Трава забвения

                                    
            Волна  Интернета принесла мне красивое  фото: ярко- синее море   подступает к светлым  прямоугольникам  домов у подножия  высоких ярко-зелёных  сопок, в портовом  ковше толпятся у причала крохотные рыбацкие судёнышки…  Я люблю морские виды, и поэтому некоторое время  с удовольствием рассматривала  картинку,  пока, холодея душой, не осознала, что на фотографии – улица сахалинского города, где я  жила тридцать лет. Вот только нет теперь на ней моего дома, нет и соседних, лишь - ровные земляные прямоугольники, поросшие сорной травой.
           Всё  то же море, тот же  берег  и  город, а дома моего здесь больше нет. Его снесли, как и большинство домов в округе, после землетрясения 2007 года. И это – сегодняшняя фотография моей улицы. Улицы, где выросла теперь трава забвения, и, может быть, скоро вырастут другие дома… Но я не забыла ничего – ни  своего дома, ни своего прошлого, ни отчаянья тех дней.
          "Стонут привычно ветра, изнемогая, значит, настала пора - я вспоминаю: Где океанская  зыбь зори  качает,там  от прощаний осип голос у чаек, а за далёкой  горой,  в сонном тумане, дремлет оставленный мной берег мой ранний. Тянется   памяти  нить   не  отпуская...Как мне всё это забыть, сердце не знает".
                                                          
          
                                                
                                            Гл. 1.

