Революционеры как посмешища

             Размышления после просмотра фильма «Бесы» В.Хотиненко

    Откуда появились «бесы»? Их привезли в особом вагоне из-за границы? Или они явились в Россию в составе зарубежной гуманитарной, экологической или миротворческой миссии?  Да, вредные идеи, как и сам Ставрогин, прибыли из-за границы, где отгремели несколько буржуазных революций. Откуда, собственно, взяться идеям вольнодумства в стране, где большинство – неграмотные крестьяне – вчерашние крепостные? Радикальные революционеры произросли на родной земле, в царской России.
    Сам роман Федора Достоевского «Бесы» – это во многом художественное оформление «катехизиса революционера» С.Г.Нечаева. Женитьба красавца Ставрогина на сумасшедшей хромой Лебядкиной символизирует не только искупление, но и полное пренебрежение всякими приличиями, нравами общества. Действительно, революционер, согласно катехизису, должен полностью порвать с окружающим его обществом, его образом жизни и моралью. На собрании Шигалев  выступает со своей программой «конечного разрешения вопроса». Её суть в разделении человечества на две неравные части, из которых одна десятая получает свободу и безграничное право над остальными, превращёнными в стадо. Это идея из того же документа. Все «поганое общество», по терминологии Нечаева, следует разделить на несколько категорий, которые одна за другой должны быть уничтожены. В основу сюжетной линии, связанной с убийством Шатова, положен действительный эпизод, когда за подозрение в измене Нечаев и его сообщники зверски убьют товарища по кружку студента Иванова. Методы радикалов грубо нарушали моральные нормы революционеров во взаимных отношениях, для достижения  целей использовались ложь, шантаж, убийства. Безумная идея террора, в которую младший Верховенский в горячке посвящает Ставрогина: «Раскачка такая пойдёт, какой мир ещё не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам...» – является, наряду с недовольством, вторым фактором формулы успешного политического переворота другого радикального революционера – П.Н. Ткачева.
   Конечно, губернатор и его жена, заигрывающая с Верховенским (который ею явно манипулирует) и мечтающая раскрыть заговор, выглядят беспомощными и глупыми. Сам праздник по подписке в пользу гувернанток (?) отдает чистейшим идиотизмом, равно как и инициатива Юлии Михайловны: «По ее настоянию были, например, проведены две или три меры, чрезвычайно рискованные и чуть ли не противозаконные, в видах усиления губернаторской власти. Было сделано несколько зловещих потворств с тою же целию; люди, например, достойные суда и Сибири, единственно по ее настоянию, были представлены к награде». Несмотря на этот абсурд (как в романе о похождениях Швейка), данные художественные образы лишь отчасти символизируют слабость правления. Их явно недостаточно для того, чтобы в полной мере описать то, что станет причиной радикального протеста в России. Коррупция царской бюрократии, всесилье тайной полиций, жестокая цензура, многочисленные некомпетентные действия властей, комедия царского суда, архаично сословное общество. Но хроникер упрямо твердит: «Об административных ошибках рассуждать тоже не мое дело, да и всю эту административную сторону я устраняю совсем». Когда система, как скала, противостоит любой оппозиции, инновациям или росткам живого и нового, протест становится радикальным. Отголоски такого положения не трудно обнаружить и сейчас.  Попробуйте зарегистрировать партию. Попробуйте согласовать митинг. Попробуйте повлиять на бюджет. Отсюда, кстати, и гротескный протест по типу эпатажных выходок «лимоновцев» и идиотских кривляний в храме.
