Глава двадцать четвёртая Возвращение дочери

1.

- Ты опять перебрался окончательно в массажный кабинет?
- Да, Кирей! Тут мне намного легче.
- Зоя в больнице.
- Когда? Как?
- История какая-то странная…. Разумеется, она  переживала твой уход, но не настолько же!
- И…. Кирей, не томи, что с ней?
- Вы, как малые дети! Смотрю на вас и удивляюсь! Загремела твоя Зоя в дурдом!
- Не может быть, Кирей, хватит придуриваться!
- Я придуриваюсь? Это ты от больной головой страдаешь! Это тебя надо в психушку! Проверить всё ли там у тебя в порядке, а не её! Никто ничего толком не знает. Родители говорят, что как обычно уехала на работу. На работе – что в тот день она была какая-то уж слишком раздражительна, в обеденный перерыв собралась, и больше её никто в тот день не видел. Вечером того же дня позвонили из поликлиники, и попросили забрать её машину…
 - Кирей, может не так всё и страшно? Ну, срыв у человека, ну, полежит недельку другую. Она же уже была там, после развода с первым мужем….
- Стёпа! Ты не понимаешь! Она стала овощ. Был я там сегодня. Еле впустили. Зоя в полной прострации. Меня не узнала! Да, я думаю, она сейчас никого не узнает! Тебе просто необходимо к ней съездить! И у меня, как назло, начались проблемы. Я должен буду уехать месяца на два по делам. Но ты держи меня в курсе, мобильный у меня всегда под рукой.


2.

     Степан положил трубку: «Зоя в психиатрической клинике. Что это? Срыв? Вряд ли! Истерия? Возможно! Но она никогда не любила меня! А если и любила, то лишь как собственность! Но Настя? Как же теперь Настя?!» – и только сейчас до Степана дошло, что Настёна теперь его. И больше уже никто не посмеет забрать её у него! От осознания этого у Степана немного закружилась голова.
     Он лёг на массажный стол, и уставился в белый потолок: «Забрать ребёнка нужно, но как-то по-хитрому. Сейчас лето, а что если уехать с ней отдыхать на юг, а после юга просто взять и не вернуть, если конечно к тому времени Зоя не поправится!»





3.


   Входная дверь, разделяющая его с дочкой, всё никак не открывалась. Он уже видел через стекло то, как Настя машет ему и поворачивается, обращаясь к кому-то в глубине подъезда.
   Наконец раздался пронзительный писк сработавшего домофона, и дочка проскользнула в образовавшуюся щель.
   - Папка! Ну что ты так долго? Я пока ждала тебя, уже вся вспотела!
  - Ты же знаешь,  какие сейчас пробки.
  Между тем из подъезда вышли его бывшие родственники, тесть, очень крупный, и всегда чем-то недовольный мужчина, и его жена, очень полная и маленькая женщина, умеющая хорошо делать три вещи: держать в узде своего здоровяка, варить недельные щи и годами ходить в одной и той же юбке.
     Степан с содроганием вспомнил годы, проведенные рядом с этими людьми, сильно прижал дочку и отчего-то растрогался.
- Степан! – экс тесть обратился к нему подчеркнуто резко. По всему виден был его настрой поговорить.
- Настенька, подожди, пожалуйста, с бабушкой, я с дедушкой переговорю. – И Степан спокойно, отпустив дочку, направился к этой горе как Магомет.
    Два заклятых родственника поравнялись, и со стороны это выглядело комично: очень крупный, беззубый ворон-мужик, и щупленький с пышной гривой мужичок-воробышек.
     Тесть посмотрел на Степана из-под густых бровей, сделал жадную затяжку, и, как выдохнул, спросил:
- Что делать собираешься?
     Степан понял, что имеет в виду этот дремучий и так и неразгаданный им медведь. Человек-зверь, который вынужден был изо дня в день, есть эти недельные щи, терпеть трескотню бабы, которую он до сих пор отчего-то любил, стеснялся этого и давно уже смирился с тем, что жена его, некогда тонкая и звонкая, превратилась в грузную, дурно пахнущую амёбу с пёстрым   букетом женских болячек, эту некогда красивую его партию, которая так и продолжала крутить им, а он, убегая ото всего этого, четвертый десяток беспомощно заливал глаза водкой, чтобы в пьяном угаре наконец-то выразиться, и  приложиться  к существу, с которым его связывают годы.
    Но к этому ко всему, добавилось еще одно. Степан почувствовал тайную зависть и уважение к нему, к тому, кто смог разорвать семейные отношения и выйти из окружения вражеской армии практически без потерь.
   Степан посмотрел снизу вверх на хмурые брови и вместо ответа, человек-гора услышал только следующее.
   - После нашего приезда из Турции, я Настю оставлю у себя, до выздоровления… - Степан  осёкся, - До выписки Зои из клиники.
   - Делай Степан, как знаешь, только закрутили вы со своими разборками ребёнка по полной программе.
     Жёлтое московское такси убегало всё дальше и дальше от ненавистных ему башен лет его оккупации, Степан трепетно обнял своего воробышка и не верил в счастье того, что теперь его дочь будет жить с ним, и он будет, заботится о ней не по телефону и урывками, а буднично и запросто, заплетая ей косички.
   - Папа, а мы навестим перед отъездом маму? – этого вопроса Степан не ожидал. Дочка смотрела на него жалостливо, и в этом взгляде было столько мольбы и отчаянья, что он просто не мог ответить по-другому.

