Глава седьмая Заточение в лабиринт

1.

     На  следующее утро Степан проснулся с чувством подавленности.
     Голова раскалывалась в затылке, и первое что он сделал, так это выпил «Нурафен Плюс».
     Овальная таблетка вошла поперёк в иссохшее горло, оставив след внутренней царапины и ощущения того, что кролик, которого он заглотил, слишком велик для того, чтобы желудок Степана переварил бы его без каких либо проблем.
     Но дело было сделано, и более того, на скоропалительное предложение сисястой красотке был дан такой же скоропалительный и собственно неожиданный для самого же Кораблёва ответ.
     Женитьба?
     Да.  Для Степана это было делом уже решенным.
     Так иногда мыслимое становится более реальным, чем сама та действительность, в которой и находится тот, кто и не замечает ничего вокруг, одержим лишь заветной целью, которая, кажется, так близка, что можно пожертвовать целым миром, ради одного-единственного, а именно: лишь бы воплотить свои мечтания, и пусть тому ценой будут  жертвы и разрушения уже устоявшегося и такого знакомого, а потому до тошноты приевшегося мира твоей повседневной действительности, и пускай даже, действительность эта наполнена такими благами и радостями, что другому только лишь и мечтать об этом, но только не тебе, алчущему чего-нибудь новенького, горяченького, может быть и хуже нынешнего, но отличного от него.
     Мотылек, летящий на огонь из своей ночи в искусственный свет, обжигающий свои крылышки и падающий замертво, и тот оправдан, нежели тот, кто пренебрегает своим настоящим, ради иллюзорного будущего, руководствуясь не своим человеческим сердцем, а холодным разумом самца.
     Так что же?
     Готов ли был Степан внутренне для этого серьезного шага?
     Он – мужчина, вечно одинокий странник, человек, который привык делать всё в одиночку?
     Даже сам Степан толком не мог понять этого.
      Он лишь инстинктивно нащупывал спасительную ниточку клубка, который должен был бы вывести из этого цейтнота его душевного кризиса, уцепиться за ту хрупкую соломинку надежды, и всё бы так, да только течение реки, несущее эту вот соломинку, дающую это вот надежду, было выбрано не то и не так.
      На момент рокового для себя решения, этот двадцатисемилетний парень, верно, знал лишь одно – ему необходимо срочно, именно срочно, обзавестись семьёй, и что любовь – придумана, высосана из пальца теми, кто «просто секс» решил стыдливо прикрывать ненавязчивой красивостью.
     Степан же верил в иные чувства, например, он верил в любовь матери к сыну, когда самые сокровенные мысли женщины обращены к человеку, которого она родила и готова  защищать, не зависимо от возраста и взаимоотношений, сложившихся между ними. Любовь на уровне инстинкта.
     Степан отчетливо понимал, что с его отношением к этой жизни, он вряд ли сумеет найти ту золотую середину, которая именуется в народе просто –  «благость».
     Разумеется, с одной стороны – всё шло, как по маслу, но с другой, какая-то червоточинка, малюсенькая трещинка изначально закравшаяся в его душу, как заноза, невидимая, но ощущаемая, которая не даёт спокойно жить, так и это постоянно растущее напряжение, что либо что-то не досказано, либо всё, что он затеял – сущий блеф, отравляло ему жизнь и не давало покоя.
     Но Степан старался гнать эти мысли, сводя всё к тому, что это типичное состояние страха перед чем-то новым и решительным в его холостяцкой жизни.
    Но готов ли был Степан к тому, что Нечто повлияет на его быт, распорядок дня и даже даст себе право вторгнуться в святая святых – его чувства?!
     Боже мой! Понимал ли он тогда, что заполняя вакуум вокруг себя, он ненароком пустил в свою душу чужое, то, что годами начнёт терзать его и в  конечном счёте, как инородная заноза, всё-таки будет вытеснено его же  организмом, его целостной натурой, которая, разумеется, умеет, как любая русская душа терпеть долго, годами, но, как бы долго это не продолжалось,  обязательно наступает момент прозрения, когда душа эта наполняется лёгкими свободы, и пусть и истерзанная, но  преисполненная новыми надеждами и грандиозными планами, выходит душа эта из коридоров враждебного ей лабиринта, чтобы передохнуть, понежиться на весеннем солнышке, и опять погрузиться в новые еще более опасные и авантюрные испытания своей человеческой сущности!

2.

     Но сейчас всё это было далеко неважно в нахлынувшем хаосе мыслей, которые захватили и погрузили Кораблёва в нескончаемое ощущение того, что он, желающий многого, просто раздираем предложенными обстоятельствами и вынужден выбирать не из того, что он пожелал, а лишь из того, что ему предложила судьба.
      Так люди и обстоятельства причаливающие к нам, как океанские лайнеры, просто не оставляют права выбора. И многие довольствуются тем, что им предлагается, и лишь единицы авантюристов садятся в хрупкую скорлупу двухвесельной лодки и уходят в океан, туда, где курсируют океанские лайнеры, и выбор также многообразен, как и просторы морской глади, таящие в себе зримые и воображаемые опасности.
      В порт Судьбы Степана под радужным названием Надежда стал на якорь нефтевоз «Зоя», рабочая лошадка, на которой Кораблев еще не решился отправиться в  своё семейное плаванье, потому как, рядом всё еще дразнила его чаянья во все паруса атлантическая яхта «Ника», на которую ему дозволялось приходить и ухаживать за ней так же, как это делают нанимаемые хозяевами матросы, лишь для того, чтобы надраить хромированные перила и вылизать до блеска палубу.
     3.

