Рюс! Блонда!

    Прошло всего три дня, но какая бездна отделяла ее от нее самой трехдневной давности! Да, три дня назад она тоже любила. Но любовь тлела в ней, как чахлый безнадежный огонек. Теперь же – пожар первородной страсти! Новой страсти! О, она знала: это – ЛЮБОВЬ. Точно. Навсегда. Сердце радостно узнавало в нем все: и мужскую мощь, и смуглость кожи, и очарование крупных черт.
   Ее тлеющий огонек прошлой, безнадежной любви был снесен новой волной бушующего огня.
   Что он был, тот, прежний огонек? Тунис. Жаркий апрель. Красивый местный парень. Черты – будто камень в пустыне Сахара: крупный скол носа, жаркие впадины глаз, горячие губы… Амин. В первую же любовную встречу он сказал, что хочет от нее ребенка. «Но как?!» - воскликнула она. В России у нее уже было двое детей.
   Жар Амина приворожил ее. Никогда, никогда в России не видела она таких мужчин. Таких – здесь просто не было. Амин – будто существо с иной планеты. С планеты «Любовь». Дикой, необузданной, безграничной. Тогда она еще не знала, что все, испытанное с ним, - это веками выработанный ритуал любви. И ни одна женщина, рожденная женщиной же, не может устоять против него. Сладчайшая ловушка. В рабство на всю жизнь. Но, движимая инстинктом любви, женщина не может не попасть в нее… Хабиби – по-арабски – любимая… Она была его хабиби.
    Звука «Х» в арабском нет. Это горловой звук, на выдохе. Тунисцы забавно здороваются. Говорят одновременно: на французском и арабском. «Са ва ле бес». «Са ва» - по-французски «все хорошо», «все идет» - буквально. «Ле бес» - то же самое по-арабски.
   Помнила, как в первый раз шла по улице в Тунисе. Как оборачивались все мужчины. Как восклицали восхищенно: «Рюс! Блонда! Блонда!» Волосы у нее и в самом деле были светлые. Свои. А она еще и обесцвечивала их. Белый блеск. Тон – розовый. Сияла, как слепящее тунисское солнце. И голубые-голубые, как их небо, глаза.

