Глава третья Самосожжение

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
САМОСОЖЖЕНИЕ




    Полчаса  назад стрелка циферблата уверенно и монотонно поползла вперед, туда, где её ждали накопившаяся за день усталость и новые ожидания очередного витка времени в сторону окончания следующей одиннадцатичасовой смены. Без окон и перспективы свежего ветерка – магазин модной мужской одежды прямо на выходе из метро. Мечта преуспевающих деловых людей, бесчисленных зевак, а также щипачей, мелких жуликов и разной прочей мелюзги, плавающей по просторам этого подземного мира, утопающих в его роскоши и желающих урвать хоть кусочек от этого изобилия всевозможных соблазнов, то есть банально украсть.
    Зоя1 работала в одной из таких  черных дыр, размещавшихся  как раз под телом одного из информационных мегагигантов. 
     Она и сама не могла понять, отчего приходит сюда двадцать раз в месяц и проводит здесь двести двадцать часов или тринадцать тысяч двести минут или семьсот девяносто две тысячи безвозвратных, ускользающих в никуда секунд своего бездарно потерянного времени, которое она бы с удовольствием посвятила  на прочее, более нужное, значимое и востребованное, то, ради чего можно было бы не досыпать и, уходя домой, снова стремиться на работу!!! Но жить ради этого?!! Ради этой, отверженной Богом застекленной поверхности аквариума, где она играет роль золотой рыбки, которой постоянно не хватает воздуха и ощущения собственной значимости, оттого что каждый норовит ткнуть в океанскую гостью хамским пальцем своего животного невежества!!! Ужас и еще раз Ужас!
      Ей оставалось только одно. Ждать. Ждать, когда появится вновь он, в своей немыслимой крокодиловой шляпе с большими полями, украшенной двенадцатью кривыми зубами аллигатора.
     Он выбивался из общего потока этой мелькающей массы, этих снующих тел, душа которых была безвозвратно потеряна в каком-то из бутиков на очередной сезонной распродаже; случайно снята при примерке с каким-нибудь модным пиджаком, да так и осталась в нем, ненужная, никчемная, постоянно мешающаяся под ногами и мешающая жить, не думая о чем-то более важном, нежели темно-коричневый цвет этого сезона.
      Он был иной. Он светился неким светом и своей философской отрешенностью от суеты этого мира страстей и безудержных амбиций. Человек – светившийся изнутри. Она с ним заговаривала, да и то по его инициативе всего лишь три раза, но как!
     Ему понравился, продаваемый у них в отделе кожаный портфель цвета перезревшего апельсина. Дорогая вещь, она явно ему была не по карману, но он приходил и трогал её, гладил по коже, попутно разговаривая с Зоей о разных пустяках.
     Ради этих минут она была готова выстаивать эти кровожадные часы, которые буквально съедали её. А недавно, примерно вычислив время его прихода, Зоя начала убирать заветный портфель в дальний угол, чтобы, не дай бог, кто-нибудь его не купил, лишив её единственного земного утешения,  созерцания нормального и такого славного человека!
     Как-то она, замешкалась, закрутилась и забыла выдвинуть портфель на видное место. Его глаза смотрели с неподдельной печалью, и в них просматривалась детская обида от потери того, ради чего он спустился сюда, но зато как эти же глаза вспыхнули радостью и благодарностью, когда Зоины руки достали заветную мечту и протянули ему в руки.
    В этот день они познакомились, и Зоя узнала, что обладателя сногсшибательной шляпы зовут Степан.
    Впервые за столько лет после неудачного замужества, Зоя была в одном шаге от нового, значимого для неё знакомства.
    Весь последующий день своего выходного, она только что и делала, как думала о Степане, и чем больше она о нём думала, тем сильнее всплывали воспоминания её прошлой, иной жизни, где она была маленькой девочкой с взрослыми проблемами, той пацанкой, о которых обычно говорят так – скороспелка.
     Сейчас стоял май, и она с новым приступом обострившейся былой боли, через столько лет и событий вновь вспомнила о том, как она шла и жадно хватала воздух также по этой же мостовой девять лет назад….
     Опустевший вечерний город, погрузившийся в полудрёму, добродушно взирал на то, как пятнадцатилетняя девочка спешила так, как обычно спешат на первое в своей жизни свидание.