   В романе палитра революционеров совершенно не  соответствует многочисленным и разнообразным политическим движениям в России того времени. Нигилист-радикал Верховенский, просвещенный либерал старший Верховенский, а также  инженер Кириллов, который исповедует идею избавиться от Бога (Бог – это боль страха смерти),  убив самого себя, и стать, таким образом, человекобогом. Этот ряд никоим образом не олицетворяет революционные социал-демократические течения в тогдашней России, вбиравшие в себя выдающихся писателей, ученых и других интеллектуалов. Глядя на старшего Верховенского (и в романе и в фильме), создается впечатление, что все  зло в России идет от либералов. «Болтун, вредный человек» – так его характеризует в фильме полицейский. Развитие революционного движения по Достоевскому означает примитивный демонстративный переход от романтика-демократа старшего Верховенского (его, покидающего город, встретит Лиза Тушина) к младшему – террористу и настоящему бесу.  А это абсолютно не так. Многие социал-демократы и революционеры России не одобряли радикалов-террористов. В эмигрантской среде «нечаевщина» считалась бранным словом. Едва ли большевики симпатизировали террористам – у них превалировали марксизм и классовый подход. Правда, Ленин отдавал должное Нечаеву – его умению организатора, конспиратора, его колоссальному энтузиазму и потрясающей силе воли. Разумеется, царское правительство широко публиковало «Катехизис революционера» и материалы суда над Нечаевым, чтобы вызвать неприязнь у общества к революционерам. Между прочим, действительные язвы царизма в романе   показаны крайне схематично и неубедительно. Протест (и радикальный в том числе) является следствием возникновения проблем в обществе, тогда как в романе причина его туманна, и все сводится к анализу изуверских взглядов революционеров.
   Почему в романе у безобидного либерала, приживальщика, такой чудовищный сын? Ведь они не случайно родственники. Это странно. Разве только либерализм привел к появлению радикальной части революционеров? Роман неспроста начинается с подробностей биографии либерала Верховенского, с главы, где в  названии  присутствует очевидный ироничный оттенок. Все становится на свои места, если вспомнить биографию писателя. Его участие в безобидном либеральном клубе петрашевцев среди писателей, литераторов и ученых, главным преступлением которых станет чтение вслух письма Белинского к Гоголю, тоже закончится чудовищным образом – жуткой инсценировкой казни. Один из приговорённых к казни, Николай Григорьев, сойдет с ума. Вероятно, и Достоевский в процессе угрозы насилия получит сильный психологический шок, наподобие Стокгольмского синдрома. Только возникшей в результате стресса симпатией со  стороны жертвы к репрессивной царской машине, можно объяснить то, что революционеры в романе (на радость царским чиновникам) выставлены безбожниками и разрушителями, хуже убийцы Федьки, верующего в Бога. В романе (как и в фильме) младший Верховенский выглядит так, как будто приезжает покуражиться и повеселится. Но ведь у его прототипа была совершенно другая мотивация – свержение глыбы самодержавия.
   Почему двадцатисемилетний инженер, строитель мостов, имеет философский кругозор гимназиста? Кириллов впадает в крайности, он не в состоянии переварить либеральные идеи, эмоционально неустойчив, как ребенок. Становится аскетом и приходит к бредовой идеи самоубийства, обставленной нелепыми рассуждениями. Может быть, потому, что либеральные идеи упали на неподготовленную почву, посеяв великое смятение в отсталой, религиозной стране. «Пожар в умах» – так скажет губернатор. «…Вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, .., ядом… Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления», — упрекнет Шатов Ставрогина. В России просвещение не дало такого результата, как на Западе, где было отброшено религиозное миропонимание и принят единственный критерий познания человека и общества – разум. Поэтому Шатов так уверен: «Разум и наука вторичны».
    Вообще, роман «Бесы», сочетающий в себе памфлет, драму и философские рассуждения, – это настоящий клад для тех, кто не хочет видеть истинных причин трагической и неблагополучной судьбы России. В этом случае в ясный, объективный, исторический (социальный, классовый, экономический) анализ примешивается метафизика, религиозность и мистика, которые делают зыбкой почву для поиска истины.