            В  этот   жаркий  августовский  полдень  Ирина, как обычно, присела в уголок дивана перед телевизором с вязанием в руках.  Она любила заниматься рукоделием именно  так: считая петли и вывязывая узор, изредка поглядывать на  экран, прислушиваться к бормотанью голосов  и не чувствовать себя в одиночестве. Она часто бывала дома одна  – муж работал,  два старших  сына  давно уже жили самостоятельно  за несколько тысяч километров от  их  провинциального городка, а младший ещё учился в университете  областного центра, занимался рок-музыкой,  ездил  с группой на фестивали и концерты и домой приезжал ненадолго – отоспаться и сменить  одёжку. Вот и сегодня сразу после обеда  Володя  уехал по  своим делам, пообещав  вечером  свозить её на дачу  за огурцами  и помидорами  на засолку. Она  уставила чисто вымытыми банками   стол  и подоконник  их  маленькой кухоньки и тихонько перебирала клубки ниток, придумывая узор очередного «шедевра».
            Вдруг  её как будто резко  толкнули в спину. И раз, и другой... На кухне загрохотала посуда, зазвенело разбитое стекло. Ирина вскочила, кинулась к двери,  и, подброшенная толчком, растянулась во весь рост поперёк комнаты. Падая, она увидела, как широко  распахнулась тяжёлая входная дверь, а  над площадкой висят и подпрыгивают пыльные  клубы битой штукатурки. Ещё с той поры, как у них  жила огромная  овчарка, они  не закрывали  днём металлическую дверь на замок, тем более, что на пятый этаж  чужие поднимались редко.
           Она обеими руками закрывала голову и зажимала уши,  но всё равно слышала, как  звон  и  звяканье бьющейся посуды, грохот падающей  мебели перекрывались страшным скрежетом  железа и  жутким утробным  то ли гулом, то ли стоном. Ей и самой хотелось выть – не плакать или рыдать, а выть по-звериному, потому что в душе полыхал животный ужас. И только одна мысль: бежать, бежать как можно дальше отсюда. Но она не могла встать и даже шевельнуться - вокруг всё качалось и летело, рушилось и крошилось... Кренились стены, с треском лопались обои и  разбегались по ним кривые линии разрывов. Пол вздрагивал и  скрипел, принимая толчки и удары. Когда показалось, что чуть затихло, она "выползла" в открытую дверь, почти машинально схватив с вешалки у двери  сумочку, где всегда лежали  её паспорт и водительские права.
           На площадке у  двери напротив  мельком  увидела  двенадцатилетнюю дочку соседей. Папа  её  был в море, мама работала, и  Юля частенько оставалась  дома одна, особенно, в каникулы. Ни слова не говоря, Ирина  крепко схватила девочку за плечи и, толкая перед собой, побежала  вместе с ней вниз по лестнице  всё скорее и скорей - на улицу, подальше от дома. А та беспомощно оглядывалась и бормотала: "Я дверь на ключ не закрыла. Я дверь"... Но они уже выбегали из подъезда. Во дворе тут и там  стояли группки соседей, выскочивших, кто в чём, и на все лады звучало зловещее: землетрясение. Некоторые торопливо отгоняли подальше от домов свои машины, обычно "брошенные" у подъезда. Японские  машины в их рыбацком городке были почти в каждой семье, потому что Япония – рядом, за  проливом, а городской  транспорт уже давно работал кое-как, так что - ни на дачу, ни на рыбалку, ни в гости... Вот  и  старались   моряки  привезти   подержанную  "японку" и сейчас спасали её,  как  самое ценное и нужное. Ирина  всё так же прижимала к себе девочку, а  та  всё  так же  льнула  к ней, когда минут через тридцать недалеко  от них остановилась машина  Юлиной мамы. Валя сделала несколько неловких шагов и, задыхаясь, упала на колени перед  дочкой, обхватив  одновременно и её  - Ирину. Они как будто прикрыли своими телами хрупкого испуганного ребёнка, притихшего в объятиях  тяжело и хрипло  рыдающей матери. Ирина отпустила, наконец, детские плечики и всё так же, молча, стала успокаивающе гладить трясущуюся голову и спину соседки.   
          Двор всё больше заполнялся людьми  и  машинами – это, бросив работу, съезжались  к своему дому жильцы.  Наконец, появился и их белый автомобиль. Ирина почти упала на сиденье в приоткрытую мужем дверцу, а Володя возбуждённо стал говорить, какие на дороге пробки, как вытаскивал из больничной палаты друга, который лежал с капельницей, сколько видел завалов на улицах. Она молчала, слушая и не вникая, словно он говорил через стекло, и не могла, не хотела  верить, что всё это происходит на самом деле... Но проникающий всюду запах битой штукатурки  не  давал ей раздышаться полной грудью. Всё время хотелось  спрятаться или хотя бы уснуть, но  как только она закрывала глаза, снова и снова наплывали картины  погрома: то страшно раскачивающаяся над головой люстра, то падающие с подоконника  цветочные горшки...  Как, когда она успела это заметить?