   Степан   на мгновение закрыл глаза и увидел мерцание белых пузырьков, как будто ему за веки налили пенящую кока-колу.
     Затылок всё еще не унимался.
     Мурлыканье и скрежетание внешнего модема лишь обострило и без того скулящую боль.
     Кораблев решил проверить электронную почту.
     Среди спама и прочего ненужного мусора он сразу же выхватил письмо Ники.
      Часто ли с вами бывает такое? Стоит  на чём-нибудь  зациклиться, как это самое что-нибудь, да обязательно всплывёт, пугая своей предугаданностью и магией скорости материализации из вашего же эго.
      С первых же фраз дыхание его участилось, и уши вспыхнули пульсирующим жжением.
     Степан читал и испытывал волну за волной холода, волны, которые накатами проходили сквозь всего его, оставляя  после себя дрожь и ощущение раскачивающихся качелей.
     Наконец, Степан выхватил основное, то, ради чего очевидно и было написано Никино послание:
     « …Я еще вот о чем хотела поговорить, у меня такое ощущение, что ты в процессе очередного
психологического кризиса.
     Ты молодой здоровый мужчина, сильный и физически и по-мужски, твоя нереализованность вводит тебя в состояние полукомы, полустресса. Я не могу дать тебе того, что может дать тебе полноценная женщина, и это так, не спорь, тебе не хватает ни психологического, ни физического общения, ты хочешь оставаться верным своему идеалу, но на самом деле твоя природа сильнее твоего интеллекта.
     Ты как робот твердишь - нам надо видеться раз в неделю, раз в неделю, раз в неделю...
     Ты уделяешь развитию своей природной мужской силы куда больше времени, чем силе интеллектуальной, потому как видимо никогда не испытывал Интеллектуальный Оргазм, который намного сильнее физического.
      Каждый человек индивидуален, и если ты идешь своим путем, это не значит, что все вокруг должны следовать за тобой.
     Это касается и твоей жизненной позиции и моей. Т.е. я большее время своей жизни уделяю не чувствам моральным и физическим, а развитию –  чувствам интеллектуальным.
     Для меня самый сильный сексуальный возбудитель - это интеллект. Хотя я не могу спорить и с физическими возбудителями, в которых ты просто АС.
     Это наша природа, от которой отступить невозможно ни-ко-му.
     Я всегда воспринимала тебя, таким как ты есть, я и сейчас воспринимаю тебя таковым, также как я воспринимаю мир во всем его многообразии. Я не критична по жизни, хотя я всегда лично для себя оцениваю человека.
     Я еще раз хочу обратить твое внимание на твое поведение иногда, которое мне кажется, есть отклонение от нормы, ты этого не замечаешь или не хочешь замечать.
     Это твой нарциссизм.
     Ты любишь себя, но больше ты любишь и творишь свое тело, ты восхищаешься им, гордишься, как другие люди гордятся своими компаниями, делами, детьми и т.п. Ты любишь показывать себя всем под разным предлогом. Ты любишь, когда на тебя смотрят и не только на твое тело, но в особенности на твою особенную гордость.
     Да, действительно есть чем гордиться, СПОРУ НЕТ, но твоя степень давно уже перешла все границы. Ты хвалишься ЭТИМ перед своими массажными клиентами, перед жильцами дома и прохожими во время обливания, перед мужиками в бане, и даже перед случайными людьми.
      Вот мне интересно ты это осознаешь или нет? Или это ты считаешь нормой?
А может быть это и есть норма, но для меня есть другие понятия в этой жизни?
     Я тебя не осуждаю, я лишь привлекаю  твое внимание к тому, что мне кажется, как привлекает к тебе людей, так и отталкивает.
     Хочу слышать твое мнение на эту тему.
     Мне также интересно, почему ты такое большое внимание в своей жизни уделяешь разговорам и размышлениям о людях обиженных природой, калекам  и  падшим?
     Обычно для простого человека данная тема неприятна, он, этот человек, обходит подобное стороной чурается.
     А ты?!
     Не только стараешься заметить в толпе этого самого попрошайку, но и после, в какой-нибудь отвлеченной беседе начинаешь описывать данный предмет, да еще в мельчайших подробностях???
     Как тебе удается копаться в этом дерьме довольно спокойно??
     Или же это твой медицинский профессионализм?
     Что, скорее всего….
     На самом же деле никто не знает, что есть норма для человека, то или иное, никто этих норм особо не прописывает, но это можно просто чувствовать, и иногда я чувствую, что ты странный.
     Хотя ты наверняка ощущаешь тоже самое по отношению ко мне?
    Только без банальностей,  не люблю банальность. Ты знаешь, банальность скучна, чувства, любовь, страсть, потом угасание - все это банально, я не этого хочу и этому постоянно противостою.
     Иногда себе во вред.
     Иногда сама же не ведаю, не знаю что делаю.
     Хорошо это или плохо, но я беру и делаю, просто делаю, полагаясь на инстинкт, отбросив всё ложное и противоречащее самой моей природе.
      А может и надо так, ничему не противостоять, просто делать то, что подвернулось под руку, пока у тебя есть такая возможность. Она же всегда временна, как, впрочем, и любой химический процесс.  
     Но что я знаю точно, так это то, что ты человек с очень сильной энергетикой, и это бесконечно ценно, это удивительно редко, это как слиток золота в горной породе. Он отличен и индивидуален.
     И это всё дает многому объяснение...
     По-моему, я уже несу какой-то бред!
     Все спокойной ночи.
     Ни на что не обижайся, это просто дружеская беседа.
    До скорой встречи.
                                    Ника»
     Степан встал из-за стола. Его трясло. Всё обнаженное тело покрылось гусиной кожей, кажется миллиардами микропупырышек, каждый из которых дрожал.
     Тогда он зашел в ванную и облился двумя вёдрами ледяной воды.
    Стресс отхлынул, и грудь раскраснелась, но в голове продолжала крутиться одна и та же унизительная мысль о том, что он иной, странный, и что за этой своей странностью он ничего не видит, кроме своего самолюбования.
     Степану необходимо было высказаться, вылиться, поделиться.
     Совсем он запутался в этих бабах.
     Так чего же он все-таки хотел?
      Взять кота в мешке, женившись на женщине,  с которой он даже и не переспал, хотя эта самая женщина уже успела дать своё согласие на его бесшабашное предложение; или оставаться в постоянном цейтноте с  той, кто желает от него лишь  плотских отношений, той,  кто назвала его только что  странным и чуть ли не больным на голову!
     Скажем так, выбор был невелик!
     Он сам загнал себя в эти временные рамки, когда назначенный самому себе срок заканчивается, а результат – разбитые надежды, и желание как можно скорее выкарабкаться из этого подвешенного состояния, и уже плевать на то, как ты сможешь преодолеть этот свой душевный кризис, с какими потерями, лишь бы выбраться, вырваться из этой временной ямы ожидания в неведенье, когда  каждая минута тягостна и больно.., больно.., больно, хотя бы оттого, что ты нестерпимо одинок, и тебе хочется уйти от этого пусть даже и с купленной на аукционе никчемной вещичкой,  о которой еще минуту назад ты и не знал, и не подозревал о её существовании, а теперь выложил целое состояние, и быть может потом,  будешь жалеть об этом, но это потом, после, а пока, ты счастлив уже тем, что есть хоть что-то, что скрасит время твоего одиночества, что сможет оторвать тебя от дурных мыслей….