  Сколько себя помнила, всегда тень красивой и властной матери так или иначе заслоняла ее самое. Но эта же мать привила ей красоту. Красота как данность: либо есть, либо нет.
   Анжела. Анжелика. Лика. Ангел.
   Все в ней - воплощение исконно русского, былинного очарования. Круглолица, белокожа, глаза – крылья голубицы. Величава, высока, горделива видом. Тела в ней – вдосталь. Оно создано для наслаждения. Не похожа на модных сейчас худосочных барбиподобных девочек. Женщина. Не девочка.  Просторная. Яркая. Горячая кровь. «К такой не захочешь идти, а пойдешь».
    Она смотрела на себя в зеркало: все ей самой нравилось. Особенно теперь, когда она похудела до семидесяти двух.  Ноги, конечно, полные. Но и попа – при ней. Что ж поделать. Двое детей. Как ее разнесло после второго, после Семена-Семочки -Соловушки! Но она со всем справилась. Так и говорила себе всегда, особенно, когда смотрела, как сейчас, на себя в зеркало. У нее все получится! Сумела же она похудеть. Сумеет и все остальное, то самое, тайное, к чему так стремится ее горячее сердечко!
   Как хорошо, что ее профессия – ее руки. Салонный мастер. Стрижки, химическая завивка, краска, мелирование, калорирование… С таким багажом в любой стране не пропадешь. А язык знать можно на самом простом уровне. Вообще ее руки… Их форма… Единственное, что не слишком нравилось в себе. Все говорят – красивые. А ей кажется – слишком крупные пальцы. Только ногти, наращенные в салоне, выручают. Длинные, длинные ногти. Расписанные замысловатой вязью.
   Вообще, как все салонные мастера, знающие досконально все технологии красоты, то, что мужчина видит лишь поверхностно, доверчиво, а они – изнутри, как сделано… Анжела попробовала все: накладные ресницы, линзы в глаза, пирсинг, наращенные волосы, спелый шоколадный загар. Остановилась на своем. Ногти – броские. Иногда, «на выход» - умело подобранные чужие пряди длинных волос, с тем же самым розоватым отливом. И все. Никакого загара, пирсинга и прочих наворотов. Потому что мужчины, если они не экстремалы, любят естественность, невинность и, будто невзначай, будто только сейчас, в порыве вдохновенья обретенный, - опыт. Уж это-то она к своим тридцати трем годам точно усвоила. Мужской анекдот: «И зачем это блондинки красят корни волос в черный цвет?» Да она их всех, с первого погляда, ухватывала. Тех, на кого стоило смотреть. А вся эта голопузая молодежь ее не интересовала. Разве юный мальчик может иметь мощь настоящего мужского тела? Никогда.
   Да. У нее есть муж. Бывший. Но что это за муж! У, зануда! Развелась с ним – давно. А он – прилип к ней, что лист банный. Квартира – ее. Дети – с ней. А он – таскается. С детьми ему общаться надо. Не хочет с матерью своей жить и все тут! А она ему что – нянька?! Она и не звала его никогда иначе, кроме как по фамилии – Акулькин. Знает он о ее любви. О Тунисе. Ездила туда – уже четыре раза: в апреле, в июне, когда страшенный зной, в августе, и в ноябре, когда рай. Не просто же так, верно? Она тоже знает о его интрижках. Очень просто узнать – пьяного спросить. Все выложит. Пьянеет Акулькин так. Сначала – любит-ласкает, потом – вспоминает ей все и всех… Говорит громко, потом – кричит… Глаза  выпучены, как у рыбы-телескопа – смотрят в разные стороны. Стеклянные. Рот открыт. Идиот. Как же она его ненавидела когда-то. Сейчас – только отвратительная муть где-то внутри сидит, когда на него смотрит. Особенно он ей мерзок, когда пьян. Потому что вся его грязная суть на свет вылезает. Боится она его. Когда пьян – руки распускает. Сколько синяков на руках от него! Некрасивых, огромных. Вдруг убьет когда-нибудь? Однажды допился – до судорог. Теща, ее мать, спасла. Зачем? Сдох бы, как собака. Как ему и положено. Как все эти алкаши русские подыхают. Не уважают себя люди. Туда им и дорога. Анжела даже представить себе не могла бы Амина в таком отвратительном виде. Потому что невозможно это. Вот почему.
   Любят они, тунисцы, глазами. То есть душой. У них даже есть любовное выражение «Ты – мои глаза». Смотрят – только в них. Прямо. В душу. Очень внимательно. Не потому ли закрывают все тело женщины от солнца и взглядов, оставляя одни глаза, что хотят видеть – какова ее душа?
   Тело для них важно, но оно – все равно вторично. Главное – сила глаз.
   Русских женщин узнают сразу. По глазам же. Даже в толпе. Подходят, говорят: «Ты – русская. Я тебя люблю». На немок они не клюют. Немки – только ради денег. Потому что у немок – пустые глаза. Но полные карманы. Только русские – одни во всем мире – умеют любить. Умеют отдавать… брать… чувствовать… Их, местные женщины, - тоже пустые. Абсолютно продажны. Веками выработан в них инстинкт ублажения мужчины, подчинения ему, служения ему… но не любви! Веками убита в них способность летать наяву от милых глаз… Всегда, каждую минуту своей жизни они думают лишь о том, как обеспечить себя. Как получить от мужчины как можно больше благ. Ходят везде: в магазин, к приятельнице – сплетничать, по своим мелким делам - увешанные золотом с ног до головы. Потому что вековой обычай же говорит о том, что в любую минуту мужчина может сказать: «Пошла вон». И она должна будет немедленно, сию секунду, - уйти. Притом уйти в том, что сейчас на ней. Навсегда уйти. Они, в соответствии с обычаями, Кораном и желанием мужчины, должны много рожать. Постоянно. Каждый год. Для них это просто… Почувствовала схватки – отошла к кустам, присела… Вот и все. «Са ва ле бес».
   Большая гордость для мужчины – иметь много детей, много наследников, много жен. По Корану – максимум пять женщин. У каждой может быть по десять-пятнадцать детей.
   Увы, не всем это по карману. Для тех, еще юных мальчиков, – богатые, старые, скучные немки… Они готовы платить.
    Амин, ее Амин, не такой. Да, он небогат, но влюбился в нее сразу, с первого взгляда. Никак не хотел отстать от нее. Плелся, как собака. Глаз не мог оторвать от белого водопада волос. От распахнутых нежно-голубых глаз, от соблазнительно пухлой фигуры… То, что в Европе и в России считается недостатком – пышность форм – здесь, среди настоящих мужчин, знающих толк в женском теле – достоинство. Такая мука, почти физическая, была написана на лице Амина, что Анжела сжалилась. Познакомилась с ним. И закружилось, и полетело…
   Временами, пытаясь взять себя в руки и проанализировать свое чувство, Анжела будто выныривала из сладкого дурмана.  Но, нет. Сколько бы она ни думала, в России такого безумия, такого полета - точно быть не могло б…
   Правда, Амин только оставаясь с ней совершенно наедине, открывался. На людях, на улице он скрупулезно сохранял все нормы поведения, все обычаи…
   Например, он мог взять ее за руку, но! если на дороге вдруг показывался старший или – хуже того – мечеть – моментально бросал руку Лики. «Ху-Ал-ла ху- акба!» Аллах велик! Шел вперед с таким расчетом, чтобы Анжела оставалась сзади. Мужчина – иголка, женщина – нитка.
   Выходя из автобуса, руку не подавал. Уже потом она поняла, почему. Боялся – сглазят. Подумают, что у них все очень, очень хорошо.
   У него странные, смешные для нее, даже нелепые, нормы поведения в постели. Если она начинала заигрывать с ним – обычное у нас, в России, дело, он в ужасе таращил глаза, махал руками и говорил: «Нет-нет!» Он, только он, должен быть первым! Ласк губами он тоже не принимал. Нельзя! Сколько же терпения Анжеле понадобилось, чтоб убедить его в обратном! Сколько хитростей. Ну, не может такого быть написано в Коране! В конце концов, она его напоила. И добилось своего. Несказанное блаженство! Да, он чувствовал, что грешит, страшно грешит! Оторваться – не мог.
   Забавно, чтобы быть совершенно пьяным, ему было достаточно одной бутылки пива. Смех, да и только. И – уже никакой. Делай с ним, что хочешь. Тунисцы не пьют совсем – в соответствии с Кораном же – но курят анашу в кальянах. Группами по нескольку мужчин. Реже – в одиночку. Анаша дает им иное изменение сознания. Она не уводит их из их рамок. Арабы толерантны к ней за счет многих, многих предыдущих поколений, так же сидевших на корточках перед кальяном…
    Иногда закрытость Амина, следование им строгим общественным ритуалам, так выводила Анжелу из себя, что она готова была на все, чтобы растормошить его. Потому что видела, знала: любит. Не показывает только. К счастью, Анжела поняла, когда он становится собой. Когда выпьет пива. И вся его нежность, весь жар пылкой души выплескивается тогда наружу. Он становится мягок, как воск. А она - таяла в его глазах. Потому что волна, теплая и темная волна его карих глаз накрывала ее, баюкала… Он подавал ей руку, выходя из автобуса, сходил с ума от недозволенных ласк, без конца и без края говорил, говорил, говорил: «Хабиби, хобби, хабиби…»
   Это наши мужчины звереют, когда пьяны. Однажды случай у нее был с мужем.
   Приревновал. В очередной раз. Была ли в том правда, не было ли – неважно. Вошел в дом. Анжела сначала не поняла, что он пьян. Так бывает, когда он очень зол. Потому что серьезен, будто трезв.
   Вошел к ней в комнату, закрыл дверь. Анжела спохватилась, дернулась – бежать… Не тут-то было. Повалил на кровать. Требовал любви. Жесткий перегар в ноздри… Грубые руки… Ох, как ей хотелось ему в рожу плюнуть… Едва сдержалась. Дала. Секс не отрезвил его. Только мрачности прибавилось. Стал ее бить-хлестать-выпытывать. С кем была, когда… Отбивалась. Пока не заехал ей больно, очень больно… Чем больнее бил, тем больше зверел. У него было такое лицо… Анжела испугалась. Что убьет. Нечеловеческим движением вывернулась. Схватила первое, что попало под руку – шкатулку – и в лицо ему… Ошарашенный, протрезвевший, трогал кровь из носа… Бросилась вон. В чем была. В тапках – на улицу. Счастье еще – подруга через дом живет… У нее спряталась-схоронилась.
   Долго потом синяки на руках заживали. Недели две носила блузки с длинными рукавами.
   Так что контраст – между влюбленным Амином и мужем-алкоголиком – не оставлял выбора для ее сердечка…
   Увы, увы. Живя здесь, в России, она лишена таинства любимых глаз Амина. А без него, без этого таинства, с каждым днем тоньше и тоньше связующая их нить… Сколько раз она ездила к нему? Четыре. В апреле, в июне, в августе и в ноябре. Каждый раз набирала деньги из последних сил. Вкалывала, подрабатывала. Занимала. Правдами и неправдами. Выкручивала все. С единственной целью – окунуться в теплое море его глаз и услышать дрожащим от страсти голосом сказанное: «Хаб бэк…» - люблю тебя…
   Он думал, что она богата.  Ведь ездит к нему, в Тунис. Четыре раза в год. А она… Даже позволить себе ходить там по магазинам – не могла. Только еда и кров. Да авиабилет. Объясняла ему – не понимает. Со слезами в глазах говорил, что хочет от нее бэби…
   Некоторые красивые тунисские мальчики очень избалованы состоятельными немками. Иногда их даже берут с собой. Домой. Как экзотическую игрушку. Мальчик ничего у них не делает, только живет. Пока не надоест. Это отвечает естественной склонности арабов – ничего не делать. Они – прекрасные торговцы, но не работники. Да и трудно шевелиться в жару. Медленно кружится, кружится трубка кальяна… Дым, дающий покой и силу.
   Амин тоже хотел к ней, в Россию. Что она могла ему сказать? Что ее бывший «хазбэнд» живет с ней?! Урод. Акулькин. Вряд ли бы Амин понял. Сказала ему: «Нельзя». «Пур куа? Вай?» Стала ему объяснять, что он очень смуглый. Изобьют, убьют. Распахнул наивные глаза: «Рашн мафия?»
   Амину не нравился коричневый цвет его щек. Смешно тер их мочалом – оттереть солнце. Анжела смеялась. «Зачем же так жестоко? Намажь кожу лаймом».
   Увы, увы. В России, вдали от его горячих диких глаз, она стыла, стыла, стыла вьюгой зимы… Нет его глаз с ней. Не может она заглянуть в его душу. Не может отдать – свою… «Ты – мои глаза…»
   Редкое, как солнце в стужу, иногда приходило сообщение от Амина. И тогда, в нем, вчитываясь в теплые строки, Анжела иногда ловила тень его взгляда… Только тень… Несколько дней после ходила, как пьяная. Снова и снова читала наивные строки любви…
   Это здесь – снег. А в Тунисе сейчас наполняются головокружительным ароматом апельсиновые рощи. Маленькие, как жасмин, белые цветки. Сколько сладкого духа в них! Трава растет быстро, буквально – на глазах. Нежные ветры дуют с моря, а не с Сахары. Чтобы все – цвело и пело. Невысокие Атласские горы надежно укрывают прибрежный рай. Верблюды – никуда не торопятся… Финики, финики, финики… Как сор. В них – сгусток солнца. Они вбирали его в себя, когда росли, когда их собирали, когда складывали в огромные тюки, когда везли на верблюдах… Финики – пища богов. Съешь парочку – ничего больше не нужно в жару. Только глоток студеной воды.
   Читала, читала наивные, дурманящие строчки. В них – тоже солнце, как в глазах Амина…
   Потом сообщения стали реже и реже. Не может она ехать к нему, никак не может! Нет у нее денег! Как же больно, как больно…
   Последнее его сообщение было холодным: «Хэппи нью йиа фром арабиан мэн». Анжела ответила в том же духе. Даже не стала писать sms заново, а просто исправила его. «Хэппи нью йиа фром рашн вумэн».
   Все. Все. Она перестрадала, перегорела. Не может она больше так, не может… В один момент поняла: хватит. Больше она не сможет высечь из себя ни единой искры к Амину…
   Долго жила, будто в безвоздушном пространстве. Потому что сердце просило, просило любви… Грустно жила.