        За те полдня, что люди провели во дворе дома, несколько раз снова  сильно встряхивало: легковая машина ходила ходуном, чиркала о землю незакрытой  дверцей. Когда затихало, к  машине кто-то подходил, что-то спрашивал или рассказывал, но никто не знал, что теперь делать. Через некоторое время  Володя поднялся в квартиру и вернулся хмурый, хотя принёс какие-то продукты и деньги, про которые она и не вспомнила, убегая. «Ночевать будем на даче. Там только доски да фанера, - сказал муж, - а дома погром –  ни воды, ни света».  Ирина заторопилась в соседний двор, чтобы найти и позвать с собой на дачу  знакомую – оба её сына  недавно  ушли  в море, и Татьяна Дмитриевна осталась бы этой ночью совсем одна.
         Они так устали,  так были подавлены и погружены в свои мысли, что почти не разговаривали между собой в мягком уюте "японки". Выезд из города был забит - машины сплошным потоком медленно катились всё дальше и дальше от своих огромных каменных жилищ. Ирина привычно смотрела на  море, на  разгорающийся  закат, но и он показался ей сегодня каким-то другим – слишком  резким, карикатурным, переливающимся кроваво-алыми всполохами на полнеба, как на грубой театральной декорации. Вдруг машину снова резко встряхнуло, они остановилась, и, в который раз за день, угрюмо пережидали грубые точки и тряску. Чтобы не видеть прыгающих машин, Ирина не отрывала взгляда от воды,  но то, что она увидела там, было  ещё страшнее: волны, которые то тихонько лижут,  то  злобно бросаются на берег, но неизменно бегут  к нему и катятся  обратно, внезапно остановились, и вся огромная масса воды тяжело затряслась  мелкой зыбью.  И дрожь эта шла  поперёк бывших волн, поперёк здравого смысла, и поперёк всего, что Ирина знала и могла понять. Так же мгновенно, как началось, всё утихло, и волны опять побежали обычным путём. Ирина до сих пор не уверена - не почудилось ли  ей это: может быть, это их так трясло и кидало в машине, что примерещилось дрожащее студнем море. Вот только одно она знает точно – придумать такое  не  смогла бы ни за что.
        Когда они, наконец, добрались до дачного посёлка, им показалось, что это там, в далёком городе, что-то произошло, а здесь - оазис красоты и покоя. Дачные участки благоухали сочной зеленью и августовской роскошью цветов, повсюду  кипела жизнь - горели костры,  готовилась  еда, раздавались чьи-то уверенные громкие голоса, детский визг и смех. Они тоже сразу приободрились: Володя растопил печку, Ирина с Татьяной Дмитриевной вдвоём быстро накрыли на стол  и все, впервые за день, спокойно сели пить чай. Но тут снова обрушился страшный  удар, пожалуй, сильнее и дольше, чем самый первый. Дом скрипел и качался, всё падало и летело, катились  ведра и кастрюли,  прыгал стол и плескался кипяток из чайника...  Мгновенно побелевшее лицо Татьяны Дмитриевны и шепчущие молитву губы толчками выплывали из темноты, как кадры старого  кино. У Ирины не было больше сил куда-то бежать – она крепко вцепилась обеими руками в край скачущего стола, и умоляюще говорила мужу, который тормошил её и тянул к двери: «Здесь только фанера и доски, фанера и доски»... Она и спать легла на своём любимом диване, а  не на улице, потому что усталость была сильнее страха. Просыпаясь ночью от  новых и новых ударов, мельком смотрела на  оклеенный обоями потолок, сама себе шептала: « Здесь только фанера и доски»,- и тотчас же засыпала  до следующей побудки.
           Казалось, что эта ночь тянется бесконечно в череде частых пробуждений от грубых толчков и звона или грохота падений, но они снова и снова засыпали, как будто ныряли в забытьё, защищаясь от ужаса беспомощности и беззащитности перед неведомой силой. Уже потом стало известно,  что за первые сутки на них обрушилось более ста  ударов стихии,  но сейчас  им было не до счёта. Они спали...
          "Дрогнув, сотрясаются основы, снова где-то рушатся дома - и в ночи  тот ужас снова, снова, и ещё страшнее он впотьмах. Стон земли и мёртвое молчанье океанской гибельной волны... Коль наступит завтра - это счастье, а сегодня - беззащитны сны. Страх потери сердце яро гложет, душит пыль у городских руин, но, когда земля качнётся в дрожи, дай мне руку - вместе устоим."                                                         
      
