Борис Пастернак, или Торжествующая халтура. Продол

                       БОРИС ПАСТЕРНАК
                           или
                      ТОРЖЕСТВУЮЩАЯ ХАЛТУРА
                       (продолжение 10)
   Предуведомление:
   Поскольку на сервере нет курсива, используются прописные буквы.
С иллюстрациями можно ознакомиться:
http://maxpark.com/user/1185164030/content/2527659
                              XVIII

   Возвращаемся в 1946 год, когда Пастернак, к тому времени уже прожженный литературный делец, выбивает аванс из «Нового мира».
   Важные подробности этого предприятия можно почерпнуть у Лидии Чуковской, которая с конца ноября 1946 г. по конец апреля 1947 г. работала в журнале. Есть слитный четырехстраничный рассказ, датируемый 19 или 20 июня 1960 года.1 На него обожают ссылаться пастернаковеды, игнорируя некоторые очевидные факты. Это не дневниковые записи, Чуковская повествует о событиях тринадцатилетней давности и, хотя утверждает, что помнит все с «совершенной ясностью», полного доверия, во всяком случае, со стороны ученого, этот рассказ не может вызывать. Тем более что имеется еще одно немаловажное обстоятельство: ее сотрудничество с «Новым миром» завершилось весьма печально. Не вдаваясь в подробности (все-таки не ее судьба, ее гонор, неуживчивость, ее эстетические и политические предпочтения, которым она хранила верность с впечатляющим упорством, составляют предмет наших исследований), после череды непониманий и конфликтов Лидия Корнеевна, «не поладив с Кривицким,… поставила Симонова перед выбором: я или Кривицкий. Константин Михайлович выбрал Кривицкого».2 С тех пор Кривицкого она демонизировала, Симонова же, быть может, и не вполне осознанно, стремилась выставить «лицемером и ханжой»,3 ничтожеством («что же ты сам за ничтожество!»4) и едва ли не зиц-председателем: «Главным редактором журнала считался  Симонов, но фактически ВСЕВЛАСТНЫМ ХОЗЯИНОМ(курсив мой – В. М.) был его заместитель, Кривицкий».5
   Подлинные дневниковые записи Чуковской присутствуют в публикации «Полгода в «Новом мире». По многим важным моментам они не совпадают с позднейшим рассказом. 
   Займемся сличением версий.
   «Однажды, в январе 47 года, Симонов поручил мне просить у Бориса Леонидовича стихи для журнала», – сообщает она Ахматовой в 1960-м.6
   Дневниковая запись 28 ноября 1946 г.: Симонов «…дал список поэтов, у которых надо добыть стихи не позже 15 декабря – по три от каждого – лирические и без «барабанного боя».7
   Не январь 47-ого, а ноябрь 46-ого (это к вопросу о безупречности памяти). И не у Пастернака, а у многих (а это – о степени правдивости нарратива). Симонов вовсе не зацикливается на Пастернаке, он планирует «…подборку «в защиту лирики». В конце концов двадцать поэтов вряд ли обругают, а если обругают, то редактора – что ж, пусть…».8 Он замышляет «моментальную фотографию» современной поэзии…»,9 и участие в этом проекте лирического поэта Пастернака представляется ему желательным и совершенно естественным. Разумеется, Симонову и в голову не приходит пригласить Ахматову. Ему-то, в отличие от пастернаковедов, очевидна ПОЛИТИЧЕСКАЯ невозможность этого.
   Появление Чуковской в штате «Нового мира» объясняется именно этой симоновской затеей. Он совмещает две должности: главного редактора и заведующего отделом поэзии. Кроме того, на нем хлопотные и отнимающие много времени обязанности одного из руководителей Союза писателей. Симонову нужна помощница, а не надменная, Бог знает что воображающая о себе окололитературная дама: «Ну так пишите тогда статьи и не трогайте стихов».10 Лидия Корнеевна довольно низко оценивает и интеллект Симонова, и его поэтическое творчество, а к Пастернаку относится «коленопреклоненно». Могли ли они сработаться?
   Так или иначе, Л. К. не торопится с добыванием стихов. К обзвону поэтов она приступит только 6 декабря. И это вполне объяснимо. Предлагается публикация в лучшем журнале страны, кто же откажется?
   «…Решила обзвонить… поэтов… Начала, конечно, с Пастернака, ожидая радость».11
Но никакой радости, якобы гонимый и травимый поэт, на которого сваливается негаданная удача, не выказывает: «А дождалась другого. Оказывается, Симонов обещал Борису Леонидовичу аванс за прозу – десять тысяч рублей. Это было уже две недели назад. И с тех пор ему не звонил. И Б. Л. просит ему передать, что если журнал не окажет ему этой материальной поддержки, то он не даст ни строки стихов».12
   Итак, в двадцатых числах ноября он получает от Симонова обещание десятитысячного аванса. И все его помыслы – о скорейшем получении денег, а не о какой-то новомирской инициативе. Услужливая Чуковская, которая так никогда и не поймет этого, не поймет, даже когда ее кумир выскажется открытым текстом: «…Б. Л. на днях в одном телефонном разговоре сказал мне, что участвовать в подборке емуНЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ(курсив мой - В. М.), т. к. он не верит в количество и пр… Ах так, значит, не из-за денег, а просто не хочет. Зачем же было раньше мне этого не сказать»,13 пускается в хлопоты. Впрочем, а чего еще ожидать от «коленопреклоненной»? Симонов объяснил, что он действительно хотел выдать Пастернаку деньги, но не вышло, и тот получит аванс в январе. Скорее всего, в конце года лимиты были выбраны, о чем недавно назначенный руководитель мог и не знать. Казалось бы, инцидент исчерпан. Симонов пошел навстречу Пастернаку, согласившись выдать аванс, чего он вовсе не обязан делать («Новый мир» не издательство, и получение аванса от журнала – явление исключительное), и подтвердив его получение. И вправе рассчитывать на ответное понимание и деликатность. Симонову еще предстоит убедиться, что Пастернак и деликатность, тем более в отношении финансов, – понятия взаимоисключающие. Стихов он не дает, а прослышав, что в январе Симонов уйдет в отпуск, вновь подключает Чуковскую. Запись в дневнике от 21 декабря:
   «Я спросила, заплатят ли Пастернаку аванс, обещанный ему, без Симонова.
Тот дал при мне распоряжение и добавил:
   – Не знаю, как Б. Л., – но МОЕЙ этике не соответствует просьба о деньгах с угрозой не дать стихов – угрозой мне. (…) Я бы на его месте так не поступал.».14
   Итак, Симонов вторично подтверждает получение аванса, но ему еще предстоит изведать всю глубину пропасти между собственными этическими нормами и этикой литературного предпринимателя.
   «Ночью – так около часу или позже, – только я задремала меня разбудил звонок Симонова. Возбужденный злой голос сказал:
   – Лидия Корнеевна, мне звонил Пастернак. И я с ним поссорился. (…) Разговор был скверный».15
   В изложении Пастернака случилось вот что:
«Знаете, –  сочиняет он для Чуковской – я звонил Симонову. Сначала я его поблагодарил за хлопоты и пр. А напоследок сказал ему грубость. Он мне стал жаловаться, как трудно вести сейчас журнал, как много подводных камней, мелей и пр. Я ему говорю: так что же вы об этом не пишете? Какой же вы после этого редактор, общественный деятель?».16
   Поверить в это способен только исключительно наивный либо исключительно ангажированный исследователь. Новогодняя ночь, все сидят за праздничными столами – разумеется, это наилучшая пора для выражения благодарности. Ни раньше, ни позже сделать это никак невозможно. Да и другого времени, чтобы посетовать идеологически сомнительному стихотворцу на трудности современной издательской деятельности, о которых ему и знать-то не следует, у Симонова, верного дисциплинированного партийца, конечно же, не нашлось.
   По горячим следам Симонов, на следующий день отъезжающий в Кисловодск – отдохнуть и подлечиться – инструктирует Чуковскую: «И распоряжение мое вам такое: 15/I Кривицкий выпишет Пастернаку деньги. 16/I пригласит его для подписания условия. Об этом вы ничего не должны ни знать, ни говорить Пастернаку. Это дело Кривицкого. От вас же я требую следующего: если Пастернак, вне зависимости от договора и денег, даст вам стихи 15-го – вы сдадите их в набор. Если же нет, если он принесет их 16-го – вы их не примете».17
   Жажда поскорее вступить в обладание денежными знаками столь сильна, что Пастернак не может ее преодолеть и – в новогоднюю ночь! – звонит с требованием денег. Ошалевший от подобной наглости Симонов поначалу пытается объяснить, что имеются некоторые чисто технические трудности, но хапуга начинает хамить…
   И Симонов замышляет отчасти даже детскую «проверку на вшивость». Стихов он не представит ни 15-го, ни 16-го. Не на того напали! Но только после получения аванса.
Но к тому времени позиция Симонова изменится, и стихи будут приняты. Сталинист, «коммуняка» и «совок» Симонов готов переступить – в интересах русской литературы!  – через свою обиду, через неприятие наглости в конец оборзевшего стяжателя, но формально русский поэт, якобы гонимый и травимый аристократ свободного духа сознательно поведет себя так, что его стихи не будут опубликованы.
   В отличие от Чуковской, он разобрался в ситуации быстро и грамотно. Три стихотворения от каждого – это мечтания. Забегая вперед, так оно и получилось. Уже в конце февраля Симонов корректирует первоначальный план: «Мы пришли к выводу, что стихов хороших все-таки мало. И решили давать не по три, а по одному».18 Что такое одно стихотворение в денежном выражении? А. Ю. Кривицкий приводит в своих воспоминаниях характерный эпизод: Смеляков отказывается получать гонорар в размере двух тысяч рублей за свое стихотворение «Наш герб», полагая, что произошла ошибка. «Получай деньги, – сказал я Смелякову… – Тебе заплатили по высшей ставке, и не построчно, а аккордно. …Как за выдающее стихотворение. Распоряжение Симонова».19 За шестьдесят выдающихся (на самом деле, советская туфта, быть может, чуть выше среднего качества) строк, по высшей ставке и аккордно-премиально – 2 000 рублей. Проходную лирику, разумеется, не станут оплачивать по высшей ставке и со всеми возможными надбавками. Так сколько он получит за 16-20 строк? Две-три сотни. Для него это давно уже – гроши, о которых и упоминать-то не стоит: «Грошовые переводы, приносящие рублей по сто - по полтораста», – напишет он жене осенью 1941 г.20 Он уже приучился ворочать десятками тысяч, а сотнями рублей в прямом смысле разбрасываться. Показательная подробность из воспоминаний Ивинской, первые годы их отношений:
   «Как-то у меня на Потаповском пропал котенок и я устроила целый бум перед литературным вечером. А Боря должен был зайти за мной. И вдруг, поднимаясь на шестой этаж встречает мальчишку с котом в руках.
   – Ты куда это его тащишь? – спросил обеспокоенный Б. Л.
   – В восемнадцатую квартиру, – отвечал малец, – там в подъезде висит объявление – сто рублей дадут, ежели кота принести!
   – На, возьми сто пятьдесят,  – сказал доставая из бумажника деньги, Б. Л. – тащи его назад (пунктуация источника - В. М.)».21
   Несколько сотен рублей – жизненно важный заработок для Недогонова («…У Недогонова беда, жена больна, и есть уже совершенно нечего – нет картошки, едят один кисель».22 Кто ныне вспомнит Алексея Недогонова, прошедшего две войны, очень талантливого поэта? От беспросветной нужды начал спиваться, погиб тридцатитрехлетним, попав под трамвай, так и не дожив до первого и единственного своего сборника «Простые люди» и до Сталинской премии первой степени, присужденной посмертно), для Ксении Некрасовой («Дрожат руки и на глазах слезы. Несчастная, замученная, голодная, немытая, затравленная»23), а этому зажравшемуся аристократу свободного духа, в общем-то, наплевать.
   Его нежелание участвовать в подборке, как нам представляется, вызвано не только тем простым обстоятельством, что новых, мало-мальски приличных стихов у него – раз, два и обчелся. Что было понятно даже коленопреклоненной Чуковской. 25 января, отослав Симонову очередную порцию стихов, она записывает в дневник: «…И Пастернака (два; за третьим надо идти к нему – третье из имеющихся у меня никак не подобрать)».24 Но и возможными репутационными потерями, которых он, крайне  чувствительный к своему продолжительными трудами и заботами выпестованному статусу, никак не мог допустить.
   «Нам хотелось на страницах журнала дать моментальную фотографию как бы одного дня СОВЕТСКОЙ(курсив мой - В. М.) лирической поэзии. Результатом нашего обращения к поэтам и является это собрание стихов, которое мы предлагаем читателям».25