   Вообще, любовь приходит всегда неожиданно. «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…» Но это сам человек не ждет. На самом деле все вокруг, да и в нем самом – готово к этому. Сам же он ощущает только, что совершенно, совершенно пуст… Что никогда уже не полюбит, никогда… Но он готов принять ее. Она придет. Ни днем раньше, ни днем позже, чем нужно. Она приходит, когда сердце глухо и умиротворенно, когда любишь все сущее вокруг, когда видишь – природа, деревья – любят тебя… Но! Если ты не готов отдавать – ее не будет. Она – странная гостья тоскующих и чистых душ.
   
   Анжела думала, что после Амина никогда уже не сможет влюбиться по-настоящему. Ей ничего не хотелось. Даже красить волосы и ресницы. Стало безразлично, что аппетит нагнал еще пару килограммов…
   Две подруги пригласили ее в бар. Здесь же, рядом с домом. Бар помещался на втором этаже торгового центра.
   Акулькин провожал тяжелым взглядом, когда уходила. Слова не сказал. Плевать ей. Пусть думает, что хочет. Впервые за долгое время нарастила себе светлые длинные пряди волос. Впервые – накрасила глаза. Посмотрела: она хороша! Это воодушевило, приподняло ее. Кого здесь можно встретить, в местном баре? Русскую алкашню и бандюков. Тьфу. Ладно. По крайней мере, вечер не будет скучным. Как говорила Джина – отрицательная героиня из «Санта-Барбары», - «когда у тебя неприятности, их надо приодеть и вывести погулять…» Вот и ладушки.
   Бар был просторный, с дискотечным залом. Полутемный, украшенный светильниками на столах и неоновой подсветкой. Длинная барная стойка. Бойкий официант. Анжела заказала себе выпить. Коктейль, кажется. В красивом треугольном бокале, украшенном лимоном. Безразлично рассматривала посетителей, отражение неона в бокале, выставку спиртного, свои длинные ногти на фоне зеркальности стойки, светлячки огней… Как бездарно и скучно! Стала вспоминать слова молитвы, часто читаемой в детстве. Среди шума, ритмичной музыки и неприятных, кабачных лиц…
    Вдруг! Будто взрыв. Амин?! Темно, видно плохо… Сердце прыгнуло в горло… С каким-то мужчиной. Через полминуты, когда они подошли ближе, Анжела поняла: не Амин. Но как страшно, пронзительно похож! Сердце билось затравленно. Надо ж было так ошибиться! Да и как мог Амин появиться в этом баре?! Кто же он, незнакомец? Потихоньку прислушалась к их речи. Вдруг наши – с Кавказа? Нет-нет. И не арабская речь. Но близка. Кто же они? Как попали сюда?! Аромат-шлейф дорогого одеколона. Ого!
   Но как похож! Крупные, будто вырубленные из камня, черты. Вдруг, в одну секунду, поняла: она не может упустить его! Никогда себе не простит! Никогда в жизни.
   Встретилась с ним глазами. Раз, другой… Медленно пила коктейль. Повернулась, что-то говоря подруге… Один кокетливый поворот головы в сторону незнакомца – смотрит ли? Смотрит! Вела, вела его глазами… Вдруг он куда-то исчез. С другом. Сердце ухнуло и провалилось. Ушел? Не вернется? Что делать? Искала, искала, искала его глазами… Нет его. Долго нет. Дико расстроилась.
    Уф. Появился снова. Отлегло от сердца. Как же ей приблизиться к нему?
   Незнакомец с другом пошли танцевать. Забавно двигались. Иностранцы. Точно. Но кто? Вели себя очень прилично. К девкам не приставали. Сами по себе. Сто пудов – не наши. Наши бы давно приклеились…
   Анжела тоже танцевала. Обувь была удобной. Высокие сапоги на низкой подошве. Знала: они поразительно идут ей. Сегодня она была в ударе. Движения были изысканны и манящи. Она танцевала для него, для незнакомца, которого про себя звала «Амин». Танцевала, встречалась с ним глазами. И только! Он не подходил к ней! Уже два часа она бьется за его внимание!
   Заказала себе еще коктейль. Чтоб у стойки встать. Потому что они расположились тут же. Сама подошла к ним. Улыбнулась. Сказала: «Там тесно…»
   Видит: не понимают ее. Ух, ты! Сказала по-арабски: «Аслема». Привет. Встрепенулся. Глаза свои огромные распахнул на нее. Быстро покатился бессвязный, сумбурный, русско-англо-арабский разговор. Анжела выяснила, что незнакомцы – турки. Приехали в Россию работать. Фирма чисто турецкая. А посему и язык наш они почти не знали. Видела: нравится она «Амину». Кстати, звали его Умут. Спросила, курит ли он. Курит. Славно. Иначе она б не стала афишировать это. Пошли с ним вместе на улицу. Курить, воздухом дышать.
   Бегал в машину, за курткой… Она смотрела вслед: на точные, упругие, сильные мужские движения… Вернулся. Пошли вокруг – во дворы, гулять. Ночь обняла их. Спящие окна домов. Ни души.
   Где-то на дорожке, напротив сумрачно-желтого клена, обнял ее за плечи, с силой развернул. Целовал, целовал, целовал… Умело, страстно. Как голодный. Большего она ему не позволила.
   Вернулись. Как же она была счастлива, когда шла с ним рядом обратно! Вдруг подумала, что сейчас, сию самую секунду, самое счастливое мгновение жизни…
   В темноте она видела его черты близко-близко… Лицо Амина. Только более тонкое, цивилизованное. Губы – с четким очерком, будто татуаж, линии скул, носа – тонкие, как у грека, глаза – с затаенным жаром солнца. Но! Умные глаза. Образование за версту видно. Чудесный парень. Ух! Она уже ухватила его. Теперь главное – удержать. Сначала ей казалось, что самое трудное – преодолеть барьер знакомства. Теперь – стать его любимой… О! Он уже там, на ночной дорожке шептал ей: «Хаб бэк» - люблю тебя. У них это просто. Это для нас сказать «Я люблю тебя» - подобно «Я клянусь» или «Я верую». У них – иначе. Проще, легче, солнечней…
   Летела от него, как на крыльях. До дома – близко, пешком – минут десять всего. И не страшно было идти одной в ночи – потому что Анжела и не шла. Она летела. Когда тебе так хорошо, ну, просто не может случиться ничего плохого…
  Поздняя ночь или раннее, еще беспробудное утро. «Красавицы лишились своих чар, машины – в парк, и все гангстеры спят…»
   Было четыре утра, когда она открыла дверь своей квартиры.
   Акулькин сидел на кухне. Ждал ее. Слова не сказал. Даже головы не повернул к ней.
   