4.

     И тут Степану  стало так скверно и нехорошо, что он реально ощутил себя полностью набитым ватой, но спасительный луч его жадного до жизни сознания неожиданно выхватил из памяти комичный случай о том, как проводник поезда спрашивает у пассажиров: «Вам бельё чистое или сухое?»
     Нет, чтобы разобраться во всём этом, нужна была пауза, и Кораблев решил съездить в гости к своему давнему приятелю, почти другу, к человеку, с которым его связывало более, нежели просто общение, потому как их знакомство состоялось при довольно-таки странных обстоятельствах, (но об этом после).
      Степан решился снять сеансы и выехать за город лишь для того, чтобы оказаться в некогда засекреченном военном городке, (где и жила чета Копчённых).
     Покупая билет до Перхушково, Степан уже предвкушал то, как он наконец-то сможет выспаться с открытым окном, распахнутым настежь для хмелящего, еще морозного по утрам, но уже такого весеннего воздуха!
     Он зароется с головой в теплоё стёганноё одеяло, около него будет мурлыкать неимоверных размеров рыжий кот, почти тигр, а на утро он отведает знатного копчёновского холодца с хреном, и его знаменитых запеченных окуней, но главное перед всем этим он наконец-то отведет душу часиков эдак до пяти в беседе на кухне, прерываемой время от времени долгими перекурами на лестничной площадке.
     Толя Копченный – личность легендарная. Крупный, кажется на столетие сбитый мужик, с носом-картошкой, солидной залысиной, колючками подстриженных бровей над всегда смешливыми и чуть влажными глазами, скрывающих то мужское обаяние, от которого женщины тают, как пивная пена, раскрывая самую свою суть, перед этим неисправимым романтиком тире практиком, всю жизнь крутившим баранку дальнобойщика и в коротких перерывах между этим далеко не поэтическим делом писавшего короткие, но берущие за душу стихи типа:

«Меня опять твой жалит взгляд
Какое выросло вдруг жало,
А ты меня ведь обожала!
Сходи в аптеку – сдай свой яд!»

      Толины стихи Степану нравились, в первую очередь детской своей непосредственностью и какой-то особенной, меткой язвительностью. 
    Как-то Копчённому удалось написать четверостишье на первый взгляд пошлое, но такое не в бровь, а в глаз, бьющее по беспардонной женской рекламе, что Степан запомнил его слёту:

Смотрю на девушку украдкой,
И хочется узнать всего,
Как там она идет с прокладкой,
И как ей дышится легко!