   Илл. 1. Оглавление журнала «Новый мир» (1947 г., №2)
 

   Это что же, между Александром Ойслендером и Дмитрием Петровским появится его фамилия, как еще одного советского поэта?! Его, уникального надмирного пророка, о котором сама Британская энциклопедия пишет! И за какие-то пару-тройку сотен прибытка! Оно ему надо?
   Повествуя в 1960 году о судьбе этих двух стихотворений, Чуковская возлагает ответственность за то, что они не были опубликованы, на Кривицкого: «Кривицкий при мне расправлялся со стихами Пастернака». А Симонов, «нашпигованный Кривицким», вроде бы не имеет собственного мнения.26 Пастернаковедам этого явно недостаточно, и они, каждый на свой лад, пускаются в комплиментарные вымыслы:
   «Кривицкий решительно высказался против их публикации, и Симонов ВЫНУЖДЕН БЫЛ(курсив мой - В. М.) с ним согласиться».27
«Симонов прочел подборку и одобрил. Потом, ПОД ВЛИЯНИЕМ СВОЕГО ЗАМА А. КРИВИЦКОГО(курсив мой - В. М.) …, он от этого решения отказался…».28
   Из писаний пастернаковедов возникает образ туповатого («человек недалекий и грубый»29) партийного дядьки, поставленного над недорослем Симоновым. Между тем, сам Симонов еще до своего назначения главным редактором в письме начальнику Агитпропа Г. Ф. Александрову именно Кривицкого рекомендует на должность своего заместителя: «Отдел публицистики, по-моему, мог бы хорошо вести Александр Кривицкий, который одновременно был бы заместителем редактора или ответственным секретарем… (…) Человек он весьма умный, историк по образованию, коммунист. (…) Что до меня, то я много лет работаю вместе с ним и просто не вижу для себя лучшего заместителя редактора или ответственного секретаря»».30 Рука об руку они будут стоять во главе «Нового мира» (1946-1950; 1954-1958 гг.), и до конца своих дней Симонов не изменит отношения к соратнику: «Заместителем согласился пойти мой товарищ по «Красной звезде» Кривицкий, человек с опытом, блестящими журналистскими способностями и труднопереносимым, но твердым характером».31
   Симонов и Кривицкий – команда. А в команде – на то она и команда –   мыслят и действуют в унисон. (И если, Президент страны, например, выступает против ювенальной юстиции, а у премьер-министра, который в своем стремлении к неуемному реформаторству все больше и больше напоминает, перефразируя Гумберта Гумберта, слабый раствор Михаила Горбачева, свой особый взгляд на эту невидаль – значит, в команде не все благополучно.)
   Итак, Чуковская получает стихи 23-го января. 25-го отправляет их Симонову в Кисловодск.32
   28-го с одним из них знакомится Кривицкий («Я ему показала «Март», в котором совершенно уверена», – в тот же день записывает она в дневник).33
   В рассказе 1960 г. Кривицкий принимается честить не только это стихотворение, но и еще непрочитанное «Бабье лето», причем почему-то делает это в стилистике доклада Семичастного: «Прямой вызов! Антисоветская философия! «Лоскутница осень»! Это значит, наши люди ходят в лохмотьях…»34 и т. п.
   Позднейшему рассказу вряд ли стоит верить. Не только потому, что А. Ю. Кривицкий не был скор на политические выпады. «…Политических обвинений… против меня не выставил», – заносит она в дневник 28/IV47.35 Но и потому, что он кардинально расходится с дневниковой записью, согласно которой Кривицкий вовсе не обвиняет Пастернака в антисоветизме, скорее добродушно подтрунивает над мелкотравчатостью философии сочинителя: «– Навоз! Всему живитель! Да это же целая философия!».36 Заведующий отделом прозы, Дроздов, выскажется яснее:«– Это – издевательство».37

                                       «Март
                     Солнце греет до седьмого пота,
                     И бушует, одурев, овраг.
                     Как у дюжей скотницы работа,
                     Дело у весны кипит в руках.

                     Чахнет снег и болен малокровьем
                     В веточках бессильно синих жил,
                     Но дымится жизнь в хлеву коровьем,
                     И здоровьем пышут зубья вил.

                     Эти ночи, эти дни и ночи!
                     Дробь капелей к середине дня,
                     Кровельных сосулек худосочье,
                     Ручейков бессонных болтовня!

                     Настежь все, конюшня и коровник,
                     Голуби в снегу клюют овес,
                     И всего живитель и виновник, –
                     Пахнет свежим воздухом навоз».

Лидия Корнеевна полагала, что «Март» –  «искусство… содержательное», а Кривицкому –«где ему понимать».38 А г-н Быков утверждает, что любое из «Стихотворений Юрия Живаго» достойно включения в антологии лучшей лирики двадцатого века. И это? Кстати, в «Знамени» (1954 г., № 4) последняя строфа подверглась редакционной правке, чему Пастернак – хорошенько запомним это! – не препятствовал, Вера Инбер попросту переписала ее:

                    «Перед приоткрытою конюшней
                    Голуби в снегу клюют овес,
                    И, приволья вешнего воздушней,
                    Пахнет далью мартовской навоз».39

   И в варианте «Знамени» тоже?
   Вот интересно, хоть разок нюхали все они навоз? Аромат – специфический. Ни с чем не сравнимый.
   Строго говоря, это вообще не поэзия, но высокотехнологичное (вспомним Бродского: «Как ремесленник, он жутко интересен, просто захватывающ») рифмоплетство. Он сам признается Чуковской: «…У меня многие стихи вокруг рифмы, а смысла не имеют никакого…».40 Именно поэтому они легко поддаются правке. Случайные слова, заполняющие пространство между рифмами, не трудно заместить на другие. Овес-навоз, а уж чем именно пахнет навоз, который ни чем, кроме как навозом не пахнет и пахнуть не может, решительно безразлично. Поэтому вместо свежим воздухом можно вставить что угодно, лишь бы в слове или сочетании слов сохранялось пять слогов. И пахнет крымским яблоком навоз. И пахнет тухлой спермою навоз. И пахнет инфернальностью навоз. Хотя нет. Учитывая общий позитивный настрой, инфернальность, а тем паче тухлая сперма не вполне подходят. О! Мы ведь певец природы и обожаем ботанические отсылы. И пахнет незабудками навоз. Или подорожником. Смысл? Ничего страшного. Для любого варианта ушлые интерпретаторы придумают смысл, будут с пеной у рта доказывать, что так и только так и следовало написать. Что это не бессмысленно-претенциозное словоблудие, но свидетельство абсолютной творческой свободы, той самой, будь она неладна, геньяльности. В рассуждение смысла, подорожник перспективнее всего. Дорога… уход… мечты об эмиграции… и вообще «давно, усталый раб, замыслил я побег»… В случае подорожника, иной пастернаковед, охочий до поиска смыслов, целой статьей разразился бы.
    У поэта «снег пахнет яблоком, как встарь».
    А у стихотворца – навоз воздухом.
    «Какие годы прогрохотали над нами! – Вспоминает А. Ю. Кривицкий. – А журналу предложены альбомные стихи. [Они] решительно шли мимо всего, что пережила страна. …Стихи эти как будто писались на блаженном острове Эа из романа Олдингтона…».41
Некоторое преувеличение в этом присутствует. Но все же нетрудно представить, что стихи эти – перевод со шведского. Война прошла стороной, налаженная мирная жизнь, неожиданно теплый солнечный март, коровник где-нибудь в лане Емтланд – и местный стихотворец по имени, ну, скажем, Скунк Скунксон (Skunk Skunkson) воплощает в рифмованные строки свое ощущение этой маленькой климатической радости. Или – с французского. Центральная часть провинции Квебек. Разрушенные города и стертые с лица земли села, вселенское горе, страдания, солдатское мужество, сладкая вонь горящей человеческой плоти, миллионы «похоронок» – это все заморские дела. Как прекрасно, что прадедушка Николя, потомственный гугенот, вовремя убрался из Старого Света. Вот и март выдался на редкость солнечным и теплым, а не сочинить ли об этом стихи? И местный стихотворец по имени, ну, скажем, Оливье Фумье (Olivier Fumier), проводящий скучный отпуск на ферме тестя (не сказать, чтобы слишком доходной, но вполне благоустроенной), сидя у камина, предается возвышенным радостям версификации.
   «Мы с Симоновым совсем не жаждали поэтических плакатов», – вспоминает Кривицкий.42 Но и ситуация, когда «жизнь людей, их горе и надежды, их страдания и их вера – это все побоку. Поэзия будет жить отдельно, … в «кукольных домиках», в кутерьме сущих пустяков»,43 их тоже не устраивала. Не могла она устроить и подавляющую часть читательской аудитории, что бы по этому поводу ни полагала заведующая отделом поэзии «Нового мира», «сумрачная женщина» с «холодными глазами», передвигавшаяся, «гремя какими-то, на мой взгляд, не женскими, тяжелыми башмаками» (так, не называя ее по имени, Кривицкий описывает Чуковскую).44
   А что же устраивало?
   Ну, например, такое:
                                                          «Алексей НЕДОГОНОВ
                                  ОСЕНЬ
                       Звезд тишина неизменная.
                       Просинь меж срезами сосен.
                       Первая, послевоенная,
                       милая русская осень!