     Утром проснулась, все вспомнила, поняла: родилась заново. Будто Бог дал ей Умута, видя, как она страдает без Амина. Схожего лицом и солнечной страстностью, только лучше, тоньше, умнее, деликатнее. Совершеннейший европеец. Но горячий, как араб.
   Еще Анжела думала, что ей все-таки повезло, что не сложились серьезные отношения с Амином. Арабский менталитет, способ мышления, очень уж далек от нас. Недаром они и пишут справа на лево, и книжки их листать надо, будто с конца в начало. Что уж говорить о семейной жизни! Там, в Тунисе, она познакомилась с одной русской, вышедшей замуж за араба. Та знакомая работала – сама настояла. Лишь бы не зависеть от мужа на все сто. Арабки работать не любят. Делают вид. Целый день бегают по подругам, а к приходу мужа начинают трясти ковры. Их любимое развлечение – сплетни. Это для нас перемывание чужих костей  – грех. Для них – норма жизни. Детальное обсуждение всех вокруг, включая каждое слово и жесты – вот их досуг. Они говорят, говорят, говорят… Без остановки. Однажды эта самая знакомая Анжелы что-то сделала не так. Не так – не значит неприлично или плохо в нашем понимании. Не так – не в соответствии с их, арабов, нормами. Прошло всего десять! минут, когда ей позвонил муж и отчитал ее. За столь короткое время ее поведение, жест или слово, было по цепочке – из уст в уста – передано мужу. Она была сражена. Не тем, что передали. Здесь это – дело обычное. А скоростью этого действа. Причем на ее работе не было никого, кто бы знал ее мужа лично…
   «Нет, нет», - думала Анжела. «Славно, что Амин остался в прошлом… Да здравствует Умут!»
   Сегодня было воскресенье, а, значит, еще один день, когда она сможет увидеть его! Посмотрела в телефон: SMS от него! Прочла. Запылали щеки. Да! Да! Она тоже…
   Вскочила, как пружина. Пела в душе, моясь, пела, когда заваривала себе зеленый чай… Пела старую песенку:
  «А я люблю военных,
                            красивых,
                                здоровенных.
   Еще люблю крутых…
   И всяких – деловых…»
   Заваривала зеленый чай крепко, как научилась в Тунисе. Особый вкус. С веточкой мяты и кедровыми орешками. Там они крупные, не то, что у нас. Огромные кедры. Шишки – сантиметров пятнадцать высотой. А в них – ароматные орешки.
   Дети уже поели. Акулькин постарался. Ну и ладно. Только и пользы от него. Человек быта. Чистоту – обожает. Сам убирается. Да, ладно! Пол она не умеет мыть, что ли? Прекрасно умеет.
   Педант – отвратительный. Она часто думала: а он нормальный?! Расставляет все в точном порядке. Вплоть до ее дезодорантов. Бесит это ее до невероятия.
    Дети на него похожи родились. Лучше б на нее. Красивее б были. Семочка, младшенький, любимый сыночек, все равно – чудо, как хорош. Глазки – вишенки. Лобик крутой, упрямый, отцов. Жесткие вьющиеся волосики. Пухлые губки. Нос – картошечкой. Ох, обожала она его. Каждый раз, как пробегал мимо, целовала его. Тысячу раз за день. Играл он всегда одинаково: в папу играл. Как он маме помогает, как подвозит ее на машине, как ждет ее, как мотор заводит…
   Тысячу раз целовала. Все равно – ее сынок. Старшая, девочка, не больно-то красива. Эмо, или как их там сейчас… Пятнадцать. Трудный возраст. И тоже в отца. Упрямая. Лицо – копия.
   Акулькин сегодня на работу пошел. Быдло бестолковое. Единственное, что может вызвать его слезы – фильм сентиментальный. Во всем остальном – глухая стена. Никакой душевности. Если плохо реальному человеку, рядом… Как же он ей противен…
   Что он детям дает? Ничего. Гуляет, возит, ухаживает. Молча. С ним и говорить-то не о чем. Развитие – нулевое.
   Трудно ей будет с Умутом, с любименьким, ох, трудно. Акулькина надо все же выгнать… Но как? Как сказать ему? Убьет ее. Напьется и убьет. Вон как вчера ночью сидел. В окно смотрел. На нее – не обернулся даже. Жуть. И как ей из этой ситуации выйти? Главное: как Умуту сказать, что бывший хазбэнд с ней живет?!
   Что ей делать? Пошла гулять по городу. Может, стоит поехать в местечко, где ее милый Умут живет и работает? На такси – минут сорок… Хотела звонить. Он ее опередил. Схватила трубку. Они в ее городе! Но где они находятся? Пытался что-то объяснить… «Дай трубку кому-нибудь русскому!» - выкрикнула ему. Оказалось – он в минуте от нее! Вот это удача. Неужели совпадение? Нет, нет. Совпадений – не бывает. 
  Однажды ей подруга рассказала такой случай.
  Суженый назначил ей первое свидание в Москве, в «Меге», на МКАДе. Оба они – на машинах. Потому удобно. Приехала она. Машин – тьма. Где приткнуться? Ужас. Долго ездила, нашла, наконец. Возле щита рекламного. Еле впихнулась. Потом – был их первый, самый чудесный день… Они катались на коньках, ели мороженое, смеялись, пили ароматное красное вино в кафешках, говорили, говорили… Не могли наговориться. Как вдруг встретившиеся две половинки. Двое людей, в огромной толпе судеб нашедшие свою, единую… Вышли поздно ночью. Он спросил: помнит ли она, куда машину свою поставила? Вроде, у щита рекламного… Да?!
   Пустая стоянка. Рекламный щит. Две их машины, стоящие рядышком, тесно-тесно…
   Так-то вот. Совпадений не бывает.
   Пришло SMS от Умута: номер их машины и марка: «Рено».
   Увидел ее. Выбежал ей навстречу. Взял ее пальцы в свои. Лопотал что-то, лопотал. Сиял.
   Пошли в «Антре». Кафе это находится в городском парке. Уединенное кафе. Посетителей почти не было: только хозяева с компанией и они. Танцовщицы очаровали старшего в их компании турка, их начальника. Будто знали, кого очаровывать. Зацеловали его шутливо. Он таял.
   Анжела тоже танцевала весь вечер. Восточные танцы и RNB. Видела, как горят глаза Умута…
   Целовались в такси. До изнеможения…
   Сказал ей по-русски, со своим особым акцентом, едва выговаривая слова: «Ты – очень красивая…»
   Увы. Приходится расставаться. Невыносимо. Милому теперь предстоит непростая рабочая неделя. С восьми до восьми каждый день. Она будет ждать, очень, очень…
   
   В салоне красоты, на работе Анжелы, была небольшая грифельная доска, наподобие тех, на которых пишут меню в ресторанах на улице или обучают детей грамоте в старшей группе детского сада. Именно на ней Анжелика, придя утром на работу, обнаружила надпись: «Лика! Я тебя люблю!»
   Девушки-коллеги посмеивались: «Муж забирал тебя вчера на машине! Его работа».
   Анжела хмурилась. Стирать не стала. Хоть руки и чесались. Размашисто, по-королевски, приписала внизу: «А я тебя – нет!».
    Акулькин вообще последнее время стал ее «радовать» подобным образом. Аккурат после того, как понял, к кому она ездит в Тунис и в Турцию…
   Писал ей SMS-ки в стихах. Она забавлялась. Показывала – всем. Потому что вот это – для нее не романтика. Сразу удаляла из памяти телефона. Хлам. Скажем, такое:
   «Пусть я не принц…
    И бываю разгульно пьян…
    Но ты, родная, - моя любовь…»
   Что-то в этом роде…
   И всегда подписывался. «Акулькин».
    Гадкий тип.

   Ей было так сладко с Умутом, что иногда казалось – счастливее ее нет. Вот шла по улице, смотрела в унылые серые лица и думала: «Никто из них – не влюблен. Насквозь видно. По тупым глазам. Сплошное горе мыканное в них. Глупцы. Живут – как трамваи на рельсах. Ни шаг вправо, ни шаг влево. А лица такие – будто отродясь радости не нюхали…» Вот и Акулькин – такой же. Дезодоранты на полке – в строгой последовательности. Каждый следующий день – как две капли воды похож на предыдущий. И так всегда. Всегда! Ужасно… Давно, давно уже ее стали посещать эти мысли. Вот она шла по улице… Будто видела себя со стороны. Неторопливая, статная, яркая. Скрипучий снег под каблучками… А в сердце – весна. Вечная весна. И радость. Потому что – Умут. Умутик, Умка. Еще она видела главное: непохожа она на всех этих сереньких людей, что встречает на улице, в транспорте… Не такая она. Она – вся сделана из солнца, как они – из хмурого чахлого дождичка… В первый раз она ощутила себя – собой - только в Тунисе. Когда мужчины оборачивались на нее на улице, восклицая: «Блонда! Блонда!» Именно тогда. И еще она поняла тогда же: ей нравится жара. И солнце. И яркость бытия. Будто приехала она в Тунис – на родину… Это - ее место. Ее земля. Ее воздух. Ее соленая волна. Здесь, в России, она, как экзотическая орхидея, готова была умереть от холода… От холода невзрачных отношений, от холода безликих лиц… Да, она часто сравнивала разных женщин, которых видела где-либо, с цветами. Вот – бледная ромашка, вот – пышный, развратный пион, вот – завядшая сирень. А вот – сорняк вонючий, желтый, что везде растет – на всех пустырях…
  Она, конечно, - орхидея. Сладкая, дорогая, недоступная, избыточная и царственная.
   Давно, давно решила для себя: она уедет из России. Но как?