     От жены, Эльвиры Львовны, своё творчество Толя не скрывал, но и старался не читать, так как понимания по этому вопросу у супругов не было.
     Как правило дело заканчивалось тем, что после очередного такого прочтения, Эльвира, главбух сбербанка, снисходительно увещевала своего   в остальном нормального мужа, что уже и седина в висок, а он занимается какой-то   фигнёй, и что другие на его месте давно уже козыряют не «плоскими частушками», а приличными должностями, как минимум начальника колонны!
     Толина же натура любила дорогу, связанные с ней трудности и если хотите романтику, поэтому он уже раза два скрыл от своей Эльвиры то, что предложения у него такого рода уже были, и что всякий раз он от них просто отмахивался, говоря одно и тоже,  что «крутить баранку это вам не людьми наруливать», и что «бумажная волокита это не для его больного сердца!», которое на самом деле было порядочно истрепано, и время от времени нуждалось в большем, нежели то, что могла дать ему и семья и даже любимая работа, иссушающая и буквально сводящая его своим напряжением в преждевременную могилу.
    Может поэтому Толиной отдушиной, главным образом и оставался Степан.
    Очень редко, но метко, он  приходил к Анатолию, как правило, без приглашения, и они по долгу сидели то на кухне, то в коридоре, Толя курил, говорил за жизнь, читал что-нибудь новенькое, а Степан слушал, и ему становилось легче и вроде само собой  раскладывалось по полочкам то, что держал он у себя на сердце, и что обычно, без Толиного участия никак не могло перевариться и выйти из его  мнительной головы.

   5.