     «Господи! - думала она, -  какая же я была глупая, что не догадалась договориться с Ромкой обо всём заранее!»
     Даже не замечая этого Зоя инстинктивно, то и дело потирала сбитые в кровь локти, которые она содрала, выбираясь через форточку.
   Девушка знала, что неминуемо получит нагоняй, если не хуже, но, повинуясь неведомому до этого чувству, она лишь ускоряла шаг, всё дальше и дальше уходя от родительского дома.
    В карманах её джинсовой куртки лежала единственная рублевая купюра, которую она берегла как зеницу око. Занять ей было не у кого, и Зоя мужественно взялась преодолеть девять кварталов пешком.
     Карманные деньги для Зои всегда были большой редкостью, тем более тогда, когда она по возрасту вынуждена была находиться на иждивении у родителей.
     Деньги! Эти проклятые деньги!
     Хотя, в то время деньги, на самом деле, были для Зои далеко не главное! Главное было иное!
     В свои пятнадцать, она уже тогда, всем своим трепетным и еще не успевшим опериться сердцем, всеми  фибрами души (страшно подумать) ненавидела, сколько себя помнила, свою мать!
     Ненавидела за то, что та устраивала за ней тотальный контроль, за то, что та бесцеремонно копалась в её вещах.
     Но нет, сначала мама её просто раздражала, пока не наступил он, первый в её жизни критический день, когда Зоя закатилась в школу в белых джинсах! Боже мой, как же она тогда испугалась! А потом (в женском туалете!) на все её пронизанные наивностью вопросы откровенно, с ехидной усмешкой отвечала продвинутая одноклассница.
     Зоя, наверно, уже никогда не забудет, как после этого позора, она возненавидела весь белый свет, во главе которого стояла её мать.
     Но на этом Зоины беды и страдания не закончились!
     Тем же летом в трудовом лагере над её волосатостью подшучивали девчата из старшего отряда и она в письмах, которые так и повисли в воздухе, слёзно просила мамочку передать, хоть через кого обыкновенный станок и всё что полагается в её возрасте!!!
     Да, так уж получилось, что между матерью и дочкой выросла непреодолимая стена непонимания, преодолеть которую мог только отец.
     Но своего отца Зоя возненавидела больше матери.
     Это был очень крупный человек из подмосковной деревни, с  природным умом и тяжелым нравом, не принимавший абсолютно никакого участия в воспитании дочери.
     Безумно ревновавший свою жену, он в десять лет сделал из некогда изящной и привлекательной девушки, раньше времени состарившуюся и располневшую курицу с ужасным сварливым характером и неуклонно развивавшейся скупостью.
   И вот, как только результаты его ревности дали такие неожиданные всходы, он, сославшись на невозможность проживания в городе, практически перебрался в свой старый загородный дом, где он в свободные от ночных смен дни предавался пьянству и чтению Карамзина.
     Но Зоина мама не оставила своего здоровяка в покое и стала приезжать  к мужу как минимум два раза в неделю.
 Как правило, после её утомительной работы уборщицей в НИИ, она добиралась до места  пригородной электричкой взвинченная, раздраженная, готовила еду, старалась вырвать уцелевшую зарплату мужа, и вскоре и сама не удержалась от искушения зеленого змея.
    Зоя же, все более замыкаясь в себе, к этому времени хорошо усвоила лишь одно: со всеми своими далеко не детскими проблемами она должна научиться справляться сама, потому как
своему отцу она была давно уже не нужна, также, впрочем, как и своей матери.
     Как бы там ни было, но отец сбежал в деревню, и Зоина мать как-то сразу стала более требовательной и жесткой.
     Для Зои это выливалось в бесконечные проверки и тотальный контроль всего, что принято называть личной жизнью.
     Но чем туже закручивались гайки, тем Зоин соблазн уйти от этого невероятного давления, был несказанно велик! И пятнадцатилетняя девочка, умная и сообразительная, быстро нашла удивительный выход!
     Она познакомилась с соседским юношей, живущим в квартире над ними. Это была её сладкая месть матери! Зоя сама забиралась к нему по пожарному люку через балкон.
     Сначала всё было вполне невинно, но постепенно природа взяла своё, и вчерашние дети всецело отдались запретному плоду! Девушка упивалась своей победой! Ощущение запретного плода лишь подхлёстывало её снова и снова подниматься к Ромке, в то время, когда её мать думала, что Зоя сидит под надёжным замком и учит уроки!