   Когда-то, в советском детстве, лишенном какой-либо яркости красок, будь то невзрачный пластилин или однотонно-зеленые тетрадки, она любила мечтать…
 Она называла это «мемекать». Почему так? Сейчас она уже не смогла б ответить. «Мемекать» - это ходить с подругой. Медленно-медленно. И представлять-выдумывать вслух, как она будет жить, когда вырастет. О! У Анжелики была неистощимая фантазия на такие штуки. Вилла на берегу океана была главной гостьей в ее мечтах. Внутри – прохладные комнаты, залитые вездесущим светом, убранные в средиземноморском стиле: с вазами цветов – ирисов и свежесрезанных, тугих роз, плиточными полами, уютными белыми диванами и ненужным камином… Стеклянные окна-двери от пола до потолка. Снаружи – груды зелени, оранжерея со сказочными орхидеями, голубой бассейн в виде огромной запятой - для купания и маленький, заросший бугенвиллеей и острыми, как пики, фиолетовыми ирисами, – для золотых и красных, юрких и веселых рыбок…
   Она, разумеется, будет курить. Длинные тонкие сигареты с банановым вкусом. Они совсем невредные. Так, для красоты.
   О! Каких только нарядов не будет в ее гардеробе! Огромном, от пола до потолка же. Вот, утром, она выходит сделать первый глоток бодрящего воздуха. В розовом пеньюаре поверх купальника. Сбрасывает пеньюар царственно. Ныряет, растворяется в голубой прозрачности бассейна…
   Свежая нега обнимает тело… Оно становится гладким и упругим, как бутон только что рожденной розы…
   Вот, вечером, мириады огней и огоньков на ее вилле.  Приехали гости. Смех, иностранная речь… Освещенный бассейн. Специально нанятый официант разносит коктейли и угощения. Фрукты, сладости. Женщины – бесподобны в белых нарядах, как летящие к огням ночные тропические бабочки. Мужчины – элегантны и любезны. Когда от вина ложится румянец на щеки и вежливость уступает место безумному флирту, появляется новая забава. Бассейн. Начинается с того, что кого-то спихивают в него. Дальше – больше. Женщины в своих развевающихся в освещенной воде белых платьях, позволяют мужчинам обнимать себя. Вальс, медленный вальс в теплых объятиях. Шутки, брызги, поцелуи. Сметаются все барьеры. Никто не может найти официанта, исчезнувшего где-то в густой зелени… С лучшей красавицей. Пусть. Без него – даже веселее. Можно кормить и поить свою даму прямо с рук…
    Под утро, в первом взгляде нарождающегося дня, пары расходятся по комнатам…
   Когда Анжела немного подросла, ее мечты приняли более конкретный характер. Актеры. Кино. Нет, разумеется, не наше, советское. Индийское. С чернооким благородным красавцем Амитабхом Бачаном. Все стены вокруг ее письменного стола, за которым делала уроки, вокруг кровати - были увешаны его портретами и кадрами из фильмов. Чтоб всегда, всегда его видеть. С мгновения, когда открывала глаза утром и до последней грезы – вечером. По всему их подмосковному городу кружила – лишь бы достать новый журнал с Амитабхом… Это были ее первые самостоятельные шаги. Когда расстояния еще кажутся большими… Это сейчас любимый на другом краю мира – данность для нее…
   Его лицо, смуглое, странное, чуждое – было самым желанным для нее. Огромные глаза с обнаженной душой… Благородной и детской. Пухлый алый рот… Раскованные движения. Когда узнала, что он – вегетарианец, решила твердо: мяса есть не будет. Увы, продержалась не слишком долго. Не так-то это просто в нашем климате. Сгорала, сгорала, сгорала дотла в мучительном и божественном экстазе, когда видела его на экране. Высшее воплощение сексуальности – его движения, взгляд, голос, прорывавшийся иногда сквозь русский перевод…
   Кинофестиваль! Что это значит?! Это значит – увидеть его живым, настоящим, из плоти и крови. Она поехала. Первая поездка в Москву. Тайком от матери.
   Он прошел близко-близко. Почему-то другой немного, чем на экране. Более худой. Смущенная улыбка на уставшем лице. На нее не посмотрел. Куда там! Такая давка! Анжела думала: из нее душу вытрясут. Как хотелось прикоснуться к нему! Увы, не ей одной. Там, на кинофестивале, Анжела поняла, что таких, как она – тысяча.
   Все равно, она – видела его! Дышала с ним рядом.
   Потом был Майкл Прейд. Мальчик-красавец из фильма «Робин Гуд». Английский сериал показали всего один раз. Все, что было в нем хорошего – только Майкл. Длинные черные волосы в беспорядочных прядях на красивом кельтском черепе, огромные карие глаза, сверкающая стремительная юность – в каждом повороте головы и грациозного тела… Юный бог. Настоящий Робин Гуд. Хотя, может быть, больше – Тристан… Короче, Анжела снова влюбилась. Пыталась рисовать его, снова бегала за журналами по городу, фотографировала прямо с экрана телевизора…
   Движение, которым он натягивал лук, естественное, как дыхание, будто с детства занимался только этим, приводило ее в сладкий и томный трепет. Он охватывал ее всю, целиком, оставаясь последней дрожью – в охваченном любовью сердце…
   Сериал кончился. Каждый раз смотрела повтор – еще и утром. Долго мучилась тем, что больше – нигде, ну, совершенно нигде нельзя было увидеть Прейда. Спустя годы и годы случайно мелькнул перед ее глазами в эпизодической роли в американском сериале «Династия». Она аж подскочила. И – ком в горле.
   Видимо, особого таланта у Майкла не было. Только сверкающая божественная юность. А она проходит быстро. Так что он сгинул где-то в лабиринтах Голливуда. Растаяла его мальчишеская красота…
   Кстати, красота – женского рода. Она от природы – женственна. Но это так, к слову.
   Еще из детства и юности Анжела помнила, как травили ее в классе. За что? За то, что всегда витала в небесах, в мечтах об актерах, совершенно не замечая тех, кто под ногами… А еще – за мать, конечно. Потому что она – директор школы. Той, естественно, в которой училась Анжела. Мать – властная, статная, красивая, умная. А она – директорская дочка. Есть за что преследовать! У подростков свои понятия о престиже. Директор школы – низший в их иерархии чин. А дочь ее – вообще кукла для битья.
   Сейчас, перебирая в памяти своих мучителей, Анжела не могла не удивляться справедливости судьбы и Бога. Все до единого – либо спились, либо умерли. За нее они наказаны – так и думала всегда.

   И как ее угораздило выйти замуж за Акулькина? Смотрела сейчас на него – и не понимала. Что, ну, что она смогла найти в нем?! Алкаш обыкновенный. Быдло беспробудное. Души – ноль. Вообще-то, она всегда знала, что достойна большего. Просто, видимо, на тот момент перестала верить своим детским мечтам… Нельзя было этого делать. Надо всегда верить в себя!
   Теперь у нее был Умут. Надежный, как печать. Спокойный, как Средиземное море в солнечный день. Умутик, милый.
    Она уже ездила с ним в Турцию. Знакомилась с родителями. Вопреки ее ожиданиям, приняли радушно, тепло, как родную. А она ведь не юная девушка. И дети у нее.
   Каждый день Анжела учила турецкий. Песни, песни, песни. Развлекала ими Умута. Он сиял. Он тоже учился у нее. Русскому.
   