     Пешеходная асфальтированная дорожка, буквально прорубленная  сквозь глухие заросли дремучего соснового бора, петляла серой лентой километра три, пока не упиралась в сторожевую будку пропускного пункта и была альтернативой ожидания редкого служебного автобуса.
      По возможности Степан старался идти именно по ней, не смотря на то, что в утренние и вечерние часы это место выглядело не столь гостеприимно.
     Вот и сейчас, он решительно повернул в сторону «генеральской  дорожки», и вскоре очередная группа приехавших быстро растянулась на добрый километр, оставляя каждого пешехода наедине со своими мыслями и дорогой.
     Степан шел, вдыхал новые зарождающиеся запахи апрельского леса, выхватывал метким взглядом то иссиня-зелёный плюшевый мох, облепивший корни вековых сосен, то причудливые ветви еще не просохшего хвороста, то, отчего-то до поры проснувшуюся и непонимающую где она, первую бабочку, большую шоколадницу, бесшабашно мечущуюся гигантскими скачками в поисках пищи, и то и дело присаживающуюся на ржавую чешуйчатую кору молодой поросли.
     Всё это завораживало и заставляло время от времени приостанавливаться и более внимательно приглядываться к живому существу, которому было глубоко начхать на все переживания и треволнения идущего через его сердце человека, и от этого становилось воистину спокойно и ты  начинал растворяться в размеренной лесной жизни, ощущая себя не индивидуумом, а лишь частичкой широкой и глубокой сосновой души, которая впуская в себя оставляла тебе лишь только чистое и светлое.
     Уже оказавшись на территории части, Степан всё еще находился под гипнотическим воздействием увиденного, как будто лес, принявший его, всё еще никак не мог отпустить мечущуюся душу заблудшего.
      Дом Копчёного находился у самой кромки соснового леса.
      Построенный в середине сороковых итальянскими военнопленными, он еще издалека поражал своей внушительной обстоятельностью. Стены с лепЗоей, семигранные колоны у входа в подъезд, высокие, за четыре метра потолки, и главное – эркеры, полусферические окна, выступающие своим основанием, они придавали всему зданию удивительно трогательный вид. И, в довершение всего, особым шармом были маленькие, декоративные кованые балкончики, почти прижатые к стенам здания, они кокетливо  смотрели воронеными завитками ресниц своих ажурных витиеватостей.
     Поднимаясь по довольно крутой деревянной лестнице дубового настила, и ощущая под ногами скрипучесть половиц, которые слегка прогибались под невольно осторожными движениями чужака, Степан заново и в который раз проникся всей этой непередаваемостью гаммы запахов, что за долгие годы успело вобрать в себя дерево.
        Нет, это была не банальная затхлость, это было нечто иное. Дух обитателей  дома, людей живших здесь, чистящих по утрам обувь дармовым армейским гуталином, проходившим навеселе, опираясь на отполированные до легкого скольжения затёртые перила, квасившим  в подвале капусту, пары которой причудливым образом сочетались с тяжёлым запахом сигарет. (Их окурки маленькими смухортившимися трупиками  лежали в жестяных банках из-под консервов зелёного горошка на каждом из четырех этажей этого удивительного дома, который должен был бы стоять не здесь, в богом забытой военной части, но где-нибудь в Пизе или Милане, гармонируя с пёстрыми юбками и темпераментными сердцами хранителей традиций вендетты   и тарантеллы.)
       Звонок не работал.
       Степан постучал и, не дождавшись, потянул за ручку двери. Она подалась и гость с весёлым окриком: «Есть кто дома?» Зашёл внутрь.
     Ему навстречу вышла пожилая женщина, одна из тех, о которых не принято говорить, что они давно уже бабушки. Седовласая, с длинными волосами, заплетенными в тугой, тщательно уложенный пучок,   с красивым, с чертами времени,  лицом, с которого приветливо, если не кокетливо, смотрели всё еще молодые синие глаза, человека знающего себе цену и умеющего в любой момент выгодно себя преподнести.
     Не смотря на возраст, она была очень красива.
     Статную с прямой, как у балерины спиной, Марью Никитичну, маму Толи Копчённого, застать врасплох было практически невозможно. Вот и сейчас она появилась одетая в длинное до пят, черное шерстяное платье с белым подворотничком, украшенным, очевидно старинной, костяной овальной брошью с выгравированным на ней  античным профилем.
     На её плечи была наброшена белоснежная шаль, крупной сетчатой вязки.
     Марья Никитична, по семейному преданию, доводилась внучатой племянницей расстрелянного в революцию камердинера графов Уваровых, и, кажется, помнила об этом ежеминутно.
     - Стёпа! Здравствуй дорогой! А Толя на кухне! Опять колдует над каким-то очередным своим шедевром! Проходи! Проходи! Какой ты модный. Эта твоя шляпа, она еще никого не напугала?..
     Степан действительно уловил запах раскаленной духовки и пары яблочного уксуса.
     Но для начала он зашёл в просторную ванную комнату и тщательно помыл руки.
     Толя уже знал, что у него гости, но никак не мог оторваться от процесса приготовления.
     - Стёпа! Привет дорогой! Проходи. Сядь пока тут и не мешай. У меня сейчас будет самое основное. В мясе главное не передержать в уксусе. Видишь, сколько получилось? – И Анатолий указал кивком головы на трёхлитровую керамическую кастрюлю, из которой выглядывала на две трети своего внушительного объёма шестнадцатикилограммовая гиря.
     - Сутки выстаивалось. Теперь самое главное не передержать. – Повторил он и, сняв гирю с блюдцем, засунул свой толстый  с квадратным, коротко стриженым ногтем, указательный палец в коричневатую, щедро орошенную нарезанными кругляшками лука и  специями массу нежной телятины. – Почти, как шашлык, только яблочного уксуса надо поменьше и специй побольше. – Он жадно обсосал палец. – Мм…. Парное! Вчера бегало. – И чуть задумавшись, тщательно пережёвывая во рту, - Всё, хватит! Настоялось! Ну-ка, Стёпа, держи…. Одень вон там фартук и давай помогай, а то моих девчонок не допросишься! Бери кастрюлю и  стой рядышком. Так.… Где же у меня грузди? Ах, да…. Знаешь что это? – Обращаясь к Степану и забираясь на коренастый, как и его хозяин, табурет, прокряхтел Копчённый. – Настоящие сибирские грузди! Таких тут ни за какие коврижки не  купишь! Вот, попробуй…. – И Анатолий, сначала бережно развязав марлевую повязку с крышки, со стеклянным скрипом, как будто где-то мыли окна, еле-еле вытащил  из узкого горлышка трёхлитровой банки палки зонтичного бледно-зеленого укропа, после чего извлёк своё сокровище – гигантскую, намного больше горлышка, сопливую и скользкую шляпку серо-зеленого груздя.  Откусив сам, он протянул попробовать гостью, а тот, сморщившись, открыл рот и аккуратно надкусил упругую как резина массу гриба. Разжевывая осторожно и вдумчиво, он неожиданно для себя понял, что это очень вкусно, кисло-сладкий неповторимый вкус покорил его, и он попросил еще.
- Нет. Хватит – остановил его хозяин, а то еще аппетит потеряешь. Так. Горшочков у нас будет пятнадцать. Значит, будем делать в три захода. - И Копчёный хлопнул и потёр от удовольствия ладоши. – Смотри, студент, для начала мы гусиным пером обмазываем внутреннюю сторону горшочка подсолнечным маслом, нерафинированным, чтобы пахло! Так… Готово. А затем надо очень аккуратно выстлать дно нашей маринованной телятиной, обязательно крест-накрест. Не забудем положить кругляшки лука, и как буфер накроем всё листом чёрной смородины. Хорошо получается, Стёпа! У тебя еще осталось что-нибудь в кастрюле? – И копчёный жадно заглянул на дно, где лишь сиротливо дожидалось своей участи два-три ломтика погруженные в собственный сок. – Отлично! Оставшееся слей в стакан. Это нам еще  должно пригодиться. А как там плита? Праздничный повар надел варежку и открыл крышку видавшей виды электрической духовки. Пахнувший жар обдал даже Степана, достав его у края мойки. Толя же, кажется, не замечал этого и почти забрался  с головой в самую духовку. Затем он разгорячённый с красным лицом, довольный, что всё идет по плану, разогнулся и осмотрелся. – Еще немного и можно сажать первую партию.  Значит так. Стёпа, достань из холодильника синюю кастрюлю. В ней картошка. Молодец. Сними крышку и подходи поближе.
     Бледно-жёлтая, уже нарезанная такими же кругляшками, как и головки лука, картошка, дожидалась своего часа в ледяной воде. Анатолий аккуратно отделял слипшиеся между собой дольки и выкладывал поверх листа смородины в три ряда. Не забывая прятать между ними горох черного перца.
     - Теперь порежем помидоры…
     Бордовые с кулак томаты, являлись Толиной гордостью. Мясистые и состоявшие как бы из трёх, а то и четырех частей, они походили более на сказочных монстров из садов дедушки Мичурина! Резал Копчённый  их прямо над горшочками,  заполняя пространство кровавым соком и мякотью. Затем шла очередь груздей,  затем еще один слой картошки, поверх которой, в каждый их горшочков был положен лавровый лист. Степан поймал себя на том, что чего-то не хватает, и понял, крышек. Их нигде не было!
     - Толя, ты ничего не забыл? Или ты будешь горшочки делать не закрывая?.. – на что Копчённый только ухмыльнулся. – Давай, освобождай стол, можешь поставить всё это на подоконник. Будем раскатывать тесто.
      В ситцевом цветастом платочке, с припудренным мукой носом и подбородком, Копчёный напоминал больше гнома-добряка, который тщательно разминал и раскатывал пресные лепёшки.
     Когда всё было готово, он тщательно, слегка прищипывая по краям, закрыл ими горлышки горшочков, смазал белое тугое тесто оранжевым и, очевидно, домашним желтком, и, как последнюю точку, перед погружением внутрь духового шкафа, проткнул ножом тонкую щель для выхода аппетитнешего пара, который вскоре должен был заполнить собой всё обозримое пространство, далеко выходя за пределы кухни, проникая во все щели и не давая спокойно дожёвывать свой спешно сооруженный бутерброд несчастным соседям.
     - Фу….  Пойдем, Стёпа, покурим. Засеки время. На всё про всё у нас с тобой ровно сорок пять минут. Я тебе рассказывал, как правильно варить рис? Нет? Тогда слушай….
   
