Провинциальная хроника мужского тщеславия

Жизнь человеческая – ложь. За всякой улыбкой
таится зевота, за всяким восторгом – проклятие,
за всяким удовольствием – отвращение, а от
сладкого поцелуя остается на губах томящая
жажда новых наслаждений.
Г.Флобер



ВСТУПЛЕНИЕ

Люди навсегда привержены к тому времени, когда их любили, а, главное, когда они любили. Я принадлежу к прошлому – такому понятному, простому и бесконечно близкому, но безвозвратному, недосягаемому и скраденному ветхой памятью. Прощально-обстоятельный восторг воспоминаний воскрешает все оттенки мужской радости, где главный персонаж, сильно смахивающий на автора, на протяжении всей жизни много и охотно пьет и занимается любовью с множеством женщин. Роман состоит из цепочки новелл, где сочинитель, похоже, задался целью совратить своего героя. Он отметился тем, что чувствовал, видел, слышал, и распоряжался не только своей жизнью, но и жизнью окружавших его женщин. А чем, собственно, шалопайские шараханья юности хуже горьких прозрений зрелости? И то, и другое было в нашей жизни.  Текст от «я», на мой взгляд, в данном случае более уместный – у читателя не возникает сомнения, что писатель мог видеть то, что описывает. Богатство впечатлений, воспринимаемых мною, было огромным, но они почти все располагались на поверхности физического тела, само же «я» – где-то в середине, глубоко укрытое и не всегда внятно обозначенное в оценке тех или иных событий или людей. В романе запечатлено мужское начало, и не только в животно-биологическом контексте,  но и в попытке – пусть не всегда удачной – найти свой нравственно-духовный мир. Смело, порой дерзко, соединяя высокое с низким, необычное с будничным, иногда (по понятным причинам) заходя в Зазеркалье, но будучи предельно откровенным, я, надеюсь, войду в твою зону доверительности, мой читатель.
И всё же роман о любви. Любви начальной и любви зрелой, любви плотской, земной, и любви платонической, всякой. В любви раскрываются герои романа, и ее краски становятся разными по цвету, колориту, насыщенности. В произведении мы увидим  скопление мыслей и чувств, порой неподвластных здравому смыслу, и, в то же время, прикрытых маской повседневности.
 
I

Мы по соседству жили и любили,
Мои ладони бережно так плыли
У девочки по трепетной груди.
И тайна ожидала впереди.

   Лишь одно упоминание о юности всегда доставляло мне почти физическую боль. Я никогда не задавал себе дурацких вопросов о смысле бытия, а просто жил, впитывая в себя все ароматы и краски окружающего мира. Не было никаких "почему", "зачем", "откуда". Пульс моего тела совпадал с заданным ритмом Вселенной.
 Мяч после Витькиного удара со свистом пролетел выше импровизированных футбольных ворот, стойками которых служили стволы сливовых деревьев, и, сбив с цветущих веток розовые лепестки, плюхнулся в чужой огород на грядки с рассадой. Незамедлительно, словно свисток арбитра, прозвучал пронзительный фальцет хозяйки двора:
  –  Когда это кончится, ироды окаянные?! Все всходы поломали своим футболом, – она осторожно, словно бомбу, взяла мяч, который стал ее очередным трофеем.
– Я  вот все родителям расскажу.
 Угроза не совсем убедительна, ибо кто боится родителей в шестнадцать лет, но все же, понурив головы,  мы нехотя побрели прочь.
– Уже за девками пора бегать, а они все мячики гоняют, – донеслось вслед.
Соседка словно прочитала наши мысли.
  Что-то непонятное творилось с нами в последнее время. После игры в футбол или купания на озере мы, причесав непослушные вихры и надев чистые рубахи, шли в парк. Шли не затем, чтобы кататься на аттракционах или лазать по деревьям за сорочьими яйцами, а чтобы встать на главной аллее парка в круг и, передавая друг другу единственную сигарету, созерцать проходящих мимо девушек.
Кто-либо из нас одаривал очередную жертву сальным комплиментом, и все дружно ржали. Я тогда не понимал, что происходит: один лишь взгляд на молодую, красивую  женщину приносил удовольствие (кстати, эта невинная привычка – любоваться красивыми женщинами – сохранилась у меня и поныне). Каким-то образом у меня появилось несколько порнографических открыток, и, время от времени тайком рассматривая их, я чувствовал, как горячий мед желания растекался внутри моего живота. Заблудившаяся сексуальная энергия искала выхода.
Банальная фраза, банальное событие: я увидел ее. Вернее, раньше мы встречались десятки раз, но кто станет говорить о хлебе, когда он сыт? Это была Лена Котельникова, жившая по соседству со мной. Ходила она порхающей походкой, опустив голову, отчего ее светлые волосы закрывали снежно-перламутровое лицо, но когда она поднимала взор, то ненадолго показывала из-под длинных ресниц пронзительно-холодные  голубые глаза. Свои пухлые губки она почти всегда сжимала, а когда улыбалась, то на щеках возникали очаровательные ямочки. Такой, наверное, была Ева до совершения греха. За ее подростковой угловатостью скрывалось отшлифованное многими поколениями очарование неприступной русской красавицы. Однако пока Лена оставалась замкнутой, стеснительной, скованной, не подозревающей, что через несколько лет мужчины, плененные ее совершенством, будут падать ниц, касаясь  платья, лишь бы любым способом заполучить благосклонность этой женщины. А сейчас...
  А сейчас весна пришла на нашу тенистую улицу, эта страстная соблазнительница, гонящая мысли и рождающая пылкие юношеские фантазии и желания.
  Итак, надев чистую и наглаженную рубашку, я отправился к своим друзьям, чтобы в очередной раз "приятно" провести вечер. Приятели мои уже собрались  в парке, и я, насвистывая незатейливый мотив, прохаживался по остановке в ожидании трамвая. Лена неспешно шла, наклонив голову; ветер белокурыми протуберанцами вздымал ее волосы. Я  понимал, что каким-то образом должен показать ей: она меня заинтересовала. Мой опыт флирта был ничтожно мал, посему я не придумал ничего лучшего, как преградить ей дорогу. Она попыталась обойти меня. Шаг вправо, шаг влево. Я синхронно повторил ее движения. Почему по прошествии многих лет я помню этот взгляд? Взгляд, который разбудил мое первое чувство к лучшей половине человечества. Откуда в глазах этой четырнадцатилетней девочки столько кокетства, обещания, глубины? А может быть, я только хотел все это видеть...
   – Ты куда? –  я был искренне убежден, что мой вопрос звучит вежливо.
   – Домой, – она опустила глаза.
Запас светских вопросов был исчерпан, и я тупо уставился на матовые от пыли носки своих башмаков.
  – Ну, я пошла.
  – Угу, – я великодушно уступил ей дорогу.
  Мы учились в одной школе и посему виделись довольно часто. Желание "случайно" встретить друг друга, очевидно, было взаимным, так как мы, с регулярностью перемен между уроками, сталкивались нос к носу, то в школьном буфете, то в библиотеке, то на спортплощадке. При этом она и ее подружка  прыскали в ладошки и, резко развернувшись, убегали. Вскоре мы с Леночкой стали передавать друг другу письма, – посредством бумаги общаться было несколько проще, – в которых полунамеками выражали свои едва проснувшиеся чувства. Хрустящий, пахнущий ландышами голубой конверт, с красным гербом СССР в правом углу, я вскрывал дома перед сном с ощущением  тихого счастья. По вечерам, держась за руки, мы гуляли по благоухавшим от цветущих деревьев улицам. Несмотря на приближавшиеся выпускные экзамены, учиться я стал хуже – биологический позыв оказался намного сильнее тяги к образованию. Уже тогда можно было сделать вывод, что женщина является препятствием в любом деле. Мои приятели, несколько раз увидев меня прогуливающимся с Леной, без обиняков спросили, "имел" ли я ее, употребив при этом неблагозвучное слово. Я неуклюже отшучивался, и они, совершенно справедливо, пришли к выводу, что не "имел", опять же не утруждая себя выбором синонима. Очень многие вещи о физической любви в то время узнавались в подворотне и на базаре, где из-под полы  можно было купить порнографические журналы и открытки. Видя мою неопытность в этой сфере, друзья принялись наперебой объяснять основные принципы техники секса, то есть, прошу прощения, любви, так как в СССР тогда секса не было. И вот, по моему глубокому убеждению, обогащенный громадными теоретическими познаниями в названной области, я отправился на очередное свидание с непоколебимой целью стать, наконец, мужчиной. Мне до сих пор  неловко перед Леной за тот злополучный вечер.
   Она сразу почувствовала мое особое, наступательное, настроение и от предложения прогуляться к берегу озера категорически отказалась. Но я догадался, и с тех пор усвоил на всю жизнь, что в отношениях с женщинами отказ не следует понимать буквально, а посему, еще крепче сжав руку своей юной пассии,  уверенно повел ее к древу грехопадения.
  Темно-синий бархат неба дробился мириадами  желтых звезд, сладкий запах цветущей акации дурманил голову. Оглушительно квакали лягушки, очевидно, занимаясь тем же самым, что собирался делать и я со своей возлюбленной. Всё опьяняло в этот прекрасный поздний вечер: теплый, пахнущий молодой листвой воздух, доносящиеся из садов соловьиные трели и наша неожиданная близость. Мы сели на брошенный  в траву мой пиджак, и, не откладывая  дело в долгий ящик, я решил раздеть мою подругу. Каким-то неуловимым, но непротиворечивым образом эта мысль перетекла в действие. Неуклюжим безотчетным движением я притянул Лену к себе и неумело поцеловал в губы.  В ее открытых глазах отражались небесные звездочки. Когда я ее целовал, она не отворачивалась, но и не отвечала на поцелуи и лишь вздыхала как-то особенно трогательно – часто, глубоко и покорно. В наших действиях не было ни желания, ни страсти, ни особой нежности. Тело мое дрожало, словно в ознобе. Ощутив гладкую, теплую нежность девичьей кожи, я, с молчаливой требовательностью, стал торопливо освобождать девушку  от мешающих одежд. Лена женственно-уступчиво не сопротивлялась. Действия двух неопытных любовников, скорее всего,  похожи на первое выступление на льду двух начинающих фигуристов – они обречены на неудачу. Все закончилось так быстро, что я ничего не успел ощутить, или почти ничего.
  Лена молча надела платье. Чувство стыда, неловкости, сожаления о содеянном овладели мною. Вот уж воистину – исполнение враг желания. Не проронив ни слова, мы дошли до ее дома. Буркнув "пока", она скрылась за калиткой. Несколько дней мы избегали друг друга, а случайно увидевшись,  перебрасывались ничего не значащими фразами и старались не смотреть друг на друга. Наши отношения плавно пошли на убыль; у меня начались выпускные экзамены, а  Лена уехала на каникулы из города к родственникам. Когда ты слишком молод, чтобы бриться, оптимизм – вполне естественная реакция на неудачу. Я воспринял любовное фиаско даже с каким-то облегчением и снова принялся с неистовством гонять футбольный мяч. Однако теперь уже с видом знатока оценивал в парке проходящих мимо девушек.


II



Я не знаю иного наслаждения, чем познавать.
Пифагор.

   У наших соседей появилась квартирантка, и вскоре мы с ней случайно встретились на улице.  Ненавязчивая бижутерия, минимум косметики делали ее заурядное лицо миловидным и даже привлекательным. У нее была короткая стрижка, лишь длинная челка почти закрывала глаза цвета финика. Нос с горбинкой и темные волосы придавали ее внешности особый шарм. Она была невысокого роста, но обладала чрезвычайно рельефной фигурой. Несколько полноватые, но не толстые ноги (знатоки поймут нюанс), как правило, украшали туфли на шпильках.
Увидев квартирантку в первый раз, сосед дядя Коля изрек:
    – Женщина что надо! Спереди посмотришь – обнять хочется, сзади посмотреть – хочется, чтобы обняла она.
Я никак не мог понять разницу, но дядя  Коля докурил беломорину и, смачно сплюнув на бычок, доходчиво объяснил:
   – Балда! Одно дело, когда ты хочешь женщину, но совсем другое, - он многозначительно зацокал языком, – когда она хочет тебя.
  – А если оба хотят друг друга? – задал я на первый взгляд дилетантский вопрос.
  – Ну это... – мой более искушенный в альковных делах собеседник лишь развел руками, не находя других слов. Да и, думаю, не нужны они в данном случае.
Имя ее было бесполо и космополитично – Евгения.
Вскоре я знал о ней очень многое. Ее жилищная хозяйка как-то зашла к нам на чашку чая и поделилась с мамой впечатлениями по поводу квартирантки. Из их разговора я узнал, что Жене двадцать три года (Боже, на целых пять лет старше меня!), она заканчивает филологический факультет университета и живёт в одном из городов края.
  – Очень вежливая, аккуратная, но странная какая-то, – соседка понизила голос до шепота, покосившись в сторону моей комнаты, – каждое утро, на рассвете, берeт ведро холодной воды, идет в сад, раздевается донага и льет эту воду на себя.
  – А, это "детка", по Иванову, – сказала мама. – Видишь, как хорошо выглядит.
  – Какая детка?  Ей замуж уже давно пора, за Иванова или за кого другого, но пора, – соседка возмущенно брякнула чашкой о блюдце.
Этого я пропустить не мог.
Через день, заявив маме, что иду на рыбалку, я завел будильник на четыре часа утра.
 Воздух был наполнен сладким ароматом лета. Птицы, соревнуясь друг с другом в изысканности, пели брачные рулады. Влажный серый рассвет скрывал истинные цвета предметов и растений. Осознание греховности затеи и предвкушение особого зрелища взбудоражили меня.
Поеживаясь от утренней прохлады, я затаился в малиннике. Тихо ступая босыми ногами по тропинке, Женя подошла почти вплотную ко мне и, поставив ведро с водой на землю, сбросила с себя ситцевый халатик. Я вжался в пахнущую прошлогодними прелыми листьями траву. Шум выливаемой воды успокоил – я остался незамеченным. Первые лучи восходящего солнца, скользнув по верхушкам деревьев, осветили сад. Девушка, закрыв глаза, стояла словно Аврора; капли воды, стекая с ее тела, переливались всеми цветами радуги. Я судорожно сглотнул, сердце мое готово было выскочить из грудной клетки. Такое красивое женское тело я видел впервые. Улыбнувшись, Женя небрежно перекинула халатик через плечо и, взяв ведро, направилась к дому. Она шла не спеша, демонстрируя свои совершенные формы. Прав дядя Коля – так захотелось, чтобы она обняла.
  Ночью я долго не мог уснуть, ворочаясь в постели  – образ ее обнаженного тела не давал покоя моему возбужденному сознанию. Подглядывать за Женей я больше не решался, боясь быть замеченным, тем более, что при встречах со мной она странно улыбалась.
   Как-то вечером меня окликнула соседка, сказав, что квартирантке привезли стиральную машину и надо помочь внести ее в дом. Мы с Женей занесли агрегат в ее крохотное жилище. Оно отличалось скромностью, чистотой и каким-то необыкновенным уютом. На столе, покрытом чистой белой скатертью, аккуратными стопками лежали книги и тетради. Небольшой букет чайных роз в простенькой вазочке дополнял ученическую идиллию. Кровать, застеленная розовым покрывалом, платяной шкаф, да магнитофон на тумбочке. Вот и все предметы, которые составляли незамысловатый интерьер.
Женя устало выдохнула и села на стул в углу комнаты.
   – Чаю?
   – Можно и чаю, – неуверенно ответил я,  перелистывая книгу, взятую со стола.
Когда после нехитрых приготовлений мы принялись за чайную церемонию, она спросила:
   – Ты слышал библейскую легенду о Сусанне и старцах?
   – Нет, не слышал, – я искренне помотал головой.
   – Неоправданно жестокая и несправедливая история о том, как двух стариков наказали за то, что они, спрятавшись в зарослях, – Женя на секунду задумалась, – кажется, малины, наблюдали за купающейся красавицей Сусанной, – она звонко расхохоталась. Лицо мое пылало, лоб покрылся испариной, опустив глаза, я снова принялся перелистывать книгу и, уронив ее на пол, вовсе стушевался.
   – Да не переживай ты, я не в обиде. Более того, благодаря тебе я испытала чувство, знаешь, когда ... – она махнула рукой и взяла чашку, – нет, я, пожалуй, не смогу объяснить. Во всяком случае, сейчас.
Я  взглянул на нее. В ее глазах полыхали золотые огоньки. Неловкость моя и страх куда-то исчезли.
   – А каким образом наказали этих несчастных старцев?
   – Вот таким ты мне больше нравишься, – улыбнулась Женя. – Женщины одинаковы в своих пристрастиях – они обожают находчивых и смелых мужчин. Я подумаю, как тебя наказать, а сейчас иди, мне надо заниматься.
И когда я был уже в дверях, добавила:
   – Заходи в гости, старец.
– А сегодня вечером можно?

    Наши тела трудолюбиво двигались по пути  к блаженству. Женя время от времени укрощала мой гусарский пыл.
   – Не спеши, глупенький. Само путешествие всегда лучше конечной цели, – шептала она.
Я с трудом подчинялся, но чувствовал, что это правда. Но вскоре необыкновенная тяжесть навалилась мне на плечи, сдавила голову, шею, туловище и стремительно двигалась все ниже и ниже. Я знал, что тяжесть эту уже не удержать, она вдруг сорвалась куда-то вниз, отхватывая что-то значительное от моего тела. Я пытался удержать невидимый звонкий фрагмент, но он  увлек меня за собой. Я летел сквозь шумный калейдоскоп неведомых раньше красок – сложных, ярких, не запоминающихся – и плюхнулся в материальное пространство Жениных объятий. Она говорила что-то невразумительное,  все еще обхватив руками мою шею, но я и не пытался ничего понять – любые слова сейчас были бессмысленны. Вновь и вновь я повторял это фантастическое путешествие, но с каждым разом краски блекли, и мир становился все реальнее. Ласки Жени были разнообразны, и некоторые из них несколько обескураживали меня. Видя мое замешательство, она прошептала:
   – Ласки, рожденные любовью, не могут быть развратными.
   – А ты меня любишь?
Женя ладонью прикрыла мне рот и притянула к себе.
В открытое окно бесцеремонно заглядывали сиреневые звезды. Темноту ночи наполняло стрекотание цикад. В комнате витал запах цветущих во дворе левкоев и лилий, простеньких духов  и еще чего-то необъяснимого, волнующего, магического.
   – Ну вот, я научила тебя, как быть неестественным, – она пальцами теребила мою шевелюру.
– Как это? – не понял я.
   – В первый раз ты был неудержим, горяч, темперамент твой полыхал как жерло вулкана. Не думая о следующей секунде, рассудок уступал место страсти, которой зачастую так не хватает рациональным мужчинам.
   – Постой, Женечка, ты ведь сама сдерживала меня!
   – Видишь ли,  в этом и заключается все противоречие любого познания. Человек чувствует и любит сердцем, а ум постоянно сомневается, анализирует, имея ответ на любую ситуацию, он неискренен, неправдоподобен; наш разум и познание неестественны, – она взглянула на мои вытаращенные от изумления глаза и рассмеялась. – Ты понял меня?
Я неуверенно кивнул и снова ее обнял, такую близкую и понятную, словно часть самого себя.
Когда во дворе утихали все звуки, гасли окна, почти каждую ночь я пробирался в комнатку Евгении, и самые значительные уроки в моей жизни продолжались почти до рассвета.

    Женя исчезла так же внезапно, как и появилась.
   – Да не переживай ты особо, найдешь себе помоложе, – соседка дала понять, что знает о наших отношениях.

Вечером я бесцельно бродил по двору и несколько раз по привычке намеревался перепрыгнуть через забор. Мысли путались в голове, и мне было совершенно непонятно, почему Женя уехала так внезапно, даже не попрощавшись. Вдруг мне вспомнились ее слова: "человек чувствует и любит сердцем, а ум постоянно сомневается".
Я прислушался к своему сердцу: оно молчало.



III

Любовь можно назвать
трижды вором – она не спит,
смела и раздевает людей догола.
Диоген.
 

     Если вы не знаете Юлиану Краснополянскую, то вы не видели оставшихся в живых красивых женщин. Можно посвящать трактаты о красоте Елене Прекрасной, ломать руки от тщетности увидеть в здравии принцессу Турандот и, пополнив запасы валидола, рыдать о безвременно ушедшей в мир иной царице Савской. Увы, эти светочи и образчики чарующей дамской красоты давно пересекли Стикс. Но Юлиана Ивановна-то, слава Богу, жива! Хотя ей уже тридцать лет. Как я сочувствую мужчинам, не видевшим воочию госпожу Краснополянскую (и втайне злорадствую). Мне, восемнадцатилетнему юнцу, и то понятна мощь и виртуозность первой красавицы курортного городка Геленджика. А уж представляю трепет и вожделение зрелых мужей и параноидальных ловеласов. Юлиана Ивановна хрупкая трепетная брюнетка. Короткое каре с кокетливым хохолком на очаровательной головке подчеркивает строгость и едва уловимую вульгарность, которые вкупе образуют тот самый женский магнетизм, от которого постанывают словно спущенные с цепи мужчины, постоянно вьющиеся подле ее кабинета. В глазах женщин, обладающих повышенным либидо, заманчиво-зловеще полыхают рубиновые огоньки. Светильники женской притягательности находятся в глубине очей и скользящим взглядом мужику-обывателю этих факелов порочности не узреть.
Я стараюсь отвести глаза от взора начальницы. Да, чуть не забыл: я  служу у госпожи Краснопольской простым курьером. Вообще-то зовут меня Василием, но Юлиана Ивановна постоянно забывает мое имя.
     – Григорий (это она мне), отнеси пакет в издательство. Только на девок не глазей, да побыстрее, пожалуйста, – и тут же забывает о моем существовании.
Едва вернувшись, с порога слышу милый моим ушам фальцет:
     – Миша, ты сигареты купил?
В недоумении пожимаю плечами.
       – Нет, я определенно уволю этого мальчишку.
 Должностей у Юлианы Ивановны уйма, но она виртуозно справляется со всеми. Прежде всего, Краснополянская возглавляет методический центр эстетического воспитания молодежи.
       – Ну, уж я научу их уму-разуму, – глаза ее загадочно сверкают.
Остается только догадываться, чему научит юную поросль моя прекрасная начальница…
О чем-то задумавшись, Юлиана Ивановна вертит в руках шариковую ручку. В ее длинных изящных пальцах, словно в лепестках хризантемы, порхает эта желтая ручка – шмель, собирающий нектар с дивной перламутровой кожи.
      – Тебе что, Евгений, заняться нечем? – она ловит мой завороженный взгляд. – Приготовил бы мне кофе, что ли…
Что-либо делать лично для нее мое почти вожделенное занятие.
         Есть у госпожи Краснополянской тайная и самозабвенная страсть – Юлиана Ивановна самодеятельный художник. Она тоже убеждена, что в человеке должно быть все прекрасно… Хотя содержание полотен моей очаровательной начальницы, мягко говоря, не всегда соответствует догматам великого классика. Она пренебрегает законами композиции, перспективы, цветового колорита или, скорее всего, не подозревает об их существовании. Хотя дело тут вовсе не в отсутствии образования, техники, а может и таланта. Главный критерий подобных картин, со слов автора – это состояние души. Наивность этих холстов, их неискушенность – качества, совершенно непригодные для жизни, бизнеса, но самому художнику работы приносят крайнее творческое удовлетворение. Очередной поклонник  Краснополянской, искренне полагая, что изрекает изысканный комплимент, внимательно изучив полотна Юлианы Ивановны, вещает:
       – Вот вы, такая начитанная, эрудированная женщина, блеск ума и красоты, и вдруг, – он пренебрежительно тычет пальцем в сторону картин, – и вдруг это…
         – Понимаете, дорогой Иван, простите, кажется, Григорьевич, долгое время притворяться интеллектуалом очень трудно и вредно для мозгов, – парирует воспитатель юношества.
Краснополянская никогда не прислушивается ни к чьему мнению, говоря, что это господствующее заблуждение – придавать какое бы то ни было значение посторонним замечаниям.

Жизнь в методическом центре по эстетическому воспитанию молодежи текла своим чередом: Юлиана Ивановна блистала своей красотой и лубочной живописью, молодежь училась чему-нибудь и как-нибудь, а я верно и добросовестно служил в первых рядах работников отечественной культуры, безнадежно вздыхая о своей начальнице.


Поиск моделей и пейзажей для творца всегда считается одним из важнейших компонентов в изобразительном искусстве.
       – Как мне осточертели эти унылые городские ландшафты, – частенько сокрушалась Юлиана Ивановна, – однообразные серые домики, одно море  кругом, – тоном погибающего ямщика почти заголосила Краснополянская. – Ну не Айвазовский же я!
         – А у меня дача в восемнадцати километрах от Геленджика, – вдруг брякнул я. – С голубятней, озеро невдалеке, – и покраснел от смущения.
           – С голубятней, говоришь, – призадумалась начальница.
        Старенький «Москвич» Юлианы Ивановны, поднимая клубы пыли, мчался по грунтовой дороге, словно танк перед крупным сражением.
Место действительно было красивым. Среди гор, на небольшом холме, изумрудном от молодняка сосенок, стоял деревянный домик моего давно усопшего деда, с возвышающейся над кровлей голубятней. Голуби, увидев меня, заворковали, засновали по насесту и, очевидно, от радости, взмыли в серо-голубое небо. Невдалеке виднелось небольшое озеро, почти полностью заросшее камышом. В принципе какая разница для художника примитивиста, какой перед ним пейзаж – седые пирамиды в долине Гизы, томное шуршанье олив Адриатики или заброшенный свинарник на юге Костромской губернии. Но замыслы! Кто поймет замыслы творца и надо ли их понимать?
Совершенно забыв о присутствии хозяина, Краснополянская, вооружившись этюдником, не удосужившись даже переодеться, устремилась на голубятню, откуда открывался хороший вид для этюда. Пошатнувшись от столь рьяного нашествия, ветхое сооружение все же выстояло, и миниатюрная художница, отмахиваясь этюдником от надоедливых птиц, уверенно продолжала свой  путь наверх (в данном контексте не к славе). Насколько это возможно, она довольно  целомудренно чертыхнулась, зацепившись колготками за торчащий из доски гвоздь (не верьте рекламе фирмы «Ле Ванте» о крепости ее продукции). Голубей собиралось все больше, создавалось впечатление, что их репатриировали с площадей Рима, Парижа, Лондона. Время от времени они своеобразно выражали свою радость, и вскоре черный костюм Юлианы Ивановны несколько изменил свой цвет.