                       К Дону пришла она вкрадчивая,
                       изморозью тугая:
                       песни и дни укорачивая,
                       свет в куренях зажигая.

                       В пору такую караичи
                       к лунным лучам приторочены
                       в пору такую, играючи,
                       пробуют усики заячьи
                       танковый след вдоль обочины…

                       Все мне и любо и дорого:
                       и безразличьем простора
                       суженное до шороха
                       сердцебиенье мотора,

                       и журавлиная ижица
                       что под луной, воровато,
                       древней дорогою движется
                       к знойному устью Евфрата,
                       и неземная, отпетая,
                       вешняя юность акаций…

                       Осень относится к этому
                       с невозмутимой прохладцей.

                       Кочет горластый
                       неистово
                       птичник и прясла окликал.

                       …Осень сады перелистывает
                       после учебных каникул».45
   Далеко не великая (великих стихов в подборке «Нового мира» нет, но они вообще исключительно редки, и не возникают по случаю), а если быть слишком уж привередливым, не бог весть какая, но все-таки поэзия. «Танковый след вдоль обочины», «журавлиная ижица» неистовый кочет, осень, перелистывающая сады – все не пышущие здоровьем зубья вил да бессонные ручейки… И мировосприятие человека, с чувством Родины, вместе со своей страной и ее народом прошедшего через ад разрушительной войны, а не… Впрочем, не будем о грустном.
   Что бы там задним числом ни выдумывала Чуковская, стихи не понравились и Симонову, и, что примечательно, по тем же, что и его заму, причинам. 7 февраля 1947 г. она записывает в дневник: «Рассуждения [Симонова] о стихах Пастернака – хоть и мягкие и деликатные, но, в сущности, кривицкие: он споткнулся на том же навозе…».46 Симонов пишет ей из Кисловодска, о консультациях с Кривицким не может быть и речи. Вряд ли Симонову, вообще, известно, что его заместитель прочитал их. Тем не менее, он готов опубликовать «Март», но просит Пастернака «переставить строфы».47 (Жутко интересно, зачем и какие?) Это решение представляется и разумным, и взвешенным. Лирик Пастернак должен быть представлен в «моментальной фотографии» современной лирической поэзии. Если на сегодняшний день он предлагает стихи такого качества, что ж, читатель вправе об этом узнать. Но именно это и не входит в планы надмирного. Сам принцип подборки наталкивает на сравнительный анализ. Но рядом с добротной «Осенью» Недогонова и прелестным «Мальчиком» Ксении Некрасовой «Март» Пастернака выглядел бы не только абсолютно чужеродной стране и времени, но и удручающе проходной лирикой: несколько лучше, чем у Тихонова, заметно хуже, чем у Симонова.
   Следует постфактум поблагодарить Лидию Корнеевну за то, что она отказалась выполнить распоряжение Симонова и не поставила Пастернака в известность о его решении: «Ну нет, этого не будет… (…) …Предлагать [Пастернаку] поправок не буду. Пусть берут или не берут…».48  Ибо без этого в ситуацию не впуталась бы «Зимняя ночь», к которой мы и начинаем приближаться. Постепенно и с сугубой осторожностью.
   В поэтических кругах становится известно о замысле Симонова. Все взбудоражены. Всем хочется поучаствовать в престижном проекте. Редакция полнится слухами: этого возьмут, этому откажут… 28 января (аккурат в тот день, когда Кривицкий прочитал «Март») Пастернак звонит Чуковской: «Я от Недогонова (!) узнал, что вы собираетесь печатать, и очень вам благодарен».49 Восклицательный знак в скобках не наш – Чуковской. Им она выражает степень своего изумления. Пастернак с Недогоновым, они что, друзья-приятели? Регулярно встречаются, перезваниваются? Разумеется, нет. Они едва знакомы. Если он не врет, они могли случайно столкнуться где-то у редакции «Нового мира». И это прелестная подробность. Пастернак задумал роман, получил под него аванс, но писать не торопится. Вместо этого, как облезлый мартовский кот, кружит вокруг Пушкинской площади, подстерегая Ивинскую. Но важно не это. От Недогонова или от кого-то еще он получает неверную информацию, а Чуковская ничего не сообщает ему о реакции Кривицкого. Но он-то не хочет участвовать в подборке и теперь вынужден экстренно совершать какие-то шаги. Таким шагом становится сдача в «Новый мир» стихотворения «Зимняя ночь».
   Написано оно в конце 1946 г., и  Е. Б. Пастернак утверждает, что оно было предложено «Новому миру» одновременно с «Мартом» и «Бабьим летом».50 Это не так.
Внимательно следим за датами. 23 января Пастернак представляет «Новому миру» какие-то стихи. 25-го Чуковская отправляет Симонову в Кисловодск два: «Март» и «Бабье лето». Но не «Зимнюю ночь». И почему же? Возможны варианты. 1) Потому что его у нее нет. 2) Она понимает, что оно абсолютно непечатно, и не хочет лезть на рожон, без нужды подставлять Пастернака. Второй вариант не проходит, ибо между 15 и 20 февраля она кладет «Зимнюю ночь» на стол Симонову. Разве после 25 января, но до 15-20 февраля в Советском Союзе произошли столь решительные перемены, что, как писал Александр Галич, «виноватые станут судьями»? Лидия Корнеевна – дама на редкость упертая. Кроме ее политических и эстетических убеждений и пристрастий, ей все хрен по деревне. «Зимнюю ночь» она получает, скорее всего, 1 февраля, когда посещала Пастернака в его московской квартире.51 И едва Симонов возвращается в Москву, она тут же предает ему «великие» стихи.
   А как объяснить поведение Пастернака? Неужели прожженный литературный делец не понимает, что «Зимняя ночь» – заведомо непроходное стихотворение. Все он прекрасно понимает. Передавая «Зимнюю ночь», он сознательно провоцирует скандал, ни чем при этом не рискуя. Это ведь не «Мы живем, под собою не чуя страны…», не «Холодная весна. Бесхлебный, робкий Крым…» и даже не стихи из «волчьего цикла». За эротические стихи с религиозной символикой на этап не отправят, но скандал случится, и он добьется своего.
   Скандал получился, и даже больший, чем он мог ожидать. Чуковская ведь не поставила в известность Симонова, что она не выполнила его распоряжение, не передала Пастернаку его просьбу по поводу «Марта». Поставим себя на место Симонова: вместо того, чтобы конструктивно сотрудничать, Пастернак предлагает заведомо непечатное стихотворение. 18 феврапя Симонов, о чем мы уже упоминали, в сердцах выскажется Чуковской: « – По-моему, товарищи должны бы НАУЧИТЬСЯ писать в стол».
   Так выглядит реальная предыстория того, что 7 марта 1947 г. он поставит Чуковскую в известность: «Знаете, Пастернака мы не будем печатать».52 Долее нянчиться с интимным лириком не было возможности: Симонов с делегацией Союза писателей отбывает в Англию, и работу над вторым номером надо заканчивать (он будет сдан в набор 26 марта). Но даже тогда ни Симонов, ни Кривицкий ни словом не обмолвились об антисоветизме пастернаковских стихов: «Я не ждал от него… крупный поэт… что он дал за стихи? ни одного слова о войне, о народе! это в его положении!».53
   Комплиментарное пастернаковедение, основываясь на позднейшем и недостоверном рассказе Л. К. Чуковской, подает случившееся как один из эпизодов в нескончаемой череде гонений их кумира. Как нам представляется, дело не в антисоветизме, якобы учуянном Кривицким (им и не пахло) слабенького «Марта», но в расчетливости литературного дельца, в его, к тому времени окончательно оформившемся, безразличии, едва ли не презрении к отечественному читателю.
   И Ивинская, и Чуковская пытаются создать впечатление, что «Зимняя ночь» сразу же была оценена как великое стихотворение.
   «…Симонов обещал напечатать Пастернака, не напечатал, и, нервно шагая по редакторскому кабинету, уверял теперь, что отдал бы пять лет жизни за «Зимнюю ночь» – взволнованно, но, по нашему твердому убеждению, абсолютно не убедительно фантазирует Ивинская.54 В кабинет главного редактора мелкому литсотруднику хода, конечно же, не было, и если по какому-то случайному стечению обстоятельств она и оказалась в нем, решительно невозможно представить, чтобы Симонов, литературный генерал, советский мачо, любимец женщин и вождей, так разнюнился. И перед кем? Перед редакционной вертихвосткой, у которой постоянно «вспыхивали и гасли мимолетные романы».55 Г-н Быков осмелился было на уточнения: «Ольга Ивинская отнюдь не была пуританкой (ее дочь Ирина Емельянова не без гордости говорила друзьям: «У мамы были десятки мужчин до Классика…»)».56
Классиком или несколько шутовским производным КЛАССЮШЕЙ в этом развеселом семействе прозвали того, кому звание классик (за вычетом классика косноязычия) подходит, как корове седло. С другой стороны, следует признать, что времена тогда были отчасти даже уважительные, ныне в ходу ПАПИК да БОГАТЕНЬКИЙ БУРАТИНО.
   Эта пикантная подробность исчезает, начиная с третьего или четвертого издания книги «Борис Пастернак». Вероятно, пастернаковедческое лобби доходчиво объяснило биографу, что не следует слишком уж порочить последнюю возлюбленную ГЕНЬЯЛЬНОГО. Любопытно, но и Ирина Емельянова в своей увидевшей свет в 2006 г. книге «Пастернак и Ивинская», в которой она, вступаясь за несуществующую честь свой мамаши, пытается опровергать и Чуковскую, и Э. Г. Герштейн и даже саму Ахматову, это заявление Быкова оставила без последствий. Видать, в самом деле, что-то подобное рассказывала, быть может, и не только друзьям. Впрочем, и сама Ивинская была куда как словоохотлива в описании своих сексуальных приключений: «У Ивинской было много романов, она их не стеснялась, – рассказывала, что однажды отдалась попутчику в поезде…».57 Это высокий синклит пастернаковедов позволил Быкову сохранить, и мы многое бы отдали за возможность ознакомиться со стенограммой дискуссии.