   
6.

     Толя сидел на лавочке и внимательно смотрел, как Степан переступал с места на место, прислушиваясь к скрипу двух особенно расшатанных ступенек. При определённой нагрузке и скорости переноса центра тяжести его тела с одной ноги на другую, у него выходило то до щемящего жалобно, то до  зловещего жутковато.
    Копчёным уже было выкурено две сигареты, но разговор  отчего-то не клеился.
      Степан больше слушал.
      - Болезнь это моя. Сам не рад. Не представляешь, как мне тяжело. Но увижу её и не могу удержаться.
      Весь склад уже об этом говорит. Жена знает. Подкалывает. А что толку? Заболел я ей и точка.
     Думал, когда Оля родится, многое переменится, всё-таки вторая дочка, да и разница с Кристиной у неё большая, почти в девятнадцать лет.
     Эльвира у меня молодец. Такую деваху мне подарила!
     Помнишь, когда ты еще с Кристиной встречался, то я тебя предупреждал: «Прежде чем что-то делать осмотрись, подумай – надо ли тебе это!, и сам-то на это и попался!..»
     …Приезжаю к ней на склад – Любовь Георгиевна, мол, отметочку поставьте, а у самого сердце так ходуном и ходит. Пойду с ней товар отгружать, зажму где-нибудь за ящиками и в засос! Выходим, на нас уже таращатся.  И не один я у неё, ведь знаю, что не один. Вчера, знаешь, новоё стихотворение написал. Ей посвятил:
      
«Я твой сапфир, я твой опал,
Я твой бриллиант  неповторимый,
Я самый, самый твой любимый,
В твоей короне увлечений
Бездумных и пустых влечений…»


      А ты, Стёпа, что-нибудь за это время написал? Я без твоих рифм уже не могу. Как придёшь, так из меня потом месяц поэзия вырывается. И что ты всё массажистом вкалываешь? Учиться тебе надо! Талант у тебя! Помнишь, то стихотворение, которое в прошлый раз мне оставлял, я его наизусть выучил. Три раза прочитал и выучил. – И Копчённый, смотря с верху вниз на Степана вечно ироничными глазами, процитировал медленно, тщательно разжевывая каждую строчку, каждую букву написанного:         
      Я параллельный мир, твой мир открою,
Я загляну в глаза, твои глаза,
А, знаешь ли, как нужно так порою,
Чтоб кто-то за тебя под образа
Поставил свечку, помолился Богу,
И Богу, в благодарность, что ты есть,
Благословил твою с другим дорогу,
И крест своей любви продолжил несть.



     Я когда читаю это, так всё думаю, как же надо любить, чтобы сотворить такое!..
     Разговор прервала открывшаяся входная дверь, из-за которой высунулось розовощекое личико младшей Копчёной.
     - Папуля, ну где ты там? Когда мои горшочки испекутся?
     -  А ну-ка иди сюда!
     Четырёхлетняя девочка, несмотря на апрель-месяц и около шестнадцати градусов гуляющих по лестничной площадке, оказалась лишь в одних трусиках и в тапках, больших и лохматых, стилизованных под двух ушастых кроликов.
     Её пухленькое  тельце выглядело так аппетитно, что отец не выдержав, протянул к ребёнку свою свободную от сигареты руку и усадил на колени.
     - Ты с дядей Степой уже поздоровалась?
      Оля же, скорее из-за кокетства нежели из-за смущения уткнулась в отцовское плечё и лишь промямлила: - Папка, ну пойдём! Я горшочки хочу!
     - Подожди зайка! Осталось еще минут пятнадцать. – И Копчёный вопросительно посмотрел на Степана.
     - Да, пятнадцать… семнадцать, - подтвердил Степан, глянув на пейджер.
      - Иди к бабушке, и скажи, чтобы она накрывала на стол в гостиной, хорошо?
      - Мг, хорошо, папка!
      - И одень, пожалуйста, халат!