          Вы когда-нибудь открывали этюдник перед работой? С таким траурно-торжественным видом открывают ящики с дуэльными пистолетами. С подобным вожделением сбрасывается брачное покрывало перед первой ночью. Со схожим нетерпением, дрожащими руками отвинчивает пробку с похмельной бутылки пьяница. Я смотрю на свою начальницу, как на морскую пену, уже становящуюся прекрасной  Афродитой. И вот этюдник установлен на ножки, к нему прикреплена бумага, на палитре радугой блистают краски. Кисти, зажатые в побелевших от напряжения пальцах Краснополянской, словно мечи, направленные на невидимого врага. И взгляд… Я где-то видел этот взгляд… Так смотрела Юдифь на отсеченную голову Олоферна.
Я любуюсь своей тайной возлюбленной. Первый взмах кисти, как удар клинка и…
      – Николай, ну что ты стоишь, как истукан! Принеси воды. – Юлиана Ивановна смотрит на меня презрительно, как на нечто неорганичное, совершенно неуместное в данной ситуации.
Как известно, акварельные краски разводятся водой, и, схватив какую-то фляжку, я со скоростью спринтера устремляюсь к озеру. В несколько прыжков достигаю водоема, наполняю сосуд водой и с утроенной энергией буквально взлетаю наверх к очаровательной художнице. Пытаюсь уловить благодарный взгляд, протягиваю ей фляжку и… архитектурное сооружение конца  девятнадцатого века, не выдержав напора любви к искусству и просто любви, с треском ломающихся досок, шумом взлетающих многочисленных голубей и истошным воплем Краснополянской рушится и вместе с любителями примитивизма летит вниз, в болото.
Вы, наверняка, видели злой женщину, которую любите и, согласитесь, от этого она становится еще прекрасней.…
Мы сидим на берегу грязные, беспомощные, разочарованные в устройстве мироздания.  Вода в озере еще холодная, – был конец апреля, – ванной или душа в доме у деда не было. Ехать же в таком виде в город было, по крайней мере, неэтично.
Эврика! Ведь в конце сада стояла старая деревянная банька. Пострадавшая художница раздраженно покосилась в мою сторону – чем это вызван необоснованный оптимизм ее курьера? Но я уже мчался к низенькому покосившемуся строению. Вскоре сизый, ароматный дымок от сосновых поленьев весело клубился над беспокойными камышами. Я натаскал воды из озера, смыл с полок многолетнюю пыль и даже для запаха заварил в котелке мелиссу с мятой. Крохотное помещение нагрелось очень быстро, и я позвал свою начальницу.
– Купайтесь, Юлиана Ивановна, – я распахнул перед ней скрипучую дверь. – А потом я.
Она, как мне показалось,  с испугом заглянула в баньку. Густой пар почти скрывал льющийся из подслеповатого окошка дневной свет. Огонь, бросая алые блики на темные стены, гулко гудел в потрескавшейся печи. В ржавом железном котле зловеще клокотал кипяток.
– Я не пойду сюда одна. Принеси из дома простыни.
Мы сидим на полке и, время от времени, плещем на себя холодную воду. Жарко. Что-то интимно-доверительное уже связывает нас – нелепые, накинутые на голое тело, как римские тоги, простыни, игривые, если не сказать, томные взгляды, да и сама атмосфера бани, где лишь мы вдвоем, располагает к раскрепощенности. Ведь накидки эти придется снять – не в них же купаться.
– Отвернись, – Юлиана Ивановна словно читает мои мысли. – Не на улицу же тебя выгонять.
Я утыкаюсь носом в пахнущую древесной смолой бревенчатую стенку, и моя плоть стремительно наполняется сладостной тяжестью. «Не думать о ней, только не думать»! – мысли, слепо наскакивая друг на друга, роятся в голове.
– Спинку-то потри, – интонацию голоса Юлианы Ивановны трудно назвать целомудренной. Ее внешняя и интеллектуальная недосягаемость становится всё призрачней. Я поворачиваюсь к ней лицом и застываю в секундном замешательстве – розовое,  распаренное совершенное тело вводит меня в ступор. В моем понимании ещё коренилось мнение, что женщины скромны, стыдливы, застенчивы, и чтобы «уломать» любую из них, нужна незаурядная изобретательность и определенная смелость. Наивный…
– Ну, что же ты? – Юлиана Ивановна поворачивается ко мне лицом. Глаза у нее томные, с поволокой, даже страстные. Я подхожу к ней вплотную.
Пылкий поцелуй останавливает мое дыхание и сбрасывает все комплексы. Она касается меня руками, гладит шею, плечи. Осторожно-сдержанными  ласками Юлия Ивановна вводит меня в то состояние страсти, когда  дрожит тело и нельзя совладать с собой. Она медленно распаляет мою чувственность, не позволяя трогать ее ниже талии. Юношескими, крепкими руками я мну ее груди и понимаю,  что имею дело с подлинной страстью, а не с ее имитацией. Юлиана Ивановна неспешно и обстоятельно руководит моим телом – усаживает меня на лавку и, взгромоздившись мне на колени, обхватывает  ногами мою талию. Через мгновение мы становимся одним целым.
То, что происходило в этой крохотной баньке никогда не сотрется в моей памяти, ибо такого наслаждения я не испытывал ни до Юлианы Ивановны, ни после неё.
Сознание уже совершенно покидает меня, когда, наконец, она позволяет мне ускорить движения, и мир, пошатнувшись, летит в полыхающую разноцветными огнями бездну. Укутанный клубами пара и сладостной истомой, я  лежу на полке,  а чудная Юлиана Ивановна гладит мое тело и что-то невнятно шепчет. Наскоро обмывшись,  мы перемещаемся в комнату, где с юношеским задором я повторяю близость со своей начальницей. Потом еще… И еще…
Светает. Прозрачно-серебристый туман висит над водной гладью. За окном соловьи выдают последние предрассветные трели, с озера тянет прохладной свежестью. С разрушенной голубятни доносится любовное воркование просыпающихся птиц.

         
Всю дорогу назад Юлиана Ивановна молчала и, лишь когда мы подъехали к Геленджику, сказала:
      – Вася, я очень благодарна тебе за сегодняшний день. Это состояние души, Васенька…
Затем, несколько помрачнев, добавила:
     – Но я умоляю тебя, не смотри больше на меня так.
Я, как мог, целомудреннее взглянул на свою начальницу. В глубине её глаз сверкнули рубиновые огоньки. 

VI


В желании всегда есть немного безумства,
 но и в безумстве всегда имеется
немного здравого смысла.
Ницше.

Сегодня день зарплаты. Солдат срочник, проходящий службу в Группе Советских Войск в Германии получал в месяц тридцать шесть марок. Бутылка дешевой водки «Winbrand» в магазинах Веймара (да здравствует Гёте, будь проклят Гитлер – оба по-своему отметились в этом городе) стоила десять марок. Вчера отбыла на родину по демобилизации последняя партия старослужащих. Теперь наш призыв – «деды». Это надо отметить. Я не пил спиртное полтора года и даже забыл, как оно пахнет.
 После отбоя мы сидели в каптерке и пили приятно пахнущую, но отвратительную на вкус упомянутую водку. Мы – это элита роты: мединструктор ефрейтор Бурилович, заведующий всем ротным хозяйством каптер сержант Грищенко и я – писарь подразделения.
 Бурилович – эстет. Он сморкается исключительно в носовой платок, курит выменянные на спирт у вольнонаемных немцев американские сигареты «Маrlboro», а женщин, работающих на территории воинской части уважительно называет минетчицами. Полгода назад его «застукал» со своей женой старший лейтенант Приходько, заступивший в ту злосчастную для него ночь в наряд. Под утро у него разболелся зуб, и он пошел домой за таблеткой. Кто-то говорил, что пистолет дал осечку. Другие – их большинство – утверждали, будто старлей не решился выстрелить. Бурилович отсидел десять суток на гауптвахте с вполне соответствующей формулировкой: за самовольную отлучку из расположения части. Хотя в подобных случаях гвардии ефрейтор больше замечен не был, все женщины, работающие в гарнизоне, одаривали Буриловича многозначительными взглядами.
Хохол Грищенко ненавидел воинскую службу. Николай не был пацифистом, он был патологическим лентяем. Любил каптерщик лишь сладкую хмельную брагу, которую самолично изготовлял во вверенном ему помещении и, естественно, украинский метафизический продукт – сало.  Еще Николай обожал спать; он засыпал в самых неприспособленных для этого местах: в столовой, в гальюне, в наряде, что доставляло ему массу неприятностей. Грищенко сладко посапывал на боевом посту, когда начальник караула изъял у него автомат, на что боец отреагировал действием неадекватным Уставу – перевернулся на другой бок, не забыв при этом послать посмевшего разорвать крепкие узы Морфея проверяющего в пешее эротическое путешествие. Однажды, после  сигнала подъема, который Николай проигнорировал, его вместе с койкой вынесли в туалет, где он, на радость справляющим нужду солдатам, проспал до обеда.
Мое полуторагодичное пребывание в Вооруженных Силах державы не было столь ярким и запоминающимся, как у сотрапезников; служил я, на мой взгляд, хорошо – всего четыре раза был на гауптвахте: за драку, за самоволку, за оскорбление старшего по званию и снова за драку.
– Паршивая водка, – сморщился мединструктор, – лучше моего спирта ничего нет. – Бурилович то ли еврей, то ли белорус. Возможно, это одно и то же:  его родители, скорее всего, в равных долях внесли свой вклад в наследственность отпрыска.
– А чёго ж не прынис? – Грищенко разбил вкрутую сваренное яйцо о свой лоб.
– Что же я должен «Охотничьи» курить? – подвыпивший и несколько расщедрившийся  Бурилович бросил на стол пачку «Маrlboro».
«Охотничьи» – жутко крепкие сигареты, выдаваемые каждому защитнику Родины в количестве пятнадцати пачек на месяц. (Некурящие получали две пачки рафинада). Вольнонаемные немцы, работающие в воинской части, охотно покупали у солдат «термоядерное» курево, впрочем, как и хозяйственное мыло, обмундирование, бензин, солярку. Оружием тогда не торговали – любили Отечество и верили в идеалы социализма.
Выпили ещё. Грищенко порезал штык-ножом селедку и вытер лезвие тыльной стороной ладони, которую затем с удовольствием облизал. Селедка могла бы стать деликатесом, если бы не была столь обычна. Я с удовольствием закурил «Маrlboro», – вся концепция удовольствий и искусства зиждется на контрастах, – и посмотрел на постер обнаженной красавицы, прикрепленный  к внутренней стороне шкафчика каптера. В моем взгляде, скорее всего, легко читалось ничем не прикрытое вожделение.
– Соскучился? – Бурилович кивнул в сторону грудастой жеманницы.   
– Могу организовать культпоход к подобной особи, – он затушил окурок о край пепельницы. – Блюменштрассе, 19, – побаловал разъяснениями ефрейтор. – Там живет очаровательная фройлен Эльза, девушка не очень тяжелого поведения. Стоит добавить, что мединструктор был замечен в притязаниях не только к отечественным женам офицерского состава, но и приударял, – по его рассказам, успешно, – за белокурыми веймарскими нимфами.
Вскоре мы достигли вершины опьянения, в котором у людей, как правило, отсутствуют границы здравого смысла и реализуются бредовые идеи. Нам же предложение Буриловича – идти к немецкой проститутке – казалось, если делом не обычным, то, во всяком случае, вполне реальным.
Через дыру в заборе, отполированную тысячами тел, таких же самовольщиков, мы покинули расположение части и по тропинке, ведущей к окраине города, нетвердой походкой устремились к заветной цели.
Мысль зайти в гаштет и выпить пива никому не показалась лишней.
С хмурым деланным равнодушием немногочисленные посетители заведения взирали на нас. Вообще-то местное население относилось к русским военным неплохо, но за холодной и пустой приветливостью скрывалась вполне реальная настороженность, ибо они знали то, что знать необходимо, проживая рядом с воинской частью. Народы, дважды схлестнувшиеся в беспощадной рубке мировых войн,  на генетическом уровне не могут относиться друг к другу без опаски.
Бурилович подошел к стойке и заказал три кружки пива. Мы сели на удобные мягкие стулья и с наслаждением потягивали изысканно-горьковатый напиток. За соседним столиком неожиданно возник какой-то спор, и через некоторое время от группы дискутирующих к нам направился делегат. Традиционно полноватый бюргер на ломанном русском осведомился: сможет ли кто-либо из нас разрешить мучающий их вопрос – по силам ли доблестному русскому солдату выпить из горлышка, не отрываясь от оного, бутылку шнапса? Его друзья, – немец ткнул пухлой рукой в сторону своих приятелей, – якобы они слышали об этом, но лично он сильно сомневается. Слегка подвыпивший kamrad достал из кармана купюру в сто марок и продемонстрировал ее нашему взору, добавив, что это – приз.
Мы переглянулись. Грищенко медленно поднялся и, тщательно заправив гимнастерку в ремень, подошел к спорившим.
– Шоб тилько холодна була, – он тыльной стороной ладони прикоснулся к бутылке и удовлетворенно кивнул. Столик окружили все посетители гаштета и смотрели на экспериментатора с почтительным ужасом. Николай, окинув их снисходительным взглядом, отвинтил пробку, и огненная влага заклокотала в его горле. У заурядного (для русского) действия была отчаянная элегантность и своя ритуальная красота. Через десяток секунд он поставил пустую емкость на стол и, взяв обещанную награду, гордо вернулся на свое место. Восхищенные немцы зааплодировали триумфатору – эффект необыкновенного в обыкновенном.
– Ну и кто теперь тащить тебя будет? – спросил погрустневший мединструктор.
– Спокойно, – Грищенко отхлебнул пива, – и не стилько пили. – Он впервые за полтора года службы походил на человека довольного своей жизнью и даже не хотел спать. – Куда солдата не целуй – везде жопа.  – Каптер был явно в ударе.
Мы вышли на улицу и закурили.
– Здесь где-то недалеко, – Бурилович вглядывался в нумерацию домов. – Блюменштрассе, 19, – повторил он адрес.
– «Ничь яка мисячна…» – вдруг загорланил украинскую песню каптерщик. Он был вызывающе пьян.
– Здравствуйте, девочки, – саркастически произнес мединструктор и, вдруг толкнув Николая в кусты, сам прыгнул следом за ним. – Патруль! – выкрикнул он приглушенно уже из-за укрытия.
Я остановился и застыл в секундном замешательстве. Освещенные уличным фонарем, три человека в военной форме стремительно приближались ко мне.
– Беги! – из кустов послышался настойчивый шепот Буриловича.
Наконец, я очнулся и, стремглав, бросился через дорогу. Вдогонку раздался оглушительный топот кованых сапог по брусчатке. По склону насыпи я скатился к реке, и, по петляющей в зарослях травы тропинке, мчался, очевидно, быстрее ветра. Инстинкт преследуемого, как известно, безошибочен и вскоре звуки погони стихли. Ещё некоторое время я бежал, а затем, совершенно обессиленный, рухнул на землю. Высохшая трава пахла валерианой и ромашками. Что-то знакомое и до боли родное теплой волной промелькнуло в моем сознании. Отдышавшись, я поднялся и осмотрелся вокруг. Невдалеке виднелись - насколько это можно было разобрать в свете неполной луны - деревья небольшой рощицы, а за ней на холме высились прямоугольники нескольких одинаковых зданий.  «Наш гарнизон», – подумал я и зашагал вперед по дорожке, которая, изогнувшись вокруг небольшого холма, уходила вниз, в сомкнутые деревья. «К гаштету самовольщики протоптали», – я отодвигал ветки и спотыкался о пни. Впереди снова блеснула вода реки. На искаженной мягким ветерком ее поверхности багрово плясали зловещие лунные блики. Обозначив пустоту сумерек, белыми хлопьями клубился туман. Деревья стали гуще, их кроны скрывали и без того тусклое мерцание ночного светила. Я понял, что тропинка, очертания которой почти исчезли, ведет меня в сторону, противоположную нашей воинской части. Вдруг жутко заухал филин. Где-то неподалеку хрустнула ветка. Ночь и безмолвие оказались совершенно разными понятиями. Громадное сине-черное небо распласталось надо мной. Звезды были далеки и бесцветны, они мрачно поблескивали и словно надсмехались. Я развернулся и, натыкаясь на стволы деревьев, бросился бежать в обратную сторону. Я снова запыхался, а лес всё не кончался. «Неужели заблудился»? – ночевка в чаще не казалась мне радужной перспективой. Потянуло лиственным дымком. Значит, близко жилье. Наконец, впереди блеснули огни электрического освещения. Я вышел на дорогу и чтобы снова не нарваться на патруль, решил обойти гаштет с другой стороны. Аккуратно подстриженные кусты и заботливо ухоженные клумбы серебрились в лунном свете, делая улицу неестественно причудливой, даже сказочной. Я мельком взглянул на табличку с названием улицы – Блюменштрассе, 19 – и, пройдя несколько шагов,  остановился. Сюда мы, собственно, и собирались. Но заходить туда я не решался, да и совершенно потерял отчет времени - скорее всего, была уже глубокая ночь.
Вдруг впереди оранжевым всполохом сверкнул  блуждающий свет фонарика.
– Вот он! – до меня донесся мужской голос. Не возникало никаких сомнений, что относилось это к моей персоне. Значит, прошло не так уж много времени, и весь этот период патруль искал меня в окрестных улицах. Не теряя ни секунды, я перемахнул через низенький заборчик и побежал по дорожке, ведущей к дому. Навстречу мне, пронзительно лая, выкатился лохматый клубок небольшой собаки, но, не обращая внимания на ее нападки, - патруль в данный момент был самым страшным обстоятельством - я стремительно удалялся от преследователей. На шум, поднятый четвероногим другом (сторожем?),  открылась дверь и на пороге появилась молодая женщина.
– Wer ist da?*
Мне оставалось только проникнуть в помещение. Это было затруднительно и спасительно одновременно, ибо возле калитки уже стояли патрульные.
– Кажется, он побежал сюда, – луч фонарика шарил по дорожке, кустам, дому. Я юркнул за спину хозяйки и притаился за шторой. На мое счастье, девушка, скорее всего, поняла суть происходящего и, прикрыв дверь, пошла к калитке. Через витражные стекла я наблюдал за диалогом и, вскоре, она, отрицательно покачав головой, вернулась в дом.
– Sie gehen gleich weg.**
На лице девушки легко читалось опасение и даже страх. Ещё бы! Среди ночи в ее жилище врывается солдат-иноземец, преследуемый офицерами собственной армии. Уж не преступник ли он? Но, видимо, сработал женский инстинкт защитницы погибающего. Для полноты впечатлений не хватало лишь раны. Я прикоснулся к своему лицу. Рука была в крови – видимо, расцарапал в лесу о ветки.
Видя ее замешательство, я спросил:
– Вы Эльза?
Услышав свое имя, она, очевидно, начала догадываться о цели моего визита. Страх, сдаваясь, покидал ее лицо и медленно уступал место любопытству. Под густо накрашенными ресницами зажегся интерес.
Я полез в карман брюк и достал смятый комок накопленных за несколько месяцев немецких марок.
– Mein Gott! Diser russischen  soldat will mein liebkosung kaufen.***
Окончательно успокоившись, я рассмотрел Эльзу. Именно так, или почти так, выглядело большинство женщин в фривольных журналах, которые валялись в каптерке у Грищенко и вызывали смутно-приятное жжение внизу живота. Распущенные белые волосы, пухлые, накрашенные розовой помадой губки, обилие косметики на лице. Но, погружаясь в мир инстинктов и влечений, мужчины в угоду пылкости, как правило, не обращают внимания на искусственно-целлулоидный декор дам определенного поведения, и общепринятые понятия женской красоты катастрофически девальвируются.
– Na gut komm rein, **** – разобравшись, что я не понимаю по-немецки, девушка жестом пригласила меня в комнату.

* кто здесь? (нем.)
** Сейчас они уйдут. (нем)
*** Мой Бог! Этот русский солдатик хочет купить мои ласки. (нем.) **** Ну хорошо, проходи.(нем.)         


Я вошел и с интересом мусульманина, попавшего на женскую половину дома, стал озираться по сторонам. Cлишком велика была разница между условным комфортом солдатской казармы и помпезной роскошью интерьера европейской гражданки.
– Was suchst du denn hier?* – Эльза подошла ко мне и, заглянув в глаза, положила руки мне на плечи. Вожделение еще не захлестнуло меня, не накрыло с головой. Волны желания летали по едва освещенной комнате, над щекочущим ноги паласом невнятного цвета, над столом, со стоящей на нем вазой с фруктами, над белеющим пятном разобранной постели. Туда, именно туда втягивал нас призывно-требовательный водоворот страсти, постепенно наполняющий всю мою сущность.
Я что-то говорил ей, притягивая к себе мягкое податливое тело, шелковистые ароматные волосы касались моего лица, окружающие меня предметы теряли свои контуры. Не оценив, по понятной причине, изящества сладкозвучных комплиментов, Эльза выскользнула у меня из рук и, подойдя к столу, зажгла какую-то благовонную палочку. Комната наполнилась необыкновенным ароматом, добавляя к приятному занятию экзотический шарм. В запахе есть сила, которая убедительнее многих слов и действий.
Во взгляде девушки, наконец, появилась теплота и определенный блеск. Она медленно, с неестественной ее профессии неловкостью, расстегнула халат и повела меня к кровати. И явился смысл, обозначенный торжеством любовных закономерностей. Мне было девятнадцать с небольшим, и в плотской любви существовало множество вещей, которые со мной никогда не случались. Во всяком случае, до сегодняшнего дня. Эльза несла какой-то непонятный альковный лепет, но, понимая лингвистическое несовпадение своего партнера, ответа не требовала. Я прислушивался к порхающим неясным словам и лишь крепче сжимал ее в своих объятиях.
Страстное многословие…das ist fantastisсh!…тихий картавый шепот…das ist fantastisсh!…пьянящее разнообразие ласк…das ist fantastisсh!…всё ускоряющееся изящество движений…das ist fantastisсh!…вскрик…das ist fantastisсh!
Блаженное ощущение благодарного покоя изыскано и медленно наполняло мое тело. Чресла, привыкшие к жесткому солдатскому тюфяку, нежились в томной действительности мягкой постели куртизанки.
Уже светало; в золотисто-сером веймарском небе щебетали птицы. Впереди меня ждала гауптвахта. Я улыбнулся – она сейчас была так далека, несущественна и эфемерна.

* ты зачем сюда явился?


V

Живые в царстве мертвых или околдовываются,
или засыпают, но не живут там.
Папюс.
          


              Я только что пришел с кладбища. Позади тишь и  величие  погоста  и,  как контраст ему, бестолковая суета улиц. Шумный,  липкий,  назойливый   город,   сверкающий   неоном    реклам   и   блеском  мокрого  асфальта. Я  впитываю  нездоровые  вибрации  ночи,  безнадежно  жаждущей  тишины и покоя, и несу их в себе, судорожно сжав тело, чтобы не расплескать,  не рассыпать взгляды, слова, поступки и боль человеческую. За мной только что закрылась входная дверь. Дважды повернув ключ, облегченно вздыхаю. Теперь это все мое. Впереди ночь. Моя  ночь. Никто и ничто  не  сможет  ее  забрать. Пью  кофе,  кажется,  что-то  ем.  Но  это  уже  едва  ли  важно.  Взор  и  мысли  мои  устремлены к столу. На нем и подле него хлопья бумаги – целлюлозный «марафет» графомана – оскверненные   безжалостной   рукой,   испещренные замысловатыми каракулями, зачеркнутые злобными линиями рассерженного творческим бессилием автора, скомканные, словно простыни после бессонной ночи. Сугробы слов, нанизанные на  отдавшуюся  мне  бумагу.   Она  играет  полутонами,  отражая   радугу    жизни, низвергающуюся из никогда не дремлющего, открытого в мир окна. Я люблю эти листы и ненавижу их, как любимую, но неверную женщину. Они манят и ложатся передо мной, предлагая наполнить их, но порой остаются холодными, неприступными, выманивая у меня слова. Я нежно трогаю бумагу руками, глажу ее, укоризненно смотрю на нее. Увещевать приходится кропотливо и долго, но, увы… Тогда, словно самурай, бросаюсь на нее в отчаянии и кромсаю пером, рву руками; летят обескровленные бледные клочья в корзину и мимо нее. Я смотрю на неудавшихся персонажей, корчащихся вместе с черновиками, на неотмытые акварели пейзажей, на покоробленные масляные портреты и понимаю, что талантлив, ибо талант – это ненависть к собственной бездарности. Снова и снова подхожу к столу. Перо, словно горячий блин, кочует из руки в руку. Относительное спокойствие  мое не позволяет ему улететь в угол комнаты. Муки творчества!  С чем сравнить вас? С болезнью ли, с изменой, со смертью? Сдавшись на милость мещанскому умиротворению, – искра не родится  от удара камнем в грязь, – я  просматриваю газеты, курю, смотрю телевизор. Затем…
Тишина воцаряется в доме, и слух мой улавливает тонкий, как писк комара, звук. Кто-то невидимый выводит на крохотной флейте изысканную мелодию. Очарованный, я забываю обо всем на свете; тело мое погружается в пурпурную негу забвения. Этот кто-то или что-то, а может быть, нечто, берет меня за руку и ведет к  столу. Под бравурные звуки Крысолова я беру перо.
Слова ложатся на бумагу быстро, уверенно, соразмерно мыслям. Выхватываю из вороха смятых черновиков несколько листов и пробегаю глазами. Меняю слова, фразы, предложения; в мире нет ничего лишнего – всё плодоносит. Мне кажется, что страница достойна выдоха в вечность. Докуренная до фильтра сигарета  жжет пальцы, – мне некогда смотреть на пепельницу, – слова, словно первые капли дождя, спешно покрывают лист. Радость творчества! С чем сравнить тебя? С утром, с любовью, с небом, с жизнью.