     Не умаляя значения художественного вымысла, надо признать, что изображенные в романе революционеры очень далеки от реальных. Они скорее похожи на самых первых, реликтовых революционеров-нигилистов. Идеи младшего Верховенского по поводу Ивана-царевича на фоне немецкой классической философии, английской политэкономии и французского социализма кажутся просто первобытными. На самом деле большинство революционеров отвергало всякую мистику или религиозность. Они не искали бога или дьявола – революционеры  оперировали категориями диалектики, экономического материализма и классовой борьбы. На известном фото петербургского Союза за освобождение рабочего класса (1897) мы видим молодых революционеров (Ленин, Мартов и др.). Они прилично одеты, их лица излучают ум, спокойствие, уверенность, они в хорошей физической форме в отличие от «ветхих» членов государственного совета, изображенных в картине Репина «Мундирная Россия». Никто из них не напоминает фанатика Верховенского или одержимого Кириллова, страдающего бессонницей.
   Толстой в романе «Воскресение», прослеживая горькую судьбу Екатерины Масловой, шаг за шагом, честно и убедительно, с убийственной логикой показывает: пропасть между сословиями, полнейший отрыв бюрократии от народа, крайнюю нужду рабочих и крестьян, судебный произвол, тяжкую долю каторжан, жестокость режима в тюрьмах, острогах. В результате формируется страшная картина царизма, который неминуемо обречен. Надо заметить, что к моменту выхода романа, автора которого большевики назовут зеркалом русской революции, реформы Александра II длились уже почти сорок лет. Кстати, после прочтения романа, эпитет «поганое общество», употребленный Нечаевым, уже не кажется сильным выражением.
   Ничего подобного нет в «Бесах». Издевательство над новобрачными, осквернение иконы, пожары, слухи о поджогах, грабеж, падеж скота, прокламации, холера, недовольство рабочих закрытием фабрики – все это кажется каким-то необъяснимым, мистическим и служит скорее абстрактным фоном. «День праздника был назначен окончательно, а фон-Лембке становился все грустнее и задумчивее. Он был полон странных и зловещих предчувствий, и это сильно беспокоило Юлию Михайловну». Кстати, в фильме у персонажа-рабочего, который  жалуется на голод, сытая и круглая физиономия. Однако все происходящее (голод, болезни, грабежи) являлось не следствием импорта вредных западных идей, а результатом некомпетентных действий властей и агонии архаичной системы правления. Например,  правительство поддерживало экспорт зерна за границу любой ценой, бездумно не принимая в расчет случившийся неурожай, что привело к голоду в 1891-1892 годах. Сейчас многие льют слезы, оплакивая гибель царской России, словно это несчастный случай. А между тем предчувствие катастрофы ощущается почти во всей русской литературе. Повесть Куприна «Олеся» – эта история  любви, но тем не менее даже в ней отражены невежество и страшная бедность крестьян, их поголовная безграмотность, наглое вымогательство  властей.
    Нужно обратить внимание на одну нелепость в романе. К тому времени теория Маркса представляла собой очень авторитетное учение и по своей мощи, характеру, пониманию исторического процесса, учету социальных, классовых и экономических факторов не знало себе равных. Марксизм можно было критиковать, как и всякую теорию, но никакое другое учение тогда с ним не могло сравниться. В фильме марксизм  лишь упомянут, но при этом найдется место и для примитивного, узколобого «вульгарного материализма» (выражение Энгельса). Сочинения Фохта, Молешотта и Бюхнера найдут у  спятившего подпоручика. Сейчас эта «теория» ничего, кроме удивления и смеха не вызывает, но, наверно, и тогда все эти образованнейшие социал-революционеры, демократы потешались над этим бредом (Ленин, Ткачев закончили экстерном юридические факультеты университетов и, будьте уверены, купить диплом или ученую степень тогда было невозможно). Но Достоевский  намеренно использовал смехотворную, казусную теорию, чтобы революционеры выглядели настоящими  посмешищами. В фильме, кстати, разношерстное собрание, куда придет Ставрогин, тоже выглядит достаточно странно. «Заговорщики» напоминают комические персонажи.  Ставрогин на собрании не скрывает своего презрения к присутствующим.