   Постепенно перед мысленным взором Анжелики стал вырисовываться план. План ее бегства в Турцию. Язык – это первое. Уроки она брала у одной знакомой, в своем же городе. И как нашла ее – просто чудо! Совпадений не бывает! Второе – устроиться там на работу. Третье – сдать свою квартиру. Таким образом, Акулькин вынужден будет уйти. Не к ее же маме он жить придет! Пусть к своей тащится! Только сдавать квартиру надо будет под самый конец… Потому что… Ах, она горевала, конечно, о дочери. Понимала: девятый класс – ее придется оставить в России. Да и не поедет она. Взрослая, на все – свое мнение. Подруги, компания… Вылитая – Акулькин. Даже и лицом. Некрасивая, полная. За отца – горой. Пусть. За ней мать ее, Анжелики, присмотрит. Главное – вывезти сына, Семочку. Акулькин – не позволит. Придется тайком бежать.

   Анжела ездила в Турцию одна, без Умута. Нашла работу. Естественно, мастера в салоне красоты. Договорилась, когда примерно сможет приехать.
   Турция – более избыточна и ярка, чем Тунис. В ней, в этой стране, она, Анжела, видела воплощение самой себя. Потому что в ней есть все:  горы и реки, теплое море, буйство зелени и развалины древних римских городов… И, конечно, жара! В знойный день бродила Анжела одна по полуразрушенному амфитеатру. Ощущение было совершенно дикое. Именно потому, что была здесь одна… Истертые ветрами камни… неужели помнят ухоженные ноги в легких сандалиях?... ее гулкие шаги, греющаяся ящерица, палящий зной… Как ей удалось? Об этом  чуть позже.
   Акулькин прислал ей SMS в Турцию. Как раз когда бродила в римских каменных джунглях. Длинное и бестолковое. И денег ведь не жаль! Вот оно.
«Любимой женщине пишу я, тебе, кисуля, милый друг, я обращаюсь. Прочти стишок ты этот вслух! Хочу, малыш, тебе признаться, как счастлив я рядом с тобой! Твоей улыбкой наслаждаться, она на свете всех милей, в волнах волос твоих купаться – я капитан всех кораблей! Как я тобою восхищаюсь, как сильно я тебя люблю, еще в одном тебе признаюсь: я без тебя жить не могу!!!»
   Ага! Не надо «ля-ля»! Она помнит его, пьяного. Очень хорошо помнит.
   Ящерица юркнула в расщелину камней.

   Когда летела в самолете обратно, вспоминала, как ездила к милому Умуту на субботу и воскресенье в новое место их проживания – в подмосковный городок Александров. Очень далеко от нее. Две электрички. Это неважно. К нему и на край света – в радость. Скоро, очень скоро ее поездки возобновятся! В сердце была жгучая истома и грусть. Почему грусть? От того, что она оставила там, под крылом самолета, в Турции. Но об этом – немного позднее.

   Во Внуково, в Москве, встречал ее Акулькин. На своей развалюхе. Пусть. Больше все равно просить было не кого. Умут – на работе. Лучшая подруга – заболела. Такси – слишком дорого для нее.
   Сидела рядом с Акулькиным, когда вдруг замурлыкал турецкой мелодией телефон. Еще не успела достать его, как поняла: это он! Умут! Сбросила вызов. Конечно, он знал, что она приземлилась в аэропорту. Наверное, хотел спросить, все ли в порядке, как долетела? Быстро отбила ему SMS: «Ответить не могу. Везет бывший хазбэнд».
   Оставшийся путь ехала грустная. Душа была не на месте. Сердце билось глухо и подавленно. Обиделся он? Наверное. Едва дотерпела, когда смогла набрать его номер. Сбрасывал. Сбрасывал. Сбрасывал. Ужасно. Раньше Анжела не знала, что может быть такая паника. Что-то будто оборвалось в ней. Будто никогда, никогда она уже не сможет увидеть, обнять, ощутить его, милого Умута… Снова и снова – звонила… В конце концов от него пришло SMS: «Я занят».
   В кошмаре прожила два дня. Позвонила снова. Взял трубку. Молчал в нее. «Обиделся?» «Да». «Потому что бывший хазбэнд вез?» «Да». Объяснила ему, что иначе – не могла. Кто мог довезти ее – заболели. Такси – неподъемно дорого… Молчал. Потом сказал: «Везде твой муж. Все время на него натыкаюсь».
   На звонки потом целую неделю не отвечал. Или говорил: «Занят». И давал отбой.
   А она работала, как обычно, в салоне. Тянула лямку. Была суббота. Ее смена. Еще два клиента записаны… Сынок Семен вертелся вокруг, как юла. Неугомонный. Пришлось брать его с собой, на работу. Ничего не поделаешь. Она очень устала. Весь день на ногах. И где-то глубоко, на самом дне сознания, там, где живет только грусть и радость, тлела мысль: сегодня у Умута – выходной. Она знала, что ехать к нему никак не может – он сердит на нее, у нее – смена… два клиента… Посмотрела на часы. В одну секунду поняла, что если выйдет сейчас, сию минуту, то успеет на последнюю электричку в Александров… Сдернула фартук. Схватила сына. Бегом – к администратору. Сказала ей: «Делай что хочешь. Объясняй клиентам, как угодно. Я должна уйти. Сейчас». Почтенная женщина округлила глаза за стеклами очков.
   Анжела выскочила, схватила такси, стоящее тут же, на автобусной остановке рядом с салоном. Семочку – отвезла к своей маме. И – бегом на вокзал. Успела. Забилась в крайнее сиденье. Вагон был почти пуст. Кому нужно в субботу в такую даль прочь из родного городка?
    Уже подъезжала к Александрову, когда позвонила Умуту. Спросил ее: «Где ты?»
 Вдруг, неожиданно для себя, ответила:
  «На работе. А ты?».
  «Домой еду».
   Выдохнула, когда дала отбой. Поняла: нельзя ему говорить, где она.
   Приехала. На квартире, которую турки снимали одну на несколько человек, была девушка, подруга другого парня.
   Анжела спряталась в комнате Умута. Свет погасила. И, лишь когда услышала шум и говор в прихожей, такой родной и знакомый, падающий прямо в душу, голос любимого, поняла: забыла сигареты и свою зажигалку, подаренную им же, Умутом, прямо на столе в кухне… Он ее из ста других отличит. Сразу поймет, что она… Ужас. К счастью, когда она уже потом вышла в кухню, увидела, что сумки с продуктами небрежно поставили прямо на ее сигареты с зажигалкой. «Похоронили» их. Никто не заметил…
   Стояла, сжавшись, за дверью. Сердце билось отчаянно. Сейчас, в это мгновение, Анжела чувствовала драйв, сумасшедший подъем, а душа ее – пела. Сумбурные мысли вихрем неслись в голове. Но мысли – не главное. Женским наитием, всем существом своим она чувствовала: все делает правильно. Подругу другого парня она предупредила. Обувь Анжелы и куртку они спрятали. Лишь бы не увидел он ее зажигалки…
   Наконец, дверь в комнату распахнулась. Ничего не подозревающий Умут потянулся включить свет…
   Одним кошачьим движением подскочила сзади. Закрыла глаза руками… Ахнул. Обернулся. Глаза – в глаза: обида прошла без следа. Целую минуту смотрели друг в друга… То, чего так хотело ее сердечко, то, на что и надеяться не смела… В глазах ее была сумасшедшая страсть. Не видела его три недели! Когда обняла, опустила руки на плечи, дрожь начала бить ее. Не могла сдержаться. Слезы брызнули – совсем чуть-чуть. Быстро высохли, как роса от жаркого солнца. Непобедимая дрожь. Наконец! Она в его объятиях. За это можно все отдать. Всю себя – до капли. Не зря она ехала. Не зря с работы сбежала.
   Сорвалась, как лист осенний с ветки. Так, как и она, лист не знает, что через мгновенье он сорвется… Не знала и она, что уедет сегодня в Александров. Думала, что доработает этот день, поедет домой, а завтра, может быть, будет звонить ему… Так думал ее рассудок. Страсть думает иначе. Она всегда – в разрезе с рассудком. Страсть поднимает и бросает, как игрушку. Лучше не думать, просто подчиниться ей. Потому что страсть всегда оказывается права. Она – то наше «я», что надежно прячется за логикой. И беда тем, кто не умеет подчиняться страсти! Потому что вовсе никогда не бывает в ладу с собой.
   Анжела была счастлива, как никогда. Изо льда в пламя. И эта дрожь и радость – всему оправдание и награда.
   