     Встретились мы весной, когда вишневая метель окутывала сады и скверы неповторимым ароматом цветения. Я перешел на другую сторону улицы и увидел ее.
         – Марина, – представилось белокурое создание, когда я перегородил ей тротуар, и с вызовом посмотрело мне в глаза. Вихрь чувств закружил наши тела и мысли. Впрочем, какие мысли могут быть в восемнадцать лет. Так любят животные и боги. Зачем мысли, когда теплые губы пахнут фиалками, волосы ее щекочут мое лицо, а несмелые руки делают все впервые в жизни. Какие мысли?! Если сможешь объяснить, за что любишь, значит, любовь твоя недостаточна. Виделись мы каждый вечер, бросаясь друг другу в объятия. Тогда я впервые понял, что время – это иллюзия, ибо, возвращаясь домой под утро,  был убежден, что с момента  нашей встречи прошло не более часа. Мама, ворочаясь в постели, передавала этими звуками недовольную интонацию – не сплю, все слышу. Я на цыпочках пробирался к своей кровати и, едва коснувшись подушки, проваливался в оранжевую благодать сна.
      Ты счастлив потому, что не задаешь себе вопросов о степени своего счастья или несчастья. Когда же возникают всевозможные «если», «надо было», «якобы», «дескать», то окружающий мир обретает форму ромба, а не шара, и ты загоняешься этими «если» в какой-нибудь угол, и шансы выбраться из него ничтожны.
     Всё хорошее быстро кончается, и розовая моя юность закончилась: пришла повестка о призыве в армию.
     Марина, прижавшись ко мне, плакала, теребя в руках цветущую веточку вишни. Несерьезно-пафосная обстановка вокруг не позволяла сосредоточиться; громыхал медью духовой оркестр, перед глазами мелькали лица, - чужие и знакомые, - в большинстве своем пьяные. Хотелось, чтобы этот балаган поскорее  закончился.
– По вагонам! – наконец возопил военком. На  перроне  замелькали  фигуры  родных,  друзей.  И ее лицо с большими  серыми  глазами  и   застывшим  в  них   немым вопросом.
                  
Писал  я  редко. ( К сожалению,  в  дальнейшем  утратил  эту
            замечательную особенность). Через год наша переписка прекратилась. Служил я в Германии, и было не до водевильных ситуаций.
                  Служба в армии тоже имеет положительные стороны – после нее все кажется превосходным. Я был свободен от всего, что строит ум. Объятия родных и близких, частые застолья по поводу моего возвращения сделали меня на некоторое время безалаберным человеком. Лишь через несколько дней я спросил о Марине.
                   – Она уехала. Давно, – сказала мама, опустив глаза. – Кажется,  учиться.
             Моя реакция была невнятной – ко мне снова пришли.
                   Дима… Личность колоритная и неординарная. Обладая неукротимой фантазией, он был стержнем нашей компании. Все программы наших приколов составлял он.
– Правительство вступило в неравную схватку с народом, – с порога заявил Дмитрий. – Победитель известен заранее. – Он поставил на стол две бутылки портвейна. Я недвусмысленно кивнул на  кухню, где хлопотала у плиты мама.
                 – Всё понял, – бутылки исчезли в недрах его куртки. И нарочито громко сказал: – Погода-то какая, а ты дома сидишь.
            На улице я спросил Димку:
                 –  Слушай, а куда Марина уехала?
            Он резко остановился.
– Старик, возвращаясь к нашим баранам, смею заявить – мы всё же победим.
– Кого? – я в недоумении уставился на него.
– Т-с-с…– он приложил палец к губам. – Правительство, – с притворным страхом Дима огляделся по сторонам, – и чтобы потенциальных победителей не забрали в околоток за распитие спиртных напитков в общественном месте, мы пойдем на кладбище.
       Бойкая синичка, сидя на покосившемся от забвения кресте, выводила незамысловатую трель.
– Как ты думаешь, о чем она поет? – спросил я.
– О любви, батенька.
– С чего это ты взял?
– Весна, знаете ли, – резюмировал Дима, нарезая колбасу.
– А может, о смерти. Жизнь, старик, это паломничество к смерти. С момента рождения смерть приближается к нам. И величайшее несчастье состоит в том, что мы противимся ей. – Дмитрий наполнил вином бумажные  стаканчики. – Тем  самым  мы  утрачиваем  великое таинство смерти. Боясь ее, мы утрачиваем  и  саму  жизнь,  ведь они тесно переплетены. Путешествие и  цель  неотделимы  друг от   друга  –  путешествие  заканчивается   целью,  –  он   поднял стаканчик и улыбнулся. – Ты, наверное, единственный человек, в котором идеально выдержаны пропорции ума и глупости. Это же сущий абсурд, – я оторопело смотрел на него. Кто не узнал, что такое абсурд, никогда не поймет истину.
            
   Стемнело.  Дима  поднялся  из-за  столика  и   вылил  остатки вина в стаканы.
     – Винный   запах   столетий  перебивает  страх   и   запреты.
 Мы  двинулись  было  к  выходу,  когда  Дима  тронул  меня  за плечо.
                – Оглянись.         
Я   взглянул   на низкий обелиск из черного гранита. Высеченный на нем портрет девушки  показался  знакомым. Ее глаза смотрели на меня пронзительно и выжидающе. Я присел на лавочку.
«Марина Н. 196…- 198…Помним, скорбим. Мама, папа, брат».
– Кажется, что-то с легкими, – сказал Дима и достал сигарету. 

Дождь   стучал   по   стеклам,   шептался   около   окон,   и   я почувствовал,  что  за  нитями  дождя  притаилось   мое   прошлое, молчаливое  и  невидимое.  Здесь  пустота  и  холодная   испарина, клочья      ушедшего      бытия,       беспомощность,      бесцельно    пульсирующая  жизнь,  но  там,  в  сумраке  аллей,  среди  крестов, ошеломляюще близко, ее дыхание, ее непостижимое присутствие.
Я лег на кровать и закрыл глаза. Решение  пришло  мгновенно. Я  вскочил   и,   накинув  пиджак,   вышел  на  улицу.  Дождь уже  закончился.   В   полуночной   тишине   редкие   капли   падали   с деревьев  на  мерцающее   серебро  асфальта.   Вдали  слышались раскаты грома. Гроза уходила,  и  только  лиловое  небо  выдавало   недавнее ее присутствие. По   обеим   сторонам   аллеи,   словно  хлопья  снега,  неистово благоухая, белели лилии.
Она вышла из-за куста жасмина и остановилась. Я взял ее за руку и повел по дорожке к воротам.  Краем глаза я наблюдал за ней, но Марина   хранила молчание и послушно следовала за мной. Ее притягательная сила нарастала с каждой минутой и, в конце концов, поразившись собственной смелости, я завел ее в какой-то двор. Часть дома готовилась к капитальному ремонту, и поэтому двери всех квартир  были  распахнуты.  Посреди  двора  рос  высоченный столетний тополь,  ствол  которого упирался  в  синеву  неба. Мы стали под сенью старого дерева и я, обняв Марину, поцеловал ее. Она приняла это как должное. Ни единого слова  не  вырвалось  из ее губ, когда я оторвался от них. Марина молча  вошла  за  мной  в пустынный   подъезд.  Мы  поднялись  на  второй  этаж,   зашли   в какую-то   квартиру.  Я  обнял  ее,  и  наши  губы  снова  слились  в поцелуе. То были  неистовые  поцелуи,  не  оставляющие  никаких сомнений в том, что нашим  телам  надо  помочь  освободиться  от ненужных   одежд.   Я   швырнул   свой   пиджак   на   брошенный жильцами продавленный диванчик  и подвел к нему Марину. Она отстранила мои руки и сама сняла белое платье.

Уже потом пришла покаянная мысль:
        – Боже, какое кощунство! Ведь она мертва…
Марина куда-то  исчезла,  и  я,  подавленный   и   опустошенный нелепостью происшедшего, побрел домой.
          
 Каждый   вечер  я  брожу   по   кладбищу  в  надежде   снова  ее встретить.   Маленький   черный  обелиск  тускло  поблескивает  в сумраке   зарослей.   Марина   смотрит   на   меня   безразлично   и холодно, как смотрят лишь разлюбившие женщины. 
 
VI


По прошествии лет наша молодость кажется нам
яркой и значительной, вовсе не такой бездарной,
как у нынешнего поколения.
В.Вялый   


К выпускному вечеру готовились загодя и основательно, распределив обязанности между всеми студентами группы, тем самым, опровергнув расхожее мнение о неорганизованности художников. Со стороны, между прочим, мы так и выглядели: понизу тяжело тек мутный поток быта, с его общаговской неустроенностью, безалаберные – на последние мятые рубли – студенческие пирушки, пленэрные, ни к чему не обязывающие интрижки, а вверху, - не смешиваясь! – струилась духовная аура творчества. Это святое, ибо каждый из нас чувствовал себя, как минимум, гениальным.
Позади многочасовые постановки запомнившихся на всю жизнь пыльных капителей,  колонн, арок. Гипсовую голову Давида я изучил лучше собственной. А обнаженная натура! Почему-то нашей группе везло на модели –выпадали не рельефные мужики или толстые тетки, а молоденькие девушки. И мы писали их, закусив губы, чаще, чем обычно, выбегая покурить.  Эти мало и плохо разговаривающие девушки притягивали нас неимоверно, хотя говорить с ними было не о чем, комплименты говорить было скучно, а перейти к существенному они не хотели.
Я узнал, что в полотнах Рембрандта восемнадцать оттенков красного (в моих лишь четыре), что кисти нужно отмывать от краски сразу после работы, в композиции должно быть две перспективы, краплак нельзя смешивать с ультрамарином, а водку с портвейном, что Светка Арнацкая – дура: все четыре часа постановки сидит за мольбертом молча – статист без реплики – даже покурить не выходит. Все студенты группы похожи друг на друга, как узоры на обоях – зачитывались Кастанедой и Шопенгауэром, иногда курили марихуану и не обременяли себя моральными устоями, а она сидит, выпендривается. На первом курсе все над ней прикалывались, а потом наскучило – внимания не обращает. К тому же, она была худа и некрасива и, вероятно, привыкла к своей участи быть изгоем. В нашей веселой, бесшабашной, сплоченной группе Арнацкая была как ненужный, чужой (выбросить нельзя) предмет. Нам она казалась пришибленной дурой, но для себя она была вполне разумна и рассудительна. И, пожалуй, из всех наших девчонок лишь она не была влюблена  в преподавателя истории искусств Дроздецкого.
О, Анатолий Григорьевич Дроздецкий! Огненные вьющиеся волосы обрамляли его бледное, усталое лицо с каиновой печатью еврейской интеллигентности. Но усталость эта была только внешней – с упорством,  достойным лучшего применения, он ежегодно вступал в гражданский брак с
одной из своих студенток, преследовавших своего учителя с нескрываемым энтузиазмом.  Искусствовед постоянно пребывал в сентиментально-лирическом настроении и, не будучи сексуальным символом, нравился им,  видимо, на подсознательном уровне. Сопротивление женским чарам Анатолий Георгиевич считал делом бесполезным, и, когда очередная ученица многозначительно сияла ему влюбленными глазами, он краснел, потел, волновался, но поделать уже ничего не мог. Он был похож на ребенка, у которого в руках больше яблок, чем он может удержать. Дроздецкий взаимно влюблялся в своих воздыхательниц и, как человек порядочный, проведя с очередной пассией ночь, женился на ней - переводил ее из студенческого общежития в свою однокомнатную малосемейку, при этом делая несчастной ее предыдущую товарку.
 Год или чуть более Анатолий Георгиевич пребывал в блаженно-отрешенном состоянии молодожена и на печальные взгляды сраженных любовным недугом девушек никак не реагировал.
Но однажды произошло то, что непременно случается с мужчинами, ведущими подобный образ жизни – Дроздецкому встретилась женщина с сильным характером, которой удалось взять его в крепкие руки.
Антонина Степановна Измайлова не была красивой женщиной. Зато она обладала сильным характером, ибо занимала должность завхоза университета. В ее ведении было оборудование учебного заведения, пищеблок, коммуникации; не каждый мужик справился бы с подобным хозяйством. А Антонина Степановна справлялась. Интендантский механизм обширных ее владений работал надежно, как швейная машинка «Zinger» модели 1892 года. Без сбоев текли вода и электрическая энергия, в студенческой столовой по-домашнему витал аромат ватрушек и украинского борща. Любую, – ну почти любую, – заявку деканата на лабораторное оборудование завхоз выполняла, если не молниеносно, то своевременно.
Антонина Степановна успешно справлялась не только со своими прямыми обязанностями, но и следила за нравственными устоями учебного заведения. Она регулярно бывала в университетских общежитиях и, как могла, выметала сор прелюбодеяния из спального района Alma Mater.
Каким-то образом до хранительницы патриархальных устоев дошли сведения о вызывающе-недостойном поведении Дроздецкого. По уточненным данным он ухитрился прожить в гражданском браке едва ли не с третью своих студенток! Необходимо принять меры! Надо сказать, что к этому времени преподаватель истории искусств был уже достаточно обтрепан своими временными женами, но лицо его всегда было добрым,  и с него редко сходила блуждающая улыбка.  Вокруг него по-прежнему безостановочно ворошилась нелепая семейная жизнь, в которой он уже сам завяз. Вот таким его и увидела Антонина Семеновна. Дроздецкий ощутил призывно-требовательный флюид Измайловой и вдруг понял, что обречен. Первым делом в приватной беседе она потребовала, чтобы «безобразия прекратились». При этом взгляд ее чайных глаз был необыкновенно суров. Безобразия прекратились, и вскоре  полномочия заведующей хозяйственной частью значительно расширились, а именно: Анатолий Георгиевич из комнатушки в малосемейном общежитии - «цитадели разврата» – вместе с нехитрым своим скарбом переместился в двухкомнатную квартиру Антонины Семеновны. Дроздецкий и раньше не был самостоятелен, как ему хотелось, а теперь и вовсе утратил свою зыбкую свободу. Он заметно погрустнел и даже постарел. Преподаватель более не задерживал томный взгляд на студентках, его взор потускнел, и девушки моментально утратили интерес к своему увядшему сатиру. Дроздецкий теперь дальних планов не строил: ближайших было достаточно.
Следует добавить, что Антонина Семеновна сама некогда закончила графический факультет университета, но как-то незаметно творческая ее деятельность сублимировалась в административную, и от прошлой – художественной – натуры осталась лишь страсть к коллекционированию. С болезненным упорством антиквара она тащила в дом ветхие потемневшие книги, дырявые холсты неизвестных любительских художников, треснутые керамические вазы и еще множество вещей, должное местонахождение которых – свалка. Вся эта рухлядь дышала классическим унынием и безвкусицей. Если Анатолий Георгиевич делал новоявленной супруге замечание по поводу абсолютной никчемности той или иной вещи, то слушала она неохотно – с деланным равнодушием, и раздражение немедленно отражалось на лице Антонины Степановны,  надолго там застывая.
До своей последней «женитьбы» Дроздецкий иногда захаживал ко мне домой, и за бокалом вина мы обсуждали новинки литературы, кинематографа, музыки.
– Я убедился, что человек вы неглупый и своеобразный. Еврей?
Услышав отрицательный ответ, он удивленно приподнял брови. Очевидно, это означало: «Не может быть…»
– Однако, у вас серьезный недостаток, Василий, вы всё хотите понять. – Закурив сигарету, стал сокрушаться: – «Соблазнился золотым тельцом народ израилев…» – Дроздецкий вздохнул, – все мудрые евреи от искусства ушли в коммерцию. Где новые Шнитке, Бродские, Шагалы?
Посидели молча. Анатолий Георгиевич поднялся со стула и направился к выходу. У двери остановился и сказал:
– Светочка Арнацкая  будет гениальным художником, – он надел шляпу. – Кстати, она вас любит. Поверьте старому еврею.
Дроздецкий наклонился к зеркалу в прихожей и стал рассматривать свое лицо. Нахмурился. Видимо, остался недоволен  отражением.
– А я, знаете ли, женился на бывшей красавице и бывшей художнице. – Он протянул мне руку. – Да-да, батенька, любит, – скорбно кивнул головой Анатолий Георгиевич.


Банкет, посвященный окончанию университета, решили провести в загородном ресторане на берегу реки. Может быть, впервые вылезшие из потертых джинсов и потрепанных футболок, мы не узнавали друг друга. Благоухающие дорогим одеколоном и французскими духами, облаченные в новые костюмы и вечерние платья, мы ерничали по поводу нашей аристократической внешности, которую откровенно презирали. «Пурпурная тога не украшает глупца».
Август дерзко красил серо-зеленые пыльные клены яростно-бордовым цветом. День клонился к вечеру, солнце неохотно опускалось за их кроны.
Мой друг Эдик дернул меня за рукав и кивком головы указал на очаровательную стройную девушку в бледно-розовом платье. Русые локоны, слегка оживляемые прибрежным бризом, мягко играли на ее обнаженных плечах.
– Кто это? – я полез в карман за пачкой сигарет.
– Светка Арнацкая, – Эдик щелкнул зажигалкой. – Метаморфозы… – его интонацию трудно было назвать безразличной.
Заметив, что мы обращаем на нее внимание, девушка подошла к нам. В ее васильковых глазах сияла радость. И глаза эти были действительно хороши - большие, глубокие и смотрели на меня с приятным выражением внимания и едва уловимого лукавства. Почему я не замечал этого взгляда целых пять лет?
– Привет, мальчики, – дрожащими пальцами она потянулась к раскрытой пачке сигарет. Мы с Эдиком переглянулись.
– Анатолий Георгиевич, интересно, придет? – Света закашлялась, поперхнувшись табачным дымом.
– Да кто ж его теперь отпустит, – я, наконец, отвел от сокурсницы глаза.
Нас пригласили в банкетный зал. Мы шумно расселись за столом и с энтузиазмом молодости принялись за трапезу. Света Арнацкая оказалась рядом со мной. Она необыкновенно остроумно шутила и следила за моим прибором, хотя, очевидно, должно было быть наоборот.
В самый разгар веселья к нашему столу подошел изрядно возбужденный швейцар.
– Вас там, – он ткнул рукой в сторону входа, – какой-то мужик дожидается. – Швейцар поправил форменную фуражку и, свирепо сверкнув глазами, добавил, – бомж.
Вслед за служителем мы с Эдиком вышли в вестибюль и увидели Дроздецкого. Он был одет в простенький трикотажный костюм и держал в руках  … – велосипед. Мы всё поняли: обманув Антонину Степановну, под предлогом вечерней прогулки, Анатолий Григорьевич решил приехать на банкет.
Посетители и служащие ресторана поглядывали на него удивленно - он не смущался, а с лицом просветленно-сосредоточенным ждал кого-либо из своих студентов, вышедших подышать свежим воздухом.
Удостоверившись, что это действительно наш знакомый, швейцар несколько
успокоился, но возмущенная интонация осталась:
– Я говорю, а почему вы в трико? – он нервно хлопнул ладонью о колено. – Посмотрите в зал, там есть хотя бы один человек в трико? А этот ваш, как его, преподаватель отвечает: Может быть, у них нет трико.
Мы собрались идти в зал, но швейцар строго сказал:
– Драндулет, – пальцем он указал на велосипед, –отседа убрать, – и всем своим видом показал, что решения не поменяет.
– Куда же его деть? – озабоченно нахмурил брови Дроздецкий. – Ведь на улице сопрут, – он виновато глядел на нас.
– А давайте его утопим в укромном месте в реке, а после банкета достанем, – предложил я.
– Нет, все-таки вы, Василий – еврей, – Анатолий Григорьевич дружески похлопал меня по плечу, – только я никак не пойму, зачем вы это скрываете, – пробормотал он.
Мы подошли к реке и, оглядевшись по сторонам  – нет ли свидетелей, – Эдик швырнул велосипед в прибрежные камыши. Подняв с земли кусок газеты, искусствовед прицепил его на ветку ракиты, росшей на берегу.
Когда мы, наконец, вернулись в ресторан, у входа нас поджидала вся группа, обеспокоенная нашим исчезновением. Дроздецкого встретили аплодисментами. В одно мгновение из «бомжа» он превратился в человека особенного, значительного и лицо его снова стало светлым и благородным.
Света подошла ко мне и носовым платочком вытерла лицо, которое я, видимо, испачкал у реки. Она одарила меня взглядом, придающим ее облику теплоту и нежность.
И снова брызги шампанского омывали наши светлые головы, мы танцевали rock-n-roll, и, стараясь перекричать друг друга, клялись в вечной дружбе. Мы были любящие, любимые, такие красивые, благоухающие. Не далее, как завтра же весь мир будет у наших ног, все музеи, аукционы, галереи будут стенать в отчаянии, если им не достанется картина любого из нас. Мы были молоды, счастливы и, главное, знали об этом.
Выйдя из ресторана, шумная процессия направилась к троллейбусной остановке. Света держала меня под руку, многозначительно сияя влюбленными глазами.
Эдик вдруг вспомнил о велосипеде Дроздецкого. Сам владелец машины, никогда не испытывающий пиетета к спиртному, был непочтительно пьян. Всей группой мы вернулись к реке и стали искать ракиту с нанизанным на сучок клочком газеты. Ракит было много. С клочком  газеты - ни одной. Кто-то предложил раздеться и на ощупь найти злополучный агрегат. К совету прислушались почти все, включая девушек. Со стороны наши усилия найти велосипед были похожи на массовую оргию или, скорее, на ритуальный обряд, ибо лица наши были сосредоточены и деловиты. Луна внимательно наблюдала за странной суетой обнаженных людей, давая достаточно бледного света, чтобы мы не заблудились в камышах.
Как это ни странно, но велосипед был найден. Все были рады, кроме Дроздецкого.
– Теперь придется домой ехать, – удрученно бормотал Анатолий Григорьевич. Очевидно, на эту ночь у него были другие планы.
Света оказалась из числа нескольких благоразумных, которые не полезли в воду. Ночи в конце августа достаточно прохладные, даже на Кубани.
– Замерз? – она накинула пиджак на мое дрожащее тело.
Я отошел за кусты, чтобы выкрутить мокрые плавки. Света, отвернувшись, стояла рядом.
– Тебе помочь или сам справишься? – ее интонация и фривольный смысл произносимых слов, говорили о том, что в ней пробуждается женщина. Скорее всего, она кокетничала, но откуда было знать этой скромнице,  что так с подвыпившими и голыми мужчинами не шутят. Пока Арнацкая пять лет прилежно стояла у мольберта, я параллельно проходил другие университеты.
– Все? – не поворачиваясь ко мне, она протянула брюки. Я швырнул их на землю и притянул к себе Светлану. Испуганно-чудно блеснули ее глаза, и я почувствовал легкое дыхание девушки. Она отстранилась от меня и тихо засмеялась.
– Ты что? Одевайся скорее, замерзнешь.
 Желание уже полыхало во мне, и я расстегнул длинную, до пояса, молнию на ее платье. Ласково сверкнуло шелковое белье. Света, наконец, поняла мои истинные намерения и со вздохом, но уже уступчиво прошептала:
– Не надо… – но уже смиренно не сопротивлялась, когда я положил ее на траву. Наши объятия были жарки и скоротечны, как костер из сухих веток.
Вдали слышались голоса однокурсников, и громыхал баритон Дроздецкого. Луна, словно смутившись, скрылась за небольшой темно-лиловой тучкой.


VII

Женщинам ничего не стоит признаться
в том, что они вовсе не чувствуют, а
мужчины еще легче признаются в том,
что они чувствуют.
Лабрюер.

