Змеиный луг

    Приехал я в тот день в Каково под вечер. Впереди был у меня свободный день  и я на-меревался с утра побродить по лесу, полюбоваться его осенней красотой, а если повезёт, то и пострелять рябчиков. Деду Прохору привёз  городские покупки – десять пачек ленинградского беломора и давно заказанную им меховую безрукавку.

    Прохор Астафьевич мял подарок в корявых руках, удовлетворённо покашливал. Надев обнову, ходил взад-вперёд по горнице, шоркая по полу старыми пимами, любовно поглаживая глянцевитую поверхность выделанной кожи. Подошёл  к пожелтевшему пятнистому зеркалу в простенке между окном и дверью и, приосанившись, оглядел своё отражение. По всему видно было, что дед доволен покупкой и что ему приятно было сознавать, что завтра каковские жители увидят его восседающим на завалинке в новой глянцевито-чёрной душегрейке.

    Выпили со встречи "по маленькой", взаимно пожелав друг другу здоровья. Стали чае-вать. Чай пили долго и с удовольствием. Дед Прохор был большой мастер заваривать. Не-пременно делал это сам и получался у него напиток удивительно вкусным и ароматным.
После рюмочки Прохор Астафьевич сделался разговорчивым. Речь зашла о необычных, малоизученных особенностях человеческой натуры. Уютно устроившись на старом венском стуле, я слушал забайкальский дедов говорок, изредка поддакивал или выражал сомнение, чем вдохновлял деда на ещё более обстоятельное и красочное повествование. Разговаривали не торопясь, наслаждаясь тёплым уютом обжитой деревенской избы, приятной возможностью высказаться перед внимательным собеседником.

    На улице смеркалось, однако огня мы не зажигали и этот разговор в сумеречной избе был как-то по-особому обворожителен для меня,-  в общем-то насквозь городского человека.
Я не переставал удивляться острой дедовой памяти и редкой для такого возраста и его нынешнего положения информированности. Тому, как уживаются в сознании этого человека вполне современные представления о гипнозе и телепатии, космической невесомости и хирургическом мастерстве доктора Илизарова с наивной верой в шаманскую колдовскую силу, могущество "лесного хозяина", способностью людей умелых к сглазу, "одеванию хомутов", исцелению наговором, управлению действиями животных.

    Вышли на волю покурить. Сели на завалинку. Дед Прохор запалил папиросу, удовле-творённо зачмокал, щурясь от дыма и поглядывая на мерцающий в сумерках огонёк. От леса, почти вплотную подступившего к огородам, тянуло свежестью. На фоне пламенеющего закатом неба резко выступали сливающиеся в острозубый гребень контуры окрестных сопок.

    Ещё какое-то время дед Прохор суетливо ёрзал по завалинке, устраиваясь поудобнее. Потом ненадолго затих, задумавшись, сложив кисти рук на корявом, уже много лет служившим ему посохе. Я понял, что скоро стану слушателем ещё одной старой истории, и в предвкушении этого удовольствия притаился, боясь нарушить дедов творческий настрой.

    Наконец он тронул меня за плечо ладонью и заговорил.
  - Или вот ещё, паря. Давно это было. Ещё в царско время. Отец мой ещё не женатый был. Жил в работниках. Станцию Бянкино, что за Нерчинском, ты ить знашь? За ней посёлки Шеметово и Душечкино. Дак вот там, за Шилкой, место ране называлось Тарский луг. Почему Тарский теперь уж и не знат никто. Он, ентот луг то, сичас ерником да ольшаником зарос. А ране то место чисто было, трава добра, – косить хорошо! Сена там, отец сказывал, шибко много накашивали.
 
    Одна бе-да,  на ентим  лугу змеёв было шибко много! Земля там наделена была. Ить ране луга то делили по паям: на хозяина – пай. Езли двое взрослых – два пая давали. Скота сколь держишь – неважно. Бывало, кто побогаче, - скупали паи то. А на косьбу нанимали артель работников. Вот оне там, – отец мой с артельщиками, – и косили. В большинстве, конечно, руками косили, - литовками.

    С имя ещё дедушка Варламов был, -; с Мангидоя прикочевал. Тоже в работниках ходил. Старик такой высокий, в сажень ростом, маслаковатый, плечи широченны. Волосы у него белы таки, седы, да длинны были, - почти до плеч. Борода тож бела да длинна. А глаза голубы да ясны таки, ровно у парнишки молодого. И весь то он такой здоровый да сильный, дедка то, был.  Одно слово – сохатый! Косить был большой мастер. А по душе – мягкий да добрый, словом никого не обидит!

Но, собрались, значит, артелью. Приехали.
  -  Балаганы сделам, ;- говорит дедка, -; поужинам, почаюем и на сёдни всё!
На балаганы эти палок нарубили, поставили рогульки. Теперь, значит, балаганы закрыть сеном надоть. Ентот старик от литовки отбил, давай косить. Он вперёд пошёл, оне, значит, други-то работники, – за ём. Он идёт и идёт впереди, литовкой помахиват. А мы, грит отец, пошли, только коснёшь, – змея, коснёшь, – опеть друга выползат. Прям беда! Косить то ишшо не так видно, а как зачнёшь грести, - но, едрить,  есть которы таки, дак о-ё-ё! Волосы на макушке ажно шишом от страху встают! Замешкались, конечно. А он, дедка-то:
  - Вы чё, ребяты?
  - Дак, дед, змеёв то посмотри сколь!
  - Но, да вы каво, вы не бойтесь! Ничё, - грит.  Вы их, главно, старайтесь не трогать, не рубить. Где уж нечаянно попадёт, дак шут с ней, – пусть не лезет.