   Анжелика всегда ярко выражала свои чувства. И – всеми правдами и неправдами – добивалась того же от любимого. О! Она могла поцеловать его сто раз за день. Без преувеличения. «Покажи мне глазки!» Смотрит в глазки. «Покажи мне зубки!» Целует. Треплет волосы – еще поцелуй. Ненасытная женская суть.

   Наконец он настал, этот заветный день.

   Акулькин вернулся с работы. Открыл ключом дверь. Думал: спит Лика или нет? Вместо этого увидел двух чужих людей: женщину и ее дочь-подростка.
   «Кто вы?»
   Руки у него задрожали, как будто был хмельной. Потом дрожь бросилась в ноги.
   В одну секунду понял, понял все. То, что давным-давно шептало ему сердце, то, во что он отказывался верить…
   В коридоре были его вещи, аккуратно собранные в большие сумки, с которыми челноки ездят за товаром. А он все никак не мог переступить родной порог. Стоял и смотрел на незнакомую женщину. И чувствовал, что сейчас неуместные, позорные слезы потекут из глаз.
   Вещи не взял. Куда их? Куда бежать? К ее матери! Может, она скажет ему, где искать Анжелу?! Ох. Она может и сама не знать…
   Все ж решил ехать к ней…
   Вспомнил, как первую – ее увидел. Когда открыл глаза в больнице. Он ведь не просто так тогда напился. Умереть хотел. Грех. Страшенный грех. Никому об этом не говорил. Так и не знает никто до сих пор. Кроме священника.
   Много выпил. Уж не лезло – вливал в себя. Начала его бить дрожь. Руки и ноги крючило. Когда пена изо рта пошла – вырубился…
   Открыл глаза – теща. Стены больничные. Запах гадкий – ни с каким другим не спутаешь. Простыни пахнут порошком и гладильным барабаном. Хотел спросить: «Где Лика?» Язык не повернулся. Знал: нельзя спрашивать. Потому что – плевать ей, Анжеле.
   Думал тогда: зачем он – такой?! Он же уродец. Никому не нужен. И Лика его не любит.
   В больнице зеркала нет. Это к лучшему. Видок у него, наверное, сейчас аховый.  Да и обычно – не подарок. Не любил он себя. Иногда прям отчетливо чувствовал – ненавидит свою внешность. Лицо – простецкое. Смешной, как у клоуна, нос картошкой. Глаза – круглые. С прямыми, как пики, ресницами. Рот… просто рот. Уши оттопырены немного. Бобрик волос над выпуклым лбом. Походка неуклюжая. В детстве думал: так все мужчины должны ходить – вразвалку. За что его можно любить?
   Отца у него никогда не было. Мать одна его подняла-воспитала. Отдала ему, что могла. Научила всему, что сама умела: чистоту соблюдать, себя в порядке держать и дом свой. Завещала ему работать, не жалея себя.
    Про отца она ему один раз сказала, когда взрослым уже был. «Подонок он. Потомок подонка, что отца моего, твоего деда, расстрелял в тридцать седьмом… Прокляты мы, прокляты – все…»
    Понял он, что мать и рассталась с отцом потому, что узнала это… А еще мать всегда повторяла ему поговорку: «От осинки не родятся апельсинки». Эту забавную фразу сказала ей старая-престарая акушерка, что роды у нее принимала… И он ее, поговорку эту, – всегда помнил. Потому и смотрел на свое лицо с затаенной глубоко неприязнью, как на чужое…
   Он умел вглядываться в окружающее. Видел: красивых мужиков с благородной внешностью – у нас практически нет. Одни уродцы. Наподобие его самого. Всех перебили. Остались потомки палачей и тех простых  мужиков, коих и казнить-то – не стоит… «От осинки не родятся апельсинки». А вот женщин – чарующих, статных, русских красавиц – хоть отбавляй… Они передают свою красоту дочерям. Еще он думал иногда про ту акушерку… И про то, что осина – дерево Иуды…

   В это время Анжела уже летела в самолете на Анкару. Десять тысяч метров над уровнем моря. Уши почти не закладывало. Она привыкла летать. Рядом сидел-вертелся ее сын, Семочка. Анжела была совершенно счастлива. Потому что от чувства запредельного, запретного и романтического приключения сладко билось сердце… Еще и еще раз рассматривала себя: постройневшие ноги, затянутые в светлые джинсы, ловко сидящую новую блузку… Провела рукой по белому водопаду волос. Она – прекрасна. Как всегда! Семочка – с ней! Сердце пело. Безмерная радость победы, вдруг осуществленной заветной мечты так и рвалась наружу. Она требовала, требовала какого-то жеста. Поцеловала Семочку – в сотый раз. Сверкнула глазами на смуглого официанта, разносившего напитки. Еще и еще раз перебрала в уме все, что оставила там, внизу, в России, и то, что ждало ее впереди, на небесах мечты… Деньги за квартиру она взяла вперед за три месяца – очень удачно. До последнего дня не верила, что все получится. Умутик приедет скоро. Своего дома у него нет, увы. Только родительский. Он для того и работал в России – чтоб ипотеку оплатить. Снимать придется.
   Хорошо, что у нее еще один вариант есть. Запасной «аэродром». От этого сердце забилось чаще. В последний свой приезд в Турцию, в Анталию, она нашла не только работу в салоне красоты.
    Попутно – еще одну сердечную привязанность. Ахмет дежурил на reception в гостинице, где остановилась Анжела. Как с ним все получилось? О, очень просто. Ей всегда было просто знакомиться. Гораздо проще, чем думают все. Надо настроиться на волну. И плыть. Остальное – сложится само. Она и не хотела особо. Вышло как-то… Может, ей хотелось убедиться, что Умут – ее единственный, правильный выбор…
   Ахмет был страстным и упрямым, щедрым и неутомимым. Анжеле было хорошо с ним. Но, купаясь в его неистощимой силе, она все равно вспоминала Умута… Уехала тогда обескураженная, растерянная. Плакала, расставаясь с Ахметом. Совершенно искренно плакала.
   Как раз тогда в аэропорту ее встречал Акулькин на развалюхе, тогда – поссорилась с Умутом…
   Ахмет писал ей. Когда уже была в России. Очень хорошо! Она добилась-таки от упрямца заветных слов любви!
   Она всегда добивается своего. А слова любви ей просто необходимы. Она дышит ими, она живет – только слыша их… но, каков упрямец! Он ее ждет. Он хочет с ней серьезных отношений. Впрочем, как и все мужчины в ее жизни.
    Вспоминала, как Ахмет возил ее на развалины римского города. Оставил ее там. Сказал, что только так, бродя среди древних камней в одиночестве, она сможет почувствовать их… Это оказалось чистой правдой. Тогда ей пришло глупое SMS Акулькина… Ящерица ускользнула в глубокую, вечную тень камней…
   Ей всегда хорошо думалось в самолете. Потому что сейчас она – выше всех. Выше обстоятельств, выше страхов… Опьянение от полета. Пела про себя:
   «А я люблю военных, красивых, здоровенных, еще люблю крутых, и всяких - деловых…» Увы, в России красивых мужчин нет. Одни желтые вонючие сорняки под каждым забором…
    Она много любила, да. И любит. Мужчин? За то, что они такие разные. Перебирать их, как  драгоценные камешки на берегу океана – вечности… Она сама – такой же маленький камешек. Просто видит тех, кто оказался рядом. Приходит время и кого-то уносит волной в океан вечности… А кто-то – рождается, откалывается от гор небытия у океана. Чтобы стать камешком. Она любит… Ей всегда мало. Потому что они все – такие разные. Вот и перебирает в руках, радуется… Хотя…
   Прозрение пронзило ее. Неожиданно, вдруг. Она любит не мужчин.
    Она – любит – саму любовь.
    Она – сладкая сирена. Она – менада. Она вся сама, целиком, - любовь. Каждой клеткой своего тела – ее воплощение. Вот ее суть, вот ее «я».