     Красавец Ромка лишь поначалу казался для Зои крепким орешком.  Да, он был и старше Зои на два года,  и не по годам физически развитый: высокий, хорошо сложенный, но..., кто бы мог подумать, что в этом теле юного Аполлона скрывалась безвольная и робкая душа недалёкого мальчика!
     Зоя могла крутить из него верёвки.
   К тому времени она, еще почти девочка, с только что проклюнувшимися благородными выпуклостями и начинающими обретать округлые формы бёдрами  впервые ощутила в себе нечто такое, что заставляло обращать на неё внимание не только юношей, но  и зрелых мужчин.
     Так что  Ромка сдался почти что без боя!
     Зоя радовалась взрослой близости с этим почти мужчиной, и хотя её избранник не выделялся ни сердцем, ни умом, но было в нём одно особенное перевешивающее всё остальное: он просто умел слушать.
     И как это было у них обычно, получив своё плотское удовольствие, он набирался терпения и просто слушал все эти слёзные исповеди немножко сумасшедшей соседки, о дружбе с которой, как выяснит Зоя намного позже, он даже стеснялся сказать своему лучшему другу!
     Но всему тайному рано или поздно приходит конец.
     В случае с Зоей это произошло, увы, гораздо позже положенного.
     Их поймала Ромкина бабушка, причем в самый неподходящий момент, открыв дверь своим ключом!
    Наказание Зоиной матери было жестоким и бесчеловечным. Девочка была с пристрастием высечена, обыкновенной детской скакалкой, телефон выключен, а в балконную дверь врезан замок.
     И всё это случилось накануне Крестного Хода!
     Боже мой, а как они с Ромкой мечтали, что обязательно убегут на него, что это будет так романтично, и что это лишь укрепит, и хоть как-то оправдает их давно не детские отношения!
     Вернее сказать, это Зоя мечтала, а Ромка лишь что-то промямлил в знак согласия, но и этого  для тогдашней Зои уже было достаточно!
     И теперь все эти радужные планы рушились в одночасье!
     Отрезанная от внешнего мира, сначала Зоя попыталась достучаться  до Ромки через радиатор батареи; затем, крича его имя и высунув голову в узкую форточку; и только лишь после этого она, как кошка, решилась выкарабкаться через узкое форточное отверстие наружу. Удивительно, но ей это удалось! Не сразу, она серьёзно поранилась, но уже через минуту, зализывая раны, Зоя стучалась в Ромкино окно. Её встретила тишина.      
     «Наверно он уже ушёл!» - подумала Зоя, и с риском сорваться с восьмого этажа перебралась на пожарную лестницу.
     Тогда она даже не могла предположить, что её парень, тот, ради которого она проделала всё это, как последний трус лежал под кроватью и лишь мечтал о том, чтобы эта сумасшедшая не разбила окно!
      И вот она шла по весенней вечерней мостовой и жадно хватала воздух.
     Разгорячённое горло жгло, хотелось пить. Наконец Зоя не выдержала темпа и села на первую же попавшуюся у неё на пути лавочку. Тяжело дыша и облокотившись на колени, она на мгновение прикрыла глаза. Жёлто-красные круги и неудержимый пульс в висках.
     Зоя посмотрела на свои детские с картинкой Карлсона, подаренные еще покойной бабушкой, часики и, стиснув зубы, встала. Она не понимала, что её толкало больше вперёд, желание увидеть Ромку или то, что она это делает вопреки всему. Вымотанная изнурительной ходьбой девочка всё еще надеялась на чудо. Она придет, а он уже будет там! Это было нереально, но  упрямица самоотверженно продолжила путь.
     Неожиданно ночное небо осветилось разрезавшей его пополам яркой зигзагообразной молнией, раздался гром и стал накрапывать первый майский дождь, который в считанные минуты разошелся в настоящий ливень. Так девушка и вошла в ворота Храма, вымокшая до нитки, больше походившая не на православную верующую, а на хлюпающего гадкого утёнка.
     И только тут она осознала, что забыла дома платок. Искать же Ромку, даже если он и был тут, оказалось бесполезно. Массы верующих, напряжённо толпились на подворье и внутри церкви. В самом же Храме уже начиналась праздничная служба. Делать было нечего и Зоя, перекрестившись, вошла в Храм.