   «Он был воодушевлен и восторжен победой», – сообщает Ивинская об их первом соитии, случившемся 4 апреля 1947 г.58 И ей нужно верить. В чем, в чем, а уж в этих-то материях она была докой. «А подспудная судьба – неслыханная волшебная», – спешит сообщить он О. М. Фрейденберг 9 апреля.59
   О принципиальной, абсолютно бесстыдной установке пастернаковедения на комплиментарную фальсификацию дает представление комментарий Е. Б. Пастернака, который в 2005 году, когда все уже стало известно во всех мыслимых и немыслимых подробностях, все грязное белье давно было выставлено на всеобщее обозрение, как ни в чем не бывало, заявляет: «Возможно, что до Пастернака дошли слухи, что С.-М. Баура (фамилия англичанина имеет две равно употребимые транскрипции - В. М.), как номинатор Нобелевского комитета, выставил его кандидатуру на премию».60 В 1947 г. Боура не выдвигал Пастернака, да в этом и не было необходимости, ибо «по правилам Нобелевского комитета, не прошедшая в один год кандидатура (Боура выдвинул Пастернака в 1946 г.) автоматически передвигается на следующий».61 Так неужели «папочка Боричка» все еще пребывает под впечатлением новости годичной давности? Какой из Жененка ученый, объективный и беспристрастный исследователь? Он – «литературовед по праву рождения», как презрительно, но справедливо, назвала его Тамара Катаева в своей книге «Другой Пастернак. Личная жизнь. Темы и варьяции». Что проявляется на каждом шагу.
   Так или иначе, восторгаться «победой» над, прямо скажем, доступной особой, поминать волшебство – права Ахматова, ничегошеньки он в женщинах не понимал. Но Симонов не таков. Он-то в сторону Ивинской и не взглянул бы. И уж наверняка не пускался в откровения.
   В дневнике Чуковской присутствует гораздо более сдержанная оценка, но и она не убеждает: «Он [Симонов] долго восхищался «Свечой» Пастернака; потом толковал, что ее нельзя дать…».62
   Отношения между ними явно не складываются. Но Лидия Корнеевна – человек не случайный. Симонов ввел ее в штат «Нового мира» по рекомендации своего доброго приятеля, кинорежиссера Лео Оскаровича Арнштама, который был дружен не только с Симоновым, но и с Чуковской дружил еще со времен Тенишевского училища. «Речь пошла о моей работе и деньгах. Я поняла: это Лелька», – записывает она в дневник.63 Коль скоро для нее Арнштам – Лелька, то положение Симонова довольно-таки щекотливое. Неписаные правила дружества вынуждают его до последнего избегать открытого конфликта, пытаться наладить взаимоприемлемое сотрудничество. Так почему бы ради этой благородной, но, как нам уже известно, недостижимой цели, немного не покривить душой, и, зная отношение своей сотрудницы к Пастернаку, не похвалить «Зимнюю ночь»? Печатать-то ее все равно не будут. В «Записках об Анне Ахматовой» Чуковская много раз приводит общую оценку Ахматовой Пастернака: замечательный поэт. Но оценки кардинально меняются, когда Ахматова начинает разбирать стихи замечательного поэта. Печальна природа этой противоречивости. Стареющая и все более беспомощная в быту Ахматова чем дальше, тем больше нуждается в услугах. Все страшнее и страшнее потерять безропотную и безотказную Чуковскую, которая заносит в дневник: «Я НУЖДАЮСЬ в том, чтобы они друг друга любили: Ахматова и Пастернак. МНЕ БЕЗ ЭТОГО ХУДОМ(курсив мой - В. М.)».64 Как тут не снизойти до ничего не значащих общих похвал обожаемому ею Пастернаку.
   Ныне в массовом сознании поздняя любовная лирика Пастернака считается вершиной его поэтического творчества. А само оно – представляет собой строжайше охраняемую сектой территорию, проникновение на которую непосвященных пресекается со всей возможной решительностью и пугающей неразборчивостью в средствах. Так, на первую книгу Владислава Сафонова «Борис Пастернак. Мифы и реальность» (не так давно этот автор выложил в Сеть очередное свое сочинение «Затянувшееся безобразие», в котором продолжил охоту за огрехами «Доктора Живаго», в основном, мелкими и мельчайшими, которые – если бы только в них была проблема халтурного текста! – без особого труда устранил любой квалифицированный редактор, а то и корректор, и, как кажется, приумножил счет своих трофеев, в его терминологии «ляп»)65 отреагировала литературовед Наталья Иванова: «Спорить с умерщвлением поэзии и прозы Пастернака бессмысленно – доказать ничего невозможно, потому что здесь система восприятия отсутствует начисто («музыку я разъял, как труп»). Ну нет такого органа у Сафонова. Бог не дал. Это называется (если толерантно) – человек с ограниченными возможностями. Но я впервые сталкиваюсь с АГРЕССИВНОЙ инвалидностью».66
   Как тут не позавидовать милейшей Наталье Борисовне, лишь на седьмом десятке столкнувшейся с агрессией. Мы всю жизнь сталкиваемся с агрессией как профессиональных, так и бескорыстных обожателей Пастернака, зачастую на удивление бестолковых, но, не будучи врачом ВТЭКа, и памятуя о приличиях, не станет называть их инвалидами.
   Рецензентка отмечает, что книги Сафонова и Тамары Катаевой появляются на «фоне неопровержимо стабильного и даже возрастающего сталинского мифа (уже 52% опрошенных считают Сталина великим деятелем, гением эпохи). На фоне яростного желания вернуть на почетное место бронзового Дзержинского (тем самым оправдав его культ). (…) На этом чудесном фоне появление [этих] книг… становится как-то понятнее и даже уместнее».67
   Ну конечно! Ставить под сомнение ГЕНЬЯЛЬНОСТЬ ГЕНЬЯЛЬНОГО могут только отпетые сталинисты, недобитые совки, «несчастные люди, обделенные органами восприятия»,68 воспрянувшие духом при кровавом гэбистском режиме.
   Либеральная (не в классическом, но в постсоветском смысле, в сущности, не имеющим ничего общего с подлинным либерализмом) критикесса – отнюдь не вольтерьянка. Идея, что свобода мысли предусмотрена не только для заединщиков по не вполне богоугодному занятию, не только для СВОИХ, ей явно недоступна. И работает она в  вывороченной наизнанку позднесоветской парадигме, нашедшей отражение в прибаутке: сегодня носит «Адидас» – а завтра родину продаст. Сегодня Пастернака критикует – а завтра под штандартами СС марширует. Она не способна не только признать, но даже и представить, что можно быть человеком, не будем слишком уж превозносить себя, вовсе не бескультурным, человеком кристальных либеральных убеждений, но при этом на дух не выносить «Доктора Живаго» и весьма скептически относиться к б;льшей части поэтического наследия Пастернака. Следует ли на этом прискорбном основании объявить ее инвалидкой свободного духа?
   Да ни под каким видом. Так, мелкая шалунья. Божий одуванчик.
   «Если принять за основу, что все культурные ценности по природе своей конвенциональны…, то можно сказать, что Сафонов находится ВНЕ распространенной сегодня конвенции о Пастернаке, а Наталья Иванова и Дмитрий Быков (которого непрерывно пинает Сафонов – а что же тогда делаем мы? не иначе как, линчуем – в новой книге) – ВНУТРИ ее. …Сам же он выглядит для участников конвенции, извините, каким-то уродом. Который не понимает. Вот не понимает. Вот такого простого и очевидного не понимает. Ведь только урод может не понимать. (И Набоков, но Набокову можно.) Спорить с такой нелюдью участникам конвенции кажется излишним и даже оскорбительным».69
   Не понимающие Пастернака – уроды. Так порешили участники конвенции. Их уже недостаточно просто маргинализировать, их надо поставить вне закона. Божеского и человеческого. Они ведь нелюди.
   Агрессия оголтелых пастернаколюбов не вчера началась и не завтра закончится. И пенять не на кого. Мы сами допустили это. Мы, свободные граждане свободной страны, отдали публичное пространство на откуп узкой группе, сделавшей прославление Пастернака профессией и источником средств к существованию. Орудуют они исключительно слаженно и напористо, но без объявления конечной цели своих усилий. Активно используя систему перекрестных ссылок, создают иллюзию абсолютной непререкаемости своих комплиментарных измышлений. От любых дискуссий уклоняются под более-менее надуманными предлогами. Что позволяет поставить под сомнение уровень их квалификации. Упорно пытаются выдать автора нескольких, в молодые годы сочиненных, удачных любовных стихотворений и, что ныне несомненно, очень слабого романа, давно и безвозвратно канувшего в читательское небытие, – в общем-то, довольно тусклую плошку – за ярчайшую звезду на небосклоне русской литературы двадцатого века.
   Андрей Василевский, участник выдуманной им курьезной конвенции о культурных ценностях, вместо нее употребляет ее, тем самым подтверждая, что малограмотность обожателей Пастернака находится в каком-то странном и совершенно неисследованном наукой соответствии с неистребимой малограмотностью объекта обожания, но делает исключение для Набокова. А Ахматова? А Ходасевич? Маковский? Грэм Грин? И еще многие и многие – которые поавторитетнее будут, чем Флейшман, Быков или Наталья Иванова? И что, на этом основании (нет ума – пиши калека) дадим ему инвалидность?
   Ни защищать Сафонова (пусть сам, если хочет, разбирается со своими обидчиками), ни продолжать исследования умственного уровня Василевского (благо, на то есть узкие специалисты) мы не имеем возможности. Сроки поджимают. Того и гляди нас, как урода и нелюдь, загонят в резервацию, а то и на живодерню отправят. И то сказать, на что нужны непонимающие Пастернака особи. Разве они не генетический мусор?

   «Зимняя ночь» известна в двух редакциях.

«Избранное», 1948 г.                                      «Доктор Живаго», 1957 г.
                                                                  
 Мела метель по всей земле,                       Мело, мело по всей земле
 Во все пределы.                                  Во все пределы.
 Свеча горела на столе,                           Свеча горела на столе,
 Свеча горела.                                    Свеча горела.