7.

     Степан годился Анатолию в сыновья, но это как раз и сближало таких разных внешне, и одновременно одинаковых изнутри мужчин.
     Кораблеву нравилось в Копчённом то, что Толя говорил с ним на равных, и обладая жизненным опытом, мог дать неоценимый совет, который, как правило для Степана оказывался  не ожидаем.
    Вот и сейчас, вкратце рассказав о своём намерении жениться, он получил лаконичный, такой же, как и всё творчество Копчёнова ответ:
     - Девчинка выебки не стоит! – И потом, более серьёзно тот добавил, - Стёпа, ну ты сам подумай, факт того, что ты пришел советоваться, говорит о многом.
      В таких случаях не советуются, а действуют.
      Раз решил, то женись.
      И дело не в том, что ты захотел жениться на первой встречной, бывает и такое, что встретил, увидел, взял, и счастлив всю жизнь.
     Дело не в этом.
     Сам посуди, у тебя же роман с этой с твоей, Никой. Или ты уже её разлюбил?
     Вместо ответа Степан полез в карман, и достал написанное им на кануне стихотворение.
     Толя раскрыл сложенный особым образом в три загиба листок, и начал пробегать по нему глазами.
     Это оказался сонет.
     Но не доходя до середины, Копчёный неожиданно притормозил.
     Поднял взволнованный и удивлённый взгляд на Степана, как будто хотел увидеть, рассмотреть в нём то, что заставило этого двадцатисемилетнего парня написать такое.
     Взглянул, как выстрелил, и, вернувшись к началу, перечитал полушепотом, полумолитвой в усиливающей силу слова подъездной акустики то, что так задело его.

И каждый раз надеюсь я на то,
Что перестану я к тебе стремиться,
Решаюсь. Мучаюсь. И сто
Причин я нахожу, чтоб птица,

Моей любви к тебе бы не могла
Сорваться безнадежно, безрассудно!
Но разум спит. Любовь рассудку  мгла,
И в этой мгле без капитана судно

Воображения. И всё наоборот,
Когда пытаюсь я в других влюбиться,
Рассудок страж. Бросает их за борт
Всё в них не так:  Сердца, слова  и лица…

Люблю без разума, и всё наоборот:
Кого хочу любить, мне разум не дает!

 - И с этим настроением ты собрался жениться? Глупец! Ты же жизнь свою искалечишь! И себе, и девахе, и будущему ребенку!
     И где ты говоришь, с ней познакомился? На мусорке? Ах, да,  в кожгалантерее. Хорошее место для поиска матери своего ребёнка.
     А я со своей знаешь где? В библиотеке!
     Да я за свою Эльвиру  глотку любому порву!
      Знаешь, как я за ней ухаживал? Пришел из армии, увидел невесту друга, и отбил.
    То-то.
     Ребенка он хочет.
     Я уже тебе сказал про твою невесту, что эта Девчинка….
     И разбирайся-ка ты лучше со своей Никой.
     Ну, всё. Пошли горшочки вытаскивать. А сонет у тебя знатный получился. Знаешь, в нём есть магия букв, которая заставляет учащенно стучать сердце. Мне до такого никогда не дорасти, с моим-то лапотным творчеством!
    

8.