                                               Гл.2

              Утро  было   ясным и прохладным,  а  чистая  синева  неба  предвещала   хороший   день. Ирина  и  Володя  проснулись  рано,  услышав  тихое  звяканье посуды  и  гудение  чайника  -  Татьяна Дмитриевна  уже хозяйничала на кухне. Тяжёлая  беспокойная  ночь с частыми пробуждениями показалась им  сейчас  нелепым  сном. Только что выкатившееся из-за горы солнце, как обычно, играло на лепестках поздних лилий и флоксов, на тяжёлых кистях голубой гортензии у крыльца, на  россыпи разноцветных  маргариток  и  анютиных глазок  под окнами  дачного домика.Вот только не кружилась сегодня над клумбой стайка  нарядных  бабочек  да  у беспечно бормочущей   каменистой  речки  не пересвистывалась  знакомая  семейка  лесных птах.  Цветы  легко  прикрывали  собой  следы  ночных  ударов  земли  - в их сочной зелени  не сразу  были приметны  разбитые  кирпичи  рассыпавшейся  дворовой  печурки,  упавшая  поленница  дров,  перевёрнутые  и  раскатившиеся  вёдра...  Но  этот лёгкий беспорядок  совсем  не был  похож  на  тот  разгром, от  которого они убегали вчера.   
             « А  что же сегодня творится  в городе?  Как  там  квартира  после  такой  тряски?  Надо поскорее ехать », - всё больше  погружаясь  в тревожное беспокойство, в воспоминания о  пережитом, они торопливо  и  дружно  засобирались домой. И вот  уже  машина  катится  по  пыльной  дороге  мимо дачных кварталов.  Узкие  проулки были непривычно многолюдны в этот час  и так же непривычно тихи, как будто все  вокруг  мучительно прислушиваются,  стараясь  среди знакомых  звуков  уловить  нарастающий  гул  из-под земли. Ирина и Татьяна Дмитриевна тихонько переговаривались,  угрюмо  замечая  из окон автомобиля  то рухнувшие  печные трубы на крышах, то повалившийся  забор, а  то  нагромождение  камней  и  досок на месте какого-нибудь сарайчика. Прямо на  огородах,  в сторонке  от домов и больших деревьев  то тут, то там  пестрели  нарядные  яркие  палатки, которые   «на всякий  случай»  возят  в машинах  любители дальних путешествий   и  рыбаки - охотники. Теперь  эти  палатки  стали пристанищем  для многих  семей – дачники   легко  пустили   на свои ухоженные, вчера ещё трепетно оберегаемые сотки  приятелей  или  знакомых, а то и просто первого, кто попросил  пристанища.  Ни одна машина не осталась  ночевать  на обочине  тракта, бегущего вдоль  берега  моря,  не  виднелись  палатки  на  широкой косе песчаного пляжа  –  все  боялись  цунами, которое, как известно, часто идёт за землетрясением.  С морем шутки плохи  - уж  это-то  в их рыбацком городке  хорошо знает  каждый. Хотя сегодня  оно  сияет  безмятежной синевой  и лениво  чмокает  сонными  волнами  полоску прибоя, зато на сопках то тут, то там  виднеются  следы осыпей и камнепада, а кое- где,  пересекая  асфальт  дороги,  чернеют  грубые   трещины, через  которые   медленно и осторожно  вперевалку  проезжают  машины.  В сторону города  их  идёт  много,  и  на крутом повороте  даже образовался затор – там  водители  резко сбавляют  скорость,  некоторые и вовсе останавливаются,  зачем-то идут к воде.
                Володя тоже притормозил, съезжая на обочину, и  Ирина  невольно вскрикнула  от  неожиданности  - берег, который за много лет  был им знаком до  последнего камня  при дороге, до хилого кустика на пляжных дюнах, разительно изменился за одну ночь: сначала узкой  полосой, а  потом,  круто  расширяясь   на  несколько  десятков  метров,  над водой  поднялось   каменистое, усыпанное ракушками, заросшее водорослями белёсое плато. Веточки  водорослей  и морской мох уже подсыхали   и принимали  некрасивый оливково- ржавый оттенок. На огромных  валунах  пятнами  темнели  колонии  погибающих  морских  ежей. И только там,  где  в  углублениях   ещё  оставалась вода,  стайками  носились  рыбёшки - мальки, карабкались  по камням  маленькие  крабики,  сновали  мелкие  креветки-чилимы...  А  над  всем  этим рыжеющим  плато  шумной оравой  взлетали и садились  горластые  чайки, яростно  что-то выклёвывая и  торопясь  обогнать  друг друга  на  страшном  пиру. Целый подводный лес умирал   на  глазах у всех,  потому что ночью землетрясением  вытолкнуло  на поверхность  часть морского  дна.
                Понуро и молчаливо стояли люди у края дороги, потрясённые и напуганные масштабом катастрофы, а к ним то и дело подъезжали другие машины, и снова раздавались чьи-то невольные горестные восклицания: "Ай-я-яй! Когда же такое бывало?  Какой ужас! А что же тогда в домах делается?" Татьяна Дмитриевна с Ириной быстро глянули друг на друга и заторопили Володю - беспокойство за свои дома гнало их. 
               Дорога уже сменилась городской улицей, а они всё ехали  мимо никогда не виданного плато, и не было сил оторвать взгляд от этой некрасивой, только что родившейся  земли. А море... Как плавно и бережно омывало оно теперь своей чистой солёной влагой истерзанный каменистый берег, как ласково зализывало его рваные раны, как баюкало на могучей своей волне... Бывшее дно, наконец, оборвалось - уткнулось  в портовый брекватер-волнолом, до которого ещё  вчера было двести метров воды, и именно  здесь с ранней весны  до жарких летних  дней  издавна селилась  большая колония морских львов-сивучей. А  сейчас  тут  лежала  мёртвеющая  суша.   
              Выброшенные   из  своей родной среды, оторванные  от всего, что знали и любили,  потерянные и  испуганные, нисколько не виноватые в своих несчастьях - такие же, как эти мечущиеся рыбёшки и крабики... Все они стали такими в те дни и месяцы после  удара  стихии. Но сегодня шёл только второй день их испытаний, и люди ехали навстречу этому дню.