    Ткачев верил в необходимость осуществить как можно скорее революционный переворот, пока еще только нарождаются формы буржуазных отношений, и самодержавие не осуществило новые реформы. Быстрый экономический прогресс и демократические преобразования делали революцию невозможной. Кто, скажите на милость, был виновен в том, что этого не произошло? Бомбисты-террористы? Нет, царское правительство все сделало для того, чтобы затянуть реформы и пустить под откос демократические преобразования. Однако надо учитывать, что капитализм того времени был лишен таких  привлекательных вещей, как высокий уровень пенсионного обеспечения и медицинского страхования. Восьмичасовой рабочий день, два выходных, гипермаркеты и переполненные европейскими пенсионерами всевозможные курорты – все это произойдет значительно позже. Можно обратить внимание на одну историческую деталь. С момента восстания декабристов (1825г.) – ясного сигнала царской верхушке  о неблагополучии всей системы  до первых фундаментальных реформ Александра II (1861г.) пройдет 36 лет. А ведь этот мятеж не был очередным дворцовым переворотом, он не был демаршем неблагодарных подданных. Восстание, которые совсем не походило на бунт отчаявшихся крестьян, ставило перед собой цель – отмену крепостного права, провозглашение конституции – смену общественно-политического строя. Так кто же откладывал реформы? Радикалы?
    За тупое, упертое нежелание осуществлять реформы правящий класс был жестоко наказан – его почти целиком выпихнули за границу. Россию покинули миллионы людей. Трудно представить весь ужас, который испытали наши соотечественники, разделив тяжелую участь эмиграции. Шаляпин, который в отличие от других, вынужденных работать в прачечных или гувернерами, мог всегда рассчитывать на достойный ангажемент. Однако даже поверхностное сравнение его портретов  с фотографиями периода эмиграции дает представление о трагедии целого народа. Вальяжный, сытый, расслабленный, немного спесивый, любящий щегольнуть, как это свойственно человеку из низов, оперный певец, изображенный на портретах Репина и Кустодиева, резко контрастирует с парижским фото – похудевшим и грустным Шаляпиным.
    А между тем фальшивая, несправедливая царская система рухнет со страшным треском исключительно под влиянием внутренних противоречий. Теракты, захлестнувшие Россию после контрреформ Александра III и  революции 1905 года, большого влияния не оказали. На месте сотен убитых чиновников и жандармов непрерывно появлялись новые, как череда градоначальников в «Истории города Глупова». Можно возразить: «Разве убийство Столыпина существенно не повлияло на ход российской истории?». Но, во-первых, не совсем ясно, кто стоял за убийством председателя Совета министров – революционеры или царская охранка, а, во-вторых, влияние на  принятие решений оказывали император, императрица, многочисленные члены августейшей семьи, Распутин, уйма недобросовестных лоббистов, и вся это агонизирующая среда растворяла толковые начинания любого реформатора.