Как летом роем мошкара                            Как летом роем мошкара
Летит на пламя,                                   Летит на пламя,
Летели хлопья со двора                            Слетались хлопья со двора
К оконной раме.                                   К оконной раме.

На озаренный потолок                              Метель лепила на стекле
Ложились тени.                                    Кружки и стрелы.
Скрещенья рук, скрещенья ног,                     Свеча горела на столе,
Судьбы скрещенья.                                 Свеча горела.

Мело весь месяц в феврале,                        На озаренный потолок
И месяц целый                                     Ложились тени,
Свеча горела на столе,                            Скрещенья рук, скрещенья ног,
Свеча горела.                                     Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка                             И падали два башмачка
Со стуком на пол,                                 Со стуком на пол,
И воск слезами с ночника                          И воск слезами с ночника
На платье капал                                   На платье капал.

Метель лепила на стекле                           И все терялось в снежной мгле,
Кружки и стрелы.                                  Седой и белой.
Свеча горела на столе,                            Свеча горела на столе,
Свеча горела.                                     Свеча горела.

Порывом вьюги изу угла                            На свечку дуло из угла,
Порыв соблазна                                    И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла                     Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.                                    Крестообразно.

Мела метель по всей земле,                        Мело весь месяц в феврале,
Во все пределы.                                   И то и дело
Свеча горела на столе,                            Свеча горела на столе,
Свеча горела.                                     Свеча горела.

     1946
   Анна Ахматова как-то заметила, сделав исключение для «Свидания», что «…из Пастернаковских любовных стихов возникает обычно образ любви, но не образ женщины».70 В этом смысле «Зимняя ночь» исключительна: тут нет и образа мужчины. Горящей свече отведена четверть поэтического пространства. Из тридцати двух строк восемь – повторение: «свеча горела на столе, /свеча горела». Как если бы мы имели дело не с высокой поэзией, но с продукцией современной эстрады, когда в примитивных куплетах бесконечно повторяется приглянувшееся песеннику сочетание слов. Подобное расточительство настораживает. Поневоле возникает подозрение о дефиците мыслей и образов.
   Лирическая поэзия – отражение ЛИЧНОГО опыта. Любовная лирика – отражение ЛИЧНОГО опыта любви, страсти, чувственного влечения и так далее. Любовные стихи не пишутся по произвольно возникшему желанию сочинить что-нибудь этакое, любовное. Надо пребывать в состоянии любви, страсти. Надо иметь право воскликнуть: «На дикую, чужую / мне подменили кровь». Это условие – необходимое, но не достаточное. Приложив старания, тем или иным образом срифмовать свои любовные переживания могут многие. Десятки и сотни тысяч обычных граждан упражнялись в этом в свои младые лета. А некоторые не могут избавиться от наваждения лирических потуг и в зрелые годы, и даже дожив до почтенной старости. Но это не поэзия. В терминах философии, это – единичное и случайное. В лучшем случае, человеческий документ. Который, по словам Набокова, применительно к художественному творчеству представляет собой тупик: «В том, что касается литературы, мы сбиваемся с пути. Например, так называемый человеческий документ уже сам по себе красивый фарс…».71 Поэзия же – это, опять-таки в терминах философии, ОСОБЕННОЕ. Личный опыт поэта каким-то непостижимым образом передается читателю, заставляет его пережить то, что в теории искусства называется катарсисом. Человеческие документы, за вычетом считанных счастливых исключений, подобного эффекта не вызывают.
   Пастернаку – пятьдесят семь. Некогда он писал неплохие любовные стихи, которые, действительно, незачем анализировать. И выковыривать языковые и смысловые дерибасы, пытаться разложить на составляющие, скажем:

«Луга мутило жаром лиловатым.               «И таянье Андов вольет в поцелуй
В лесу клубился кафедральный мрак.   Или:   И утро в степи, под владычеством
Что оставалось в мире целовать им?          Пылящихся звезд, когда ночь по селу
Он весь был их, как воск на пальцах мяк»    Белеющим блеяньем тычется»
 – в этом Наталья Иванова совершенно права – обращать «живую, метафизическую образную ткань в мертвую материю».72 Такие стихи можно принимать целиком или так же не принимать. Иного не дано.
   Но этот стиль, метафорический гиперэмоциональный, – в прошлом. Далеком прошлом. Теперь он пишет совсем иначе. Он влюблен? Его испепеляет страсть? Может быть. Но писать о СВОЕЙ нынешней возлюбленной, о СВОЕЙ любви, о восторгах и мучительности СВОЕЙ страсти он почему-то не хочет. Из всего массива поздней любовной лирики свидетельством неподдельного чувства, вызывающего ответное содрогание читателя, являются, пожалуй, только восемь строк:
                 «Не плачь, не морщь опухших губ,
                 Не собирай их в складку,
                 Разбередишь присохший струп
                 Весенней лихорадки.

                 Сними ладонь с моей груди,
                 Мы провода под током,
                 Друг к другу вновь, того гляди,
                 Нас бросит ненароком».

И прощаешь не вполне грамотное МОРЩЬ, и забываешь, что дальше пойдут столь потешавшие Набокова патетические заявления:

                 «Быть женщиной – великий шаг,
                 Сводить с ума – геройство».

   Он принимается сочинять стихи о любви ВООБЩЕ. О страсти, как таковой. Сдабривая свою продукцию христианской символикой, производными от слова КРЕСТ. Фрейдист попробовал бы объяснить это попыткой самообмана: вожделение сторонней плоти, предстоящая измена – несомненный грех! («не прелебодействуй») – как бы загодя оправдывается.
   Эти строчки можно и нужно исследовать. Метафорического, так сказать, беспредела здесь не наблюдается. Одно, не слишком точное сравнение: «как летом роем мошкара», один образ: «жар (в первой редакции – «порыв») соблазна», описание погоды и излюбленное им называние: свеча, два башмачка, платье, ночник и т. д. Какое нам дело до абстрактных предметов! Мы хотим увидеть ТЕ самые башмачки, ТОТ ночник, ТО, навсегда оставшееся в памяти души платье. Возможно ли такое средствами поэзии? Возможно и не такое.

                «Я только запомнил каштановых прядей осечки,
                Придымленных горечью – нет, с муравьиной кислинкой,
                От них на губах остается янтарная сухость.

                В такие минуты и воздух мне кажется карим,
                И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой;
                И то, что я знаю о яблочной розовой коже…»

«У, какое у автора зрение!», – воскликнем мы вместе с героем «Дара». И какое мастерство. Здесь нет вроде бы обязательного для любовной лирики набора. Но простые слова, прошедшие возгонку в алхимической лаборатории гения, устройство которой – одна из величайших загадок человеческого духа, обретают невероятную выразительность, передают всю силу влечения, от которого перехватывает дыхание, всю силу страсти, роковой, обморочной, гибельной…
   Культовый Юрий Михайлович Лотман в культовой статье «Стихотворения раннего Пастернака и некоторые вопросы структурного изучения текста» отмечает «традиционность» стиха позднего Пастернака», то, что «читатель сталкивается [в них] с обычными языковыми конструкциями».73 Если бы только с обычными…
Уже во «Втором рождении», в стихах, которыми  Ахматова была недовольна и определяла их как ЖЕНИХОВСКИЕ: «Перед одной извиняется, к другой бежит с бутоньеркой – ну как же не растерянный жених»,74 обнаруживаются  милые нелепости:

                   «Любить иных тяжелый крест,
                   А ты прекрасна без извилин»

   Царица небесная, каких извилин?! Душевных? Головного мозга? Физических? Или тонкого астрального тела, в просторечии именуемого аурой? Вот бы какому-нибудь эпатажному скульптору, концептуалисту и художественному провокатору, изваять, на радость Марату Гельману и в назидание обожателям любовной лирики Пастернака, женщину без извилин и на тринадцати верблюдах доставить в Переделкино. «И на них литое чудо – // отвратительней верблюда // медный, в шесть локтей, болван». Может быть, он хотел сказать, что его возлюбленная – само совершенство? Но от полноты чувств, как за ним водится, впал в косноязычие?
   Земная любовь – великое чувство, но зачем же язык ломать?
   А в поздней любовной лирике попадаются обороты:

                    «Я кончился, а ты жива»,

от которых просто оторопь берет. Это в каком же смысле КОНЧИЛСЯ, а в каком – ЖИВА?
   В начале его поэтического пути Юлиан Анисимов, на дому у которого собиралась «Сердарда», «мне глаза колол «отдаленными догадками» о том, что не еврей ли я, раз у меня падежи и предлоги хромают…». Об этом он напишет Сергею Боброву в апреле 1916 года.74 Его еврейское происхождение тут ни при чем. И Мандельштам был евреем, что не мешало ему виртуозно работать с языком. Пастернак же овладеть великим и могучим был не в состоянии, поэтому  увлекся сочинением стихов на, если так можно выразится, квазиязыке: «Теперь случись опять Юлиан с такой догадливостью, я бы ему предложил мои вещи на русский язык с МОЕГО СОБСТВЕННОГО(курсив мой - В. М.) перевести».75 Лотман полагает, что язык Пастернака – «язык культуры эпохи».76 Если язык культуры эпохи допускает присутствие в художественном тексте неустранимых чудовищных проблем с предлогами, падежными окончания, глагольными формами, вообще, с умением правильно, по законам языка согласовывать слова, на что нам такая искореженная культура? Неужели придется повторить тираду, авторство которой ошибочно приписывается партайгеноссе Геббельсу: „Wenn ich das Wort Kultur h;re, entsichere ich meinen Revolver“? И если эпоха действительно такова – что ж, будь проклята эпоха, объявляющая великим поэтом не вполне грамотного стихотворца.
   Методическими указаниями учителю предписывается вместе с учениками разобрать одно из «Стихотворений Юрия Живаго» и проанализировать его образную структуру.78 В данном случае в этом нет нужды, ибо, в сущности, «Зимняя ночь», сочиняется для седьмой строфы, а она, в свою очередь, для того, чтобы ввести в любовное стихотворение чуждые контексту слова крестообразно и ангел. Поэтому анализ можно ограничить ею.
   «То, что он делает внутри строфы, то, что происходит внутри строфы у Пастернака, мне жутко интересно с профессиональной точки зрения»,  – с едва скрываемым пренебрежением заявляет Бродский.79 Его совсем не интересуют ни мысли, ни образы Пастернака, потому что «мне не нравится его вектор… (…) Я люблю Мандельштама… »,80 но ему жутко интересны приемы.
   Внимательный читатель, должно быть, уже заметил, что именно седьмая строфа подверглась наибольшей переработке. И понятно почему. В первой редакции присутствует языковая конструкция, весьма напоминающая «подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа».
   Для ясности убираем лишнее, в частности, ИЗ УГЛА. На каком основании из угла? Каждому читателю предлагается обревизовать свою комнату (квартиру, дом, особняк, дворец нувориша) и убедиться, что порывы вьюги из углов не вылетают. Значит ли это, что автор имеет в виду не угол помещения, но, например, угол Вселенной или один из закоулков своего на диво примитивного воображения, своего внутреннего мира? Или все-таки комнаты? Тогда следует смириться с тем, что вся эта прямоугольная «Камасутра» (скрещенья рук, скрещенья ног) творится в полуразрушенной хибаре, грубо говоря, в бомжатнике. Но это – так, к слову пришлось.