                                                         Гл.3      
                                                                                     

           Потрепанные землетрясением дома, пустынные улицы, вздыбившийся и потрескавшийся асфальт  болью ударили в сердце. Ирина обречённо качала головой и горько причитала про себя, прижав обе ладони ко рту, чтобы никого в машине не напугать своим то ли плачем, то ли стоном: « Ах, город  мой, город! Хорошо, что плавной линией  улиц не забрался ты  на  крутолобые  сопки, а тянешься береговой полосой, разветвляясь и ныряя в  неширокие распадки. Разрушений было бы сейчас ещё больше, ещё страшней. На этом узком побережье тебе всегда было тесновато, но  русских, вернувшихся в августе 1945 года  на Сахалин, привлёк  незамерзающий порт, построенная японцами железная дорога, а неподалёку - шахта с отменным каменным углём. Вот только русского населения на освобождённых от японцев землях за сорок лет их владения не осталось совсем - здесь жили лишь завезённые с материка  чернорабочие - корейцы.
           Из японского посёлка Хонто ты превращался в город Невельск трудами приехавших со всей страны молодых специалистов, образованных и крепких духом, не побоявшихся "края света". Как и они, мы с мужем тоже молодыми приехали в 1978 году работать  в только что построенную  самую  большую  школу в городе и  видели, как ты, наш Невельск, быстро  рос и хорошел. За эти годы ты обжит  нами, как бывает обжита своя  квартира, где  не глядя, протягиваешь  руку и берёшь нужную вещь. И настолько привычен и любим, что, уже не раздражаясь, мы перешагиваем через неизменные лужи на плохо залатанном асфальте  улиц и почти не замечаем однообразия  обшарпанных  панельных  пятиэтажек.  Их, конечно, красят  время от времени, да  только   держится  та  краска  на исхлёстанных ветрами и омытых солёной влагой  стенах совсем  недолго. Тебя, наш  Невельск, вполне  можно бы назвать модным  теперь словом – брутальный, но  ты - другой.
            Город - кормилец и добытчик, открытый всем штормам и тайфунам, пропахший вольным солёным морем, привычный к тяжёлой мужской работе, не делящий мир на своих и чужих...  Я хорошо помню, как в центре городской площади на флагштоках плескались по ветру яркие  вымпелы с названиями кораблей, добывших  больше всех рыбы, как с оркестром и жареным поросёнком встречали  с путины  экипажи лучших  судов, как  искренне  гордились их капитанами  – Героями  Социалистического труда. Помнится ещё, как строились новые корпуса нашей Мореходки, из стен которой выходили  знаменитые штурмана, механики и радисты - работники прославленной на весь Союз  Базы Тралового Флота и рыболовецкого колхоза – миллионера. Да разве только  этих предприятий? Её выпускники выводили на промысел рыболовецкий флот всей области. Не забыть, как  по ночам  море  до горизонта  искрилось созвездиями огромных плавбаз  или  гирляндами  ламп  на  сейнерах,  светом заманивающих  в свои сети сайру. Из окон нашей квартиры по вечерам можно было увидеть, как к причалам рыболовецкого колхоза подходят одна за другой маленькие МРС-ки с уловом разнорыбицы. Её перегружали прямо в кузова самосвалов и везли в соседний городок кормить норок на звероферме. Да и в магазинах была любая  океанская  рыба, даже китовое мясо привелось нам тогда попробовать. А огромных палтусов продавцы   разрубали  топором,  привычно  спрашивая :  «От головы или от  хвоста?»  Если на уху -  брали  от головы,  на  жарёху или пироги – от хвоста. Красными  огромными  камчатскими  крабами  украшали  витрины рыбных отделов.  А какие высоченные пирамиды  из консервных баночек  с  красной  икрой закрывали окна магазинов, потому что покупали  их редко - любили икру свежую, малосольную – «пятиминутку». Да и креветки с кальмарами  вовсе не казались нам тогда деликатесами, - мечтательно улыбалась Ирина.
              Теперь и самой  в это не верится? А ведь так было ещё и в 90-ые годы. Володя тогда работал  председателем спорткомитета и с командой в первый раз побывал на Хоккайдо. Он потом рассказывал дома, как их принимали в японской семье, а я, смеясь, спрашивала: «А к себе-то домой не приглашал?» Мы пошутили и забыли, но через несколько месяцев уже  Невельск  принимал  гостей из Вакканая. Володя позвонил мне на работу часов в 10 утра и, не оставляя  времени  на  возражения, сказал: " Ты оказалась права - к пяти часам вечера к нам придут  на обед японцы. Не могу  отказать". Что было делать? Я пошла домой пешком, по дороге заглядывая в каждый магазин, и, конечно, купила всё, что хотела – и крабов, и креветок, и солёно-копчёные  деликатесы, так что к вечеру  мой  сахалинский  стол  «державы  не посрамил». Как ни странно, мне вполне хватило тех  денег, которые были в тот день в кошельке.
                Всё развалилось вместе со страной:  не стало плавбаз - некуда было рыбакам сдавать уловы -  опустели полки магазинов. Растащили вместе с кораблями на частные фирмочки и Базу флота, и рыбколхоз. Опустели причалы. Заржавели  без работы  портовые  краны.  Обанкротился  и закрылся  большой  судоремонтный завод. В  те  годы,  когда  погибали  один  за другим  то молокозавод,  то пивзавод,  то хлебозавод;  когда в Сбербанке "заморозили" вклады граждан,  а зарплаты и пенсии не выдавались месяцам;  когда вырастали,  как из-под земли, винно-водочные ларьки и торговые ряды с китайским товаром;  когда за тёмными из-за отключенного электричества окнами домов чуть теплилась жизнь у остывающих батарей,  ты был похож на своего последнего  живого Героя Соцтруда - капитана Павла Степановича Богатырёва. В неизменной фуражке - капитанке и форменном кителе, но потерянный и опустивший плечи, Павел Степанович всё пытался найти ответ на один вопрос: "Почему так? Я тридцать лет  добывал рыбу от Беринговки до Индийского океана. Я кормил всю страну, а сейчас себя прокормить не могу? Ну, почему?" Он вскоре умер, так и не найдя ответа, но ты, мой город, ещё сопротивлялся  разрухе, ещё  не хотел  смириться  с обстоятельствами.  А теперь уже и природа против нас»,-  печалилась Ирина, отмечая следы вчерашнего землетрясения на знакомых и привычных улицах.
           Чем ближе машина подъезжала к центру города, тем больше разрушений бросалось в глаза, а улицы и дворы пугали своим безлюдьем. Наконец, они оказались во дворе своего дома. Им почудилось, что привычная блёкло-розовая пятиэтажка  как-то  неуловимо изменилась за ночь - дом как будто осел  на одну сторону и кое-где зиял разбитыми стёклами окон, чернел перекошенными проёмами подъездов.
            Хрустя  осыпавшейся штукатуркой,  Ирина  вслед за мужем торопливо поднялась в квартиру.  И застыла на пороге: на полу грудой  высилось всё, что могло  упасть и упало - книги и журналы, картины и иконы, телевизор и большие настенные часы,  инструменты  мужа и её вязание, фрукты  и  земля из разбитых  цветочных горшков,  хрустальные рюмки и  «парадный» сервиз,  вазы и вазочки, подушки и многочисленные диски... На кухню  они с трудом смогли протиснуться  через  завалы упавших  шкафов, раскиданных кастрюль и сковородок, стульев, микроволновки  и осколков стекла вперемешку с продуктами из распахнутого холодильника. В детской растрёпанную гору книг и одежды  венчала  антресоль  с мебельной стенки и монитор компьютера, на полу спальни  валялся телевизор и  разбитые баночки - коробочки  духов  и косметики, а в шкафу-купе зияла перекошенная разломившаяся дверца.  Но ужаснее всего было в ванной: там  поперёк ванны  косо торчал сорвавшийся со стены  столитровый титан для подогрева воды, а  пол  был усыпан слоем битого кафеля и стёкол.
             Есть ли что-то страшнее разбитого, разрушенного  дома, где самый обычный  предмет – какая-нибудь ложечка, вазочка, расческа - будят память  о  живших здесь людях, о радостях и печалях  этой семьи?  А если это твой дом и твоя семья? Твой рухнувший мир... Несколько лет потом Ирине  снились  комнаты её бывшей квартиры, вид из окна на  морской закат, но никогда - тот самый первый миг на пороге.
            Слёз не было совсем, а была только острая  боль и жалость к своему очагу. Они вдвоём стали поднимать и ставить по местам уцелевшие  вещи, сгребать в мешки и  вёдра - ставшие  мусором. Володя несколько раз  сходил к мусорному контейнеру, а Ирина уже подметала самые мелкие хрустальные осколки, когда снова крепко тряхнуло и закачались стены. В ужасе, бросив всё,  бежали по лестнице, которая уходила из-под ног, а рядом гулко трещали стены, искрами разлетались по ступенькам  осколки стекла из окон подъезда...  Ещё этим утром  все в городе  были уверены, что землетрясение закончилось, что можно возвращаться домой, наводить порядок. Но стихия не собиралась отступать - опять один за другим пошли толчки, и стало понятно, что ничего по-прежнему уже не будет. И, как многие вокруг, они кинулись на площадь, к людям.
                              