   Акулькин сидел один, в квартире своей недавно умершей матери. Смотрел в окна маленькой кухоньки первого этажа, в которые стучалась сирень. И вспоминал такой же день мая… счастливого, далекого, чистого мая…

   Как полагается, они готовились к этому Таинству три дня. Исповедовались и причащались Святых Христовых Тайн. Анжела, правда, пристала к нему, хотела его – но он устоял. Нельзя ведь.
   Венчание – раз в жизни бывает.
   Храм их Дубровицкий, самый близкий, самый красивый на свете – Знамения Пресвятой Богородицы. Храм – как девушка в короне над слияньем рек.
   Вошли – рука об руку. Все у них было оговорено уже. Все готово. И длинные венчальные свечи, и полотно белое, и кольца освещенные, и две иконы – Спасителя и Божьей Матери, и платье Анжелики… Она очень боялась, что не сможет влезть в него. Потому что была беременна Семочкой тогда. Но все у нее получилось. Одна из икон – Богородицы - была очень старая. Ему мать отдала. На венчание. И чтоб всегда потом – с ним была.
   Храм тогда был еще не отреставрирован до конца. Особенно внутри. Но сквозь балки и леса смотрели на них исполненные чистоты мраморные скульптуры. Все убранство храма, его крестообразная форма, его ажурный купол - было католическим, не православным. Только иконостас грел золотом киотов, да возносилось тепло и свет зажженных свечей к куполу… Ему всегда здесь казалось немножко холодно и пустовато…
   Когда-то давно, в восемнадцатом веке, этот Голицынский храм освещать не хотели. Из-за его далекой православию формы. К счастью, это все же случилось. Ведь любое место, какое бы оно ни было, освященное, как православный храм – это православный храм…
   Сердце его билось гулко. Никогда не чувствовал такого волнения. И еще – легкая усталость. Ведь не ели, не пили с утра. А уже почти час дня. Отслужил их батюшка службу, молебен, еще какие-то требы… Дошла очередь и до них.
   Анжелика с удивлением слышала частое, взволнованное дыхание мужа. «Ну и ну» - думала. Сама она не чувствовала и десятой доли того.
   «Обручается Раб Божий…» - пел батюшка. «Рабе Божьей…»  Надел им на пальцы кольца.
   Потом, предшествуемые им, курящим кадилом, подошли к аналою, на котором лежал Крест, Евангелие и венцы. Встали на единое, белое полотно. Держали в руках свечи – свою жизнь и свою любовь. Свечи горели жарко.
   В этот самый момент его, как стрела, пронзила мысль о том, как он  любит Анжелу… Такую полную своей второй беременностью, такую слабую, такую женственно-прекрасную…
   Она же думала о том, что счастье – она влезла в платье. И ощущала себя дамой Петровских времен, стоящей в этой церкви. В кринолине на полной, затянутой в корсет талии… Теперь  она навсегда с ним, со своим мужем… Навсегда.
   «Свободно ли вы вступаете в брак, не связаны ли обещаниями с другими?»
   Легким шелестом было их «Нет».
   Венцом крестообразно осенил батюшка жениха, дал целовать ему образ Спасителя.
   Потом – невесту. Целовала Богородицу.
   Возложил им на головы тяжеленные венцы. «Господи Боже наш, славою и честию венчай их… Господи Боже наш, славою и честию венчай их… Господи Боже наш, славою и честию венчай их».
«Вот и все…» - думала Анжела. «Вот и все».
   Венцы – символ победы над страстями и долга хранить чистоту.
   Потом по очереди, троекратно пили из большой чаши вино. Как знак, что будут делить между собою радость и горе.
   Невеста – пьет последний глоток. Для Анжелы осталось много вина…  Все горе и радость она должна допить до конца сама… Она это сделала по знаку батюшки.
   В молитве он просил для них совершенную любовь, единомыслие в истине, твердую веру, непорочную жизнь и чадородие…
   Простые и чистые, как воздух, слова Евангелия…
   Потом, предшествуемые батюшкой, они обошли трижды вокруг аналоя. Никогда больше в жизни нельзя быть там. И Семочка, шевельнувшийся в ее животе, тоже был там, за Вратами…

    Анжела иногда вспоминала их венчание. Как свою ошибку. Слаба она была в тот момент, слаба. Да и батюшка, что венчал их, как она знала, после личной трагедии сложил с себя сан… Разве можно служить Богу, на которого ропщешь?! Мистика? Совпадений не бывает. А она? Так ей легче, что он ушел от веры… Да и храм этот – не особенно православный. Кто-то считает его даже делом рук масонов… Стоит ли горевать.

   Вряд ли Анжела знала, что, если для немок и русских Тунис, Турция – паломничество в секс, то для арабов и турков они, русские, – тоже невидаль. Веками в них воспитывалось одно: мужчина может относиться к посторонней женщине только как к сексуальному объекту. И больше – никак. Ни как к коллеге по работе или учебе, ни как к приятному, умному собеседнику. Поэтому их одежда – черный кокон. Поэтому у них – своя половина в доме, доступ в которую открыт только для женщин или малолетних детей-мальчиков. Поэтому им нельзя ходить по улицам без сопровождения родственников или подруг. Лицо их может видеть только отец, брат или муж. Поэтому для них в мечети отдельное место – подобное галерке в театре. Кстати, быть актрисами, играть роли в театре им нельзя. И даже смотреть на это действо. Везде – одни мужчины. В кофейнях, на массовых мероприятиях, на концертах западных звезд… Веками выпестованная суть: к женщине нельзя питать никаких нежных чувств. Только секс. Потому что женщина – не человек. Ей нет места в раю. Но там есть их замена – бессмертные вечно юные гурии, которые будут ублажать их, мужчин, после смерти… Что такое нежность, преданность, растворение в любимой женщине… Что такое сама любовь?! Они узнали только от русских женщин. И рухнули вековые запреты. Именно поэтому они подходили к русским, заглядывали им в глаза и говорили: «Ты – русская. Я тебя люблю».
   Русская экспансия любви.
   Даже в европеизированной Анкаре девушки, которые идут в круг танцевать RNB и хаус, всего лишь покидают братьев и отцов, дожидающихся их за столиками… и не спускающими с них глаз. Медбратья, стюарды, персонал гостиниц – мужчины. Неприлично: переброситься парой слов с посторонним мужчиной (не братом, не отцом и не мужем), ходить по делам в одиночку, писать любовные открытки, иметь высшее образование и на все – свое мнение.
   Да, есть у них и проститутки. В специальных кварталах. Но это – падшие женщины. Они не достойны мужской опоры. Их не нужно защищать. Что бы с ними не случилось… Потому что они – никто…

   Акулькин смотрел в сиреневое окно. Плакал. Бурно, навзрыд. Как умеют плакать только мужчины.
   Где их искать? Где искать его сына?
   Он венчан с ней. Он ее любит. И будет любить всегда. Что бы ни случилось. Он ей все простил. Сейчас, сейчас же. Он будет ее ждать. Столько, сколько ее не будет.
   Никто не в силах разлучить тех, кого соединил Бог. Пусть Дубровицкий храм похож на католический – он освящен, как православный. Он знает, что священник, их батюшка, снял с себя сан. Но тогда, в тот момент, он был облачен им. А значит, венчание свершилось. Потому что священник – всего лишь проводник. Венчает не он, венчает Бог. Главное – Его Таинство.
   Где-то, когда-то в детстве, он читал: «Ибо сильна, как смерть, любовь…»
   Как же там, в чужой, чуждой стране будет его сын, его единственный сын, его кровь, его продолжение?! Маленький русский. Будущий мужчина.
   Как он там, маленький православный мальчик, с крошечным крестиком на маленьком сердце?!
  Вздохнул глубоко. И в этот момент понял, что сейчас пойдет и напьется…


Рецензии