Нашей туристической группе оставалось провести в Будапеште еще три дня. Три дня из чудесных двенадцати, предполагаемых путевкой. Всё бы хорошо, но в кармане оставалось лишь несколько форинтов. Денег меняли мало. В России шел первый год перестройки, и Венгрия казалась капиталистическим раем. Разве можно было пройти мимо салона грампластинок, в котором есть всё, от чего трепещет душа истинного меломана – от ранних «Битлз» до последних дисков Оззи Осборна. Шикарные магазины притягивали изысканностью витрин, ночные бары-варьете c полуобнаженными танцовщицами манили к себе с доселе незнакомой вседозволенностью.
Последние сбережения были потрачены на посещение пикантного кинотеатра с невинным, на первый взгляд, названием «Love story». Кровь моя бушевала в бессильной борьбе с адреналином. Очаровательные длинноногие мадьярки, не особо обременяющие свои тела избытком одежды, обостряли ситуацию. Один из лучших городов Европы дразнил своей неприступностью.
Я шел угрюмый и злой и, на радость случайным прохожим, поносил на чем свет стоит наших чиновников,  так скудно определивших эквивалент обмена валюты. Чтобы больше не портить себе настроение и не тешить ничем не обоснованный снобизм венгерского населения по отношению к русским, я свернул в какую-то боковую улочку и, пройдя несколько метров, оказался возле небольшого кафе. Немногочисленные посетители, лениво потягивая коктейли, мирно беседовали друг с другом. В воздухе витал аромат кофе, сигарет и европейского благополучия.
Мне вдруг чертовски захотелось сесть и просто отдохнуть. Последние форинты уплачены за чашечку кофе. Я достал сигарету, щелкнул зажигалкой и, осмотревшись по сторонам,  увидел за соседним столиком неотразимую блондинку. Она плакала. Перед ней стоял недопитый бокал вина. На девушку никто не обращал внимания. Она тоже достала сигарету. Я торопливо подошел к ней и поднес огонь. Блондинка, не глядя на меня, прикурила и отпила из бокала.
– Даже слезы не могут смыть ваше очарование, – путая русские, венгерские и польские слова, я выдал комплимент, которым покоряли красоток, видимо, еще гайдамаки.
– Гоу вэй, мистер, – по-английски сказала девушка и подняла глаза.
Самый мягкий перевод этого выражения: «Пошел прочь». Я медленно опустился на стул. Не потому, что меня «послали». Я – в шоке. Передо мной американская кинозвезда Ким Бессинджер.
Слава – в особенности актерская (а уж тем более, женская) – это такой напиток, который употребляют даже в печали. Заметив мое неподдельное восхищение, знаменитость улыбнулась.
– Ты венгр?
– Нет, русский.
С каким почтением я вспомнил в тот миг учительницу английского, которая, считая меня способным учеником, заставляла заниматься факультативно.
– Я знаю двух русских: Бондарчука и Янковского. Мы познакомились, – она на секунду задумалась, – кажется, в Каннах.
Мне оставалось лишь нервно закурить очередную сигарету.
– А разве в России демонстрировались фильмы с моим  участием? – Бессинджер, поправив шикарные волосы, вопросительно посмотрела на меня.
– О, да… А «Девять с половиной недель» я смотрел три раза.
Разговор надолго остановился на кино. В результате обсуждения мы пришли к соглашению, что нам обоим нравятся фильмы Антониони, Тарковского, Скорцезе, Формана.
– Это очень серьезное кино, и они никогда не приглашали меня на съемки. Видимо, проведя анализ формы,  – она приподняла над столом руки и плавным жестом продемонстрировала свою фигуру. –  Вероятно, чем-то остались недовольны, – кокетничала звезда.
– Не думаю, – возразил я, дерзко скользя глазами по ее телу.
Мы говорили о России, о нашем кинематографе, о литературе, о музыке. Не знаю, что рассказывал ей Бондарчук, но, судя по выражению лица, моя речь на актрису произвела определенное впечатление. Впрочем, допускаю мысль, что это была мучительная гримаса, вызванная усилием понять мой английский.
Мягкий кобальт неба касался верхушек каштанов; томный шепот их листьев изредка нарушали проезжающие автомобили.
– Ой, мне давно надо быть в отеле, завтра рано утром съемка, - она нахмурила брови и потянулась за сигаретой. – С этим мудаком снова будет скандал. Только мотоциклы и бокс у него на уме. – Я знаю, кого она имела в виду. Впрочем, как актер Микки Рурк мне нравился.
Мы вышли из кафе. Бессинджер остановила такси.
– Тебе куда?
– Тут, рядом, – я ткнул рукой в темноту.
Интуитивно, скорее по привычке, я назначил кинозвезде свидание. Здесь же, завтра вечером. В следующее  мгновение я понял нелепость своих слов. Но было уже поздно.
– О, кей, я постараюсь, – она помахала мне рукой из отъезжающего автомобиля.

Рассказать о встрече с кинозвездой своим друзьям-туристам я не решился. Скорее бы они поверили в свидание с инопланетянкой. Но как бы то ни было, рандеву я назначил, не имея ни гроша в кармане. Решение пришло неожиданно. Сняв с шеи золотую цепочку, я отправился на знаменитый будапештский базар, где можно было купить и продать всё, что угодно.
В глазах рябило от изобилия людей и товаров. Все барыги Европы считали своим долгом попасть сюда и поживиться за счет туристов и доверчивых венгров. Отовсюду слышалась разноязычная речь. Допотопные кукольные театры, глотатели шпаг, заклинатели змей в восточных тюрбанах дополняли колорит базара.
Продираясь сквозь толпу, я увидел нечто знакомое: на невысоком дощатом помосте серел настилом брезента боксерский ринг, на котором двое громил под свист и улюлюканье публики добросовестно осыпали друг друга тумаками. Наконец один из них, не выдержав напора соперника, рухнул на пол. На ринг выскочил вертлявый азиат и, сначала по-венгерски, а затем по-английски возопил:
– Каждому, кто продержится на ринге в поединке с чемпионом Румынии Михаем  три раунда, по три минуты каждый, – голос его сорвался на фальцет, –сто долларов!
Балаганное шоу привлекало сотни зрителей. Под канаты пролез очередной искатель фортуны и бой начался. Новый соперник румына отчаянно бросился вперед, но пара точных ударов охладила его пыл, после чего Михай стал методично избивать охотника за долларами.
Вдруг во мне пробудилась отчаянная идея – выйти на ринг. Я несколько лет занимался боксом, имел спортивный разряд и надеялся продержаться три раунда. В это время противника Михая уже уносили с ринга.
– Перерыв полчаса, – снова заорал азиат.
Подойдя поближе, я сказал ему, что тоже хочу попробовать. Смерив мою фигуру презрительным взглядом, он попытался снисходительно потрепать меня по щеке. Уклонившись, я не сильно, но резко ударил его в солнечное сплетение.
– Боксер? – спросил азиат. – Иди, переодевайся.
Спустя несколько минут, облаченный лишь в красные шелковые трусы, я поднырнул под канаты. Верзила Михай, увидев меня, изобразил страх и попытку удрать с ринга. Толпа захохотала. Звук гонга возвестил о начале поединка.
Соперник был на голову выше меня, заметно крупнее и уж наверняка сильнее физически. Он ироничнопохлопал меня перчаткой по плечу и неожиданно
 нанес сильный удар в голову. Я отлетел в угол ринга. Михай подбежал, чтобы добить меня, но, я поднырнул под его удар правой рукой, и он врезался в канаты. Пока румын разворачивался, я успел нанести серию хлестких ударов. Побагровевшее лицо противника приобрело зверское выражение. Его мощные удары рассекали воздух. Я быстро двигался по брезентовому настилу, стараясь не пропустить сильный удар, иначе не миновать нокаута. Шаг влево, шаг вправо, нырок под его руку и удары, удары. В начале третьего раунда он уже тяжело дышал, с трудом передвигаясь по рингу. Я же, не меняя тактики, следовал правилу прославленного боксера Моххамеда Али – «порхать, как бабочка, жалить, как оса». В какой-то миг я оказался в углу ринга, и вдруг Михай ударил меня ногой по щиколотке. Это – грязный прием профессионального бокса, позволяющий лишить соперника главного козыря - подвижности. Румын навалился на меня всем телом. Сейчас последует страшный удар. Но мне тоже приходилось участвовать в уличных драках. Я резко ударил противника в пах и навстречу его инстинктивно опущенной голове, послал мощный крюк снизу правой рукой. Помост содрогнулся от падения грузного тела. Победа!
Азиат предложил мне хороший контракт. Но я, ничего не слыша, спустился с ринга и минуту спустя, уже брел по базару,  сжимая в руке стодолларовую бумажку. 

Прикрывая фингал под глазом великолепным букетом роз, спешу в кафе. Ее там нет.  Я облегченно вздыхаю. Еще бы – затеять такую авантюру! Заказав рюмку конька, прикуриваю сигарету. Букет уныло лежит на столе.
– Извини, я, кажется, опоздала, – восхитительные глаза цвета умбры лукаво смотрят на меня. – Зачем ты это сделал? Мы утром с Микки были на базаре и всё видели. Впрочем, я догадываюсь, – она бросает взгляд на цветы. – Это так трогательно…
Кончиками пальцев Бессинджер трогает мой синяк
– Больно?
– Нет, не очень.
– Пойдем отсюда.
Под восхищенные мужские взгляды мы уходим из кафе. Вечерний Будапешт принимает нас в свои теплые объятия. Со мной под руку идет одна из красивейших женщин планеты. Глупая улыбка застывает на моем лице. Еще не знаю, что подарит мне эта ночь. Я просто счастлив, как никогда еще не был.
 


VIII

Это не произведение. Это – диагноз.
Впечатлительный читатель.


Автобус, несколько раз чихнув, свернул на гравийную дорогу и, покачиваясь на выбоинах, медленно продолжал свой путь.  Уткнувшись лицом в пуховую подкладку куртки, я  с благодушным видом рассматривал припорошенные первым снегом деревья. Выгодный заказ на периферии, – оформление мозаичного панно в станичном клубе, – располагал к хорошему настроению. Рядом мирно посапывал мой друг и напарник – Эдик Варфоломеев. Друзья называли его Репой. Как-нибудь расскажу, почему. Хороший художник, но при этом был не дурак пропустить стаканчик – другой. (В то далекое время я был совершенно равнодушен к спиртному).
– Пьянство – классическая беда моего ремесла, –  он частенько оправдывал свое пристрастие.
Разминая затекшие конечности, я потянулся и ладонью ударил  соседа  по плечу. От неожиданности  Эдуард вздрогнул и подскочил.
– Что? Где? Приехали?
Но, увидев за окном монотонный зимний пейзаж, беззлобно выругался:  – Пошел ты … – и снова опустил голову на грудь.
    Наконец показалась станица. Найти клуб оказалась делом несложным – он был самым крупным строением, решительно возвышающимся среди убогих хаток. Сторож, щуря глаза от бьющих в лицо снежинок, разглядывал друзей.
       – Председатель сказал поселить вас в доме Митревны, – он ткнул пальцем в белую мглу. – Пойдемте, покажу.
       – А она-то сама не против? – Репа подышал  в озябшие руки.
       – Хто? Митревна? Так она вмэрла, – старик спешно перекрестился, – а родни нема. Хозяинуйте смело.
– О, Господи… – я непроизвольно съежился, то ли от холода, то ли от услышанного.
    Минут через пятнадцать мы остановились у покосившейся саманной хатки. Сторож довольно долго возился с замком, и, наконец, скрипучая дощатая дверь нехотя отворилась  перед нами. В нос ударил густой запах сушеных трав, мышей и еще чего-то неопределенного, совершенно незнакомого.
– Хлопцы, дрова в сарае. Печку топить можете? Ну, я пойду.
Но после того, как Эдик достал из сумки и поставил на стол бутылку водки «Распутин», поспешность старика явно пошла на убыль.
– Гарный был мужик, – сторож кивнул головой на этикетку, – но бабы его сгубили.
– Дедушка, да ты присаживайся,   думаю, твой клуб не украдут, – я заметил его замешательство.
   Уже через полчаса в печке весело потрескивали дрова, а за столом, – что может быть лучше? – шла неторопливая мужская беседа.
– Сынок, а ты что не пьешь? – раскрасневшийся от тепла и выпитого сторож, слегка тронул мой рукав.
    Неопределенно пожав плечами, я молча прихлебывал чай – как ответить на этот вопрос я не знал.
       – Как у вас в станице говорят, дед? Не пьет – значит, або хворый, або подлюка, – Репа громко захохотал. – Ну, что, дедуся, давай помянем хозяйку.
       – Митревну? А чего не помянуть. Интересная женщина была когда-то. Красавица. И незамужняя. Проводила своего жениха на фронт, а он-то и погиб там, сердешный.  Она за всю жизнь так никого к себе и не подпустила, ни к душе, ни к телу. А какие женихи сватались! Из района даже приезжали. Всё равно – ни-ни…
       – Ну, уж если из района, тогда конечно, – съерничал Эдуард. – А нам бы, городским не отказала, а, дед?
– Тьфу-ты, типун тебе на язык, – старик в сердцах бросил окурок на пол и растоптал его ногой.
– Да не слушай ты его, дедушка, он у нас темный, как могильный камень, – я отчего-то почувствовал раздражение.
       – Ничего себе, сравнения  у тебя, – обиделся Варфоломеев. – Впрочем, к месту.
       – Так вот, – сторож тактично прервал нашу  размолвку, – уж после войны прошло много лет, а она все ждала своего суженого. А потом, как поверила, наконец, что не придет соколик, сразу как-то постарела, согнуло ее, бедную. И стала она, – Клавой ее звали, – травки собирать, повитушничать, заговоры знала и, - старик вдруг перешел на шепот, – ворожила Клавдия-то! – Он замолк и многозначительно посмотрел на своих слушателей. Ожидая, видимо, большего эффекта, таинственно добавил: - Колдовала она… Обозлилась, поди, на весь мир из-за своего горя.
       – Дед, у тебя фантазии, настоянные на алкоголе, – Эдик снова наполнил рюмки.
       – Сам ты алкаш, – окончательно обиделся  сторож, – вы еще вспомните мои слова. Клавдия уважала непьющих людей, – он одобрительно посмотрел в мою сторону. – А пьяниц заговаривала, – взгляд старика переметнулся на раскрасневшегося Эдуарда.
       – Чего ж тебя не заговорила? – усмехнулся Эдик.         
   От негодования сторож крякнул, взял шапку и, не прощаясь, вышел из дома,               громко хлопнув дверью.
– Зря ты его так.  Хороший дедок.
– А ну их,  колдунов  доморощенных.  Давай  лучше  спать, Репа громко зевнул и начал распаковывать дорожную сумку. После долгой утомительной дороги мы заснули очень быстро.
    Ночью меня разбудил какой-то шорох. Не сообразив сразу, где  нахожусь, я привычно потянулся к выключателю торшера, но, вспомнив, торопливо убрал руку под одеяло. Мне вдруг стало страшно. Было поразительно тихо. После городского шума, где даже в поздний час слышен гул проезжающих машин, голоса запоздалых прохожих, отсутствие звука казалось неестественным. «Как в могиле», – подумал я с содроганием и напряг слух.
«Ну, хоть бы собака залаяла, что ли, или петух прокукарекал». Вдруг шорох повторился. Скрипнула половица, и чьи-то тихие шаги приблизились к кровати.
– Репа! Эдуард! Проснись! 
Тот заворочался на диване.
– Ну, чего тебе?
– Кто-то ходит по комнате, включи свет.
  Эдик щелкнул выключателем над диваном. Желтый свет озарил комнату. Десятки мышей шныряли по полу. Некоторые забрались даже на стол, лакомясь остатками нашего ужина.
– Василий, не бери в голову глупостей. А, главное, не пытайся их реализовать. Просто нам нужно завести кота.
Эдуард  выключил свет и, послав меня по материнской линии,  вскоре сладко засопел.

    Эскиз панно председателю понравился.
       – Здесь будет оазис культурной жизни станицы, – размахивая руками и поправляя постоянно съезжающую на глаза шапку, вещал он, – ибо интеллектуальное неравенство не способствует стиранию граней между городом и деревней.
  «Скорее всего, клуб поднимет духовный уровень сельчан до такой степени, что в перерывах между дойками, работницы фермы будут читать Джойса, а трактористы, в свободное от работы время, коллективно прослушивать произведения Рахманинова», – подумалось мне. – «А, хрен с ним, пускай выговорится».
– Устроились-то как? – вернулся к реальности председатель. – Вас не смущает тот факт, что неделю назад там умерла хозяйка, а то  художники – народ впечатлительный?
– Бояться покойников, значит, бояться самого себя, – Репа сплюнул на окурок и бросил его в строительный мусор. – По крайней мере, странно бояться того, чего ты никогда не видел. Смерть я имею ввиду, – уточнил Эдик. – Когда мы есть – её нет. Когда она приходит, то нас уже нет.
– Ну, вот и прекрасно, теперь за работу, – председатель протянул нам руку и, поправив шапку, сел в стоящий рядом «уазик». Машина, исторгнув из своего чрева  облако выхлопных газов, тронулась с места.
– У нашего заказчика, по-моему, словесное недержание, - хохотнул Эдуард.
– Ему   просто   хочется   побыстрее   уравняться   с   тобой
интеллектом.
  Варфоломеев подумал, стоит ли ему обижаться на мою реплику, но, увидев огромного черного кота, сидящего на заборе, тут же забыл услышанное.
– Василь, смотри – это то, что нам нужно. Какой замечательный кот!
– По-моему, это кошка.
– Откуда ты знаешь?
– По осанке. Мужики так грациозно не сидят. 
  Эдуард подошел к кошке и взял ее на руки.
– Пойдем, милая, к нам. Будет тебе прекрасный ужин.
– И, пожалуй, на завтрак останется, – добавил я.
Неторопливо и уверенно, словно была здесь не раз, кошка зашла в комнату. Степенно оглядевшись по сторонам, она перевела взгляд на нас. Мы замерли: на нас смотрели человеческие глаза – внимательные, проницательные и даже чуть презрительные.
       – Кого мы принесли? Может быть, другую найдем? – предложил я, нервно закуривая. – Господи, ну и глазища!
       – Вечно ты все преувеличиваешь. Кошка, как кошка, – неуверенно возразил Эдик.
   Гостья, наконец, отвела взгляд, направилась к дивану и, запрыгнув на него, величаво устроилась на одеяле.
       – Слушай, она, видимо, хочет сказать, что сегодня будет спать с тобой.
– Да уж лучше я к тебе переберусь, – заржал  Репа.
  Занявшись обсуждением предстоящей работы, мы забыли о животном.
– Доминировать должны красные тона, дабы символизировать красноречие нашего председателя, – ухмыльнулся Эдик.
       – И пурпурные, чтобы не упустить из виду чувство юмора одного из авторов, – уточнил я.
       – Ты вот шутишь, а при такой погоде, плитку для мозаики нам не привезут и через неделю.   
– Ну и что ты предлагаешь?
– Завтра  я  поеду  за  плиткой,  а   ты   нарисуешь  панно   на картоне.
– Пожалуй, ты прав, – согласился я.
    Рано утром Эдуард уехал в город. Умывшись и наскоро позавтракав, я принялся за работу. Кошка, сидя на диване, наблюдала, как я расстилаю картон, делаю наброски, пробую цветовые сочетания. Мыши исчезли, хотя она не проявляла к ним видимого интереса. Присутствие кошки почему-то тяготило, и я решил вынести ее на улицу.
       – Пойдем, моя хорошая, во двор. У тебя теплая шубка и не будет холодно.
  Она взглянула на меня презрительно и отвела взгляд в сторону. Я поставил животное на снег и быстро вернулся в комнату. Когда я вошел, кошка, как ни в чем не бывало, сидела на диване. Повторять эксперимент  мне больше не хотелось. Я чувствовал, что нахожусь во власти надвигающегося страха, и с содроганием ждал наступления ночи. Хотя я никогда не видел покойную старуху, ее образ стоял у меня перед глазами. Она смотрела на меня с мудрым превосходством мертвого, познавшего, наконец, смысл жизни, платой за который и была сама жизнь. Вещая мудрость, глубоко проникающий взгляд и совершенно непонятное присутствие вне бытия необъяснимо, а, следовательно, представляет опасность. Покойники величавы и горды, ибо они знают то, чего не знаем мы. И это, почему-то, внушает страх. Стоит только впустить его в трепещущее тело, и он будет упорно и безжалостно рвать душу на части; бесконечная пытка закончится в предрассветный час – время, когда умирают, не дотянувшись до корвалола, сердечники, затягивают петлю на шее от смертельной тоски алкоголики, и тихо, – от жути происходящего, – воют собаки. Наконец, первый спасительный луч солнца касается сознания, и оно, тихонько постучав, приоткроет скрипучую дверь обессилевшего за ночь разума.
  «Буду работать до самого рассвета, чтобы дурацкие мысли не лезли в голову», – подумалось мне. Взяв в руки кисти и краски, я сразу забыл о своих страхах.
  На улице завывал ветер, бросая в окна пригоршни снега. Тревога, затаив мрачную силу, витала в комнате. Кошка с любопытством наблюдала за моими действиями. На бумаге рождались деревья, дома,   люди.  Светило   яркое   солнце,   цвели   сады,   улыбались женщины, держащие на руках счастливых карапузов. На рисунке не было места для печали, страха, смерти. Кошка с недовольным видом, словно ей не понравился мажорный этюд, спрыгнула с дивана и, подойдя к окну, медленно развернулась и уставилась мне в глаза. Я выронил кисть и понял – сейчас что-то произойдет. На кошке вздыбилась шерсть, глаза полыхали оголтело-зеленым огнем. Она вдруг с жутким воплем прыгнула в окно. Зазвенели разбитые стекла, и в тот же миг погас свет. Кажется, тысячи мелких иголок пронзили мое тело. Реальность, пропущенная через призму невероятного и преображенная страхом, превратилась в ужас. Перед  глазами мелькали черно-белые тени, слышался дикий хохот, временами заглушаемый истерическим плачем. Моего лица  коснулось что-то мягкое и холодное. Мне хотелось бежать, но ноги  не слушались, я закричал, но не услышал своего голоса. По освещенной луной комнате метались неясные силуэты, в воздухе развевались серые балахоны одежд. Я медленно опустился на пол, сознание покидало меня. Вдруг передо мной  появилась старуха в истлевшем платье. Ее бледное и отталкивающее лицо, обрамленное растрепанными седыми волосами, в зеленовато-лунном свете выглядело особенно страшным. Глаза были прикрыты, обвисшие щеки подрагивали, беззубый рот что-то говорил. Она подняла костлявую руку, и вокруг все остановилось. Стало пронзительно тихо.
       – Ты хороший, я знаю, – прошепелявила старуха, – чтишь стариков, любишь животных, не сквернословишь, не пьешь. На нас – женщин – правда, падок, – она жутко хохотнула. – Но Бог тебе судья. Я с Ним, честно говоря, не в ладах. Отнял моего суженого, и жизнь стала не мила.
– Так вы – Клавдия Дмитриевна? – пролепетал я.
– Не бойся меня! Сам можешь стать таким  через  мгновение. Жизнь – это случайность, а смерть закономерна и неизбежна. Здесь хорошо, ибо ты избавлен от суетного чередования радости и горя, которое вас так утомляет. Захлестнув себя мелкими делишками, погрязнув в абсурде и тлене, вы хотите быть счастливыми?  А хочешь… – она вдруг приоткрыла веки, и я невольно отшатнулся. – Хочешь, – страстно повторила старуха, – я сделаю тебя сильным, мудрым, бессмертным? – уже кричала она. – Дай мне твою ладонь, – властно приказала Клавдия Дмитриевна и протянула мне руку. Что-то сверкнуло. От яркого света я на мгновение прикрыл глаза. Когда же открыл их, то передо мной стояла красивая темноволосая девушка.
       – Такой я провожала своего Андрюшеньку на фронт, – огромные карие глаза грустно смотрели на меня. – Хочешь повелевать людьми? – Она указала рукой на разбитое окно, – они все слабы и трусливы. Ты узнаешь силу, власть, – девушка понизила голос, – я открою тебе тайну бесконечности.
Я оторопело смотрел на молодую женщину.
–Ну, так пойдем же! Это так просто.
– Нет, Клава…Клавдия  Дмитриевна,  простите,  но  … –   я попытался отдернуть руку, но девушка держала ее крепко.
– А если я прикажу  тебе? – колдунья  пристально  взглянула мне в глаза.
  – Скорее всего, я не волен распоряжаться событиями, в сути которых очень мало разбираюсь, –  я решительно выдернул руку из ее цепких пальцев. – Пожалуй, я повременю с решением.
  Она вдруг вся задрожала, кожа на лице стала дряблой и морщинистой, смоляные, волнистые волосы растрепались и стремительно побелели. Старуха, извергая проклятия, стала пятиться к выходу. Вокруг все звенело и грохотало. Как в жуткий водоворот, в разбитое окно вылетала нечисть.
– Это только начало, человек. Самое страшное у тебя впереди, – прежде, чем исчезнуть, успела выкрикнуть колдунья. – Запомни, единственное, чего тебе нужно бояться, так это собственного страха.
Не двигаясь, я сидел на полу. Я потерял счет времени и бессмысленно смотрел перед собой. Нарисованные лица людей радостно взирали на меня. Простой, однозначный смысл вещей и поступков утратил свое значение. Скрипнула дверь и, отряхивая полы пальто от налипшего снега, вошел председатель. Несколько секунд он молчал, затем, поправив шапку, сказал:
– Василий, … извините, отчества не знаю.
– Викторович, – тупо ответил я.
– Василий Викторович,  произошло  несчастье.  Ваш  коллега,
Эдуард… – он замолчал, видимо, пытаясь уточнить отчество, но, передумав, продолжил, – попал в автомобильную катастрофу.
 «Господи, как напыщенно, можно ведь было сказать – в аварию» –подумал я и равнодушно спросил:
– Он погиб?
– К сожалению, да. Примите мое искреннее соболезнование. –
Оглядевшись по сторонам, председатель спросил:
– А что, собственно, у вас здесь произошло?
– Да  ничего  особенного, – я  потер  виски  кончиками пальцев, - добро пожаловать на мой ночной кошмар.

     Через полгода в приемном отделении психиатрической больницы меня встречали родители и друг Эдик Варфоломеев. Я выписывался.
         