3.

    В приемном отделении психиатрической клиники их приняли без восторга.
   Лечащий врач, который вёл Зою Кораблёву, был сейчас в отъезде, и вопрос о свидании нужно было решать с «главным».
    Игорь Северьянович, заведующий клиникой, как доктор отличался тем, что на первом месте у него стояли его профессиональные знания и карьерный рост. Своих пациентов он не воспринимал как людей в принципе и относился к ним лишь как к объектам его наблюдений и отрабатывания новых методик лечения. То, что у пациентов за стенами этого медицинского учреждения оставались родственники, лишь раздражало его.  «Родственники – часто говаривал он, - Это надоедливые мухи мешающие, а часто и препятствующие эффективному лечению».
    Узнав от дежурной сестры, что приема нет, Степан отвел Настю в самый дальний угол коридора и усадил на лавку, обитую когда-то белым, но посеревшим от времени дерматином.  На всей его изрядно промятой, поверхности, красовалась почти затёртая, но всё равно читаемая надпись красным маркером «SS». И рядом  синей ручкой мелким почерком дописано «СУКИ ГЕСТАПО» 
    Степан, стараясь не замечать, что уже прочитала дочка, начал говорить как можно по-деловому.
     - Настёна, давай с тобой договоримся как взрослые люди! Понимаешь, мы с тобой приехали к маме не вовремя. Завтра мы улетаем на юг, а приемный день будет только послезавтра. Я сейчас пойду к главному врачу и попытаюсь договориться о встрече, и если не получится, то ты не очень расстроишься, хорошо? Но это не самое главное. – Степан внутренне собрался, чтобы выдержать испытующий и очень внимательный взгляд Насти. – Мама может нас с тобой не узнать…
- А… - на удивление спокойно перебила его дочка, - Бабушка говорила, что она как бы заколдованная. Папа, я думала об этом, может, ты её поцелуешь?
     У Степана похолодела спина, но он ответил, - Сиди тихо, потерпи, я сейчас вернусь, - и резко отвернулся.

4.

