Глава двадцать вторая

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
УХОД ИЗ СЕМЬИ


     Степан понял, что по сути своей одинок, что все его мучения происходят не оттого, что кто-то не так говорит или поступает с ним, а оттого, что именно он, Степан, не желает слушать или терпеть то, как с ним поступают, как бы человек не старался угодить ему.
     Он был отшельник.
     Степан, воспитанный бабушкой,  перенял от неё это удивительное и несвойственное большинству людей качество, не просто уметь быть одиноким, но и наслаждаться этим. 
     И вместе с тем, в нем жила иная противоположность.
     Он  жил, совершал определенные поступки, соизмеряя их, в основном не с собственным внутренним я, а с тем,  как об этом могут сказать или даже подумать другие.
     Злая шутка судьбы, загнавшая его за частокол одиночества, в своё время открыла свои ворота лишь для того, чтобы, выпустив его, обречь на долгие годы жить и поступать с оглядкой на общество.
    В начале это происходило как невинная самозащита, как то, что помогало семилетнему мальчику адаптироваться во враждебной ему среде лицемерия и прочих человеческих пороков. Далее роковая неуверенность в себе переросла в нечто большее, в то, что не просто начинало мешать, оно истощало, высасывая его изнутри. И вот,  под грузом возложенных на себя обетов и обещаний, он начинал терять свою сущность, то главное, что и позволяло ему выдерживать волевое перешагивание себя.
     Этот сложный парадокс его внутреннего «я», и заставлял подчас совершать поступки, вызывающие у окружающих, по крайней  мере, удивление, но это помогало ему жить и оставаться собой.
     Так излишняя угодливость и старание выполнить любую, даже самую безумную прихоть клубного клиента, выпускало на волю его страсть, и в эти мгновения он уже был над ситуацией, отдаваясь  своим потаённым позывам и самым смелым фантазиям, которые он мог наконец-то воплотить в реалии.
     Так его отцовство и стремление во всём быть лучшим рождало в нём почти материнские чувства заботы о ребёнке, и в эти мгновения он буквально растворялся в своей дочери. И она, чувствуя это, дарила ему самое сокровенное что есть у детей, её доверие, одновременно вызывая непонимание её матери, которая наверняка любила и оберегала свой плод рьянее и фанатичнее, чем Степан, но более топорно и бессмысленно для осознания всей значимости простого – умения любить, а значит уметь доверять, как бы не был велик соблазн тотального контроля.
     Ревность матери его ребёнка порой выливалась в такие крайности, в такие изощренные  выражения этого древнего порока, что оставалось только разводить руками на то, как женщина, в природе которой радоваться смеху своего дитя, превращалась в слепое орудие чувств, подрывающих самое главное – Семейные Устои.
     Чтобы Степан не делал, какие бы разговоры не вёл с дочкой, всегда он чувствовал в присутствии жены, как чутко, с болезненной ревностью наблюдают за ним её непонимающие глаза.
     И это было так.
     Зоя искренне не понимала, как можно с четырёхлетней девочкой, пусть и на её уровне говорить о тайнах зачатия, или о том, что чувствует беременная женщина, или отчего рождаются слепыми котята, или как мечут   икру весенние жабы.
     Как мать, её еще возмущало и то, с какой лёгкостью отец объяснял дочери, почему и чем мальчики отличаются от девочек.
    Зоя рьяно пресекала это растление, хотя и понимала, что за её спиной, муж продолжал зарабатывать перед ребёнком дешевый авторитет, утоляя её любопытство   преждевременными откровениями.
     Степан же, как бы не замечая этих бессмысленных и глупых выпадов, просто стремился жить, и, не претендуя на пальму первенства, всё-таки старался привить  дочке мудрость бытия, то что и он сам унаследовал в своё время от своей девяностолетней бабушки.
    Но нагнетание постоянной истерии,  ежедневные скандалы по пустякам подтачивали и без того шаткие устои его семейных взаимоотношений с женщиной, которую он давно уже не любил, да и любил ли вообще?!
     Сердечная червоточина изо дня в день делала своё дело.
     И порой ему казалось, что жена, чувствуя обреченность конца их семейного союза, как бы нарочно ускоряла это падение в неизвестность, туда, где зависали в воздухе его взаимоотношения не только с ребёнком, но и с будущим, в котором уже не было места для житейского счастья. О! Как он в своё время мечтал о нём, и это самое будущие лишь оказалось радужным фасадом, за которым скрывались ужасы и кошмары быта с нелюбимой женщиной, где всё, и её заношенное  бельё, и обязанность в определенный час лечь вместе,  и даже запах её духов, короче всё то, что Степану давно уже претило, и через что он уже не мог перешагивать так просто, успокаивая себя тем, что всё это он терпит ради общения с дочерью, приводило к неминуемому концу.
      Но он еще набирался мужества, он еще крепился изо всех сил, стиснув зубы и… с каждым разом всё чаще срываясь на случайных вещах, будь то не выключенный свет или ослушание дочки, как будто вирус его несовместимости с женщиной, называющей его своим мужем, проник в самые потаенные глубины его подсознания, парализуя и выводя из строя самую его сущность.
    День окончательного разрыва настал обыденно и рутинно.