     Откуда такая жестокость у радикальных революционеров? Ведь это люди с университетским образованием, студенты высших учебных заведений. Как так? Конечно, можно объявить их людоедами, садистами и на этом вопрос закрыть. Но вопросы встают один за другим. Например, почему они предпочли дворянскому благополучию и успешной карьере тернистый и непредсказуемый путь революционера? Что побудило Александра Ульянова, выходца из интеллигентной и благополучной семьи, молодого студента, золотого медалиста, подающего большие надежды, прийти к идеям террора и убийства императора?  Правда заключается в том, что их радикализм обусловлен тем, что для свержения самодержавия они безжалостны не только к другим, но и к себе. В отличие от либерала и болтуна Верховенского, который поговорит, поговорит и потом обиженно уйдет, террористы ставили на кон собственную жизнь. Революционеры прекрасно понимали, кто им противостоит и что их ждет – огромная армия шпиков и провокаторов, чудовищные пытки в застенках, виселица, кандалы, сибирская каторга, туберкулез.  Поэтому и убийство предателя Шатова это одновременно и акт устрашения (связать членов организации преступлением), и акт конспирации Якобинского клуба. Радикализм  можно объяснить и тем, что тогда многим революционерам казалось – царизм невозможно реформировать эволюционным путем, он невосприимчив к реформам – необходим его полный демонтаж.   К этому были основания. Во-первых, царизм крайне болезненно реагировал на любые либеральные инновации, а, во-вторых, создал мощную репрессивную систему преследования инакомыслящих. Чтобы ни у кого даже не возникало вопроса: «Кто здесь главный?». Критика царизма внутри страны  настолько подавлялась, что истинное положение вещей для руководства империи обнаруживалось лишь в результате  чувствительного поражения при внешнем  воздействии  (Крымская война, 1853-1856 г.г., война с Японией,1905г.).«Те, кто делает мирную революцию невозможной, сделают насильственную революцию неизбежной» – спустя много лет заметит Мартин Лютер Кинг.
   Революцию 1905 года никак нельзя представить, как сейчас любят выражаться,  «раскачиванием лодки». Требования и возмущение народа были абсолютно обоснованы. Унизительные поражения в войне с Японией, неслыханный демарш броненосца «Потемкин», стачки, забастовки по всей стране, «кровавое воскресение» ясно указывали на глубокий кризис системы. Чем все это закончилось – хорошо известно. Царизм развернул против народа настоящий террор. Л.Толстой в статье «Не могу молчать!» (1908) пишет: «Недавно еще не могли найти во всем русском народе двух палачей. Еще недавно, в 80-х годах, был только один палач во всей России. Помню, как тогда Соловьев Владимир с радостью рассказывал мне, как не могли по всей России найти другого палача, и одного возили с места на место. Теперь не то. В Москве торговец-лавочник, расстроив свои дела, предложил свои услуги для исполнения убийств, совершаемых правительством, и, получая по 100 рублей с повешенного, в короткое время так поправил свои дела, что скоро перестал нуждаться в этом побочном промысле, и теперь ведет по-прежнему торговлю».
    Вокруг «Спаса на Крови», построенного на месте гибели царя-освободителя от рук радикальных революционеров, сейчас установлены таблички с надписями деянии реформатора. Наряду с отменой крепостного права и развитием земств, можно увидеть табличку с надписью: «Ограничение телесных наказании». Спасибо большое!
    Есть еще один фактор, проливающий свет на жесткость и бескомпромиссность катехизиса Нечаева.  Шигалев внезапно категорически откажется принимать участие в убийстве, потому что это противоречит его программе. Разве не так же были нерешительны  декабристы? Тогда на Сенатской площади был реальный, может быть, единственный шанс убить царя и свергнуть самодержавие. Конечно, никто не знает, как в этом случае  повернулись бы дальнейшие события, но факт остается фактом – аристократы, рассуждающие об убийстве царя  на балах, за игрой в карты, на охоте или на тайных сходках  не смогли этого сделать – у боевых офицеров – героев 1812 года не хватило смелости.  Это всем революционерам стало ясно, этот урок был усвоен – для достижения цели необходима бескомпромиссная жестокость.
   Исследователи творчества Достоевского с трудом находят того, кто может быть прототипом Ставрогина. Для революционера у него нет ряда важных качеств – ясности взглядов и целеустремленности. Даже такой фанатик, как Верховенский, четко осознает, чего он хочет. Это может означать, что Ставрогин и не олицетворяет революционера, а символизирует совсем другое – само противоречивое общество, которое шарахается из одной крайности в другую, верит и в черта, и в бога, погружается то в разврат, то в схиму. И, собственно, взаимоотношения Ставрогина и Верховенского отражают восприимчивость  и податливость общества к радикальным революционным идеям. Верховенский, осознавая  грубость революции, хочет облагородить ее красотой аристократа. Но при этом, прекрасно понимая слабые места Ставрогина, угождает его похоти. Ставрогин, не лишенный благородства, в свою очередь, понимает неотвратимость революционных перемен, но ужасается подлости и методам их достижения. Он остается нейтральным в трагических событиях, как и значительная  часть общества, пассивно наблюдающая (как это не редко происходит в истории) за революционными событиями.
