Тяжкая смерть Порфирия Афанасьевича

Ишь, Ирод!-раздалось над ухом привычное ворчание,- опять обоссралси! Прям хоть не корми оглоеда. Сухонькая мелкая старушонка с крючковатыми больными руками начала ворочать деда на кровати. Порфирий Афанасьевич попытался помочь, но вместо этого неловко упал обратно, задевая и старушонку и свое испачканное белье. Ох, -взвизгнула противно старуха,- засранец, меня–то пошто запачкал? И старик получил затрещину, не больную, но гадко-обидную. Из выцветших, белесых глаз покатилась жалкая слезинка, рот болезненно покривился, и издал какие-то невнятные животные звуки, что-то среднее между  мычанием и карканьем.  Но женщину это только распалило. Поток мутной брани, казалось, туманом окутал комнату, по-стариковски бедную, но чистенькую, с традиционными кружевными салфеточками , немодным телевизором и старинными фотографиями, где, приглядевшись, можно было узнать самого Порфирия Афанасьевича, еще молодого, по-богатырски сложенного, с залихватски заломленной набок кепкой и его супругу- Зинаиду Ивановну, маленькую, хрупкую, испуганную чем-то женщину  с выстраданным и жалким взором. Теперь Зинаиду Ивановну было не узнать. Хоть и по-прежнему хрупкая, она, казалось, заняла собой все пространство комнаты,  уверенно- властный взгляд презрительно прожигал обездвиженного супруга.  Гневливый резкий голос ее припоминал все, абсолютно все, начиная с момента ухаживания, которое он, по –деревенски ловко провернул, скомпрометировав  будущую невесту своим еженощным стоянием под окнами и криками: «Зинка, выходи за меня», до нынешнего бедственного положения.  Не забыты оказались и гулянки с друзьями, после которых городская квартира супруги походила на хлев, и синяки молодой жены, которые получала она, когда пыталась возражать. Припомнились и разрезанные и сожжённые однажды все, до единого платья, за то, что почудилась мужу измена, да не измена даже, а внимание, которое уделил молодой врач. И дочка, нагулянная Порфирием Афанасьевичем от разбитной разведенки, такой же любительницы выпить и покутить, тоже вспомнилась. И то, что свою дочку, родную, лупил как сидорову козу и ремнем,  и руками, и всем, что под  руку попадет, да так, что  сбежала она на другой конец страны, как только паспорт получила, тоже было сказано. 
Старик ответить не мог, и в этом была сила Зинаиды Ивановны теперь.  Теперь она могла говорить, и железная рука ее муженька, которая могла бы заткнуть ей рот,  валялась рядом с ним на кровати, как обрубленная гнилушка – бесполезная и негодная.  Казалось, как могли поместиться все эти воспоминания в маленькое женское тельце? Кто мог бы предугадать, что вспомнит она что-то,  в тот момент, когда уж и смерть близко подошла к обоим, и вроде как полагалось простить друг другу все обиды и вместе отойти в  мир иной? А теперь и припомнила даже свои женские дела, о которых мужику и знать–то не положено, зачем? Разве важно все это?,- думалось Порфирию Афанасьевичу.  И вдруг понял, что крика жены не слышно больше и взгляд ее не режет душу на мелкие лоскуточки. Старик вздохнул с облегчением, но едкий, резкий запах собственных испражнений отрезвил его. В этот раз случилось новое – жена не просто накричалась вволю, а еще и ушла, не убрав за ним. Не может быть, -подумалось Порфирию, -она наверняка стоит рядом и наблюдает за его мучениями, ей стало мало того, что он вынужден каждый день выслушивать ее унижения, теперь она хочет, чтобы он понял, насколько он беспомощен перед ней. Вот она, -почудилось старику, -это ее фигура сбоку стоит.  И, пытаясь повернуться в сторону жены, дабы устыдить ее хоть взглядом, обмакнулся лицом в коричневую жижу, поняв напоследок, что Зинаиды Алексеевны в комнате нет.
Гниль заполняла нос и рот, не было сил освободиться от нее. Темнота застилала глаза, так, что казалось, нет ничего, кроме раздирающей вонючей гадости, не дающей дышать. Сердце рвано колотилось, грохотом отдавая в виски, пока Порфирий Афанасьевич не перестал ощущать что-либо, кроме надвигающейся тьмы. Тьма была глиной, густой и жидкой, она лилась и застывала на лице, потом крошилась и осыпалась. Казалось, это одновременно земля, и ночь, и женщина, и смерть, манящая и устрашающая. Из глиняной тьмы  вылепилось, вертясь волчком, женское лоно, кровавое  и  разорванное, вбирающее в себя Порфирия Афанасьевича вместе с остальным миром. За малую секунду почувствовал он себя ребенком, прильнувшим к груди матери, узнал в ней свою жену, мелькнувшей мыслью попросил у нее прощения и сам простил ее,  и мучения его кончились навсегда.
-Святая, -говорили сердобольные соседки, пришедшие на похороны,-отмучилась, матушка. Всю-то жизнь прострадала с этим непутевым, да еще и ходила за ним до последних дней! Поистине святая женщина!
Сухонькая, маленькая старушка в черном, краем уха ловила эти шепотки, не забывая утирать набегающие слезы. Траур удивительно шел к ней. Лицо, казалось, посветлело и вправду походило на лики святых на иконах.  Глядя на обмытое, чистое тело мужа в гробу, не испытывала она больше к нему той жгучей обиды, о которой помнила еще недавно. Нет, теперь ей казалось, что жили они не хуже людей, и муж, каким бы он ни был, все же любил ее по-своему.
-Надо написать дочери, чтобы приезжала ко мне жить, -подумалось ей. Теперь она не откажется, как раньше. И с этой мыслью, пригласила она гостей в зал для поминок.


Рецензии
Техника металлическая, но управляют ею пусть и со стальными нервами, но не с чугунной головой!

Олег Рыбаченко   17.09.2017 20:08     Заявить о нарушении
Вы уверены, что рецензия для меня? Не перепутали?

Велта Кирьякова   19.09.2017 19:44   Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.