    Степан остановился около золотой таблички с выгравированной надписью: «ЗАВЕДУЮЩИЙ КЛИНИКОЙ ИГОРЬ СЕВЕРЬЯНОВИЧ ШТИЛЬ», и решительно постучался.
   - Извините, Игорь Северьянович! – И   Степан ощутил на себе недовольный, резко брошенный взгляд, такой,  каким обычно смотрит на тебя голодная собака, у которой в любой момент могут отобрать кость.
     Но это был всего лишь миг, после чего, вновь одетая маска представила Степану человека средних лет с бабьим лицом, на которое была некстати прилеплена маленькая азиатская бородка.
    В кабинете пахло хлоркой и дорогим мужским парфюмом.
             Игорь Северьянович восседал за большим письменным столом перед разложенными историями болезни.
Его волосы скрывала белая докторская шапочка, и в целом он чем-то напомнил Степану знаменитого доктора Айболита. Но очевидно на этом сходство и заканчивалось.
     Заведующий клиникой не проронил ни единого слова, и лишь испытующе, всматривался двумя маленькими безднами чёрных глаз в нахала, помешавшего его работе.
     Степан, хотя и немного смутился, но не подал виду и, стараясь смотреть на сантиметр чуть выше бровей, заговорил наудачу.
     - Игорь Северьянович! Я бывший муж Зои Кораблёвой. Я понимаю, что приёмный день у вас во вторник, но не могли бы Вы пойти мне навстречу и разрешить свидание моей дочери с её мамой. Мы улетаем завтра, а дочь меня очень просила. Я понимаю, что вряд ли она нас узнает, но это не объяснишь восьмилетней девочке.
     В первый же момент  Штиль решил  ответить отказом. Но что-то в этом уверенном в себе нахале его подкупило. Он смотрел на его русую гриву, на ладную, скорее фигуру мальчика, чем зрелого мужчины, на его рот, и ему вдруг захотелось познакомиться с этим парнем поближе.
     Штиль встал, и вышел из-за стола. Он оказался выше Степана на голову. От него очень приятно пахло, и его крупное тело было облачено в белоснежный халат, как в праздничную упаковку, из-под которой выглядывал бежевый костюм модного покроя и щегольской галстук оранжевого цвета.
     - Скажите, а кто Вы по специальности?
     - Если это поможет свиданию, то я массажист. Хотите, я посмотрю Вашу спину?
     - А что? Вы считаете, что с моей спиной что-то не в порядке?
     - Я считаю, что у каждого человека, могут быть какие либо отклонения от нормы, если он регулярно не посещает массажного кабинета.
     - А у Вас имеется свой массажный кабинет?
    - Да. У меня свой массажный кабинет.
    - И сколько же стоит один сеанс вашего массажа.
   - Если это имеет отношение к делу, то восемьдесят евро за трехчасовой сеанс…. Послушайте, у меня там, в коридоре осталась моя дочка, которой не терпится увидеть свою, пусть и больную, но маму, которую она любит, это возможно? – Степан почувствовал, что начинает выходить из себя, и ничего поделать с этим он уже не мог, как будто огромная волна захлестнула его, и он почувствовал этот оранжевый галстук у себя на шее, и от этого ему всё труднее становилось дышать, а удавка этого доктора всё сильнее и сильнее опоясывала его.
     - Так отчего же вы её оставили? За что Вы бросили мать своего ребенка? Вы знаете, что именно после вашего ухода из семьи она попала к нам? Причем с каждым днём состояние её ухудшалось, и теперь мы имеем самую крайнюю форму шизофрении. Человек полностью автономен от внешнего мира. И ключ к пониманию этого, как я полагаю – это Вы.
     - Доктор, я Вам задал один единственный вопрос, можете ли Вы разрешить встречу моей дочери с матерью моего ребёнка? «Да» или «Нет»?
     - Так вы говорите, что делаете массаж? – как бы не слыша вопроса Степана, переспросил его Штиль.
    Степан уже ничего не отвечал и лишь испытующе смотрел в эти чёрные дыры глаз человека, который слишком хорошо знал психологию. Воображаемая удавка оранжевого галстука затянулась еще крепче, и Степан развернулся к выходу.
     Когда он уже дотронулся до дверной ручки, ему вдруг было брошено вслед то, чего он уже не ожидал услышать от этого монстра:
     - Хорошо, но только не более пяти минут, и только под моим наблюдением, и еще, я запрещаю подходить к жене Вам, только  Вашей дочери.