     Степан был обескуражен. Такого отпора от Анатолия он никак не ожидал.
      Честно говоря, он так рассчитывал на эту встречу, так надеялся на то, что Копчёный только лишь обрадуется тому, что Степан остепенится, женится, а вышло иное.
     Более того, он вдруг с ужасом для себя обнаружил, с каким спокойствием этот семьянин со стажем рассказывал ему про свою любовницу, из которой он даже и не пытался делать секрета, называя её своей болезнью.
     Нет. Степан не таков. Он будет строить свои семейные взаимоотношения по иному. Если он выбрал для себя женщину, то и останется верен лишь ей.
      Разумеется массаж – массажем, но Ника! Общение с ней, это путь в "Никуда".
А любовь, это такая блажь, о которой он мог писать лишь в своих поэтических упражнениях, да и то, отчасти для того, чтобы усмирить свой пыл, отчасти для того, чтобы самореализоваться в своем стремлении объяснить то, что происходит в его рвущейся и такой темпераментной натуре, а написав, он как-то внутренне успокаивался, и смотрел на то, что еще вчера терзало его с улыбкой, ощущая, что всё самое страшное позади, и что от всего пережитого остались лишь строчки и чувства зарифмованные в них.
     «И это пройдёт».
     Чета Копчёных была почти в полном сборе.
     Степан уже успел поздороваться и с Эльвирой Львовной, только-только освободившейся с работы, и с Кристиной, старшей из дочерей, именно за ней Степан ухаживал, и чуть не женился, но в последний момент дорогу ему перешел другой, о чём Кораблёв особо и не жалел теперь.
     «И это пройдет», - опять подумалось Степану.
     Переодевшаяся Эльвира Львовна предстала перед Степаном в цветастом, цвета давленой вишни китайском халате, с глубоким вырезом, который натянулся над пышными формами дважды матери.
       Полная, но эффектная, улыбающаяся, с красивыми и очевидно уже фарфоровыми зубами, эта сорокапятилетняя женщина источала энергию и никогда не удовлетворяемую сексуальность.
      - Какими судьбами? Стёпа? – И Эльвира Львовна дружески потрепала Степана по плечу. Рука у неё оказалась тяжёлая и гость еле сдержался, чтобы не схамить. – Ты  уже фотографии, как мы в эти выходные в деревне отдохнули, видел? Нет? – Искренне удивилась Эльвира и, не сходя с места, гаркнула через длинный коридор и две комнаты профессионально поставленным, лужёным голосом, - Толя! Где у нас последние фотографии? Ты уже их в альбом положил? Нет? На подоконнике? Ах, вот они. На, Стёпа, посмотри, какие у нас там хоромы! Место конечно живописнейшее! Далеко, правда, ехать, но с таким Шумахером, как Толя, нам любое бездорожье –  «тьфу»!
     Ладно, ты пока смотри, а я пойду, ополоснусь с дороги.
     Степан взял увесистую пачку очевидно напечатанных только вчера снимков и стал перелистывать.
     Эту фотогалерею можно было бы назвать просто. Один день из жизни Копчёных.
      Первый кадр изображал то, как семья собирается загород. Толин газик до верху переполнен скарбом. Сам он в обнимку с двумя дочерьми и стоящей немного сбоку жены с корзинкой из которой высовывается рыжая морда недовольного кота.
   Второй уже показывал действительно левитановские виды русской глубинки, находящейся всего-то в двести километров от Москвы. Солнечный день. Просека. На переднем плане за младшей Копчёной виднеется пасека и еще далее дом. Посеревший от времени сруб, с ржавой и видавшей виды крышей.
   Далее шло фотографирование хозяйства Эльвиры Львовны. Дом достался им практически даром. Выкупленный у древней, и теперь уже отошедшей в мир иной старушки, он требовал ремонта.
      Но дом стоял, и это было главное!
      Предприимчивые Копчёные развернули здесь целое феодальное хозяйство с курами, гусями, индейками, поросятами и двумя молоденькими тёлками.
      За всем этим (Степан об этом знал), следила соседская семья из местных, разумеется, от выходных до выходных, называя Эльвиру и Анатолия, не иначе, как хозяева.
    Дело было выгодно. Обескровленные крестьяне были рады любой копейке, давая возможность их «благодетелям» оставлять на поруки многочисленное хозяйство с чистой совестью и тем, что поросята и пернатая живность будет вовремя накормлена, яйца собранны, а телки подоены и отпущены на выгул под зорким взглядом  местного пастуха.
    Быстро просмотрев еще десятка два фотографий, Степан остановился на одной.
     Крупным планом очень милый доверчивый телёнок лижет щетину благоденствующего Копчёного.
     Следующими кадрами этот же телёнок был заключён в объятья  сначала Олей, затем Кристиной с мужем, затем Эльвирой, затем всеми вместе.
    Далее шёл кадр, как этому телёнку уже повалив его на землю, крепко связывают ноги.
     Затем как выверенным движением Копчёный забивает его.
    И апогеем снимков был тот, где на фоне уже разделанной туши младшая Копчёная, скорчив рожицу так, как будто хочет откусить, держит в руках очевидно еще тёплое сердце телёнка….
    Степану стало не по себе. Еще минуту назад такой притягательный и аппетитный запах только что испеченных горшочков, казался теперь гадким и до приторного невыносимым.
     То ли от голода, то ли оттого, что он явно представил, как волосатая рука друга уверено освежует молочного телёнка, а может быть оттого, что Степан вообразил самого себя этим самым забитым теленком, но Кораблев мерзко отшвырнул фотографии на подоконник, встал и поспешил поскорее убраться куда угодно, лишь бы подальше отсюда. 
     В дверях он столкнулся чему-то добродушно улыбающимся Анатолием.
     - Ты куда?
     - Толя, прости, но у меня срочный вызов. Только что на пейджер сообщение пришло! – суетливо выдавил из себя Степан, стараясь смотреть Копчённому на кончик носа. – Прости, надо ехать. Клиент очень важный, и я его боюсь потерять….
    - Подожди! Подожди! Я тебе сейчас хотя бы горшочек заверну! Дело минутное!
   - Не надо, я уже попробовал твоей телятины. – Затем он протянул руку, пожал бездонную Толину ладонь и побыстрее вышел за дверь.
     Он уже был в лесу, а запах свежееосвежеванной и изощрённо приготовленной невинной души с большими наивными доверчивыми глазами всё еще мерещился и мерещился.
     И Степану было глубоко плевать на то, что у животных нет этой самой души, что и сам он за свою жизнь на заставе загубил столько дичи и зайчатины; но настал предел и вынести всего этого Степан уже не смог.
    Дурное предчувствие и ощущение безысходности всё смешалось в его воспаленном мозгу.

 
9.

-   А где Степан?
- Ты знаешь, он ушел. – Более озадаченно, чем расстроенно произнёс Анатолий, - Сказал, что у него какой-то  вызов пришёл на пейджер, даже горшочек не захотел с собой брать….
- Странный у тебя друг, Копчёный. От такого лакомства отказаться! Ну и где там наши горшочки?..


Рецензии