                   порывом вьюги порыв соблазна вздымал два крыла.

   Как видим, проблемы с падежами и предлогами никуда не делись и после трех десятилетий профессиональных занятий литературой. Как он мог получить золотую медаль, не овладев правилами согласования слов в предложении?! Неужели и в те благословенные времена приторговывали аттестатами, а папаша, академик живописи, трудами праведными скопил средства, чтобы подмазать кого следует в пятой московской гимназии? По-русски (не вникая в смысл, которого и нет, что очень скоро будет доказано) возможно или:

           Порывом вьюги вздымалИСЬ два крыла порывА соблазна,

или:

           ПОРЫВ вьюги вздымал У порывА соблазна два крыла

   – Музыка слов, тончайшие движения души великого поэта, а Вы все о низменном, о каких-то углах, о согласовании – фи, как не стыдно! У Вас нет этого, как его, органа восприятия», – наперебой заголосят пастернаколюбы.
   – Это вы про что? Случаем, не про «поэзии священный бред», не про «за блаженное бессмысленное слово я в ночи советской помолюсь»?
   – Ну, разумеется, про священный, про блаженное… И про помолюсь тоже. Можете же, когда хотите. О душе, о душе подумайте, Клюквин! Извините, Молотников, так Вас, кажется, величать?
   – Видите ли, любезные, – возразим мы, светло и дерзко глядя в глаза этой полупочтенной публике, – во-первых, не лезьте туда, куда вас не приглашали, а именно: в чужую душу. А во-вторых, в глубине нашей трепетной, удивительно отзывчивой на все прекрасное души мы убеждены, что великие поэты на нашей стороне, что и Мандельштам, и, тем более, Пушкин не оправдывали бы очевидной малограмотности, выступили против столь расширительного толкования своих слов, чем бы оно ни мотивировалось.
   Так или иначе, необходимо отметить, что якобы гениальное любовное стихотворение якобы великого поэта было отдано в печать, вышло в свет и стало доступно пусть и небольшому количеству читателей (о причинах этого, о небольшом количестве читателей разговор впереди) с явно безграмотным сочетанием слов. Что спустя какое-то время было осознано автором и вынудило его на переделку.
   Подобрать рифму к КРЕСТООБРАЗНО, без насилия над смыслом любовного стихотворения, почти невозможно. Ни СТРАСТЬ, ни ВЛЕЧЕНИЕ, ни ВОЖДЕЛЕНИЕ, ни, тем более, ЛЮБОВЬ желаемой рифмы не дают. Но Пастернак, с одной стороны, развращенный приблизительностью своих «переводов», которую он себе позволял и прощал: «Переводил как бог на душу положит», и благодаря их конвейерной непрерывности набивший руку в рифмовании, «ВЫГОНЯЯ(по собственному признанию) до восьмисот строк в день»,81 на основании огромного опыта халтуры знает, что некоторые существительные, употребленные в родительном падеже, неплохо рифмуются с наречиями и краткими прилагательными. И очень приблизительный, с негативным оттенком, зато ложащийся в рифму СОБЛАЗН находится без труда. Теперь, чтобы употребить его в нужном падеже, но при этом не выбиться из размера, перед ним нужно поставить односложное слово. Так возникает жар соблазна. Вот две строчки и готовы.
   Что присуще ангелу? Правильно: крылья. Два крыла. Рифма напрашивается: угла-крыла. Вот почему, отказавшись от порывом вьюги, стихотворец обречено сохраняет из угла. Ну и что с того, что в новой редакции происходящее в углу или из угла уже никак не связано с жаром соблазна. Дуло на свечку – не дуло (кстати, почему дуло? все та же незаделанная дыра? и почему только на свечку? а еще можно написать: сквозило сильно из угла), все это не имеет никакого отношения к тому, что жар соблазна вздымал, как ангел, два крыла крестообразно. А если бы не дуло, то и не вздымал?
Расстановка запятых не оставляет сомнений, что крылья принадлежат именно жару соблазна. Кошмар. Абсолютное дурновкусие. Это даже хуже ЖОПЫ С УШАМИ. Ее-то хотя бы представить себе можно, но попробуйте вообразить нематериальный жар соблазна с присобаченными к нему крыльями. Получается? Нет? То-то и оно. Это как в известном анекдоте про Василия Ивановича и квадратный трехчлен: «Нет, Петька, я его не только решить, я его и представить себе не могу». Если же отдавать отчет в том, что ВЗДЫМАТЬ в современном языке имеет значение поднимать вверх, то согласно стихотворцу, чтобы получилось крестообразно, ангелу необходимо воздеть крылья вверх. Но ангел с крыльями –  и так подобен кресту.

   Илл. 2. Архангел Гавриил, византийская икона.
 
 

Для этого ему нет необходимости вздымать крылья. К тому же подобная суетная гимнастика с ангелами Божьими как-то не вяжется, подходит разве что девкам из «Charlie;s Angels».
   Сколь-нибудь важного смысла в этих строчках, с их вымученной, почти невменяемой образностью, нет, но разбирать, как стихотворец расставляет и рифмует слова, какие приемы и средства использует действительно, жутко интересно и познавательно.
   Наталья Иванова справедливо отмечает, что «чем полноценнее (эстетически) текст, тем больше количество и выше качество интерпретаций, тем зашифрованнее таящаяся в нем загадка, тем существеннее прирост смысла и тем притягательнее он не только для ученых, но и для неучей, и для «обыкновенных читателей»…».82
   И мы получаем ни с чем несравнимое наслаждение от обнаружения все новых и новых интерпретаций эстетически полноценных текстов и готовы посоревноваться – в любое предложенное время в любом предложенном месте – в этом благородном и увлекательном занятии с г-жой Ивановой, предоставив ей фору в полдюжины интерпретаций. От попыток постижения таящейся в них загадки. Например, от:

                     «В игольчатых чумных бокалах
                     Мы пьем наважденье причин,
                     Касаемся крючьями малых,
                     Как легкая смерть, величин.
                     И там, где сцепились бирюльки,
                     Ребенок молчанье хранит,
                     Большая вселенная в люльке
                     У маленькой вечности спит».

   Или, подобно не устававшему восхищаться Бродскому, проводить часы и дни, толкуя «Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма…».83
   Но интерпретировать жар соблазна с крыльями, искать разгадку, почему  он  их вздымает и почему  крестообразно – увольте. Мы и так уделили этой ерунде незаслуженно много времени.
   После разбора стихотворения учителю следует задать ученикам вопрос, предполагающий единственно возможный ответ, а потому заведомо антипедагогический: «Как вы считаете, уровень мастерства, сказывающийся в стихах Юрия Живаго, характерная для них образная система дают основания утверждать, что их написал БОЛЬШОЙ И ГЛУБОКИЙ(курсив мой - В. М.) поэт, Борис Пастернак?».84
   Отхохотавшись, мы с легким сердцем отвечаем:
   –  Нет, не дают. Ни малейших.
   В 1966 г в интервью Пенелопе Джиллиат (Penelope Gilliatt) Набоков, пытаясь объяснить (учитывая интеллектуальный уровень аудитории, разумеется, в облегченной форме, но, вероятно, все равно безуспешно) американским читательницам журнала «Vogue» причины своего неприятия «Доктора Живаго», в частности, отметил, что в книге «есть абсолютно смехотворные эпизоды. Сцены подслушивания, например. Вы знаете, что это такое. Если подобный прием используется не в качестве пародии, то это едва ли не пошлость. Это признак непрофессионализма».85 В «Докторе Живаго» обнаруживается, например, в одном из ключевых эпизодов романа (II, 21) и прием подсматривания.
   Если задаться вопросом, в каких отношениях находятся автор и лирический герой «Зимней ночи», следует признать, что ни в каких. Ибо лирического героя нет вообще. Некие существа занимаются любовью. Они настолько бесплотны, что с достоверностью не установим даже их пол. Это явно не два мужчины, но исчерпывающим образом доказать, что это не две женщины, невозможно. А автор находится ВНЕ ситуации, как бы наблюдает ее со стороны, как бы подглядывает. Именно поэтому его чрезмерно занимает погода-природа, конфигурация теней, ложащихся на освещенный (для красивости озаренный) потолок, свеча, придуманный ангел, а не демоны страсти. Здесь нет эмоций, нет чувственности, ибо сочинитель, именно сочиняет, умозрительно конструирует некую любовную коллизию, которую сам, вероятнее всего, никогда не переживал: никогда не горела свеча, не падали башмачки… Ничего этого не было. Что-то в его жизни случалось и еще случится, но создавать стихи о своих любовных переживаниях он не хочет или уже не может.
   Ex nihilo nihil fit. Впрочем, что-то получается, и каждому читателю предлагается выбрать вариант, наиболее соответствующий его темпераменту и вкусу: какое-то не вполне здоровое подсматривание – поэтическая мастурбация – секс по переписке. Автор же с его всегдашним стремлением к объективности и категорическим неприятием экстремистских оценок, безусловно, склоняет к первому.
   О том, что случится в его жизни, он будет писать стихи, пытаясь выдать взаимовыгодный уютный адюльтерчик за великое чувство, а свои стариковские сексуальные утехи, регулярные и душевно необременительные – так принимают медицинские препараты – за буйство страсти.
   Ахматову, кое-что смыслящую в любовной страсти, в ангелах и демонах, в блуде и смирении (что бы там ни судачили про сероглазого короля, а написать: «Но клянусь тебе ангельским садом, // Чудотворной иконой клянусь, // И ночей наших пламенным чадом – // Я к тебе никогда не вернусь» – не каждому дано) эти безвкусные суррогаты приводили едва ли не в бешенство:
   «Бранила стихи Бориса Леонидовича – «На дереве свистит синица» (в раней редакции так начиналось стихотворение «Осень» - В. М.) и «Хмель».
   – Про халат с кистями… как она падает в объятья… про Ольгу. И как ложатся в роще. Терпеть не могу. В 60 лет не следует об этом писать».86
   Этой ахматовской оценке г-н Быков пытается противопоставить свою: «…в качестве стихов Живаго они воспринимаются иначе, нежели в качестве собственно пастернаковских: когда соотносишь «Хмель» или «Я дал разъехаться домашним» (вообще-то, стихотворение имеет название, а именно: «Осень», но что взять с невежды - В. М.) с образом Лары и допускаешь, что написал их тридцатилетний, – уходит ощущение «старческой игривости», раздражавшее Ахматову».87
   Хорошо быть глупеньким, захотел – соотнес, захотел – допустил. И воспринял совсем иначе. Но нам-то с Ахматовой что делать? Мы, может, и рады бы – да за ПЛАЩ цепляемся, он нас не пускает в лубочный рай биографа.