                                                           Гл.4
             
              Площадь у мэрии  кипела и бурлила -  плотная толпа  людей   грудилась на ней.  Самую  середину площади занимали  несколько армейских палаток, к которым тянулись длиннющие очереди,  поодаль  дымились  полевые кухни, где орудовали черпаками молоденькие  повара-матросы. Это стоящая в городе морская пограничная часть  выделила людей и технику.  Ирина и Володя  то и дело с кем-то сами здоровались, кто-то подходил к ним, но  на знакомых лицах не замечали они следов  страха, страдания или отчаяния  из-за неожиданно свалившейся  беды. Наоборот, какое-то весёлое  возбуждение  и  подъём  чувствовался  у всех.  Ночевать людям пришлось на улице - в дома не заходили, потому что один за другим шли и шли толчки, и никто не знал, что ещё может случиться с ними: то ли рухнет ближайший дом, то ли с моря придёт волна цунами, то ли засыплет землёй и камнями с нависающих сопок. Черноту августовской ночи разрывали тут и там горящие костры, да фары проезжавших машин на мгновение освещали  группки людей во дворах и скверах. Люди жались к кострам, выскочив днём из дома полуодетыми, дремали на лавочках или просто на траве газонов, на асфальте, меняясь друг с другом местами. Не было ни воды, ни еды, ни света, не работала мобильная связь, угнетала беспомощность и неизвестность. А сегодня они рассказывали о прошедшей ночи с улыбкой, вспоминая забавные, как им казалось, эпизоды, но с явной надеждой, что такой ночи больше не будет.
             Ирина и Володя услышали, что вчера  под завалами Дома  Культуры погибла девушка. Её нежный голос знал и любил весь город, вот и  Ирина  давно была знакома  и с Машей, и с её мамой, тоже работавшей в ДК. Красивая, молодая, талантливая...  Каково-то теперь  её матери. 
- Погиб ещё пожилой мужчина, есть  люди с травмами, переломами, но всё же, как нам повезло, что началось днём. Многие были на пляже, во дворе, на даче, в отпуске, наконец. 
- Да-да, -  кивали они, - хорошо, что днём, хорошо, что лето...
- А вы отметились в списках, что находитесь в городе?  Вон в той палатке, где очередь. В  соседней - справки  выдают, а  рядом  – заявления на материальную помощь, - деловито советовали одни. 
- Вы завтракали? – беспокоился кто-то другой, -  Не стесняйтесь, морячки всех кормят. И чай наливают.
- На окне мэрии список, чьи дома будут сносить. Вашего там нет?- спрашивали третьи.
- Говорят, должен выступать новый губернатор. Послушаем, что скажет, - повторяли все.               
              Народа на площади заметно прибавлялось, а стоянку у мэрии занимали несколько больших чёрных джипов и автобус телерадиокомпании - приехал только что назначенный губернатор. Вообще-то, сахалинцы - народ не подобострастный, "шапку ломать" не любят, людей ценят за хорошую работу и справедливость, не оглядываясь на чины, но сейчас все хотели услышать, что думают о судьбе их города, а, значит, и о них самих, областные власти.  Два предыдущих губернатора работали по несколько лет в Невельске. Их хорошо знали все, да и они многих горожан знали лично и, оказавшись в городе по случаю, могли и просто так за руку поздороваться, перекинуться вежливыми фразами, могли и по делу поговорить, так что общение с губернатором было не в диковинку невельчанам, но сегодня - особый случай. И вот толпа у крыльца мэрии зашевелилась, сдвинулась, образовав неширокий коридор к возвышению у памятника, где уже стояли микрофоны. В окружении многочисленной охраны в чёрных костюмах и милиции, сопровождаемый свитой областного начальства и журналистов на крыльце показался высокий холёный мужчина лет пятидесяти. Коротко взглянув на галдящую разношерстную толпу, он быстро прошёл по раздвинутому для него коридору, а люди молча и строго, уже без улыбок, смотрели на незнакомца, которого оттесняло от них чёрное кольцо охраны.
             "Здравствуйте, - деловито и веско сказал он, - я ваш новый губернатор. Мы знаем о положении дел в вашем городе и делаем всё возможное, чтобы исправить ситуацию. Не беспокойтесь, у нас всё под контролем!" И тут, не дав договорить заготовленную фразу, очередной сильный толчок тряхнул землю. "А-а-а-а-а", - одновременно выдохнула и застонала - закачалась вместе с землёй многотысячная площадь. Казалось, что и дома вокруг неё откликались стонущим эхом. "Под контролем? - рвались голоса из толпы, - а ну, сделай что-нибудь!" Охрана оказалась на высоте - прикрывая губернатора своими телами, крепкие мужчины кинулись к стоянке, затолкали его и свиту в машины и тут же отбыли подальше от клокочущей страхом и гневом толпы. "Эх, ты,- усмехнулся в микрофон седой мужчина в поношенном рыбацком кителе, - ни