5.

      …Непередаваемое ощущение безысходности, того, что ты лишь пешка, банальная пешка в руках неопытного новичка поразительно действовало на Зою. Она часами смотрела в окно и наблюдала за тем, как сквозь покрытое слоем серой пыли стекло, шли прохожие. Ей нравилось наблюдать за тем, как они были одеты, невольно прикидывая на себя их наряды, представлять, как бы это сидело на ней? То вдруг перехватывало холодным трепетом где-то в груди, и она, ощущая оцепенение в руках и ногах, беспомощно провожала взглядом знакомого или показавшегося знакомым уже по той, теперь потусторонней для неё жизни. Мысли роились, и их круговорот заставлял Зою напрягать все свои силы лишь на то, чтобы удержать в своем мозгу хоть одну единственную здравую мысль, но это не получалось, она отвлекалась на очередной наряд, и теряла нить последовательности, затем выхватывала новое воспоминание и так до бесконечности.
    Что я? Для чего я? Отчего я опять здесь? Мучило и угнетало женщину настолько, что она не могла ни пить, ни есть.
     Самое опустошительное время её терзаний наступало в ночные часы, когда освещенная дежурным светом бледно-голубой лампы, она, обняв подушку, полусидела в своей больничной пижаме и просто вслушивалась в то, что происходило внутри её истерзанного сердца, которое рвалось из заключения наружу туда, где и был истинный смысл её  существования, её восьмилетняя дочь.
     Время от времени к ней в палату приходили какие-то люди,  но она их не узнавала, все они были на одно лицо и их черты для Зои казались смазаны.
     Чем больше с ней пытались заговаривать, тем глубже она уходила в себя и всё искала глазами свою малышку, свою сладкую девочку, ту, кого она так любила целовать в аппетитную попку.
     Ей уже не хотелось ничего, ни ушедшего от неё мужа, ни терзающих её душу отца и мать, даже любимую собаку. Зоя искала глазами лишь крошечное существо, свою дочку, и постепенно ей стало казаться, нет, она почти была в этом уверена, что её дочке совсем не восемь, а еще три годика, и что она только-только начала лепетать и сильно-сильно обнимать её за шею.
     И вот в её мозгу зародилась навязчивая мысль о том, что она здесь временно, пока к ней не приведут её малышку, и она обязательно дождется и, взяв дочку за такую маленькую и пухленькую ручку, поведет её в дом, где  их  уже ждет пришедший с работы муж.
     Часы, проведенные ею у больничного окна, давно уже переросли  в  серые безликие недели её ожидания.
     Зоя чувствовала, что что-то не то. Что-то, что происходит с ней, это не совсем правильно, что есть другой, более верный путь, но думать об этом ей просто не хватало сил. Мешали и введенные в её тело лекарства и это порабощающее её истерзанную душу оцепенение, когда единственное, что у неё получалось лучше всего, так это просто смотреть отрешенными глазами за пыльное стекло и ждать, прислушиваясь к любому шороху.


6.

… Когда Степан с дочкой выходили из больничной палаты, настроение их было подавленное. Настя думала о чём-то своем, и лишь её ладошка очень повлажнела. У Степана отчего-то в горле стоял ком и он хотел как можно скорее покинуть это страшное заведение, где в заключении вместе с его   бывшей женой находились и радужные и сентиментальные надежды на лучшую жизнь, на то, что когда-нибудь будет счастлив, окруженный семейным уютом, и он.
     - Папа! – Настенька посмотрела на отца с укоризной и с отчаяньем, -  Почему ты не поцеловал Маму?!


Рецензии