                 «Ну так лучше давай этот плащ
                 в ширину под собою расстелем».
По сказанному и поступили.
   В 1911 году лирической герой Игоря Северянина говорит («Кензели») о «макинтоше резиновом», и даже в 1931 лирический герой Мандельштама («Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето…») – о «проклеенном резиновом пальто», так откуда в словаре Живаго никак не позднее лета 1921 г. появляется плащ?! Это слово войдет в активную лексику гораздо позже. А к лету 1953 г., когда изголодавшийся по женской плоти стихотворец в поисках уединения бродил со своей пассией по подмосковным перелескам и когда был написан «Хмель», оно, аккурат, станет общеупотребительным.
   «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».
Единственно для того, чтобы хоть как-то смягчить ее остроту, и в полном соответствии с исследованными Бахтиным традициями народной смеховой культуры, опишем зрелище, которое невзначай могло открыться зазевавшемуся грибнику: напряженные стариковские ягодицы в синюшных прожилках, дергающиеся меж похотливых ляжек – «под ракитой, обвитой плющом». Нет, хмелем.

                 «Ты также сбрасываешь платье,
                 Как роща сбрасывает листья,
                 Когда ты падаешь в объятье
                 В халате с шелковою кистью».

   Комментатор отмечает: «сюжетно стихотворение соотносится со вторым пребыванием Юрия Живаго в Варыкине».88 Дикий бред.
   Вот несравненная Шарлиз Терон в рекламном ролике «J;adore» на словах «feel what;s real» одним движением сбрасывает с себя золотистое платье. Так это особое платье. Полный эксклюзив. Haute, понимаешь ли, couture. Представить, что провинциальная учительница, отправляясь в занюханное Варыкино зимой 1921-22 гг., не забывает прихватить роскошные вечерние туалеты решительно невозможно. Да и откуда им у нее взяться?
   На старости лет он потчевал доверчивых поклонниц туманными россказнями о своих амурных победах: «Несмотря на свое безобразие, я был много раз причиной женских слез…».89 Между тем, женщины, с которыми его сексуальные отношения с достоверностью установлены, на удивление немногочисленны, а его донжуанский список нуждается, по меньшей мере, в уточнении.
   Вторгаться в эту сферу мы не склонны. Но и пройти мимо таких вот, например, заявлений: «Симонову, как и Пастернаку…, повезло полюбить правильную женщину – злую, ветреную, колючую»90 – не вправе. Симонов полюбил Валентину Серову.

   Илл. 3. Валентина Серова.

«Девушку с характером». Советский аналог Марики Рёкк. О ней грезило все мужское население страны. По ней будут сходить с ума маршалы. Она проживет бурную и трагическую жизнь, в которой всего будет с избытком: богатства и нищеты, славы и полного забвения, роскошных мужчин и едва ли не бомжей, коллекционных вин и дешевой водки…
   Не только полюбил, но и добился. Взял.
   В 1917 году Пастернак влюбился в Елену Виноград.

   Илл. 4. Елена Виноград.
 
   Барышня, на наш взгляд, малосимпатичная. Весной 1918 года она, отвергнув влюбленного поэта, выскочит замуж за человека много старше себя, зато неплохо обеспеченного, и под говорящей фамилией Дороднова проживет долгую (скончалась в 1987 г.), неприметную и образцово скучную жизнь.
Осенью семнадцатого года она будет писать Пастернаку: «для нас с Вами нет будущего – нас разъединяет не человек, не любовь, не наша воля, – нас разъединяет судьба. А судьба родственна природе и стихии и ей я подчинюсь без жалоб.
На земле нет Сережи (ее жених, Сергей Листопад, погиб на фронте весной - В. М.). Значит от земли этой я брать ничего не стану. Буду ждать другой земли, где будет он, и там, начав жизнь несломанной, я стану искать счастья…
(…)
   Вы неизмеримо выше меня. Когда Вы страдаете, с Вами страдает и природа, она не покидает Вас, также как и жизнь, и смысл, Бог. Для меня же жизнь и природа в это время не существуют. Они где-то далеко, молчат и мертвы…».90
   Памятуя о дальнейших событиях, признать эту томную мещаночку, которая разыгрывает мелодраму, не без легко просматривающейся житейской хитрости обосновывает происками судьбы свой отказ малоперспективному кандидату в мужья, правильной женщиной, злой, ветреной и колючей – для этого надо иметь какое-то особое устройство мыслительного аппарата или же абсолютное бесстыдство. Пастернаку ПОВЕЗЛО или Пастернака УГОРАЗДИЛО? Он хоть раз с ней переспал? Его близкий друг Константин Локс впоследствии туманно напишет о «длительной и неудачной любви-страсти».91 Он женится на Евгении Лурье «как то случайно и безвольно. Она мне нравилась, но мы ДАЖЕ НЕ УСПЕЛИ СБЛИЗИТЬСЯ(курсив мой - В. М.)».92 Позднейшим словам мемуаристки, которую некоторые считают недобросовестной, можно было и не поверить, если бы он сам не написал Жаклин де Пруайяр нечто похожее: «Такова моя первая женитьба. Я вступил в нее не желая, уступив настойчивости брата девушки, с которой у нас было ПОЧТИ НЕВИННОЕ ЗНАКОМСТВО(курсив мой - В. М.)».93 В тридцать два года. Во времена полной сексуальной вседозволенности. Насколько это не вяжется с образом лихого полового разбойника! И так ли уж беспочвенны предположения, что мы имеем дело с сексуальным неудачником, а то и с застарелым девственником? Позволительно с ногами сидеть в сексуальной жизни Маяковского и Есенина, Блока и Гумилева, Цветаевой и Ахматовой, в конце концов, Ленина и Сталина. Но сексуальная жизнь ГЕНЬЯЛЬНОГО – тема, строго табуированная, хотя некоторые источники, например, его письмо отцу от 10-15 мая 1916 г.,94 представляют достойное поле деятельности не только для последователей старины Фрейда, но и для консилиума сексопатологов, претендовать на участие в котором мы не смеем по причине отсутствия достаточной квалификации.
   Первой жене не изменял. Во всяком случае никаких достоверных сведений  об этом нет, хотя задним числом он и отмечает, что «возможность измены, потенциальная измена никогда нашего дома не покидала».95 Ох, уж эти потенции-фрустрации! Второй, до Ивинской, тоже. В гардеробах его женщин нарядов, которые можно сбросить, не было. Разумеется, они имелись у Иды Высоцкой, но вероятность того, что девушка из добропорядочной еврейской семьи, вскоре вышедшая замуж за состоятельного банкира, обнажалась перед бывшим своим домашним учителем – не больше вероятности того, что, когда он поспешал в гостиницу «Zum Ritter» на решающее объяснение, в его голову угодил крохотный метеорит. И младой пиит погиб, но марбургским бюргерам, их движимому и недвижимому имуществу не было причинено никакого вреда. Его женщины никогда не сбрасывали перед ним платье. Он не пережил чувственного восторга этого зрелища, поэтому что бы он ни написал о неизведанном – получится фальшь, суррогат любовной лирики.
   В стане пастернаковедов имеются свои маленькие разногласия. Часть превозносит Ивинскую. Часть же, во главе с покойным Жененком, старается, если не полностью убрать ее из жизни и творчества своего кумира, то хотя бы максимально приуменьшить ее роль и значение. Давая свой нелепый комментарий, Жененок преследует именно эту цель.
   Сюжетно стихотворение, во всяком случае, эта строфа, соотносится с рутиной мещанского советского адюльтера: «Я часто открывала ему дверь в семь утра в японском халатике с домиками и длинным хвостом позади – и это увековечено в одном из стихотворений «Юрия Живаго».96
   А халатики у Ольги Всеволодовны были знатные: все, как один, шелковые, на поясках. Распахивались – одним движением. Раз, и готово! Так и пиши об этом. Найди поэзию в замашках своей веселой, доброй и безотказной любовницы. Ты, ведь, ее любишь, а не какую-то абстрактную диву. «Когда б вы знали, из какого сора, // Растут стихи, не ведая стыда». И если подлинный поэт, зная, что «И над лимонной Невою под хруст сторублевый // Мне никогда, никогда не плясала цыганка», не станет сочинять о дорогостоящих плясуньях, он напишет о другой цыганке:

                       «И разговор ее был жалок.
                       Она сидела до зари
                       И говорила: – подари
                       Хоть шаль, хоть что, хоть полушалок…»,

