз и навсегда! И что, всё это ради чего? Ради того, чтобы выслушивать историю этих вот взаимоотношений из уст такой же Зои, которую он чуть-чуть не отымел?
    В каждом дому – по кому! Нет, в каждом доме – по коме!
    Еще немного, и Степану бы понадобилась действительно реанимация!
   - Скажи, ты хоть раз в жизни любил?
   - Да, любил!
   - А любишь?!
   - Да люблю!!!
   - А кто она? Твоя жена?
   - Нет.
   - Кто же?
   Вместо ответа Степан полушепотом медленно и завораживающе прочитал в самое Викино ухо:
Она подчас печальнее меня,
Меня, того, кто всех грустней на свете,
Она подчас прекраснее огня,
Она подчас, как Золушка в карете.

Она умеет – не умеет жить,
Она смеется, когда плачет даже,
А знаете, так просто не решить,
Какая в сердце у неё пропажа.

И ангел сущий, сущая чума,
И колдовство в ней, и любовь от Бога,
И вечная насмешка и тревога,
И знаете, сам чёрт сойдет с ума!

И не понять иному сколько в ней
Намешено всего, в любви моей!

   Голова его закружилась. К горлу подступил сухой  ком.
   Уходить. Бежать. И как можно скорее!..
    Он ушел, скомкано попрощавшись, пообещав проводить, и лишь задержавшись и поцеловав в лоб сонного Кирилла.


11.

…Пульсирующая масса утреннего сна захватила его, и он незаметно  для самого себя опять погрузился в прострацию без сновидений, размазанный по простыне и не в состоянии более сопротивляться погружению в иное, ощущая себя резиновой грелкой, в которой перетекает и  никак не может замереть налитая в неё жидкость.
     …Просыпание через час оказалось не менее болезненным.
     Ещё сквозь забытье, Степан стал слышать какие-то шорохи и бряканья, пока не раскрыл почти неподвластные ему в этом веки.
     То, что он сумел разглядеть сквозь мутную пелену еще не до конца раскрывшихся глаз, была дочка, которая монотонно и  последовательно наводила в номере порядок, попутно расчёсывая свои пепельные волосы.

- Папка! Ты долго ещё будешь спать! Я уже встала очень давно! Только тебя не будила! Скоро завтрак?
     Степан потянулся за трубкой сотового и посмотрел на жирные во весь экран часы. 6:15 утра. «Боже мой! Она никогда так рано не поднималась! Еще спокойно можно было бы проспать до полдевятого!»
   Но он собрался с духом и поднялся.
   В голове пульсировало.
    Рот пересох, и из туалетного зеркала на него посмотрело опухшее за какой-то час сна лицо с маленькими щелочками, всё, что изнурённый бессоньем организм как бы в насмешку выделил для глаз.
    - Настенька, еще до завтрака целый час, но если хочешь, мы можем погулять по территории отеля.
    - Давай, так я быстрее дождусь своих любимых сосисок!
    - Колбасная ты душа! Пошли на крышу?..
    Лифт подъемника раскрылся на шестом этаже, представив картину сонного зала веранды.
    Охваченные полутенью, накрытые шотландской  скатертью столы, ждали первых лучей уже проснувшегося, но еще не успевшего подняться достаточно высоко солнца.
    Отец и дочь поспешили на балкон крыши.
   Из тумана белых дымчатых облаков, рассеянными лучами пробивалось солнце.
   Оно всходило не из-за моря, а откуда-то сбоку, как будто гигантский режиссер выносил из-за кулис на сцену этот огненный шар лишь для того, чтобы он жёг и прогревал разморённые и распечённые тела отдыхающих, алчущих этого тепла и страдающих от него же так, как дорвавшийся до водопоя, утомлённый жаждой верблюд.
     - Папка! Я хочу с тобой серьезно поговорить!
 - Да, доченька, я слушаю тебя очень внимательно!
 Настя посмотрела на отца проникновенно и одновременно испытующе.
     - Понимаешь, мне не хватает материнства!
     - Ты моя сладкая! – И Степан попытался обнять свою Настёну!
   - Подожди, ну, подожди, папка! Я же серьёзно! – И она отпихнула, хотевшего было прижать её к себе отца, - Понимаешь, ты очень хороший, но мне не хватает мамы, очень не хватает её – и Настя напряглась, чтобы не расплакаться, - Поэтому я  решила найти здесь для тебя красивую девушку, чтобы я с ней дружила, и чтобы выбрала её я, ладно?
  - Как скажешь – лишь смог ответить обескураженный Степан.
  - Вот и ладненько! – И Настя как-то враз повеселела, и, напевая какую-то очевидно модную, но незнакомую Степану песенку, пошла, чуть дотрагиваясь до ограничительных перил вдоль всего балкона обозрения. Её пепельные волосы в лучах восходящего светила стали золотыми, и вся она походила на маленькое солнышко, которое сияло и излучало столько энергии, что у Степана захватило дух оттого, что это существо, его дочь.
    


Рецензии