сочувствия к людям, ни сострадания. Только казённые слова". Площадь засмеялась, заголосила, добавляя новые и новые словечки,  и успокоилась - отошла от мгновенно закипевшего гнева, потому что к микрофону, как и накануне, подошел их мэр. Моложавый, улыбчивый, умный, бывший учитель и директор школы - он умел говорить с людьми: " О нашей беде знает вся страна. Все решения будут приниматься президентом и правительством. Одни мы не останемся - помощь обязательно придёт. Вы же видите - МЧС уже здесь, они знают, что делать. Специальным прибором будут проверять дома, чтобы определить степень разрушения. В домах сейчас находиться нельзя. Пока придётся размещаться в палатках на открытых площадках и в скверах. Потерпите. Палатки ещё подвезут. Одеяла и матрасы тоже. Я прошу вас теперь особенно беречь друг друга". 
             Встреча закончилась. Люди неторопливо стали разбредаться с площади - искать пристанища на ещё одну тревожную ночь. Никто не знал, что она им принесёт, каким будет их завтра. Побродив в толпе, Ирина и Володя  отыскали Татьяну Дмитриевну  и  усаживались в машину, когда пронзительно и коротко зазвонил  Иринин мобильный.  Видно, спешно восстанавливали   связь, и так совпало, что  в тесноте  машины  ещё  звонче звенел  голос  давней  подруги - Людмилы.  Уже прошло несколько лет, как вся её семья переехала  жить на Селигер, но они с Ириной  не потеряли друг друга  и даже встречались  в Москве, когда совпал их отпуск. «Ты жива? – кричала подруга,- Вы  целы? Приезжай ко мне жить. Слышишь?"
              Ирина потом написала об этом так: "Твой голос в трубке телефонной, возникший,  как из-под небес,  в моей округе  разорённой звучал  мгновенье  и  исчез. Пусть связь  хрипела и  визжала, но  ты  успела  прокричать, чтоб жить к тебе я приезжала, что стол найдётся  и кровать. «Не унывай, - носило  эхо твой  самый  звонкий  голосок,- Вам  всё равно  пора   уехать, оставить  Дальний  свой Восток». В  руинах   город  и  округа, и, кажется – не устою, но через  всю страну  подруга мне  руку  подаёт  свою. ...Нам помогать уже не нужно, не будем беды вспоминать, но голос настоящей дружбы смогу из тысячи узнать".
            Связь оборвалась, и  опять телефон  стал самой бесполезной вещью в её руке, зато градом покатились слёзы, которых не смогли выжать ни само землетрясение, ни страшная ночь, ни рассказы о погибших, ни зловещие  картины разрухи в собственном доме. Она вытиралась рукавом джинсовой рубашки, сморкалась в поданный мужем платок и рыдала  в голос. Больше  уже  нельзя  было  смотреть на всё как бы  со стороны,  замечая и понимая  события, но  не принимая их до конца. Голос подруги подтверждал, что прежняя жизнь рухнула, и она  всей душой  оплакивала  теперь  свою потерю,  а  на  заднем сиденье  тоненько всхлипывала  о том же самом Татьяна Дмитриевна. Им сейчас не нужны были слова, чтобы понять друг друга.   
             Успокаиваясь   под мерный гул  машины,  Ирина  подумала, что землетрясение  удивительным образом  сблизило  многих, вчера ещё  едва  знакомых людей, как будто рухнули все перегородки  между ними и  они стали друг другу роднее.  Ей потом рассказывали, что сразу после первого удара землетрясения началась паника в районе вокзала, где больше всего оказалось разрушений. Спасаясь от возможного цунами, жильцы многоквартирных домов бежали на ближайшую сопку по улицам, дворам, дорожкам и тропкам. Они давились и толкались, в слепом отчаянии  мешая друг другу, не оглядываясь на стариков и детей... Цунами, по счастью, не случилось, как и пострадавших в давке, но вспоминать эти минуты многим было стыдно. Нашлись в городе и те, кто высматривал брошенные впопыхах квартиры и обворовывал и без того обездоленных соседей. Были, конечно, и такие, чьи дома не пострадали, но они  громче всех  ожесточённо  кричали и требовали делить поровну гуманитарную помощь и какие-то пособия: "Почему тем  50 тысяч на семью за утрату имущества?  Нам тоже надо, делите на всех! Вон, некоторые  из своих квартир все свои вещи повынесли,  да ещё деньги получат..." И что им с того, что оставшиеся  без жилья  в отчаяньи  пытаются спасти  хоть какие-то  осколки родного дома.  И  всё же, не эти люди тогда представляли лицо города.
             Помочь, согреть, уступить место в палатке или в  очереди, подсказать  и пожалеть, предложить лекарство или еду – это стало нормой  в те дни. Не  хватать себе, а отдать, кому  труднее, - так  жили многие. Как долго потом  будут её утешать в скитаниях воспоминания  об  этих людях, будут  помниться  лица и глаза земляков - невельчан,  их  имена, но  она  твёрдо знает, что  в чьей-то памяти бережно сохраняется и её негромкое имя, и эти написанные ею строки: 