     Отстояв длинную очередь, под неодобрительные шушуканья и замечания старушек, Зоя, наконец, протянула влажную и смятую рублёвую купюру послушнице.
     Бесценной наградой за изнурительный марафон казалась в Зоиных руках  православная свечка.
     Прошли уже больше девяти лет, но она помнила до сих пор, как впервые увидела Её, эту православную икону, репродукцию которой она как-то вырезала из журнала и втайне хранила у себя в школьном портфеле.
     Иногда, в минуты наивысшего отчаянья и досады, Зоя творила придуманную ей же самой молитву:
 «Пресвятая богородица! Отчего же не ты моя мать! Ты бы меня всю поняла и восприняла бы такую, какая я есть не лучше и не хуже. Господи! Вразуми мою мать, что я не её собственность, которой она может распоряжаться по своей воле и каждой своей прихоти! Я твоя, Господи, и больше ничья!» 
     Зоя подошла и осторожно поставила горящую свечку среди множества других зажженных язычков пламени. Нужно было возвращаться домой. Но Зое сделалось настолько невыносимо одиноко, что она просто закрыла глаза и заплакала.
     Неожиданно для самой себя она услышала голос. Этот голос проснулся в самой глубине её. В самой её сокровенном. Она его чувствовала, и этот голос разрастался с каждым мгновением, с каждой секундой.
     И вот её хрупкое тело уже не могло вместить в себя ту лавину чувств, которая готова была вырваться из её сердца нескончаемым потоком безграничного, не ощущаемого никем в мире, кроме её, Зои, надрыва.
     Девушка подняла глаза на икону, и, сквозь затуманенный слезами взгляд увидела, как божья матерь плачет вместе с ней.
      Глаза Божества источали слезы; взгляд женщины с иконы пронизал девушку до самой глубины её потаенного. Зоя вскрикнула, у неё поплыло перед глазами, и она упала в обморок.
    …Её вынесли на руках на свежий воздух. Толпа верующих обступила её.
     Зоя открыла глаза и увидела на фоне фиолетового с желтыми маячками звёзд неба за остроносыми золотыми куполами белоснежного храма кровожадную ярко-желтую луну.
     Эта верная спутница ночи смотрела на Зою невозмутимо и спокойно. 
    Девушка попыталась встать, и это ей удалось. Слегка покачиваясь, она отправилась в сторону своего дома. Зоя физически ощущала на себе Божью благодать.
     Именно тогда она впервые поиному начала вслушиваться в себя.
     Тогда она еще не знала, что под её юным сердцем уже билось сердце её дитя, но она чувствовала, знала, что там, внутри храма, плачет икона, и что Божья матерь плачет именно по ней.
     Зоя села на лавочку. В её голове смешалось всё: настоящее, прошедшее, будущее.
     Зоя закрыла глаза и у неё потекли слёзы:   
     «Господи! Прости мне всё то, что я должна была пройти, решивши убить своё дитя! Господи! Дай мне силы и мужество суметь родить ребенка и не поддаться на искушение убить и его, это маленькое сердечко.
      Господи! Прости мне грехи мои тяжкие! Ибо рождённый в грехе от греха и погибнет! Ибо мир  оскверняем руками детей твоих! Господи, вразуми меня грешную, до самой глубины искупления, ибо нет большего судьи, чем мы сами, созданные по образу и подобию твоему, до самой нашей никчёмной клеточки, до самой нашей глубины  самосожжения!»
    Зоя плакала, как тогда пятнадцатилетней девочкой, и опять в её голове роились мысли, и звучала эта молитва, которую она чувствовала, но не могла передать словами. 
    Тогда не прошло и месяца, как её принудили вырвать плод из её плоти!
   Зоя долго после этого приходила в себя, ей было очень больно, нет, не телу, а именно душе, которой была нанесена незаживающая рана, кровоточащая и сейчас.
     Смогла ли она тогда сохранить ребёнка? Наверное, смогла бы.
     После этого Зоя, потеряв всякий интерес к учёбе, и с трудом закончив десятилетку, устроилась работать в парфюмерный магазин.
     Это была жизненная  капитуляция.
     Маленькая смерть маленькой мамы родила  большую затяжную деградацию души, которая растянулась на годы.

                                                                                                


Рецензии