   
IX

Мужчины говорят о женщинах,
что им угодно, а женщины, делают
с мужчинами, что им угодно.
Софья Сегюр

 
    Началось все, как нельзя прозаично. Мы сидели в  мастерской художника Гоги, пили вино и третий час спорили об искусстве. 
     – Кто сказал, что искусство принадлежит народу? Настоящее искусство элитарно, но дверь туда всегда приоткрыта. Входи в нее, но без Петросяна, без Марининой, без Киркорова. Там тебя ждут с Набоковым, Шнитке, Кандинским, – умничал хозяин. Гога кричал, стучал кулаком по столу. Пустые бутылки из-под «Ркацители» угрожающе позвякивали.
    – Осуждение массовой культуры есть занятие бесперспективное, –возразил Эдик Варфоломеев. – Маринину, к стати, читают миллионы, а миллионы ошибаться не могут.
   Эдик – скульптор. Слова и даже движения этого полного человека были неторопливы, размеренны и полны иронии. Но Гога сарказма не заметил и разозлился еще больше.
    –  Все эти, так называемые, рейтинги, этот идиотский юмор – дебилы стараются для дебилов. У тебя, Эдик, вкус голодного человека, – но, взглянув на его фигуру, утонил, – диспропорция массы тела и мозга.
   Полемика перешла на личности. Это уже неинтересно. Вернее, интересно, как зрелище, но нить «богемного» спора безнадежно порвана.
   Эдик посоветовал Гоге доказать свой талант живописца написанием траурных лент на погребальных венках. Тот согласился, но при условии, что могильные плиты будет ваять скульптор Варфоломеев.
     – Что ж, пожалуй, не буду мешать ритуальному дуэту обсуждать дальнейшие творческие планы, – я протянул руку разгоряченным оппонентам и пошел к выходу. Однако приступ словесного недержания у моих друзей еще не окончился.
     – Гении расплачиваются за талант жизнью, остальные зарабатывают им на жизнь, – видимо, процитировал кого-то Гога.
     – Для маляра ты неплохо рассуждаешь, – донеслось до меня уже за дверью.
Споры непризнанных всегда беспощадны, но так же и бесплодны. Талант, дополненный злобой и завистью, не способен созидать.


   Улица встретила непогодой. Холодные капли дождя покалывали лицо. После принятия интеллектуальных ванн будет полезен холодный душ. Размытая дождем грань между днем и вечером стала совершенно незримой. Редкие прохожие, подняв воротники, спешили домой. Навстречу мне шла девушка с зонтиком, похожим на перевернутые пол-арбуза. Слегка наклонив голову, она тщательно обходила многочисленные лужи. Секунду подумав, я стал рядом с девушкой под зонт. Не проследовало абсолютно никакой реакции на мой поступок.
– Дождь… – мудро констатировал я.
– Дождь, – согласилась со мной незнакомка.
  Я искоса  рассмотрел  ее. «Вроде   бы   красива,   но   уж   больно грустна». 
           – В ненастье у меня всегда плохое настроение,  –   ответила на мою мысль попутчица. Я, оторопев, остановился.
       – Совпадение, – легонько взяв меня под руку, произнесла девушка. Мы, женщины, пытаемся строить свое будущее благодаря нахалам, и это, наверное, ошибка. Вот вы вторглись в мое пространство, – она круговым движением кисти скопировала окружность зонтика, – и я вас не прогнала, ведь существует мнение, что мужчина и женщина соперники в своеобразной игре, где слабый пол, якобы, защищает свое целомудрие.
        – Я тоже, кстати, человек, скованный скромностью, – я попытался вставить хотя бы слово. Такой дебют знакомства обещает интересное продолжение. Я лихорадочно придумывал изысканный комплимент.
        – Грустная женщина изощренный комплимент не воспримет, не старайтесь понапрасну, – незнакомка лукаво посмотрела на меня.
– Это уже слишком! – Я остановился и с удивлением
посмотрел на нее.
– Да ничего особенного. Ну, какими могут быть первые два предложения, сказанные мужчиной? Если вы не говорите их сразу, значит, придумываете что-либо галантное, – сказала она, улыбаясь.
– Вот вы улыбнулись и стали еще красивее, – я немного успокоился.
– Спасибо. Вы, случайно, не художник?
– Художник. И вы правы – совершенно случайно. Это вы
определили по комплименту?
       – Нет, по запаху масляной краски.
Мы засмеялись и вдруг одновременно замолкли, рассматривая друг друга. «Она не очень молода, но привлекательна красотой не зависящей от возраста», – подумал я.
        – Да, женщина библейского возраста, – невесело согласилась она.
– Ну что вы, я не думал об этом.
– Неправда, – она протянула руку. – Тамара. Мне никогда
не нравилось это имя. В нем есть что-то разрушительное.
– Тогда царица Тамара. Так лучше?
Она наклонила голову и с любопытством посмотрела на меня.
– Да, намного. Во всяком случае, экзотичнее. 
Бывают моменты, когда чьи-то глаза смотрят на тебя в упор и, кажется, сама жизнь приблизилась к тебе вплотную.
– Василий, – представился я.
– «…Мощно звучит, не плаксиво, римское имя Василий», –
процитировала Вознесенского Тамара.
– Думаю, мокрая безлюдная улица не лучшее место для беседы. Могу предложить свою мастерскую. Музыку, кофе и просмотр посредственных картин гарантирую.
– Посредственных не хочу. Ведь есть одна хорошая.
– Она еще не написана.
– И когда вы ее напишете?
– Не знаю, – меня всегда раздражали вопросы о творчествене совсем сведущих в нем людей. – В сущности, мы созданы вовсе не для того, чтобы писать картины, а чтобы размножаться.
– Ты так не думаешь. – Она вдруг перешла на «ты». – И не злись, это скоро пройдет. – Тамара посмотрела на часы. – В твою мастерскую мы сходим в следующий раз. Если он случится. А сейчас мы поедем ко мне домой.
– А что вы гарантируете? – Я, кажется, становился наглым.
– Я же царица Тамара. – Она улыбнулась, и улыбка была такая,
что идти мне уже никуда не хотелось. Но сильные женщины – моя слабость.
– Этаж-то какой, для высоты ущелья сойдет?
–  Сойдет. Восьмой.
      После холодной сырой улицы теплая гостиная казалась невероятно уютной. Она и впрямь могла сойти за таковую, если бы не очень приятный запах.
– Это мой муж курит крепкие сигареты.
«Да что она, в самом деле мысли мои читает?» – я нервно поежился.
       – Ты бы посмотрел на свою сморщенную физиономию, – как бы оправдываясь, сказала хозяйка.
       – А кто твой муж?
       – Давай поговорим о более приятных вещах, о самосожжении, например.
Я поймал себя на мысли: если у женщины есть муж, то она почему-то всегда желаннее.
       - Вот видишь, во всем можно отыскать приятное, – согласилась она.
С настороженным интересом я рассматривал Тамару. Густые каштановые волосы обрамляли несколько круглое лицо. Большие каштановые глаза с вызовом были устремлены на меня.
Губы… (Когда они ждут поцелуя, их невозможно описать). Если бы мне сейчас предложили бокал вина, я бы решился на поцелуй. Красивая женщина!
– Спасибо. Ты выпить хочешь?
Я вскочил с кресла.
       – Я же ничего не говорил! Откуда ты…
       – А ничего и не надо говорить. Не кричи, пожалуйста. Открой лучше шампанское, – перебила она.
   Скорее всего, я был нелеп. Я молча разлил вино в бокалы.
       – Я редко выхожу из дома, стремлюсь к уединению, а когда выбираюсь, то вижу лишь убожество и вульгарность. Мы живем в эпоху полного самоуничтожения. Наше общество приняло уродливую позу и, чудовищно изогнувшись, соединило в себе ничем не оправданный оптимизм и безнадежность. Это весьма губительно, – Тамара замолкла,  пригубив бокал. – Прости, паршивое настроение стало для меня хроническим.
       – А искусство, а любовь? – я попытался затронуть мирные темы.
       – Видишь ли, настоящее искусство вряд ли поддается внятным объяснениям и уж абсолютно точно в них не нуждается. Мы все усталые и нездоровые люди. Мне иногда кажется, что у Малевича была больная печень. Современное искусство – это признак психологической усталости общества. Посмотри на работы Дали. Нет, он сам, надеюсь, был здоров, ибо больные люди до такой степени не любят деньги, как любил их он. Но маэстро понял, что толпа хочет видеть живопись смещенного сознания. Извольте.
       – Художник здесь не при чем, – возразил я. – Или почти не при чем. Малевича я, например, тоже не понимаю. В частности, его «Черный квадрат». Это, безусловно, не живопись, а метафизическое изречение. Как отправная точка понимания пустоты, абсолюта. Тебе никогда не приходило в голову, что искусство творят критики – подонки, испачканные чернилами?
       – А ты дурачь их. Плохой художник видит: бежит собака – пишет собаку, а хороший видит собаку, а пишет – собаки нет.
– Тамара, ты кто?
– Я, Васенька, волшебница.
– В таком случае, чего я сейчас хочу?
– Ты хочешь переспать  со  мной. Кроме  этого, ты  хочешь водки. Правда, я не уверена, чего больше. И еще: ты почему-то меня боишься. Вот тебе твоя водка и успокойся. Я сейчас приду, – она вышла из комнаты.
«Нет, такой женщина не должна быть. Мощь и виртуозность!  Остальное не столь важно», – размышлял я. Затем выпил полный фужер холодной водки, достал сигарету и щелкнул зажигалкой. А где же хозяйка?
        –  Ты не соскучился без меня? – голос у Тамары был глубокий, с необыкновенным тембром, как говорят плохие писатели «грудной». Я обернулся и …хорошо, что  сидел в кресле. Не то, рухнуть мне наземь! Водопад ее огненных волос удачно контрастировал с длинным голубым пеньюаром. Она подошла ко мне вплотную. Необыкновенный аромат опьянил меня. Изысканное благоухание, как бактериологическое оружие – против него нет защиты, кроме противогаза и насморка. Ни того, ни другого у меня в данный момент не было.
        – Самый лучший запах – это запах чистого человеческого тела, – пояснила Тамара, - без всяких настоек, именуемых духами.    
        – Трудно с тобой не согласиться. Тем более, что это мне демонстрирует такая модель. Великолепие и шарм шагают в тебе рука об руку, галантно уступая друг другу…
        – Перестань, – перебила меня царица Тамара, – это не лучший твой комплимент. – Она села мне на колени. Пеньюар распахнулся. – Расстегни ошейник своей фантазии, – ее руки обвили мою шею, и мы слились в поцелуе.
Покачнулся пол, стены и потолок завертелись в сумасшедшем вихре. Исчезло время, пространство кануло в бездну. Была только она – теплые губы, мягкое податливое тело, ее шепот, прерывистое дыхание и какой-то всё усиливающийся звон в ушах. Этот звук уже невозможно терпеть. Я сейчас оглохну или сойду с ума! Звон перерос в гул, затем в крик …и вдруг все стихло. Миг и вечность соединились. Тишина возвратила к действительности. Окружающий мир обрел реальность: золотистое опадание незнакомых штор на окне, раздраженное ворчание машин на улице, запах волос Тамары. Я посмотрел на нее. Ее закрытые веки слегка подрагивали. Она прекрасна… Сон и царица Тамара обняли меня. Сквозь полудрему я прошептал:
– Ради такого и умереть можно.
– А ты уже мертв.
– Раньше твои шутки были изысканней.
– У меня есть достоинство, которое, вероятно, ты заметил: я никогда не шучу. Собрав урожай комплиментов, я совершила вполне равноценный обмен – мое тело на твою жизнь, – завернувшись в простыню, Тамара потянулась за вином. – Да и имя обязывает.
Я вскочил с постели и ощупал свое тело.
       – Наивный человек, – усмехнулась она, – ты смерть хочешь определить на ощупь? Ты никогда ничего больше не почувствуешь. Вкус, запах, боль, страх для тебя теперь инородные понятия.
– Но мне сейчас страшно!
– Это инерция. Люди, в сущности, все герои, так как знают,
что обречены на смерть. Ты же, приобретя то, к чему шел всю свою беспутную жизнь, оказался не готов к свершившемуся.
Я подошел к столу и наполнил фужер водкой.
       – Выпив сейчас всю водку мира и запив ее тем же количеством пива, ты будешь трезв, как ребенок, – сказала Тамара,  накидывая на себя пеньюар.
– Как мертвец, – я попробовал пошутить.
– Ты  прав. Настоящая трагедия  должна  быть  короткой, – она подошла к зеркалу и тщательно причесалась. – Скоро вернется муж, а посему…
На ватных ногах я подошел к двери.
– Слушай, а как же женщины?
– Господи,   тебя   даже   смерть   не   изменила.   Впрочем, попробуй.
Тамара, едва кивнув, закрыла за мной входную дверь. Спустившись по лестнице, я  вышел в ночную прохладу. Дождь продолжал шептать свой  заунывный монолог. Редкие машины злорадно шуршали шинами по мокрому асфальту. На другой стороне улицы я заметил девушку, идущую под зонтом.
       – Тамара! – крикнул я и побежал к ней через дорогу. Идущая на большой скорости машина ослепила глаза, и в то же мгновение страшной силы удар отбросил меня на тротуар. Я тщетно попытался встать. Жуткая боль пронзила все тело. Сквозь розовую пелену я смутно видел над собой две склоненные головы – мужскую и женскую. Мужская, обладателем которой, видимо, являлся водитель сбившей меня машины, взволнованно интересовалась моим самочувствием. А женская… Так это же Тамара!
– Царица Тамара, мне больно… Мне очень больно.
– Ты жив, дома был розыгрыш, слышишь, ты жив!
   Я улыбнулся. Перед глазами мелькали пурпурные шарики, затем они стали темными, постепенно превращаясь в большое черное пятно. Откуда-то появившийся Казимир Малевич лукаво спросил:
       – Ну, теперь ты понял мой «Черный квадрат»? – и моментально исчез.
   Кажется, я ответил утвердительно. 


X


Женщины отдают обыкновенно предпочтение
мужчинам, принадлежащим  к разряду тех людей,
которые по природе своей более способны
предаваться удовольствиям и всякому вздору.
Э.Роттердамский



 
         На несколько дней судьба и журналистская работа занесли меня в этот  небольшой приморский городок – я писал статью о доме-музее писателя Короленко в Джанхоте.  Как всё-таки мало мы знаем о почти забытом сейчас литераторе. Несмотря на множество событий громадной государственной важности, несмотря на голод, разруху и войну, несмотря на все тяжести жизни, имя Владимира Галактионовича Короленко в то время было на устах множества жителей молодой Советской республики. О Короленко говорили всюду. На улицах и в парках, в театрах и кинематографах, на митингах и собраниях. Он был полным выразителем той интеллигентской идеологии, которая хоть и отстала значительно от мировоззрений своего времени, но зато и не дошла до такого безнадежного, реакционного упадка, выразителем которого являлся другой большой писатель – Иван Бунин. Было известно, что Короленко не сочувствовал Советской власти, но что еще больше он не сочувствовал белогвардейцам. Независимо от политических взглядов человека, он был прежде всего величайшим гуманистом, для которого каждая человеческая жизнь, даже самая преступная и темная, - такая величайшая ценность, равной которой нет на земле. И в этом явный перевес Короленко писателя и человека над своими современниками. 

Дневное время, занятое различными интервью и  прилежным сидением за письменным столом, двигалось довольно-таки быстро, но вечером в убогой гостинице словно застывало. Телевизор, с его унылыми новостями, песнями Киркорова, да примитивными шутками Петросяна, я уже давно не смотрю, свежие газеты прочитаны за день, а молоденьких горничных в гостинице не было.   Ничего не оставалось делать, кроме как пропустить стаканчик-другой легкого виноградного вина да поиграть в карты в ближайшем ресторанчике. Монотонный говор немногочисленных посетителей, незатейливые рулады стареющей, невероятно похожей на Пугачеву певички, а главное, сам рубиновый напиток превращали унылый вечер в нечто умиротворенное. Возвращался я в гостиницу лишь глубокой ночью.
Узкая улочка была освещена сияющей луной. Коверкая до неузнаваемости мотив, я едва слышно напевал только что услышанную песню. Городок спал. Не видно ни одного освещенного окна в старых, жмущихся друг к другу домах. Было тихо, даже собаки не лаяли. Лишь через каждые пять секунд о прибрежные камни бился морской прибой, и от каждого удара долго-долго плыл гул в вязком, точно застывшем, воздухе. Пурпурные звезды блистали В дочерна синем небе. Все вокруг было  покрыто матово-бледным мягким светом, точно нежным кисейным саваном. Сияла позолота крестов на маленькой церквушке, фосфоресцируя, блестели стекла в домах. Лишь шуршал гравий под моими гулкими шагами. И вдруг я услышал голос. Приглушенный, но звучный говор молодой девушки. Я остановился. Красивый девичий голос – музыка для всякого, у кого сердце не камень, да тем более оно разогрето парой бокалов игристого вина. Но с кем она говорит в столь поздний час? А скорее всего, в ранний. В окне освещенного луной серого кирпичного дома стояла девушка и разговаривала с крупной птицей, сидящей в большой клетке.
     – Ну, прости меня, пожалуйста. Я же не виновата, что боюсь тебя. Немигающий взгляд твоих глаз страшен, твой неожиданный клёкот заставляет меня вздрагивать. – Она громко вздохнула и продолжила свой странный диалог.
     – Я открою сейчас дверцу, а ты, если хочешь, улетай. Бабушке я скажу, что забыла закрыть клетку, когда тебя кормила.
Я подошел ближе. Девушка отступила в глубь комнаты. На подоконнике осталась клетка с сидящим в ней филином. Облик птицы с рыхлым взъерошенным опереньем напоминал старика в застиранной, не по росту большой рубахе и сморщенным личиком на маленькой голове. Казалось, сейчас он вынет из-под крыла очки: «Кто ты такой, и что тебе здесь надо?»
     – Девушка...
Через несколько секунд она приблизилась. Освещенный луной овал её лица сиял белизной дорогого фарфора. И странно глубоким показался мне взор её огромных темных, скорее всего от испуга, наивно-суровых глаз. Едва заметная улыбка скользнула по ее губам и застыла в их уголках.
     – Не хорошо, однако, мужчине, – девушка подбирала слова, – стоять за углом и подслушивать.
     – Меня привлек ваш голос, – признался я.
     – Мой голос? Что он вам?
     – Он также очарователен, как и вы сами.
Она смутилась и замолчала. Я всегда с удовольствием смотрю на женщин, но они почему-то в моем взгляде усматривают только вожделение. Чтобы продолжить разговор, я прибавил:
     – Да, я все слышал. Хотите, куплю у вас птицу? – я глянул на клетку и вдруг увидел совершенно иного филина. Рыхлое оперенье улеглось и превратилось в настоящую светлую мантию, уши высоко поднялись, взгляд стал твердым и строгим. У него задрожало под клювом, и он заклекотал. – У-y-y-к-к-х-х...
Я невольно отпрянул.
    – Ну вот, испугались. А еще покупать собираетесь, – рассмеялась девушка.
Она слегка выдалась из окна и сверху вниз смотрела на меня, точно изучая, разгадывая и словно околдовывая меня жгучим чарующим взглядом. Затем вдруг закрыла глаза, глубоко вздохнула и сказала тихо, медленно, как бы упиваясь каждым словом.
    – Идите своей дорогой.
Все волнующееся существо её дышало мольбой. – Идите! Слышите? Разве я говорю не вам? - Прерывистые слова вылетали из высоко поднимающейся груди и точно тяжелые темные камни падали на меня. В мрачной бездне ее глаз отразились и скорбь, и мольба, и ужас. Я не двигался с места. Она отступила и сделала движение рукой, чтобы закрыть окно. Непонятное упорство овладело мною, и я ухватился за подоконник.
    – Как вас зовут?
    – Идите!
    – За что вы гоните меня?
Руки её обреченно опустились. Она печально улыбнулась и едва слышно прошептала:
     – Ксения.
Звезды в небе стали менее отчетливы и ярки. Черная страсть неба  всматривалась в меня своими удивительными глазами. Мне чудился в них мрак какой-то скорбной тайны. Непонятная сила влекла меня к ней, и я непроизвольно протянул руки. Ксения подошла ближе и, склонившись, обняла меня и поцеловала. Откинула голову, обожгла взглядом и снова прильнула губами к моим губам. Вдруг она отшатнулась. Я стоял точно в оцепенении; всё произошло интуитивно-автоматически, забыв даже посоветоваться со мной. Какое-то чувство овладело мною – новое, непонятное, всепоглощающее. Её прекрасные глаза в упор смотрели на меня, пронизывая сверкающими огоньками молний.
Не в силах скрыть некоторого своего смущения, и даже   неприятности происшедшего, я глупо пошутил:
– Давайте еще целоваться.
    – Вы хотели купить птицу, – холодно сказала Ксения.
      – Хотел, – в тон ей ответил я.
      –  Вот она, возьмите.
Чувство обиды росло во мне. Я вынул из кармана бумажник и положил на подоконник несколько купюр. Старая обшарпанная клетка с нахохлившимся филином, который, я прекрасно осознавал это в данный момент, совсем мне был не нужен, очутилась в моих руках. Ничего не говоря, Ксения закрыла створку окна.
      – До свидания, – не совсем вежливо буркнул я. Характер следует упражнять в трудные периоды жизни, когда смысла в этом не видно. Обидчивы должны быть те, у кого есть свободное время. У меня его, к счастью, нет.
В ответ она шевельнула потемневшими губами. Мне показалось «прощайте».
Я медленно шел, ни о чем определенно не думая. Во мне еще трепетали пылкие поцелуи Ксении, и в то же время росла в душе беспричинная тревога. И совсем не было желания уяснить себе ее источник. Сознание словно замерло. Неожиданно в неподвижную тишину вонзился резкий, гортанный крик.
      – У-у-у-к-к-х-х!
Вероятно, клетка, на которую я не обращал внимания, раскачалась, и птица проснулась. Я поднял клетку на уровень лица; желтые, ясно-чистые глаза филина смотрели на меня со злым недоумением.
     – У-у-у-к-к-х-х...
Холодная жуть начала овладевать мною. Что-то мне угрожало, и чего-то надо было бояться.
В гостинице меня ждало письмо от жены. Скорее даже не письмо, а записка.
«Милый Васенька, я невыносимо страдаю от твоего отсутствия и уже ненавижу дела, которые, как ты пишешь, задерживают тебя.
Приезжай скорее, тоска овладевает мною. В довершение всего, в последние ночи меня преследуют кошмарные сны. Самые мрачные мысли неотвязно лезут в голову – мне кажется, с тобой что-то случится. Или со мною. Приезжай и успокой меня, ради Бога. Любящая тебя Елена».
Женаты мы были недавно, и поэтому неожиданное приключение оставляло в моей душе неприятный осадок и вину перед супругой. Завтра же я решил ехать домой.
Светало. Я разделся и лег спать. Как и следовало ожидать, сон не шел ко мне. Чувство необъяснимого беспокойства овладело моим сознанием. Вскоре, как это всегда бывает при бессоннице, разыгралось воображение - мелькнуло и остановилось прекрасное лицо Ксении с бездной чарующих черных глаз. Её чуть приоткрытые губы ждали сладострастного поцелуя, а теплые смелые руки простирались ко мне, готовые заключить в объятия. И... вдруг появилась Лена. Она стояла в голубом пеньюаре, вся такая светлая, с венцом бледно-золотистых волос, синеокая, с нежными белыми руками, созданная для мягкой ласки и нежности, но не для страсти и похоти. Я привстал и облокотился о подушку. Мерцающий робкий свет проникал сквозь кружевные занавески, и причудливый узор с замысловатыми туманными знаками отпечатался на полу. На слух давила тишина, наполненная таинством и вечностью. Из романтического состояния меня вывело неожиданно возникшее чувство великой жути. Я очутился во власти какой-то темной силы во мне живущей или только приближающейся. Широко открыв глаза, с ужасом продолжал смотреть на светящийся голубоватым светом прямоугольник. Чем напряженнее я всматривался, тем яснее возрастала уверенность, что сейчас в этом пространстве кто-то появится. Этот кто-то - воплощение неумолимости и некой мистической силы. И фигура эта явилась. Она стояла как раз на том месте, где я ожидал ее увидеть. Нечто темно-серое с размытыми очертаниями, но с ледяным немигающим взглядом, словно у огромной змеи, смотрящей в глаза своей жертве.
Я сидел сгорбившись, втянув голову в плечи, и прижимал к груди крепко сжатые кулаки. Мои онемевшие губы шевельнулись, и неожиданно для себя, уже теряя сознание, я закричал. Фигура исчезла.
Проснулся я поздно. Косой луч солнца золотил противоположную стенку. Мир стал внятным и осязаемым. Он вглядывался в меня с интересом и некоторой укоризной.
      – У-у-у-к-к-х-х-! – раздалось из угла комнаты. Филин... События вчерашней ночи промелькнули с калейдоскопической быстротой. «Его же надо чем-то кормить» – подумал я.
В дверь тихо постучали, и в комнату вошла крепкая, как изразцовая печь, старуха. На её красном мясистом лице выделялся большой нос с темной бородавкой на его кончике. Маленькие хитрые глазки оглядывали помещение.
     – У-у-у-к-к-х-х-! – воскликнул филин, встрепенувшись, и закачался на своей перекладине, хватая кривым клювом железные прутья клетки.
     – Позвольте спросить, как попала к вам эта птица? – тотчас, смеясь, бабка замахала руками. - Я уже всё знаю. Разве же есть еще на свете такая взбалмошная и глупая девчонка, как моя внучка! Она думает, – моя внезапная гостья окинула меня взглядом с головы до ног, как бы определяя мой возраст (или мне только это показалось), что в восемнадцать лет можно делать все, что угодно... Филин сделал ей зло? Он клевал ей руки? И Ксения вздумала бросить его на улицу. Но, слава Богу, встретились вы и не захотели, чтобы бедную птицу поднял какой-нибудь забулдыга. – Она улыбнулась, нет, скорее ощерилась. – У вас добрая душа. Нет у человека преимущества перед скотом – и те умирают, и эти.
Я молчал, выжидая, не скажет ли старуха еще что-нибудь. Она подошла к клетке и постучала пальцем по прутьям. Филин защелкал клювом, но не издал больше никаких звуков.
      – Ксения плакала. Она не хотела, чтобы я шла и спрашивала, не видел ли кто мою птицу. Старая женщина раскинула умом и сказала себе: все здесь знают гадалку Цилю и её верного помощника; и если никто не принес его ко мне в дом, значит, Циля должна спрашивать в гостиницах, не видел ли кто филина?
Старуха открыла дверцу клетки.
      – Смотрите.
На первый взгляд неуклюжая птица довольно-таки проворно прыгнула хозяйке на руку и затем взгромоздилась на левое плечо. Я невольно отшатнулся - настолько зловещим было зрелище – гадалка с растрепанными седыми волосами и традиционно колдовское существо подле её головы.
      – О, это очень умная птица! Она знает больше нас с вами, и её присутствие поможет любому человеку. – Старая Циля вздохнула. – Но рано или поздно я вынуждена буду продать филина: тяжелый он стал для моих хрупких плеч, – захохотала старуха.
     – Ну. Иди на место, – она водворила птицу в клетку. – Да и ест много, откуда у бедной еврейки столько денег? Ведь это неясыть, самая крупная из сов – так мне охотники сказали. «Неясыть... Какое недоброе слово» – подумал я и неожиданно для себя сказал:
     – Хорошо, я куплю у вас эту птицу. Мы сторговались, и старуха ушла.
       Вечером в ресторане я решил сыграть в преферанс. Вообще-то я играл постоянно, но, на сей раз, мне особенно везло. Временами даже хотелось, чтобы удача изменила мне, но счастье игрока - это цепи, которые никогда не рвутся. Я рисковал отчаянно, но все-таки выиграл. Наконец, я кое-как заставил себя сказать, что мне дурно, оторвался от стола, и с небольшой, но так необходимой мне сейчас суммой денег вышел на улицу. Меня трясло, как в лихорадке. Вдруг я явственно услышал бархатный голос Ксении.
     – А я вас давно жду.
Я ускорил шаг, но странное дело – ноги меня несли не к её дому, а к гостинице. Она стояла под деревом, освещенная мягким светом луны. Тишина и свежесть ночи прикасались ко мне с необыкновенной нежностью. Окружающий мир существовал лишь в облике Ксении. Я подбежал к ней и почувствовал, что уже не принадлежу себе.
     – Ну, что же? - прошептала она и прильнула ко мне. – Целуй, – её голос был нежным и властным одновременно. Огненные поцелуи Ксении жгли меня, опьяняли. Спеша и спотыкаясь о ступеньки, на ходу срывая друг с друга одежду, мы ворвались в мою комнату и... я внезапно остановился. Я был готов броситься в пугающую глубину ее глаз и чего-то боялся.
– Да... - тихо произнесла она.
Всё, что произошло потом, было, как сладкий эйфорический сон – ее совершенное девичье тело, определенный страх, как оказалось, перед первой близостью и, вместе с тем, необыкновенная ее доверчивость ко мне. Наивные и нежные ласки Ксении заставили меня забыть всё на свете. Это был мой первый адюльтер.