                            Море, ветер, суровый берег,
                            Город узкою полосой -
                            Вот мой мир. И пускай не верят,
                            Но мне нужен как раз такой.
                            Где-то ласковый берег юга,
                            Где-то сказочные сады,
                            Ну, а мой - так похож на друга,
                            С кем не страшен удар беды.
                            Не обманет и не осудит
                            Нрав не прячет свой островной...
                            Он надёжен, как сами люди,
                            Этот город, навек родной.
         


                              
               

             

                                                                                       
         


Рецензии
Союз сердец - покрепче ратной стали! (Поэма!)
Пусть союз сердец скует, покрепче стали,
Отряхнем с клинков наплыв кровавой пыли!
И глаза в слезах, как звездочки сверкали,
Будь со мной навечно: страстно говорили!

Мы навечно с тобой, золотая мечта –
Дева блеска луны и широких приливов…
Под знаменьем святого Иисуса Христа –
Вознесет в небе грозный хор херувимов!

Будем страсти вино лучезарное пить,
И набросок вселенной подарит художник…
До чего ты тонка - жизни хлипая нить –
Хочет Дьявол любовь до конца уничтожить!

Витязь меч обнажил – призывая Христа:
Чтобы в мире царила гармоничная связь….
И Мария несет - Божества чистота –
Верь, не даст нам Господь в бездне ада пропасть!

Но надежды твои – сам ты носишь в себе…
Ведь для Бога нельзя человека лелеять!
Каждый будет из нас до ушей в серебре,
Полетит в небеса жемчуг с бархатом лебедь!

Только в случае том – если в битве ты пал,
За Отчизну твою, что дороже вселенной…
И тогда нам не страшен излитый напалм –
Слаба рыцарей света – будет нетленной!

В мире жить хорошо, только скучно порой,
И гонят людей злобный голод и холод…
Нам приходиться быть под Горой-Сатаной,
И тебе повезет, если сердцам ты молод!

В мирозданье другом – после смерти войдя:
Ты увидишь такое, что ахнешь с улыбкой!
Хоть по плоти ты станешь словно дитя –
Но поймешь без проблем, что бывало ошибкой!

Опыт прежних боев – пригодиться поверь,
В них познаешь ты рая из крови усладу…
Унижешь порядок, где выл дикий зверь-
И получишь принцессу женою награду!

И тогда за престол и дальнейшим стезям,
По кольцу мирозданий придется крутиться!
Я потомкам своим весть тогда передам –
Лучше надо поверь для успеха учиться!

Богом можно ли стать – это классный вопрос,
Человек по подобию Божьему создан…
И хотя он еще к Божеству не дорос…
Под нами у нас резво прыгают звезду!

Даст, наука поверь – силы мощные нам,
Потому, что из знаний, совьем мы канаты…
И пускай согрешил – дело прошлое Хам,
Но у нас для врагов атом сделал гранаты!

Вот вселенная грань обозначила – знай,
А за нею пойдут мирозданья каскадом…
И свершенья без счета – есть подлинный рай,
За который сражаться витязям надо!

Олег Рыбаченко   09.07.2017 22:24     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.