    Это ничем не примечательное утро казалось, не несло ничего  такого, что могло послужить толчком для разрыва, и, между тем, в воздухе пахло серой.
     Всё произошло стремительно и до курьёзного просто.
     Степан уже собрался отводить ребёнка в детский садик, как вспомнил, что оставил проездные документы в маленькой комнате.
    Он даже не заметил, как от сквозняка открытых для проветривания окон, глухо закрылась межкомнатная дверь, и от сильного удара  заклинило собачку замка.
     Надежная, пластиковая, со стеклопакетом, выполненная на заказ в Англии, эта дверь была настоящим произведением искусства. Изящная, уходящая до потолка, закрывающая собой толстую бетонную арку, которая могла появиться внутри жилой квартиры исключительно из-за какой-то нелепой ошибки проектировщиков.
     Степан попал в мышеловку.
     По одну сторону двери оказался он, по другую его жена и дочь.
    Дверь не открывалась. Её заклинило.
    Кованые решетки на окнах окончательно дополняли картину заключения.
    Какое же было потрясение для Степана, когда, после нескольких минут безрезультатных попыток открыть дверь, он услышал нервное: «что ей некогда», сильный хлопок входной двери и тишину.
     Он стоял и еще не верил в произошедшее. Неужели та, кого он уже давно не любил, мучился этим, считал себя ущербным из-за того, что не смог подарить матери своего ребёнка достойную её, родившую ему дочь, чувство –  ушла!
     Ведь он так был уверен в одном, что эта женщина никогда не оставит его, и он всегда будет чувствовать её поддержку и, если надо, она жизнь положит ради своего мужа!
     И эта женщина – та, которую он считал верхом нравственности, эталоном семьи, так просто его смогла бросить, предала из-за отсутствия времени, какой-то более значимой для неё причины, оказавшейся намного важнее его – её мужа, замурованного и оставленного в непредвиденной ситуации!
     Необходимость действия, выхода из тупиковой ситуации, заставила Степана взять боевой топорик из находившегося тут же и развешенного по стенам, любовно собираемого им коллекционного оружия.
     Дверь не подалась.
     Степан понял, что для того, чтобы выйти, ему понадобиться разбить витражный стеклопакет. Но это оказалось выше его сил.
      В какой-то момент Степан почувствовал, что всё это время он летел на скоростном экспрессе, и мимо него проносились события, люди, обыкновенные земные радости, соблазны, и он сам давно уже  хотел, да не мог соскочить с подножки этого скоростного поезда, а сейчас, как будто само провидение дало ему этот    шанс, стремительный локомотив встал, и если не теперь, если он не воспользуется моментом побега, то ему суждено ехать и ехать, смотря, как убегает его жизнь за душными и нестерпимо одинокими стенами комнаты, которая давно уже превращалась в клетку.
     Загнанный в угол и дремавший до этого зверь, теперь нестерпимо хотел вырваться наружу. И желание этого было столь велико, потребность в этом столь значима, что не вырвись сейчас, сию минуту, он умрёт, заживо погребённый, раздавленный сдвигающимися и за мгновения ставшими ненавистными ему стенами!
     Час побега пробил.
     Степан почувствовал, что само провидение помогает ему.
      Степан подошёл к окну.
      Около подъезда припарковал грузовую машину его сосед, человек которого Степан уважал и испытывал к нему симпатию.
     Окрикнув его из распахнутого настежь окна, он перезвонил ему по сотовому.
     Затем Степан, размотав провод электроудлинителя, спустил и вытянул за него  стальную лебёдку, крюк которой и был зацеплен  за кованую ограду.
      Через мгновение соседская газель вырвала то, что удерживало Степана, и он ловко спустился на полукрышек, а  с него по решеткам первого этажа спрыгнул на землю.
      - Ну что, Стёпа, - ухмыльнулся сосед, - Побег удался?!
      -  Спасибо тебе, Вадик, слишком долго я его готовил…
     Степан шёл,  и непередаваемое чувство лёгкости овладевало им. Все цвета вдруг стали казаться ему сочнее и ярче. Шаг его был лёгок, и с каждым шагом он ощущал себя моложе и красивее.
     Упущенное время не пугало его. Степан нет, не радовался, он ощущал всем своим измученным сердцем, что наконец-то вырвался из застенков одиночества, и что именно сейчас, он снова станет той притягательной и интересной для многих личностью, человеком, умеющим и могущем любить не исподтишка, а открыто, жадно, самоотверженно отдавая себя тем, кто действительно этого достоин, но главное он ощущал то, что его дочь непременно должна понять его, что, уйдя из семьи, он подготовил и ей островок надежды на лучшую долю на то, что есть на земле место, где её поймут, выслушают и дадут возможность без оглядки на парализующий взгляд побыть, просто побыть собой, без тотального контроля и надуманной ограниченности.
      И что главное, Настя, разрываемая двумя противоположными стихиями отца и матери, старавшаяся, со всей своей детской непосредственностью примирить двух этих таких разных и одинаково любимых ею людей, наконец, уяснит для себя одно, что в её жизни есть две полярности, и что по своему желанию она сможет находиться на одной из них, но соединение плюса с минусом  чревато для всех, и в первую очередь для неё самой  – дочери, ради которой и был совершен этот непростой и запутанный своими крайностями союз.
      Степан шёл в никуда.
      Но это был  выстраданный им выбор.


Рецензии