то стихотворец, специализирующийся на производстве поэтических подделок:
   а) уподобит сбрасывающую платье женщину опадающей роще. Мгновенное – длительному. Ведь увидеть, как опадают листья целой рощи человеческому глазу не дано. Или ты в роще (рядом с ней) – тогда в поле зрения только отдельные деревья; или вдали – тогда видна вся роща, но листопад неразличим. Да и рощи бывают разные. Дубовая теряет листву совсем не так, как березовая. Общие соображения. Невнимательность и небрежность «собеседника рощ» Литературщина. Тургенев сказал бы: «Это воняет литературой».
   б) ради рифмы листья-с кистью (с кистями не ложится в размер), превратит хвост халата своей пассии в кисть. Вот интересно: малярную? кисть живописца? или каллиграфа? И где она помещается? Неужели в кармане соблазнительного халатика? Поищем прирост смысла? Зашифрованную загадку?
   Без нас.
   Любовная лирика привередлива и взыскательна. Она не терпит имитаций и суррогатов. За изначальную фальшь она мстит языковыми и смысловыми катастрофами.
   В современном мире любителей серьезной поэзии ничтожно мало. Вряд ли их количество выходит за рамки погрешности социологических измерений. Справедливости ради следует отметить, что у нас их все же несколько больше, чем в Европе, не говоря уже о Соединенных Штатах. Хотя, вероятно, меньше, чем в Китае и Японии. Какая-то часть сограждан – меньшинство от меньшинства! – искренне восхищается Пастернаком. Ни пытаться переубедить, ни, тем более, клеймить позором, издеваться над ущербностью их органов восприятия мы не станем. Их эстетические пристрастия нас не волнуют, не задевают. Просто их любимый поэт – используем слова Флобера – «не говорит мне ни о моих страстях, ни о моих помыслах, ни о моей поэзии. Для собственного употребления я предпочитаю таланты более замкнутые, более гордые в своих повадках и вкусах». Вот и все.
   Все, да не все.
   Оценка Пастернака, его жизни и творчества давно уже не предмет литературоведческих и текстологических изысканий. Его прославление поставлено на поток. Активно используется медийное пространство. Апологеты не гнушаются ничем. Его уже давно объявили великим, а затем и величайшим поэтом эпохи. Но этого мало. И вот дурочка с Потаповского переулочка вещает о «всенародной популярности»,97 а новейший биограф заявляет, что «Рождественская звезда» – «лучшее русское стихотворение».98
   Отношение к Пастернаку уже не вопрос эстетических предпочтений. В России – и только в ней, ибо за ее пределами интерес к Пастернаку, мягко говоря, невелик, он практически не выходит за пределы университетских кафедр, ограничен кругом лиц, добывающих его изучением свой хлеб насущный – оно постепенно превратилось в мерило приверженности индивида идеалам свободы, демократии, прав личности, общечеловеческим ценностям, наконец. Добродетелен лишь восторг и преклонение, критика неуместна и подозрительна, а отрицание злокозненно, оно – свидетельство ретроградства, чуть ли не мракобесия. И абсолютная противоестественность подобной ситуации уже почти никем не ощущается, не вызывает сколь-нибудь заметного общественного протеста. Почему так произошло, вопрос, скорее, политологических исследований, быть может, ответ на него, как и при присуждении Нобелевской премии, таится – ибо в этом смысле время если и изменилось, то только в худшую сторону –  в «смутном состоянии умов в наше смутное время».
   Как бы то ни было, мы никогда – запомните это: НИ-КОГ-ДА! – не признаем Пастернака величайшим поэтом, не согласимся с тем, что в русской поэзии нет ничего превыше псевдорелигиозного душка, который так ужасал Набокова.
   Мы вообще не считаем Пастернака поэтом Серебряного века. Советский стихотворец. Не без достоинств. С очевидными недостатками. Творческий путь которого – путь снижения, а не восхождения. Во всем этом надо разбираться, уточнять его место в истории русской литературы двадцатого века, а не предаваться комплиментарным фальсификациям, не заходиться в безудержных славословиях.
   А любящие Пастернака – что ж, продолжайте любить. Ни хуже, ни лучше вы от этого не станете.

   Примечания:
1 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т. 3 , с. 406-410.
2 Наталия Бианки, К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире»: Воспоминания, с. 171.
3 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 158.
4 Там же, с. 163.
5 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т. 3 , с. 406.
6 Там же.
7 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 83.
8 Там же.
9 Там же, с. 112.
10 Там же, с. 95.
11 Там же, с. 87.
12 Там же.
13 Там же, с. 103.
14 Там же, с. 95-96.
15 Там же, с. 101-102.
16 Там же, с. 104.
17 Там же, с. 102.
18 Там же, с. 123.
19 Александр Кривицкий, Елка для взрослого, или Повествование в различных жанрах / «Знамя», 1980, №5, с.72.
20 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. IX, с. 240.
21 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayarrd, 1978, с. 53.
22 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 110.
23 Там же, с. 117.
24 Там же, с. 11.
25 «Новый мир», 1947, № 2, с. 3.
26 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т. 3 , с. 406, 410.
27 Е. Пастернак, Борис Пастернак. Материалы для биографии, с. 590.
28 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 670.
29 Там же.
30 Константин Симонов, Собрание сочинений, т. 12, с. 37.
31 Константин Симонов, Глазами человека моего поколения / Константин Симонов, Истории тяжелая вода, Москва, Вагриус, 2005, с. 362.
32 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 111.
33 Там же, с. 115.
34Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т. 3 , с. 407.
35 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 163-164.
36 Там же, с. 115.
37 Там же.
38 Там же, 120.
39 Пастернак Б. Л., Собрание сочинений. В 5-ти т. Т. 3. – М.: Худож. лит., 1990, с. 715.
40 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 136.
41 Александр Кривицкий, Елка для взрослого, или Повествование в различных жанрах / «Знамя», 1980, №5, с. 68.
42 Там же.
43 Там же, с.71.
44 Там же, с. 71, 67.
45 «Новый мир», 1947, № 2, с. 18-19.
46 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 119.
47 Там же, с.120.
48 Там же.
49 Там же, с.116.
50 Е. Пастернак, Борис Пастернак. Материалы для биографии, с. 590. По утверждению Ивинской, оно, вообще, «было написано после нашего с ним путешествия к Марии Вениаминовне Юдиной» (Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayarrd, 1978, с. 25). Идиотским, в рассуждение контекста, словом путешествие мемуаристка называет поездку на квартиру пианистки Юдиной, где 6 февраля 1947 года состоялось очередное чтение на публике начальных глав романа (См.: Е. Пастернак, Борис Пастернак. Материалы для биографии, с. 590).
51 «В субботу была у Пастернака», – заносит она в дневник 5 февраля (Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 118).
52 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 132.
53 Там же.
54 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayarrd, 1978, с. 25.
55 Ирина Емельянова. Легенды Потаповского переулка. Б. Пастернак, А. Эфрон, В. Шаламов. – М.: Эллисс Лак, 1997, с. 16.
56 Быков Д. Л., Борис Пастернак,  – 1-е изд.  – М..: Молодая гвардия, 2005, с. 679.
57 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 670.
58 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayarrd, 1978, с. 29.
59 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. IX, с. 494.
60 Там же, с.495.
61 Иван Толстой, «Доктор Живаго»: Новые факты и находки в Нобелевском Архиве – Прага: Human Rights Publishers, 2010, с. 9.
62 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 123.
63 Там же, с. 89.
64 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т. 2 , с. 125.
65 Владислав Сафонов, Затянувшееся безобразие / http://www.proza.ru/2013/12/09/554
66 Наталья Иванова, Мифотворчество и мифоборчество / «Знамя», 2007, № 11, с. 185.
67 Там же.
68 Там же.
69 Книжная полка Андрея Василевского / «Новый мир», 2011, №12, с. 201.
70 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т. 2 , с. 173.
71 Владимир Набоков, Пушкин или Правда и правдоподобие / Набоков Владимир  Владимирович, Лекции по русской литературе. – М.: Издательство Независимая Газета, 1998 г., с. 421-422.
72 Наталья Иванова, Мифотворчество и мифоборчество / «Знамя», 2007, № 11, с. 184.
73 Эта статья увидела свет в труднодоступном издании: Труды по знаковым системам. 4: Памяти Юрия Николаевича Тынянова /Отв. ред. Ю. Лотман. Тарту, 1969. (Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 326). С. 206-238. Возможно, она перепечатывалась в других, почти столь же недоступных издания. Поскольку пройти мимо нее не вправе ни один энтузиаст, даем ссылку на общедоступный электронный ресурс: http://www.ruthenia.ru/document/529253.html.
74 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т. 1 , с. 155.
75 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. VII, с. 236.
76 Там же.
77 http://www.ruthenia.ru/document/529253.html.
78 См.: Егорова Н. В. Поурочные разработки…, с. 209.
79 Иосиф Бродский, Наглая проповедь идеализма / Бродский И. Книга интервью. –   Изд. 4-е, испр. и доп. – М.: «Захаров», 2007, с. 569.
80 Там же.
81 Виктор Топоров, Корифей косноязычия / В. Л. Жесткая ротация. – Спб.: Амфора. ТИД Амфора, 2007, с. 214.
82 Наталья Иванова, Мифотворчество и мифоборчество / «Знамя», 2007, № 11, с. 185.
83 «Мне кажется, это потрясающее стихотворение – из-за того, что оно содержит. Не думаю, что его должным образом анализировали. Я могу говорить об этом стихотворении часами…» (Иосиф Бродский, Наглая проповедь идеализма / Бродский И. Книга интервью. –   Изд. 4-е, испр. и доп. – М.: «Захаров», 2007, с. 551).
84 Егорова Н. В. Поурочные разработки…, с. 213.
85 «Vogue» (New York), 1966, December, p. 279.
86 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т. 2 , с. 173.
87 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 678.
88 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. IV, с. 747.
89 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 668.
90 Пастернак Б. Л. Сестра моя жизнь / Борис Пастернак; [сост. Е. В. Пастернак]. – М.: Эксмо, 2007, с. 160.
91 Константин Локс, Повесть об одном десятилетии (1907-1917) / Минувшее. Исторический альманах. 15.  – М.; Спб.: Athenium : Феникс, 1993, с. 80.   
92 Зоя Масленикова. Борис Пастернак, М., Захаров, 2001, с. 258.
93 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. X, с. 519.
94 См.: Там же, Т. VII, с. 241-247.
95 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. VIII, с. 486-487.
96 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayarrd, 1978, с. 22.
97 «Пик всенародной популярности Пастернака приходится на начало тридцатых годов» (Емельянова И. И. Пастернак и Ивинская – М.: Вагриус, 2006, с. 32). Надо понимать так: всенародной она была всегда – и до, и после – а вот пик… Пик это сколько? Сам собой приходит на ум процент проголосовавших за кандидатов «единого блока коммунистов и беспартийных».
98 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 678.


Рецензии
Скажите, Вам не жалко было потраченного времени? Вы потратили его на зло. Пастернак - гений!!! Я "Доктора Живаго" читала раз 20 и не перестаю восхищаться! Если можно было, я бы не только в школе, но и в садике читала бы детям!
Лучше бы потратили время на любовь, добро и помощь...

Валентина Болконская   05.03.2017 19:12     Заявить о нарушении
А вот Вы, судя по всему, временем дорожите. Ровно минуту потратили на ознакомление, без лишней скромности, с достаточно сложым текстом.
Забавная ретивость в сочетании с редкостной зашоренностью и упертостью.
Об этих печальных качествах говорю по следам Вашего предложения зачитывать "Доктора Живаго" в детсадах. С моей точки зрения, для дефективных.
Что же касается помощи, то, принимая во внимание Ваш настрой, лично Вам никакая помощь не поможет.

Владимир Молотников   05.03.2017 20:09   Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.