    А нам сено таскать, вилы то страшно поднимать, - ишшо на шею упадёт. Но выкосили всё ж с грехом пополам. Сено склали, балаганы исделали, – затаборились, словом.
  - Вы, ребяты, теперича аргалу, – это сухой навоз с коров, с лашадей, - аргал то,  тащи-те, грит дедка, и зажгите в балагане то. Комаров у нас не будет ничё, -; спать то.
    Ну, приташшили, зажгли.

    А с имя ишшо баба была, - Настасья ли, ково ли. Артели же тогда больши были,  там и девки, и бабы. Оне варят там, сено ворошат. Ребята молоды копны возят, мужики – косят. Дак вот тую бабу укусила таки змея. Она, конешно, в крик, в слёзы. Дак он, ентот старик от, ; высосал ей яд то. Рот, видно, целый, - всё губами  и высосал. Не сбоялся! И бабе то говорит:
  - Ничё, голуба, не бойся! Оне, змеи то, уйдут.
Как, думам, уйдут? Ничё не понимам.
  - Но,  грит дедка,  ладно. Затаборились, пойдём до ужину покосим маленько, пока солнце за увалы не ушло.

    Пошли. Покосили. В ключе харюзов накололи к ужину. Приходим обратно. Но, едрить!Возле балагана на потах, на мешках опеть штуки четыре лежит. Отец то мой дедке Варламову навстречь бежит:
  - Дедка, вот тако дело. Как спать то будем?
  - Чё, шибко много?
  - Дак полно прямо!
  - Ничё, - грит, -; не бойся. - Вы, грит,  чай варите, уху, а я сичас.

    А там косогорчик такой был, ерник, кустарничек мелкий. Он взял ножик и пошёл в ен-тот кустарник, срезал тоненьку осинку, завострил её. Палочка вот такой толшины,  потол-ше пальца, вот така  вышины. ; Прохор Астафьевич, шевеля бровями, отмерил корявой ладонью с метр от земли. - Отошёл там саженей с десять от балагана, вышел, где травку вы-косили, сперва зачертил кружок, а потом в середину то и воткнул енту палочку.

  Теперь вот все собрались у балагана, жину поели из харюзов то, почаевали. Вроде спать надо.
  -  Дак вот как, дедка, спать то? – спрашивам.
  - Но-о, - грит, -; ничё. Пойдёмте-ка вот сичас поглялите.
Ну, подходим. Дедка чё-то сказал, ерничинкой махнул и вдруг слышим: "ш-ш-ш-ш". Мать моя! Оне с разных сторон, энти змеи то, но прямо вот как россыпь кака катятся все к ентой палочке. Со всех сторон! Токо шум стоит! Так и бегут! К палке подползают, и одна на одну, одна на одну навиватца на колышек то. И не то чтоб внизу навились, - до самого вер-ху залезли. Вот такой клуб!

    Дедка то Варламов стоит впереди и так это спокойно по сторонам посматриват, а оне все, артельщики то, за ём.
  - Эти, - грит дедка, - не виноваты. А котора тебя укусила, - это он бабе то говорит, - она сичас должна подойти. Вот та, грит, виновата, что потихоньку последней ползёт, - показал ерничинкой.
    А она, виноватая то, самая последняя тянется. Он на её и командует:
  - Подходи, грит, подходи. И эдак вот легонько её по хвосту. - Прохор Астафьевич шевельнул посохом, - а бить не стал и другим бить не дал.
  – Не надо, грит,  их бить. Вам жить и имя жить надо. Оне сами уйдут.

    И как токо сказал, так оне и начали развиватца с палочки то. И пошли уползать. Смот-реть страшно! Оне, прямо, вот таки здоровы, да рябы! Так и попёрли! А то ить вот такой клуб, ; одна на одну, одна на одну.
  - И чё ж ты думашь? Оне потом, артельщики то, весь сенокос, это чё ж, - с Прокопьева дня и до Ильина, - там прожили, косили, и ни одной змеи боле не видали. Ушли!

  - Вот это чё тако? – Прохор Астафьевич вопросительно посмотрел на меня из-под косматых бровей. – Это, ить, каку силу надо иметь, штоб, значит, вот так со змеями то. Я ишшо тогда отца спрашивал:
  - Дак это чё же тако, тятя? - Отца то я тятей звал. – Как же это так-то?
  - Дак вот, умет!

    Умел он, дедка то Варламов. Слово ли како знал, ково ли.
    Прохор Астафьевич замолчал, задумчиво глядя на последние краски угасающего заката.


                                                       Чита. Октябрь, 1987 г.


Рецензии
Старики всегда найдут, чем удивить.
Понравилось!

Вадим Светашов   31.08.2017 05:16     Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.