         Мы сидели на кровати и молчали, точно приговоренные к какому-то позору. Ксения пристально вглядывалась в мое лицо влажными от слез глазами. Должно быть, на нем слишком явно отпечаталось большое страдание, и она прижалась ко мне.
      – Ты скоро уедешь? – я подумал и сказал:
      – Завтра... не знаю... да, завтра.
      – Ты еще приедешь сюда? – и с уверенностью добавила: – Да, ты снова приедешь.
Я взглянул на её бледное лицо, темные полуоткрытые губы и глубокие еврейские глаза и понял, что вернусь сюда..

      Поезд мчался, унося меня всё дальше от рокового места. Ничего не предвидя, даже не предчувствуя, весёлый и беззаботный, тринадцать, – О, Боже, тринадцать! – дней тому назад, я ехал в этот городок, и вот теперь возвращаюсь обратно совсем другим человеком с тяжелым камнем в душе. Я живо представил себе радость Елены при нашей встрече, но в то же время пугливо старался отогнать рисовавшуюся передо мной картину свидания, так как уже чувствовал, что между мною и женой тотчас же встанет образ Ксении. Что же будет со всеми нами? Неуютная тяжесть тревоги и неопределенности не давала мне покоя. И как, на первый взгляд, всё просто получилось. Лунная ночь... Чарующий голос... Особенное и обычное в то же время настроение. Черные очи... зачем-то птица... Я был убежден, что перемена произошла в окружающем мире, а не во мне.
      – У-у-у-к-к-х-х, – филин, словно отвечая на мои неразрешимые вопросы, подал голос. Я сплюнул от досады и решил выйти на площадку тамбура. Луна еще только поднималась над горизонтом - огромная, багрово-золотистая. Высоко в небе мерцали звезды. Поезд, дрожа, мчался среди темной бесконечной кубанской степи. Несмотря на тяжелое шумное дыхание локомотива, на его грохот и лязг, чувствовалась жуткая степная тишина, так гармонично сливающаяся с торжественным безмолвием бездонного неба.

  Обрадованная, готовая пуститься в пляс, нежная, воркующая Елена едва ли была способна подметить во мне внутреннюю перемену. В её глазах танцевало счастье. Но она пришла в ужас от того, что я заметно побледнел и осунулся. От филина она была в восторге, - главным образом, конечно, потому, что привез его я. Когда птица кричала своё «у-у-у-к-к-х-х», – жена радовалась, как ребенок.
Порывы ребяческой наивности, искренней веселости, подвижности выходили у нее непосредственно и вызывали  необыкновенную нежность. Но теперь у меня были точно другие глаза. Я смотрел на её мягкие изящные движения, слушал её болтовню с филином, которого она перевела в новую роскошную клетку, слушал её переливчатый смех – и не чувствовал  умиления, испытываемого мною раньше. Нечто новое жило во мне; оно зачалось там, откуда я недавно приехал, и здесь, – я ощущал это, – росло, углубляя свои корни.
Елену очень забавлял крик неясыти. Я же внутренне содрогался. Этот гулкий звук каждый раз будил во мне чувство какой-то неизвестной, но близкой опасности. Возможно, поэтому во мне росло раздражение. В словах и поступках Елены было немало невольного кокетства любящей женщины, а во взгляде так много призывной ласки. Мне бы следовало откликнуться, как это обычно и бывало прежде, но мои эмоции на этот раз были немы к её чувствам, – тайна моего приключения в городке уже рыла пропасть между мною и женой. Домашняя жизнь начинала терять для меня свой аромат. Оставалось лишь поддерживать видимость того, что было прежде: совместный, – с чашкой кофе и ментоловым «Dunhill», вечерний просмотр канала «Культура», да изредка партия преферанса у камина. Как легко человеческое благополучие распадается при соприкосновении с таинством. Я надел на лицо маску и не снимал её даже при порывах физической близости.
Так прошло больше месяца. Елена как будто ничего не замечала. Или она была слишком чиста, как ребенок, или же вообще любовь совершенно ослепляет женщину. Но именно от того, что она ничего не замечала, на меня порой находили приступы чрезвычайной неприязни к ней. Я боялся этих моментов и ненавидел себя, но было выше моих сил повлиять на создавшееся положение.
Однажды вечером я сказал:
     – Лена, мне надо поговорить с тобой.
Она опустила глаза и присмирела, почувствовав мой напряженный тон.
     –   Мы будем говорить о судьбе.
     –   О судьбе? – Елена сделала большие удивленные глаза.
     – Да, о ней. Иногда она бывает слепа и жестока. Порой мы не можем с уверенностью сказать, что будет с нами, например, через месяц, через два-три дня, наконец.
Я взглянул на жену с внезапно вспыхнувшим, плохо скрываемым, неприязненным чувством. Лицо её доброе, в веснушках, как-то подурнело, пухлые губки выпятились трубочкой и дрожали от обиды. Она тщетно пыталась что-то сказать. Слова мои против воли, сотрясали комнату. Иногда человек реально делает то, что совсем не совпадает с тем, что он думает.
     – Вот, представь себе, Лена, что я... Ну, каким-то образом, меня... не стало.
     – Милый, что ты говоришь? Ужасные и несбыточные вещи – её глаза наполнились слезами. – Сегодня ты задался целью помучить меня. Я никому не отдам тебя, и ничего с тобой не случится. В жизни должен быть простой и однозначный смысл вещей.
Жгучее раздражение вдруг начало закипать во мне. Я уже не мог остановиться.
      – Во-первых, я не раб, чтобы меня отдавать или не отдавать кому-либо. А во-вторых...
      – Что? Ну, что же? – жена, точно испуганная птица, съёжилась в углу дивана.
      – У-у-у-к-к-х-х, – неясыть, не моргая, смотрела на меня и слегка кивала головой, словно что-то одобряя.
      – Молчи, проклятая птица, – глухая темная энергия накапливалась во мне; злость – превосходный материал для образования жестокости. Я подбежал к клетке и, схватив её, с силой запустил в открытое окно. Елена поднялась и, молча, не взглянув на меня, ушла к себе в комнату. «Ну, что ж... Так даже лучше», – подумал я. И в этот момент, – как золотые манящие огни в тумане, – в воображении мелькнули большие темные глаза.
Наскоро собрав чемодан, я бросился на вокзал.
      Поезд шумно мчался вперед, унося меня от всего, что было так дорого. Убегали назад темные степные холмы и редкие одинокие деревья. В теплом вагоне слышалось ровное дыхание спящих и негромкие разговоры. Монотонно постукивали чайные ложечки о стаканы. Я вышел в тамбур и глянул в окно. Спокойно и величаво раскинулась над землей гигантская мантия небес, покрытая мириадами мерцающих блёсток. И вдруг я отчетливо понял, чего хочу. Сладость мечтательного и упоительного мщения наполнила мое сознание. Правда, я не понимал, кому же я хочу мстить. Но это было уже не столь важно. Пусть в этот миг молчаливая земля сотрясется в своих основаниях, пусть разверзнутся пламенные бездны, загрохочет гром, засверкают причудливые зигзаги молний, пусть этот сатанинский праздник разрушения прорежут человеческие вопли, – безмолвная мантия не шелохнётся.
Между вагонами, внизу, мутным и ровным светом блестели рельсы. Темные шпалы и земля между ними уносились назад, и светящиеся стальные ленты казались неподвижными. Мне стало жутко и жгуче приятно. Хотелось вспомнить что-то важное, но ничего не припоминалось. Только я определенно знал, что это важное было недавно.
       –У-у-у-к-к-х-х !
В этот момент, вместе со знакомым ужасом, в моё сознание начинало входить то, что хотелось мне вспомнить. Я невольно оторвал взгляд от мчащихся в никуда рельс и увидел фигуру, являвшуюся ко мне ночью в гостинице. Только очертания её стали более явственными. О, Господи! Это была бабка Ксении – старая еврейка Циля. На плече у неё сидела неясыть и смотрела на меня выжидающе, словно чего-то хотела. Обезумевший, в порыве отчаяния, я сделал движение, чтобы любым способом открыть дверь тамбура и броситься вниз и навсегда освободиться из-под власти кошмарного видения, но, явственно услышал дорогой, слишком знакомый голос Елены.
      –   Васенька!
Я поднял голову. Вокруг никого не было. Поезд мерно отстукивал свое движение. Я достал свой «Dunhill» и щелкнул зажигалкой.

   
XI

 Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые.
Тютчев.

    Я  шел в мастерскую к Эдику Варфоломееву пить водку. Этот метафизический напиток сближал нас и помогал более радикально подвергать сомнению установленный миропорядок.
Настроение у меня было хорошее. Я подмигивал небу и, насвистывая что-то из "Битлз", спешил к коллеге. Для эпохи развитого социализма мы с Эдиком были пагубно универсальны: регулярно и не всегда умеренно выпивали, слушали рок-н-ролл и были диссидентами. Во всяком случае, таковыми себя считали. Выдержана была и подобающая этому статусу внешняя атрибутика: длинные волосы, потертые американские джинсы и футболки с надписью на английском языке, типа "I love Led Zeppelin". Длинные волосы были не просто тогдашней модой, а обозначали характер, стиль жизни и, пожалуй, мировоззрение. Инакомыслие дружелюбно соседствовало с отсутствием принципов, ибо основной нашей профессиональной обязанностью было прославление родной коммунистической партии и дорогого Леонида Ильича путем изготовления всевозможных лозунгов, транспарантов и плакатов. Идея и хлеб, как правило, пересекаются лишь в теории. Правда, однажды Эдик сказал, что он пишет эти призывы с чувством отвращения порядочного человека, к которому пристает педераст.
  Поводов для визита у меня было два. Второй – тоже приятный. В мастерскую приняли на работу особу альтернативного пола – "женщину, приятную во всех отношениях", процитировал классика мой друг в телефонном разговоре накануне вечером.
 Когда звонил Эдик, я внутренне напрягался, и голос мой звучал с плохо скрываемым безразличием.
   – А-а, Репа...
Прозвище это приятель мой получил от изумительной способности русского человека видеть в самом сокровенном нечто противоположное и, казалось, совершенно не имеющее отношения к первоначальному смыслу. Представляясь незнакомым людям, Эдик протягивал руку и говорил:
   – Репин. Почти Илья Ефимович.
Так продолжалось до тех пор, пока кто-то, не расслышав, переспросил:
   – Репа?
Так пристает губная помада к белой рубашке – ничем не очистишь. Вот уже много лет Эдик Варфоломеев – Репа.
Как-то вечером раздался телефонный звонок.
   – А-а, Эдик привет...
Моя жена, услышав, что это он, взяла параллельную трубку, чтобы что-то ему сказать. Дело в том, что раньше Эдик ваял могильные надгробия – высекал из гранита барельефы усопших граждан и писал к ним трогательные эпитафии, выжимающие слезу даже у могильщиков.
             Только не стой угрюмо,
             Голову опустив на грудь.
             Легко обо мне подумай...
и так далее, по Цветаевой. Ясное дело, отбою от клиентов не было. Моя жена решила заказать  памятник для умершей матери и хотела сказать Эдику, чтобы он, насколько я помню, сменил какую-то строчку в надписи.
   – Привет, Василь.
   – Слушай, Эдик, тут жена …, - перебил я его.
   – Понял, буду краток, – продолжил мой друг, имеющий несчастную привычку всё объяснять. -  Я получил деньги за памятник грузину и... короче, есть "бабки" и я уже снял двух "телок". Давай скорей ко мне.
   – Эдик, тут...
   – Скорей!
Я увидел, как в изумлении вытянулось лицо супруги, и она на какое-то время потеряла дар речи, ибо до сей минуты была убеждена, что нас с Репой связывали лишь идеи инакомыслия, рождающиеся, как правило, за бутылочкой вина.
   – Видишь ли, Эдик, я уже взрослый человек. К тому же, у меня семья, – лицемерно бормотал я и боковым зрением наблюдал за реакцией жены.
   – Василь, может, ты чего не понял? – несколько раздраженным тоном повторил мой друг. - Объясняю для более бестолковых: у меня есть денежка, и я пригласил двух женщин в мастерскую. Дуй быстрее сюда, – проговорил он почти членораздельно.
Никогда не думал, что моя жена знает толк в ненормативной лексике ... С тех пор я всегда опасаюсь, когда звонит Эдик.
  В то время Репа работал художником-оформителем на продовольственной базе. Зарплата была небольшая, но раз в месяц выдавали так называемый поощрительный паек – пакет с палкой сухой колбасы, двумя пачками сливочного масла, польской вермишелью и цейлонским чаем. Эдик был чрезвычайно рад: раз в месяц идеальная закуска обеспечена.
  В конторе царило бестолковое, суетливое бесплодие. Сотрудники с выражением исключительной незаменимости лихорадочно носились с бумажками из кабинета в кабинет. С плохо скрываемой фальшью они старались – место-то сытное. По цементным ступенькам я спустился в подвал. Мимо меня в тележках, ящиках и коробках возят, носят, тащат по полу дефицитные продукты: мороженых кур, рыбу, разнообразные колбасы и консервы, шоколадные конфеты, шампанское. Настоящий гастрономический бал или, во всяком случае, его генеральная репетиция. В тусклом освещении катакомб надежно спрятанная под толщей бетона провизия, предназначенная для трудящихся. Полки же магазинов, как всегда, были пусты. Несправедливая, но очевидная неизбежность эпохи затхлого социализма.
Наконец, я нашел дверь с надписью "Художник".
   – Работаем? – банально вопросил я коллег по наглядной агитации.
   – Гении и женщины не работают, – Репа поднял голову от унылого планшета с показателями соцсоревнования, – они творят.
Алла, так звали напарницу Эдика, оказалась довольно-таки упитанной девицей.  Смоляные кудряшки обрамляли смуглое лицо, полные губы расплылись в улыбке, а ореховые глаза радостно говорили: "Ты мой друг, я рада тебя видеть". Такие люди встречаются один раз в десять лет, если не реже. Может, единожды в жизни. С ними легко и приятно. Я заинтересованно и, как мне казалось, незаметно разглядывал Аллу. Эдик вышел из комнаты и вскоре вернулся с двумя бутылками сухого вина.
   – С утра маленько сухонького...
– И с делами покончено, – перебил я его.
Работа всегда была проклятием для пьющего класса.
   – Отсутствие дела – это эстетическая категория,  – согласился Репа.
Не слишком рьяно закусывая, мы потягивали сухое вино, и разговор  вскоре принял богемный оттенок.
   – А что Шагал? Какую бы идею художник ни стремился вложить в содержание, форма все равно остается национальной. – Эдик снова наполнил стаканы. – При всем своем интеллекте он остается евреем.
   – И на каких же критериях ты основываешь свое предположение? – я попытался  найти истину, – его картины изящны, свободолюбивы...  Парящие  любовники Шагала – это все мы, летящие за своим счастьем в синем небе судьбы.
   – И мрачны, – перебил меня Эдик.  Меня он словно не слышал. – Свобода – это всего лишь функция организма, как пописать, – он извиняющимся жестом приложил ладонь к груди и посмотрел на Аллу.
Репа не любил евреев.
   – Эх, послушаем-ка лучше музыку, – он включил магнитофон. Зазвучала запись Боба Дилана.
   – Ну, вот это наш человек. А то Шагал, Шагал… Куда шагал?
   – Эдик, а знаешь, какая настоящая фамилия Дилана? – Алла задумчиво вертела стакан в руке. – Циммерман. Гордиться тем, что ты русский, это всё равно, как гордиться тем, что ты родился в четверг.
Тема исчерпалась и разговор плавно, но неизбежно направился в любовное русло.
   – Любовь – это порождение скуки и здоровья, – Репа, чиркнув спичкой, прикурил сигарету.  В каждом соитии людей речь должна идти только о беременности. Вспомни Льва Толстого, он говорил то же самое.
– Особенно в молодые годы, – справедливо уточнила Алла.
Потянувшись за пачкой сигарет, я задел пустые бутылки. Те, жалобно звякнув, упали на стол.
   – Намек понял, – Эдик направился к двери, – на черный день  белого вина не напасешься.
Еще по одной причине его устраивала работа на продовольственном складе –  в любое время можно было взять спиртное.
Я  взглянул на Аллу. В ее глазах было не очень далеко спрятанное желание дарить ласки и уже почти рядом – вожделение получать их. Моя рука невольно потянулась к ее плечу, но Алла мягким, как выдох, жестом отстранила ее.
   – Ты будешь потом потрясающе неудобно себя чувствовать. – Она взяла в свою руку мою ладонь. – Это желание, настоянное на Рислинге. – И многообещающе прошептала: – Не спеши.
   – Какая-то несправедливость личной жизни, – пробурчал я недовольно, когда вошел Эдик.
Если могут уживаться вместе торжество и разочарование, то именно эти чувства были написаны у него на лице.
   – Ты что, аванс потерял?
   – Хуже, – он монументально застыл. – Мы потеряли вождя.
   – ??
   – Леонид Ильич бросил пить и курить одновременно.
 Вошедший за Эдиком мужчина лишь невыразительностью лица напоминал кладовщика. На нем был костюм, в руках он держал кожаную папку.
   – Что здесь за валтасаров пир? – сухо прохрустел он и поморщился, то ли от музыки, то ли от дыма. – Варфоломеев, привяжите к флагам черные ленточки и вывесьте их на фасаде здания. – Мужчина снова поморщился. – И ступайте все домой. – Линия его рта была неподвижна, как могильная плита.
– Слушаюсь, шеф, – Эдик с почтительной фамильярностью приложил ладонь к голове, когда тот закрыл за собой дверь.
– Председатель профкома, - запоздало представил он начальника. - Еврей,  – с неразборчивой интонацией добавил Репа и откупорил бутылку.

   Пренебрегая законами гравитации, мы шагали по улице и горланили песни. В руках мы держали детские флажки с повязанными на них шнурками ботинок. Либретто нашей песни не отличалось подбором цензурных выражений. Из-за такого кощунства скорбящие граждане шарахались от нас, как от грузовика в дождливую погоду. Без преувеличения можно сказать, что на наше счастье куплеты оказались короткими, пивная слишком близко, а главное, что на нашем пути не повстречался милиционер.
Наша страна пока находилась в состоянии империи и поэтому была страшна для всех – для соседей, для противников, а главное, для своих же граждан.
   – Отрицательные эмоции идут лишь на пользу художнику. Смотрите, даже у работяг стали приличные лица. – Репа сдул рыхлую пену с пивной кружки. – Страдания очищают человека.
   – Тоже мне аристократ пивных забегаловок, – я почему-то обиделся за рабочих.
   – Что же теперь будет, а, ребята? – примирительно спросила Алла.
   – С Василём у тебя роман будет, – пьяно пророчествовал Эдик.
   – Да нет, я не о том, – смутилась она. – Что с властью в стране будет?
   – У хорошего человека отношения с властью складываются всегда трудно.
   – Ты это о ком? – уточнил я.
   – О нас, – скромно ответил Репа, зыбко обвел нетвердой рукой сизых завсегдатаев и походкой моряка в штормовой ветер побрел из пивной. Его сильно качнуло. Он предусмотрительно остановился и на прощанье помахал нам рукой.

   Мы с Аллой лежали на траве и смотрели в полуденное сине-золотое небо. Над нами склонились ароматные желтые листья яблони, и запах теплой осени, свободы и горячей земли витает в воздухе.
   – Я еще никогда не занималась любовью днем, да еще в яблоневом саду.
   – А в картофельном поле?
Но Алла не обиделась и засмеялась. Она поднялась и надела платье.
   – Понимаешь, секс для меня всегда был неким погребальным ритуалом. Так сказать, началом конца. Все идет закономерно: первый взгляд, в котором очень много электричества, первые, не всегда тактичные, намеки. И лишь потом возникает близость. Нет, нет, – Алла протестующе замахала руками, –  близость психологическая, интеллектуальная, духовная. – Она вздохнула. – А физическая близость только все разрушает. Во всяком случае, это внешняя сторона. Извини, физиология.
   – А зачем ты разделяешь эти понятия? Мне кажется, любовь возникает, когда разделение исчезает и появляется гармония.
   – Гармонию придумали поэты и философы.
Мне надоел этот разговор, и я притянул Аллу к себе. Снова платье брошено в траву, только что произнесенные слова кажутся безнравственными и глупыми, ибо самое удивительное заключается в обыденном.