   Природа общественного кризиса ясна. Он происходит всякий раз, когда идеи, положенные в основу стабильности, прогресса, развития устаревают (все течет, все меняется). Это создает дисгармонию в обществе, возникают глубинные противоречия. И всякий раз, когда это случается, когда нет свежих идей, человек ударяется в мистику или религию.Так происходит и на этот раз. Ставрогин приходит к Тихону.
  На фото начала 20 века мы видим грандиозный молебен, известный церковный иерарх ведет богослужение. Кажется, весь Петербург стоит на коленях. Это не поможет, Россию разорвет гражданская война.  В Евангелие от Матфея (Нагорная проповедь) Христос  говорит: «.. пойди, прежде примирись с братом, и тогда принеси дар твой (к жертвеннику)». То есть, дела первичны, а посещения храма вторичны. В России, стране с огромным количеством храмов и прихожан, все произошло точно наоборот. Общество не смогло примириться и разразилась братоубийственная гражданская война.
   Роман Достоевского называют романом-предсказанием. Но дело в том, что террор (белый и красный), который произойдет позже, возникнет не по желанию горстки революционеров, не по взмаху дирижерской палочки Верховенского, не как решение комитета или съезда партии, а в результате экстремального состояния общества – гражданской войны. До этого состояния общество доведут не только бесы, но прежде всего консервативная, архаичная система правления – царизм. Плотина, которая сдерживала народный гнев, накопившийся за столетия унижений и эксплуатации, рванет так, что мы до сих пор ощущаем этот ужас. «Чуть только я прочел в газетах о бурлаках г. Репина, то тотчас же напугался, – писал Достоевский. – Даже самый сюжет ужасен: у нас как-то принято, что бурлаки всего более способны изображать известную социальную мысль о неоплатном долге высших классов народу... К радости моей, весь страх мой оказался напрасным: бурлаки, настоящие бурлаки и более ничего. Ни один из них не кричит с картины зрителю: «Посмотри, как я несчастен и до какой степени ты задолжал народу!». И уж это одно можно поставить в величайшую заслугу художнику». Здесь интересны два момента. Во-первых, мысль о неоплатном долге и, во-вторых, испуг Достоевского – он словно предчувствует, что правящему классу (он называет его высшим) придется сполна платить по счетам.
   В картине Репина «17 октября 1905 года» есть несколько персонажей, имеющих сходство с реальными людьми: филолог М.Прахов (слева), актриса Л.Яворская (с букетом), критик В.В.Стасов. Но в картине среди ликующих курсисток, студентов, профессоров, рабочих есть персонаж, который явно не разделяет всеобщего восторга. Он стоит за гимназистом в фуражке. В.Розанов в известной  статье, где почти всех изображенных на картине считает идиотами, описывает его так: «Но еще лучше, в форменном пальто, чиновник лет 45, с крепко сжатыми губами и богомольно смотрящими вперед глазами!». Этот  персонаж имеет очевидное сходство с автором «Бесов» и как раз не особенно возвышается над гимназистом. «Невысокого роста... Достоевский отличался...» (www.peoples.ru/art/literature/poetry/contemporary/dostoevsky). Его реакция на провозглашение свободы слова, личности, собраний по понятным причинам весьма сдержанная.
   Действие «Бесов» начинается ранней осенью – во время, когда еще солнечно, но утром уже свежо, прохладно. Леденящий мороз впереди.


Рецензии