 Встречались мы с Аллой недолго. Разумеется только в будние дни. Она допускала мое отдельное от себя существование, зная, что у меня есть семья. Но лишь несколько месяцев…



XII



Единственная возможность заставить женщину что-либо сделать, сказать, что у нее не хватит на это духу.
К. Воннегут


   Сегодня день выборов. Большой праздник. В советские времена он почти приравнивался к Первомаю, или годовщине Октябрьской революции. Раньше еще говорили – Великой. Выбирают то ли в Верховный совет, то ли в народные депутаты. Возможно, это одно и то же. Мой друг Дима говорил, что порядочный человек вряд ли дойдет по иерархической лестнице политического успеха дальше секретаря райкома, просто выпадет из обоймы, ибо там нужны подхалимы, взяточники и лицемеры. Тем не менее, избиратели рьяно рвались к урнам, обтянутым  кумачом, символу демократии и свободы советского народа. То, что кандидат, как правило, был один,  никого не смущало. Обыватель убежден: вычеркни он номенклатурную единицу и у того сразу возникнут проблемы с трудоустройством. Надежда – это наркотик для народа. Вторая причина повышенной активности избирателей – буфет. По распоряжению высокого начальства сюда завозились бутерброды с сухой колбасой, свежая выпечка, пиво, шоколадные конфеты – все это продукты повышенного спроса.
   Из окон радиорубки звучала бравурная музыка, возле урн застыли пионеры, в буфете можно было выпить пива или рюмку водки. Налицо все атрибуты праздника. Мы с Димой были ответственные за музыкальное сопровождение выборов. В шесть утра "на радость" жителям ближайших домов из громкоговорителей раздавался гимн Советского Союза. Игнорируя паузы, следом звучали военные марши, то есть бодрое настроение в воскресную рань населению было обеспечено. Иногда к нам в рубку забегали дежурные, следящие за порядком, пропустить "для тонуса" рюмочку водки. Все друг друга хорошо знали, так как жизнедеятельность избирательного участка обеспечивали служащие одного предприятия.
  Ближе к полудню мы уже крутили музыку в исполнении Кобзона, Пугачевой, Лещенко – опостылого монопольного триумвирата советской эстрады. У всех  было хорошее настроение, ибо ответственное мероприятие проходило чинно и по распорядку.
   – К четырнадцати часам проголосовало семьдесят четыре процента избирателей, – докладывал в райком председатель избирательной комиссии Виктор Дмитриевич Ляховец, в свободное от почетной должности время – начальник строительного управления, где мы все работали. Он всегда старался скрыть свое тугодумие под предлогом занятости или недомогания.
Ляховец осторожно клал телефонную трубку; лицо его выражало неподдельную радость. Успешно проведенные выборы давали ему хороший шанс сделать карьеру.
"Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым!" – с ничем неоправданным оптимизмом уверял Кобзон.
   – Слушай, Василь, давай "Дип Пёпл" поставим? – после третьей рюмки предложил Дима.
Его смелая версия была равнозначна предложению, например, Косыгина (в ту пору председателя Совета Министров) – приходить членам кабинета на службу в шотландских юбках-килтах. Знаменитая английская рок-группа, как и многие другие исполнители этого жанра, была запрещена в СССР цензурой. Но водка и космополитизм взяли верх над здравым смыслом. Спустя минуту урбанизированные окрестности огласились любимыми звуками рока. "Дым над водой" мощно стелился между домами. Однако триумф авангардной музыки был недолгим.
   – Немедленно выключить эту какофонию! – ярости председателя избирательной комиссии не было предела. Лицо Ляховца иллюстративно покраснело.
Разумеется, проверяющими, которые круглые сутки находятся на избирательном участке, будет доложено в райком об этом инциденте. Карьера загублена. И кем?! Какими-то мальчишками...
   – Вон отсюда! – вторила ему секретарь парткома Яценко Алла Сергеевна, брошенная мужем, а, следовательно, злющая, как собака, женщина. – Завтра напишите заявления об увольнении.
  Ничего не подозревающая о случившейся неприятности праздничная улица с радостью приняла нас в свои объятья. Новоиспеченные безработные с безалаберностью молодости окунулись в городской шум.  Мы бесцельно бродили по микрорайону, лениво заигрывали с девушками, пили пиво. На пути встретилось здание с вывеской "Пункт проката". От нечего делать мы зашли в помещение. На пыльных полках теснились, скорее всего, никому ненужные сломанные телевизоры, дребезжащие холодильники, надколотая посуда и другой хлам. Жалкое впечатление производили утилитарные предметы под инвентарными номерами, не имеющие постоянного хозяина, лишенные какой бы то ни было любви их обладателей - публичные телевизоры без ручек настройки, поцарапанные холодильники с грязными пятнами и вульгарными наклейками на дверцах. Никто и никогда не скажет о них - "моя пишущая машинка" или "мой магнитофон". Дом престарелых вещей, так можно назвать пункт проката. Однако подлинным украшением сего мрачного заведения была его хозяйка. Волосы цвета осеннего клена ниспадали на плечи. Некую ее полноту скрадывало темно-синее платье. Она покусывала пухлые губки и, взглянув на нас большими каштановыми глазами, спросила, едва заметно раздражаясь:
   – Вы что-то хотели?
   – Видите ли, девушка, – Дима прокашлялся, – мы вот с коллегой недавно из мест лишения свободы, – он успокаивающим жестом поднял руки, – нет-нет ... вы не подумайте ничего плохого – мы сидели всего лишь за браконьерство.
   – Егеря убили, – максимально мрачным голосом добавил я.
– Так вот, – продолжал Дима, – хотели бы обзавестись кое-каким скарбом.
Он стал загибать пальцы на руке, – телевизор - раз, холодильник - два...
   – Жену - три, – снова перебил я его.
Девушка, наконец, поняв, что мы шутим, рассмеялась.
   – У вас смех, как журчание ручейка в весеннем саду, – банальный мой комплимент отверг все  сомнения по поводу нашей заинтересованности ветхими предметами.
   – Если вы замужем, могила будет мрачным ложем мне, – пафосно приложив руку к груди, продекламировал мой друг. И уже обращаясь ко мне:
   – Вот как влюблюсь, обязательно женщина окажется при муже, – он нарочито громко вздохнул, – но как бы трагически не складывались обстоятельства, позвольте вам представить, – Дима легонько подтолкнул меня на авансцену, – знаток пива и прозы жизни э... э... Василий, э...э...Аксенов.
   – Тот самый? – девушка наигранно изумляется.
   – Нет, должен вас разочаровать. Сын, всего лишь сын.
   – Но все равно польщена, - она улыбается.
Скорее всего, ей скучно находиться среди старых вещей, и она  рада незначительному событию, несколько развеявшему ее вынужденное профессиональное одиночество.
  Вошедшая в помещение старушка прервала наш шутливо-бестолковый разговор.
   – Скажите, стиральная машина у вас есть?
   – Бабушка, а ты деда своего к синему морю пошли, пусть он у золотой рыбки попросит, – посоветовал Дима.
   – Нету деда, милок, уж семь лет как помер, – старушка подслеповато прищурилась на портрет Брежнева и неторопливо перекрестилась.


   Я любил вставать спозаранку, когда земля радовалась утру и серое небо начинало стремительно светлеть. Надевал спортивный костюм и, не спеша, бежал к реке. Легкие решительно вбирали в себя утренний воздух с чудным запахом цветущих деревьев и трав. Узкая тропинка разделяла по диагонали небольшой лес, расположенный почти сразу за микрорайоном Гидростроителей. Ранний моцион освежал тело после вчерашних возлияний, и оно благодарно звенело каждой своей клеточкой. "Неловко вчера получилось, после Димкиной шутки. Надо бы зайти, извиниться", – подумал я, проходя мимо пункта проката.
 
 – Мой отец прислал  два билета на концерт югославской эстрады, – я положил розу на стол девушки. – Меня, правда, зовут Василием.
   – Людмила, – она улыбнулась и, взяв розу, поднесла ее к лицу. Обида, сдаваясь, доживала на ее губах.
  Удивительную закономерность обнаруживал я в отношениях с женщинами. Гасли яркие языки пламени очередного романа, и вдруг появлялась N, скорее всего, под влиянием закона сохранения рода человеческого, и чувства мои сворачивали на боковую, заросшую, но удивительно знакомую тропинку. Невзирая на предыдущие разочарования, человек влюбляется с необыкновенным упорством. Самое плохое в любви – это то, что она проходит, самое хорошее – что возрождается вновь и вновь, словно семя, брошенное в благодатную почву женского очарования. Взметнется волна любви и счастья, но, подержавшись какое-то время на гребне взаимного обожания, вдруг начинает спадать. А на смену ей катит другая, на первый взгляд, еще более высокая, чем предыдущая.

   Перспектива улицы мчалась мне навстречу. Над дорогой нависали ветки деревьев и причудливо – в форме разноцветного шара – преломлялись в свете неона. Я ехал на первое свидание с Людмилой. Сейчас вся жизнь сконцентрировалась только на одном – меня ждала красивая женщина, тоже на что-то надеющаяся, о чем-то мечтающая. Она наденет свои лучшие наряды, будет пахнуть дорогими духами - и все это для меня. Счастье подходило почти вплотную, и я чувствовал его прерывистое дыхание, полной грудью вдыхая аромат самой жизни.
   Югославская эстрада – выражаясь современным языком, самое "крутое", что мог предложить почтенной публике Госконцерт. С регулярностью восхода солнца страну посещали артисты дружественного нам соцлагеря: Карел Готт, Бисер Киров, Марыля Родович, Радмила Караклаич и прочая дребедень. Вкупе с вышеупомянутыми доморощенными "звездами," эти эстрадные корифеи клепали "лохов", в первую очередь сами ими же и являлись, распираемые значимостью воображаемого таланта,  так горячо любимые лишенной хоть маленькой толики интеллекта публикой. Презирал я их настолько глубоко, что оставался спокоен и снисходителен. «Великие» уже исполнители стали тем, чем они сейчас и являются: неувядающие кумиры стареющих домохозяек, бульдозеристов-трезвенников и  бестолковых ПТУ-шников.
  Чтобы понять, куда я попал, мне хватило одного куплета, исполненного каким-то слащавым хорватом. Остальное время я посвятил занятию более увлекательному: искоса любовался своей спутницей, чем приводил ее в состояние крайнего смущения. Пойти в антракте в буфет Люда отказалась. Наверное, зря. Старожилы филармонии, скорее всего, помнят, как в начале второго отделения на концерте артистов югославской эстрады по барьеру, разделяющему первый ярус и партер,  шествовал молодой человек. Он неистово размахивал пиджаком и, перекрикивая артистов почти дружественной страны, орал:
– Да здравствует советско-югославская дружба!
Этим человеком, разумеется, был я. Шалопайским поступком я вбил последний гвоздь в гроб своей репутации нормального человека.

   Заплатив штраф, я вышел из отделения милиции. Ярко светило солнце, весело щебетали птицы. Ночь, проведенная в «обезьяннике» показалась вечностью.
 Люда после этого случая не хотела даже смотреть на меня.
   – Я готова была сквозь землю провалиться. Ведь ты успел подойти ко мне и предложил завершить прослушивание этой непотребной акции, – говорила она мне уже потом. – И только после этого тебя... – Она выразительно развела руками, подыскивая нужное слово, – взяли.
  Вряд ли за кем мне приходилось так изысканно-авантюрно ухаживать. Я ей дал, по моему мнению, очень ласковое прозвище: Рыжик, и теперь называл только так. Люда была действительно замужем, но муж уже довольно-таки длительное время пребывал в местах не столь отдаленных. Этот факт меня не очень деморализовал, ибо женщина, принадлежащая другому мужчине, всегда почему-то вызывает повышенный интерес: зов предков, отзывающийся эхом в нашем подсознании. Вопрос заключался лишь в терминологии.
  Люда никак не хотела прощать мне  выходку на концерте. Но я был в искреннем недоумении – какой пустяк! Попасть в «выпрямитель» – дело обычное для художника.
Получив отказ (в любой сфере жизнедеятельности), одни люди, наклонив голову, удаляются. Другие – их, к сожалению, большинство, – упрямо идут к своей цели с настойчивостью мотылька, порхающего подле пламени свечи, забывая о том, что цель, как правило, достигается, и, опалив крылья, падают ниц возле той самой свечи. Третьи же, достаточно убедительно заявив о себе, применяют тактику выжидания.
  Ночью я лазал на крышу девятиэтажки, где жила Людмила, и на веревке опускал букетик цветов к окну ее спальни. Писал пламенные письма, способные растрогать, пожалуй, и монахиню. По утрам встречал ее возле пункта проката и делал не менее пламенные признания, которым верил уже и сам. И вдруг неожиданно исчез.
Через неделю Дима принес мне от нее записку.
   – Возлюби Господа и жену ближнего своего всем сердцем своим.
   – Не кощунствуй. Где ты ее видел?
   – Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вдохновение. Я  им обладаю. – Дима закурил. – Василий, я видел глаза твоего Рыжика. Это глаза влюбленной женщины, – он сел на стул. – Что ты с нею сделал?
   – Я сказал ей, что если мы перестаем делать глупости, значит, мы состарились.
   – Так это ж беспроигрышный вариант, в особенности, если женщине за тридцать.
Но я Димку уже не слушал. В записке было написано, что сегодня вечером меня ждут в гости.

   Люда спит. Одну руку она подложила под голову, вторая покоится вдоль тела. Нагота ее целомудренна и подобна спящей Венере. Красота  женщины во сне поэтична, непорочна. Красота – это не свойство – это предмет, она быстротечна и бывает святой или порочной. Красота притягательна  и у неё существует цена – и на Джаконду, и на куртизанку. Лишь огненные волосы Люды, хаотично разбросанные по подушке, темные круги под глазами, да капельки пота, выступившие на разгоряченном лице, выдают совсем недавно умершую страсть. И если она истинна, ее невозможно пересказать.
Испуг замужней женщины и жгучее любопытство просто женщины, впервые раздваивали жизнь Люды настолько остро. Моя любовь и преданность льстили ей, но и повергали в отчаяние. Она охотно тонула в любовном омуте, и не было сил сопротивляться гибельной неизбежности предстоящей развязки.
Люда красива, со вкусом одевается, она хорошая хозяйка, и была бы, скорее всего, хорошей женой. А, собственно, почему была бы? Люда – чья-то жена. Я любил с ней ходить на концерты, в театр. Она очень внимательно, во всяком случае, создавалось такое впечатление, слушала мое мнение по поводу прочитанной книги, просмотренного кинофильма, новой пластинки, но никогда не имела собственного, всегда отвечая однозначно: "я об этом не думала". Полагаю, Люда предпочла бы приготовить обед на двадцать человек, нежели второй раз посмотреть "Сталкер" Тарковского, ибо после первого просмотра этого фильма она имела вид человека, только что посетившего смертельно больную тетушку. Я приходил в уныние от ее духовной несостоятельности, как от своей собственной.  Напрасно я хотел выяснить,  любит ли она Набокова. Нет, не любит. Действительное ее отношение к нему – жуткая тоска. А мне хотелось делить с ней не только постель, но и мои пристрастия в музыке, кино, литературе. Поэтому скоро наши свидания стали ограничиваться пределами спальни. Как известно, интеллектуальное неравенство вряд ли способствует любви, и встречи наши становились все реже. Время от времени один из нас ощущал острый приступ романтизма и неожиданно заявлял о себе, но это были лишь эпизоды, после которых чувствовалось – конец  неотвратим.


XIII


Вонзите штопор в упругость пробки,
Ивзоры женщин не будут робки.
Да взоры женщин не будут робки,
И к знойной страсти завьются тропки.
И.Северянин

   Я  руками мял глину, податливую, как женщина, вязкую, как молодое тесто, волшебный материал, которого не гнушался и сам Создатель. Еще вчера она была грязью в сыром овраге за огородом, охристыми комьями земли, сырьем, пригодным лишь для кирпичного завода и некогда для печника. Пройдя через руки мастера и пламя печи, глина завтра станет кувшином, горшком, чашей. Готов поспорить о пальме первенства с представителями, конечно, второй древнейшей профессии, чье же ремесло старше. Желто-серые глиняные горшки, рядами выставленные на полках, высыхая, светлели и становились похожими на хлеба, готовые к выпечке.
Монотонный гул огня нарушился звоном колокольчика, потревоженного отворяемой дверью. С вошедшими в мастерскую друзьями, Эдиком и Димой, я разделял множество страстей, интересов и убеждений. Эдику всегда было что рассказать. И сегодня, скорее всего, спастись от этого не удастся. Рдеющий нос выдавал в нем человека с необычайной судьбой и богатым духовным миром. Сегодня Репа с похмелья и, к счастью, был не словоохотлив. Он сел на стул и, закурив, cпросил:
   – Кто из вас может определить, как далеко простираются мои желания?
   – Можно догадаться, чего ты хочешь, – глядя в его тоскливые глаза, предположил я.
   – Это весьма частное определение, – он затушил окурок о край пепельницы, – мы можем неплохо заработать.
   – Что-то новое открывается в тебе, – зная нелюбовь моего товарища к физическому труду, ответил я.
   – Мы нашли шабашку по твоей части, горшечник, – вступил в разговор Дима. – Он материалист и практик, его доводы в принятии какого-либо решения всегда являлись определяющими. – Репа, объясни, – обратился он к Эдику.
Сегодня, учитывая краплачный цвет лица Репы, это прозвище как нельзя лучше подходило к  нашему приятелю.
   – Зашли мы утром в кафешку пивка выпить, а там табличка, как приговор: "Пива нет". Димка сразу пригорюнился, стал еще больше похож на еврея.
   – Евреями не рождаются, ими становятся, – беззлобно огрызнулся Дима.
   – Ну, я, разумеется, сразу к Любанечке, – продолжил Эдик, – Люба, так, мол, и так, спаси душу праведную от внутреннего пожара.
Следует отметить, что кафе "Чайка" было единственным в промышленном районе города и обладало монополией на продажу янтарного напитка. Кроме того, там можно было из-под полы взять чего-нибудь и покрепче.
   – Пиво – это самообман, – с убежденностью проповедника любил повторять Эдик. – Пиво без водки – деньги на ветер.
За прилавком стояла Любочка – стройная блондинка лет тридцати. Белый колпак на голове почти не портил ее миловидное личико; нижняя часть тела,  увы, была  сокрыта от многочисленных наблюдателей стойкой прилавка.
Контингент кафе был исключительно мужским: кругом расположены промышленные предприятия. На некоторых работали так называемые "химики" – условно осужденные, с обязательной отработкой на стройках народного хозяйства. Среди них имелись и убийцы, и насильники. Завсегдатаи сего заведения были люди, мягко говоря, сложные и,  как правило, одиозные. Любое неосторожное слово, а порой и неправильно понятый взгляд, могли вызвать конфликт. Над сборищем уголовных элементов и просто желающих выпить возвышалась Любочка. Не только в буквальном смысле, ее рабочее место находилось на возвышении, и эта хрупкая женщина обеспечивала порядок в кафе. Она не только наблюдала за внутренней жизнью заведения, но и зачастую вмешивалась в нее, иногда полностью меняя ход тех или иных событий.
   – Мальчики, что за шум?! – ее звонкий голос пресекал очередную свару, – вы хотите, чтобы нас закрыли?
Эти магические слова прекращали любую ссору. Во всяком случае, переносили ее на улицу. Время от времени в "Чайку" наведывался участковый. Любочка препровождала  его в подсобку и быстренько накрывала на стол.
   – Что, хозяйка, опять вчера, говорят, драка была? – он притворно строго хмурил брови и поправлял фуражку. – Витрину вот разбили...
   – Да что вы, Иван Иваныч! – Люба проворно наполняла рюмку коньяком, – водитель "Камаза"  разворачивался и трубами окно зацепил.
Через полчаса участковый с довольным лицом удалялся восвояси, а заждавшиеся посетители цедили ему вслед:
   – У-у, бля, ментовская рожа...
С Любой никто не спорил, она пользовалась непререкаемым авторитетом. Да и в преступном мире не принято конфликтовать с женщиной – мол, что с нее взять? Все знали, что она чуть-чуть не  доливает, но великодушно прощали: "Надо же бабе маленько заработать…"
О ее личной жизни знали немногие:  была замужем, но недолго, затем встречалась с каким-то "химиком". Почти все говорили ей незатейливые комплименты, но преступившим незримый барьер Люба давала решительный отпор.
Эдик подошел к крану, нагнулся над раковиной и, попив воды, продолжил:
   – Любочка, может, у тебя пара бутылочек пива куда-нибудь закатилась?
   – Вот вы, мальчики, мне как раз и нужны, – она достала из-под прилавка две бутылки пива и,  открыв их, придвинула к нам.
   – Слышала, что вы вроде художники?
   – Как это – вроде? Мало того, что дипломированные, так еще и талантливые, – отхлебнув пива, расхорохорился Эдик.
   – И тут Репу понесло, – вмешался в рассказ Дима. – Если б не художники, говорит, то мир превратился бы в заурядный конвейер и ... но Люба не позволила ему дать полную оценку роли изобразительного искусства в мировой истории.
   – Ребята, – взмолился я, – можно короче? А то сейчас вы начнете рассказывать о необходимости мелиорации земель Восточного Казахстана.
   – Кстати, один мой знакомый казах говорил, что... – Эдика все-таки настиг приступ словесного недержания. Как, всё-таки, часто нам сообщают сведения, без которых мы бы прекрасно обошлись.
   – Панно она керамическое хочет себе в ванную, – улыбнувшись скептической улыбкой посвященного, наконец-то резюмировал повествование Дима.

   Как живут наши простые торговцы пивом, мы смогли убедиться в Любиной квартире. Стенка из орехового дерева во всю длину комнаты, набор мягкой мебели, импортный телевизор, стереосистема, а главное, стеклянный столик на колесах со всевозможными напитками – вот полный комплект утилитарного "совкового" процветания. Меня поразило полное отсутствие книг в квартире.
   – Женщина должна быть глупой, красивой и чистоплотной, – прочитал мои мысли Эдик.
В доме действительно были чистота и порядок.
Не мудрствуя лукаво, мы решили на панно изобразить морскую фауну. Сделав замеры,  зашептались о цене.
   – Давай заломим конкретно, – у Репы заблестели глаза, – пассажирка-то наша "запыжованная".
   – Да, пожалуй, – согласился Дима, обводя взглядом обстановку в квартире.
   – Подмастерья, вы не правы. Одинокая женщина не располагает такими средствами, – пошутил я и называл вполне умеренную сумму.
Недовольный ропот друзей прерывал голос хозяйки.
   – Мальчики, идите-ка сюда.
На кухне нас ожидал накрытый стол с двумя бутылками водки, стоящими посредине.
Любочка не уступала нам по количеству выпитого. Эдик добросовестно выполнял свои обязанности едока. Он жил один и редко баловал свой желудок домашней пищей. Дима копался в пластинках, тщетно пытаясь найти что-либо из рока.
   – Ну, и сколько с меня за работу? – поинтересовалась Люба. Я назвал сумму. Прищурив глаза, она что-то посчитала в уме.
   – Это получается за один квадратный метр... Я думала, будет дороже.
Эдик вздохнул и наполнил рюмки.
   – Как  тебе удается так быстро в уме посчитать? – удивился Дима.
   – А-а, ерунда, – Люба отщипнула виноградинку и кинула ее в рот. – Когда у соседей дочка не может решить задачку, они приходят ко мне. Из трубы А в трубу В за час вылилось столько-то воды. Спрашивается, сколько воды выльется ... – зачем мне эта вода? – она была в восхищении от своей идеи, – зачем мне вода? Я все перевожу в денежку! Один гражданин одолжил другому гражданину столько-то денег, на такое-то время, с такими-то процентами. – Так, наверное, ликовал Архимед, получив по башке яблоком, – Четыре минуты, и задача готова, – она смотрела на нас глазами триумфатора.
Мы выпили за Любины математические способности. На столе появились еще две бутылки водки. Дима посмотрел на них мутно и испуганно. Мы по очереди танцевали с хозяйкой медленный танец. Я пытался себя поставить на ее место: вот если бы меня так приглашали три женщины, что бы я сделал? Остатками ума предполагаю, что выбрал бы одну из них. Скорее всего, Люба так и поступила.
   
Ветер колыхал полупрозрачное  опадание незнакомых штор. Розовый свет ровно и уверенно  проникал сквозь открытые окна. На потолке люстра, которую я видел впервые. Говорят, что будущее начинается с пробуждения. Я совершенно не представлял, каким оно будет у меня сегодня. Я оглянулся по сторонам, пытаясь, что-либо вспомнить. Чужая спальня, чужие запахи. Где я? Мой взгляд метался по комнате, скользя по незнакомым предметам, и не находил их привычного расположения. Чертовски болела голова... Почему я без одежды? На моих джинсах, лежащих на стуле, белела записка:
 "Доброе утро. Пиво в холодильнике. Ключи отдай в одиннадцатую квартиру. Люба".
Я испытал приступ легкого недоумения.

   – Ну, как? – в вопросе Эдика звучали меркантильные нотки.
   – Не помню, – отмахнулся я. Впрочем, это было сущей правдой.
   
В жутковатой глубине кобальта порхали прозрачные медузы, меж косых нитей водорослей, устремившихся к поверхности, резвились диковинные разноцветные рыбки, на камнях величаво застыла лиловая морская звезда. Панно, еще горячее после обжига, распростерлось на полу мастерской. Остывая, глазурь чуть потрескивала, и, кажется, что это гладкие морские камешки шуршали от набежавшей волны.
   – Ой! – Люба отдернула руку от раскаленной глины. – Красиво, – резюмировала она нашу работу. – А где твои друзья?
Я неуверенно пожал плечами. – Бог его знает, где их носит. Работа сделана, можно и отдохнуть.
Люба неторопливо ходила по мастерской, рассматривая замершие скульптуры, напольные вазы, незатейливые горшки.
   – Интересно тут у тебя, – она подошла вплотную и нервно теребила пуговицу на моей рубашке. – Ты почему больше не пришел ко мне? – Ее серые глаза многообещающе искрились.
Я смахнул со стола какие-то журналы и усадил на него Любу. Лицо ее  тут же зарделось счастливой улыбкой взаимопонимания. Биологические процессы в нашем теле всегда опережают нравственные. Рука моя скользила по шелковой кофточке, затем нашла Любину ногу и … уже ничто не сможет остановить нас. Все-таки стол – эргономично правильно разработанная  мебель, особенно его высота.
Во мне еще теплилось ощущение радости и нежности, но уже интересовали события и вещи не связанные с гостьей – шум за окном, газета на столе, почесывание кота, и надо отдать ей должное: она это почувствовала.
   – Приходи сегодня вечером, – Люба помахала мне рукой, – только не пей так много.
   В постели Люба виртуозна и изобретательна: это хорошо налаженная природой и отрегулированная богатым личным опытом сексуальная машина. Отдавалась она с непоколебимой преданностью этому занятию. В ее скромном лингвистическом арсенале не было слова "хватит". Мужчины! Будьте осторожны в своих желаниях, они, как правило, сбываются. Изможденный и расплющенный, я лежал  на кровати. В теле моем отсутствовали любые побуждения, даже мысли обходили стороной. Становилось пусто и скучно: куда девалась недавняя радость и умиление. Люба смотрела в потолок плавающим взглядом – очевидно, она была довольна. В мою протянутую руку хозяйка вставила рюмку коньяку, и я выпил ее. Мир обрел кое-какие очертания и смысл. Закурив, я начал разглагольствовать о монополии одной женщины на свободу и физическое состояние одного мужчины, то есть меня. Но Люба понимала намек так, чтобы только насторожиться, но не настолько, чтобы понять его. Она перебирала мои слипшиеся в любовном поту волосы и, как ей, видимо, кажется, ласково шептала:
   – Что ты еще хочешь?
Как раз в то время я начинал писать, но скромные литературные потуги не зависели от отсутствия вдохновения. Банальная нехватка времени, которое я щедро раздаривал женщинам, друзьям, частым застольям, по моему глубокому убеждению, была единственной причиной, оставившей изящную словесность без должного внимания. В эту вопиющую несправедливость я как-то посвятил Любу. На следующий день возле окна появился новый письменный стол, на котором сияла незначительной голубизной пачка бумаги.
   – Твори, – глаза ее сверкали от счастья, – бери отпуск и пиши. Я целый день на работе и никто не будет тебе мешать.
Но лишь много лет спустя станет очевидным, что только когда тебе мешают, ты можешь написать нечто стоящее, ибо стерильность антилитературна.
   Необыкновенно трогательно Люба притворялась, что любит меня, хотя, что может быть правдивей секса? Два тела танцуют, поют, обнимаются – это прекрасная симфония – и нет нужды думать о реальности. Я не рассчитываю, что ханжи поймут меня, ибо понимаю их непонимание.
  "А почему бы и нет? Попробую писать в покое и тишине", – подумал я, и уже утром лакированная столешница приятно холодила руки. "Заменяет ли разврат любовь? – размышлял я перед чистым листом бумаги. – Несомненно, нет. Но что же тогда побуждает нас ложиться в постель с едва приглянувшейся особью альтернативного пола? Похоть? Распущенность? Инстинкт?" Я взял карандаш и, повертев его в руках, бросил на стол. Открыл холодильник и выпил рюмку водки. Затем, сев в кресло, продолжил свои размышления. Из песни слов не выкинешь, но можно выкинуть песню, то есть не заниматься сексом без любви. Такая нравственная позиция не каждому по зубам. Сознание мое, перегруженное столь пуританскими мыслями, вновь устремилось к холодильнику. Да, секс – это действо, на которое уходит очень мало времени, но создающее большие проблемы.
Звонок в дверь оправдал мои самые радужные предположения: это были мои друзья. Когда пришла с работы Люба, полемика наша достигла апогея.
   – Когда секс потеряет свое значение, это будет великий день в твоей жизни, – Эдик, жестикулируя, ходил по комнате.
   – Как гора с плеч, – посмеивался Дима.
   – Все усилия здесь направлены на то, – я обвел комнату рукой, – чтобы секс мне наскучил, – задетая бутылка упала на стол.
   – Не помешаю? – тема явно заинтересовала хозяйку.
   – Это мы о футболе, – Эдик наполнил рюмки.
   – Понимаю, – Люба  выглядела несколько озадаченной. Никогда я не видел у нее такого лица, во всяком случае, из-за меня, и мне это понравилось.
  Уже неделю продолжалась моя творческая командировка в квартире у Любы. Все шло своим чередом: днем с рюмкой в руке я ходил вокруг письменного стола, затем в монументальной позе садился в кресло, проникаясь нешуточными замыслами ... и засыпал до Любиного прихода. Алкоголь невероятно серьезная тема. Видимо, более обширная, чем литература. Во всяком случае, пьянство подготовило меня к критике: когда ты выпиваешь полтора литра водки за ночь, то сокрушительные статьи местных хулителей словесности мало чем тебя могут напугать.
 Ночью продолжался оголтелый секс; впрочем, я уже не особо разделял временные субстанции. Мое сомнамбулическое бытие, при котором вымысел становится реальным и дееспособным, а фантасмагорические, невероятные переживания вполне закономерны по своей сути, но никоим образом не желали селиться на бумаге. Вдруг нашедшее облегчение привело меня на балкон, и я ясно ощутил, что хочу лишь одного: шагнуть вниз с высоты восьмого этажа. Движимые логикой запутавшегося человека, мы зачастую меняем наши планы и маршруты, а порой и попутчиков. Семидневный груз пороков тянул меня к земле, и не было даже времени спуститься на лифте. Запой. Из него тоже можно что-то извлечь. Севшая на перила балкона синичка стряхнула с меня оцепенение, и я бросился к двери.


XIV

Я потратил столько лет на женщину,
которая никогда не была в моем вкусе.
Ж. П. Сартр.

   У меня заболел зуб. Если его не лечить, то пройдет за семь дней. Если прибегнуть к народным средствам, мучения отступят через неделю, сам проверял. Что я только не предпринимал: травами полоскал, старое сало прикладывал, дольку чеснока к запястью мостил – ничто не помогало, а к стоматологу идти страшновато. Знакомые врачи говорят, что соматические заболевания разгружают психику. Но только не зуб. Друзья сочувственно крутились вокруг меня и давали всевозможные, зачастую бесполезные  советы.
   – Ты влей в голову бутылочку водки, и все пройдет, – советовал Эдик. – Это убьет нерв.
   – Кому влить? – стонал я, монотонно раскачиваясь из стороны в сторону.
   – Себе, конечно, хотя б и я не отказался.
   – Это убьет не только нерв, но и его самого, – справедливо предположил Дима.
Следует добавить, что мы, как говорится, немного выпивали, а посему были убеждены: боль физическую, равно как и боль душевную, можно вылечить водкой.
   – Впрочем, ему и полбутылки хватит, – Репа нашел выход из положения. Это Соломоново решение понравилось всем, и его автор отправился в магазин. Вскоре поллитровка оказалась выпитой, друзья мои обсуждали перипетии футбольного матча, а я, трезвый  до неприличия, с тоскливой обреченностью тяжелобольного мерил шагами комнату.
  – Надо взять еще одну, – Эдик смотрел на меня с безграничной жалостью и с утиной грацией продвинулся к двери. После очередной бутылки остатками разума я понял, что все-таки придется обратиться к стоматологу. В пивной,  куда мы попали вместо врача, по только нам понятной траектории, обнаружился Булат. В этом человек, татарине по национальности, сочетались интеллект, цинизм  и вожделение к спиртным напиткам – гремучая смесь, способная в беседе, споре, неординарной ситуации уничтожить оппонента. Он до такой степени не любил человечество, что даже никогда не бил людей, хотя и был первоклассным боксером. Булат их убивал. Словом.
Сегодня он был навеселе. Опьянение, по своей сути, безлико и космополитично, и Булат отличался от нас тем, что в руках держал большущий арбуз.
– Куда овощ несешь, татарин? – Эдик забыл, с кем имеет дело.
 В глазах  Булата сверкнули вишневые блики.
   – Запомни, Репа, самый дешевый сорт гордости – национальная гордость, – он опустил арбуз на землю. – Ты был под моим игом триста лет.
   – Я?! – Эдик, преисполненный невыразимого достоинства, в изумлении упер руки в бока. Его пьяно качнуло.
   – Твой отец или дед, какая, в сущности, разница? – Булат строго контролировал свое негодование.
   – А как мы вам потом дали, – не унимался Репа, уже пытаясь показать, как это происходило.
Обитатели пивной заинтересованно посматривали в нашу сторону, ожидая продолжения Куликовской битвы.
   – Вот Ваську ведем в больницу, – дипломатично вмешался в разгорающийся конфликт Дима. – Зуб у него болит.
   – Боль – это песнь жизни, – буркнул Булат, но, взглянув в мою сторону, примирительно добавил: – Болит, значит, живешь. – И окончательно успокоившись, сказал:
   –  Я знаю один прекрасный рецепт от зубной боли, – он поднял арбуз и, вынув из кармана перочинный ножик, срезал его верхушку. – Сюда, – Булат торжественно ткнул пальцем в мякоть, – надо вылить бутылку водки и все это скушать, – с видом знатока знахарских снадобий он осмотрел присутствующих.
Рецепт заинтересовал Эдика. Я  понял, что необходимо идти в поликлинику. Двигаться было трудно, но стоять еще труднее.
   Во всех больницах пахнет одинаково – лекарствами и обреченностью, но наш запах оказался доминирующим над вековой традицией. Мы триумфально двигались по коридору. В холле жертвенно трепетали ожидающие приема собратья по несчастью. Я поглядывал на окружающих с тоскливым удовлетворением – не один я такой горемыка. Дима уговорил Булата не портить арбуз, и он нес его, словно на заклание. Увидев лица несчастных,  он стал отрезать доли и раздавать окружающим. Естественно, тем было не до деликатесов, и они отрицательно мотали головами. Булату же хотелось выполнить роль милосердца до конца, и наш друг с восточным упорством обходил всех страждущих. Вдруг он остановился и замер с протянутой скибкой злополучного арбуза. Перед ним сидела девушка с длинными черными волосами и, опустив голову, держалась за щеку. Булат что-то ей сказал. Лингвистические конструкции его речи, надо полагать, были далеки от совершенства. Девушка подняла голову и слегка улыбнулась. Невероятно, но перед нами сидела модель испанского художника Гойи – Маха – правда одетая – и с такой поразительной схожестью, что у меня  даже перестал болеть зуб.
 Наши кресла в кабинете врача оказались рядом, и я ободряюще кивнул девушке. Врач укоризненно говорил мне что-то насчет спиртного, но я, остервенело сжав рукоятки кресла, ничего не понимал от страха.
Из коридора доносились отголоски спора, пришедшего на шум главного врача и Булата.
   – В России лекарь всегда больше, чем медик, и роль сострадания находится далеко не на задворках врачевания, – слышался баритон последнего. Он назвал доктора коллегой, и вскоре голоса смолкли.
  Я первым вышел из кабинета и решил дождаться девушку. Друзья мои уже ушли.
   – Вы всегда такие веселые? – поинтересовалась она, все еще держась за щеку.
   – Я, наверное, был сегодня единственным, не проронившим ни слова. Да и лицо мое назвать жизнерадостным вряд ли кто решится.
От боли и страха опьянение мое улетучилось.  Настроение было скверным.  Девушку звали Сашей. Она оказалась художницей, и я понял – знакомство не окажется банальным. Несколько часов мы гуляли по улицам, и выяснилось, что у нас немало общего. Как возникает продолжение знакомства? Совместные интересы, интеллект и темперамент – три кита, на которых в большинстве случаев возвышается ее Величество Любовь. Она заставляет людей со страстью отказываться от собственной свободы, подменяя ее романтическими рекомендациями. Это как в искусстве... Кто ты? Картина, художник или кисть? Когда они соединяются в единое целое, возникает творчество. Как оказалось, мы с Сашей читали одни и те же книги, любили театр, а фильмы Тарковского, Феллини, Антониони смотрели по несколько раз. Есть встречи, которые совершенно отбивают охоту заводить новые знакомства и уж тем более, очередной роман. Несколько месяцев наши отношения были платоническими и – удивительно, – нас это устраивало, и никто не настаивал на продолжении. Однажды Саша пригласила меня на ужин.  Накрытый стол венчала зажженная свеча – символ физической любви.
 Сашины волосы черным шелком взмывают надо мной, руки неистово сжимают мои плечи, она в страсти закусывает губы, тело обнаженной Махи соприкасается с моим; остается одна ночь, и больше ничего... Вскоре проваливается в Абсолют и она. Возвращение в жизнь удивительно и ярко, ибо рядом картины, любимые книги и она.
  Вскоре мы с Сашей стали жить вместе, и пребывание рядом приносило одни радости. К нам иногда приходили мои друзья Эдик и Дима, но они поняли, что у меня сейчас совсем другая жизнь, и стали появляться все реже и реже.
Зашел как-то Булат, правда, без арбуза, но с бутылкой коньяка. Осмотрев скромное, но по нашему убеждению, очень уютное жилище, разлил коньяк по рюмкам и сказал:
   – Ребята, не забивайте себе голову тем, что не имеет отношения к настоящему. Важно единственное, реальное мгновение, в народе называемое "сейчас". – Закурив, он продолжал. – Как у вас в Библии сказано, – Булат торжественно поднял указательный палец, – Есть время разбрасывать камни и время собирать их. Когда-нибудь наступит изнурительная повседневность быта, с его отталкивающим консерватизмом, более того, – он рассмеялся и кивнул на меня, – Василий придет к выводу, что у соседки духи пахнут лучше, чем у Сашеньки. Но повторяю, разбрасывайте камни, пока в цене такие категории, как глупость, желание, радость. Правда, стоит отметить, что человеку не должно быть все время хорошо, иначе он будет нуждаться в услугах санитаров. – Булат, собравшись уходить, поднялся и поцеловал руку Саше. – Не относитесь  к моим словам слишком серьезно, равно как и ко всему в этой бренной жизни, ибо софизм и цинизм – это две стороны одной монеты, – он прикурил, и его палец снова назидательно устремился вверх, – фальшивой монеты...
  Прошло четыре года. Как и все философы, Булат оказался прав. Мы с Сашей стали задерживаться на работе, и каждый из нас не утруждал себя  объективными причинами и, тем более, объяснениями. Но долго печалиться неинтеллигентно и даже глупо. Я возобновил отношения с друзьями, хотя знал, что привычки, как правило, не меняются. Меняется лишь среда их обитания. Одуванчик любви разлетался при малейшем дуновении теплого ветерка привычки.
Отправной точкой нашего разрыва послужил самый тривиальный факт, (впрочем, легко прослеживаемый) – у Саши появился мужчина. Он был маленьким и толстым, но это еще ни о чем не говорило: такой тип любовников, чтобы компенсировать свою неконкурентную внешность, проявляет изысканность в ухаживании и следует сему правилу всю жизнь.  Я его видел всего один раз, но когда он принес ей букет роз с блестящими бантиками, а затем усугубил свое положение, сказав, что его любимой певицей является Любовь Успенская, стало понятно – этот парень обречен. Человек с хорошим вкусом должен избегать подобных казусов. Так оно и произошло, ведь она любит хризантемы и ромашки, конечно же, россыпью. Что касается музыки, то Сашиным приоритетом, тогда, во всяком случае,  были не  примитивная попса и шансон, хотя только дураки и покойники не меняют своих убеждений. Кто знает: может сейчас, готовя суп с фрикадельками, она слушает Киркорова. Сегодня Саша живет с другим мужчиной. Этот человек всем рассказывает, что он художник. Мне доводилось видеть его картины, имеющие отдаленное сходство с наскальной живописью.

  Мы с Эдиком идем по ночной улице. В руках у него початая бутылка вина.
– Василь, ведь, правда, когда пьяный, то кругом очень красиво?
– Еще красивее, дружище, чем всегда.
На низком южном небе сгрудились малиновые звезды. Пронзительно пахнет цветущая акация. Так пахли Сашины волосы. До конца дней своих человек мечется между женщиной и работой, зная, что пошел не по своему пути, а теперь уже поздно. Мне становится горячо в груди, я представляю ее, насколько это возможно в моем нынешнем состоянии.




XV



Плачьте о том, кто страждет, а не о том,
кто уходит! Он удаляется, чтобы вкусить покой,
мы же остаемся для страданий.
Талмуд




– Я не опоздал, любимая? Прости… Человек, привязанный к скрипучему креслу работы, не всегда вправе распоряжаться своим временем. Да и как ходит городской транспорт, ты знаешь. Летел к тебе на свидание, как… впрочем, всегда. – Я полез в карман за сигаретами. – Можно закурить? Спасибо. – Ароматный дымок «Dunhill», виртуозно клубясь у меня над головой, нехотя поплыл вверх. – Молчишь? А я вот сегодня скажу тебе всё, о чем ты никогда не хотела слышать. Да и видеть меня не хотела. Это было ужасно!
Вспомни, как мы с тобой познакомились. Все знакомства чрезвычайно банальны.
– Девушка, Вам говорили, что Вы красивы?
Снисходительный твой взгляд, как бы свысока, ответил:
– О, да. И неоднократно.
– Так Вам лгали.
Бровки-полумесяцы изумленно поползли вверх.
– Вы не красивы… – последовала МХАТовская пауза. – Вы очаровательны.
Я тщательно примерял к тебе все остальные слова комплиментов, но ни одно не было впору – все малы. Безупречная сдержанность, такт, этикет, поразительное чувство стиля, царственная осанка привлекали к тебе  десятки поклонников. Потом, когда мы стали встречаться, друзья мне говорили:
– Ты что, спятил? С такой красивой женщиной у тебя не будет жизни.
 Будет только борьба за эту женщину с другими мужчинами.
Надо сказать, эта мысль время от времени прокладывала себе дорогу, но я, как вечный искатель недостижимого, ринулся в бой. Но борьбы не получилось, ибо ты тоже влюбилась в меня, а любовь – это танец, а не дуэль, и, сбросив с себя унылое воплощение хорошего тона, мы, в равном упоении счастья и светлой грусти, беспрестанно кружили в вихре чувств.
Каждое утро поднималось алое солнце желания видеть тебя, и если по какой-то причине этого не случалось, я буквально считал минуты до новой встречи.
Солнечный февральский день. Чистое бездонное небо, легкий морозец, лес в инее, искрящаяся вода реки. Чудесно! И как бирюзовый кусочек неба, твои глаза. Нежные, страстные, безумные поцелуи… Вы когда-нибудь занимались любовью на снегу?  Нет? Как виски со льдом… Восхитительно! 
А потом… И откуда взялась эта блондинка? Минутная связь с ней повернула меня спиной к быстро ускользающей мечте – ты, очевидно, захотела  сделать сюрприз и пришла ко мне домой без звонка. Я хорошо помню этот злополучный день.


Я возвращался с футбола злой и почти трезвый. Наша краснодарская «Кубань» сыграла вничью – 2:2 с тбилисским «Динамо». А ведь вели в счете. Обидно! После матча мы вяло – даже Эдик Варфоломеев – выпили с друзьями в кафе по «соточке» и, распрощавшись, разошлись по домам. Поток не только шумных, но и воинствующих болельщиков (я давно понял – футбол от дьявола) до отказа заполнил городской транспорт. Пришлось идти пешком, что, естественно, настроения не улучшало.
На ступеньках, у входа в мой подъезд,  сидели два мужика и пили пиво. Проходя мимо, я пнул ногой одного из них.
– Какого хрена тут расселись? Пройти невозможно, – мое агрессивное настроение рвалось наружу.
После некоторой паузы, словно ничего не произошло, один из них спросил:
– Выпить хочешь?
– Хочу, – я устало опустился на ступеньки рядом с ними.
– Колян, – новый знакомый протянул мне руку. – А это, – он кивнул головой в сторону собутыльника, – Костя, мой брат.
Коля поднялся, и на нетвердых ногах, – думаю, пиво сегодня было не единственным его напитком, – направился к лифту.
– Он вчера в отпуск из Афгана приехал, – словно оправдывая брата за нетрезвость, сказал Костя. – По ранению.
Через несколько минут, с трудом удерживая в руках сорокалитровый баллон вина, появился Николай.
Мы сидели на прохладных бетонных ступеньках, пили ароматную «домашку», и Коля рассказывал невероятную правду о войне в Афганистане. Прошло пару часов. Компания наша расширилась – выпивохи из близлежащих домов интуитивно подтягивались к, казалось, бездонному сосуду. Благая весть стремительно разносилась по микрорайону; страждущих уже было не менее дюжины.
– Старлей, скажи, а правда, – если в кишлаке замечали душманов, то его с землей сравнивали? – спросил кто-то.
– Не хер делать, – с пьяной паузой, предельно лаконично ответил Колек.
Он был в центре внимания. Люди мало что знали о боевых действиях в этой горячей точке – гласность еще не наступила. Когда разговор зашел о Кандагаре, где старший лейтенант Ульянов получил душманскую пулю в спину, Коля неожиданно замолк, и перевел разговор на мирную тему:
– Василь, давай брата домой отведем.
Костя, приобняв изрядно обмелевший баллон, безмятежно спал на ступеньках. Как, впрочем, и многие участники импровизированного застолья, расположившиеся на недалеком отдалении от эпицентра пьянки.
– Слабаки, – мы с Колей оказались единодушны во мнении, и, подняв Костю, потащили его к лифту.
Костя – парень не видный. Его простое добродушное лицо было испещрено бордовыми аллергическими пятнами, очевидно, на алкоголь. Заурядная внешность щедро дополнялась неприхотливостью в одежде – клетчатая, не первой свежести, рубашечка, потертые джинсы, сандалии на босые ноги. Такие люди неприметны – завтра, при встрече,  я бы, скорее всего, не узнал  вчерашнего собутыльника.
– Третий этаж, – нажав кнопку лифта, неизвестно кому доложил старший лейтенант. Я жил на втором.
На наш звонок дверь открыла пухленькая блондинка и, увидев «груз», коротко резюмировала ситуацию:
– Несите туда, где напоили. – И, захлопнув дверь, вернулась в квартиру.
Мы прислонили Костю к стене и пошли вниз.
– Погуливает невестка, – Коля зло сплюнул на пол.
– А кто сейчас не погуливает? –  в подобных вопросах я был более демократичен.
Отогнав пару самых стойких дегустаторов, мы продолжили возлияния, последствия которых я уже слабо помнил. Кажется, за любовь Колька к творчеству Газманова, я дал ему в глаз. Видимо, зря – мало ли что человек может ляпнуть по-пьянке?


Утром моя голова раскалывалась от нестерпимой боли, руки и ноги были  наполнены свинцовой тяжестью. Жутко хотелось пить, но я не мог даже приподняться. Я с тоской смотрел в открытое окно и вдруг увидел привязанную к веревке  бутылку, медленно опускающуюся с третьего этажа. Допился, бля, – глюки уже пошли. Я вздохнул и отвернулся к стене.
– Василь, ты живой? – сверху доносится голос Николая.
Через пару минут, позвонив в дверь, в комнату зашел Коля. Рядом с ним стояла улыбающаяся Костина жена. У лейтенанта в руках был баллон вина. На сей раз, слава Богу, трехлитровый. Левый глаз Коли украшал невероятных размеров синяк.
– Где это тебя угораздило? – прорехи в моей памяти не поддавались штопке.
– Ерунда, – Колек был невозмутим, – с вишни упал.
– Что это ты в апреле на вишню полез? – задорно захохотала его спутница.
– Оксана, Костина жена, – кивнул на девушку Николай, и, налив вина в стоящую на столе чашку, протянул ее мне. – Лечись.
«Тоже не всё помнит», – я несколько успокоился по поводу провалов в моей памяти.
Вскоре мир вступил со мной в диалог – охотно откликался на взгляды, мысли, ощущения.
– Костя-то где? – я вспомнил о Колином брате.
– Костя? – могло показаться, что Оксана с трудом вспомнила имя своего мужа. Но это лишь игра. Игра легкомысленной женщины. – Так он на работе, – она кокетливо посмотрела мне в глаза.
После третьей чашки вина я уже точно знаю, чем закончатся недвусмысленные взгляды Оксаны и ее «случайные» прикосновения к моей руке. «Лишь бы Саша не пришла без звонка», в голове мелькнула ленивая мысль. С Сашей я встречаюсь давно; одно время мы даже жили вместе, но она сказала, что я замечательный любовник, но отвратительный муж, и груз бытовых забот лучше нести каждому в отдельности. Нас очень многое связывало, и мне не хотелось бы ее терять из-за… Хотя внешне Оксана была очень привлекательна. Словно прочитав  мои мысли, девушка наклонилась и прошептала мне на ухо:
– Налей Николаю еще вина.
Коля был уже изрядно пьян и ему, видимо, хотелось поговорить об Афганской войне, на исход которой, судя по его нецензурным обещаниям, он еще окажет существенное влияние.
– Я их в рот в….у, – орал старший лейтенант и стучал кулаком по столу.
Надеюсь, что я правильно понял, кого он имеет в виду, хотя, думаю, до этого дело не дойдет, но настрой на победу у Николая был достаточно оптимистичный.
– Начинается… – непритворно вздохнула Оксана.
Я налил Коле вина. Он долго смотрел на невидимую для других точку на столе, затем опрокинул в себя содержимое чашки и, не попрощавшись, заковылял к двери.
– Колек, ты куда? – я по-прежнему находился в постели и не смог его остановить.


Тело у Оксаны невероятно белое, кожа нежная, бархатистая. Меня несколько смущало полное отсутствие волос в сокровенном месте, но, к удивлению, эта ее пикантная подробность отчего-то необыкновенно заводила. Объятия, смелые поцелуи, любовные ласки Оксаны стремительны, эмоциональны, динамичны. Сидя на мне, она умело контролировала пылкость движений. Алкоголя было выпито ровно столько, когда он не разрушает, а помогает в интимной игре. Кстати, довольно редкий случай; как правило, бывает наоборот. Вдруг мне показалось, что хлопнула входная дверь.
«Колек вернулся, – с досадой подумал я. Хотя, какое это сейчас имеет значение? Впрочем, похоже, что он тактичный мужик – уйдет». Я открыл глаза. У входной двери мелькнуло что-то знакомо-фиолетовое. Сашино платье!? Я столкнул с себя Оксану и, накинув рубашку, бросился к двери. Как траурная барабанная дробь по ступенькам стучали  чьи-то каблучки. Выскочив на лестничную площадку, я взглянул вниз. Это была Саша. 

 
С того дня всё вокруг стало каким-то серым, отталкивающим: ты ушла. Ушла совсем. Я искал встреч с тобой, подкидывал на порог твоего дома цветы и письма.
– Ты их хоть читала?
Твой дом стал для меня Меккой влюбленного – я бродил вокруг него, мечтая увидеть в окне желанный силуэт; мой же дом стал пристанищем печали и одиночества.
Но не многое на свете долго бывает важным. Говорят, что время лечит. Наверное, это так. Всё стало не так больно, менее значимо, что ли. Как-то поймал себя на мысли, что не вспоминал тебя целый день.  Лишь эпизодами, когда возникала ситуация или произносились слова, ассоциирующиеся с тобой, что-то пронзало сознание и становилось почти физически больно.
А потом… Потом, через год кто-то из знакомых сказал мне, что ты … умерла.
Да, ты действительно умерла, и у меня возникло ощущение, что умер я – ведь моей самой сокровенной мечтой, самой главной целью в жизни было то, что мы с тобой когда-нибудь помиримся.
Что же мне остается сейчас? Серое утро, невзрачное солнце и бесконечные, ничего не обещающие дни. Лишь один из них для меня чрезвычайно важен.  День, когда умру я и, очевидно, увижу тебя.
Я вздохнул, поправил ленту на венке и, несколько раз оглянувшись на  белый обелиск, поплелся к выходу. 


XVI

Так ведет себя странно с крольчихою кролик,
Что кролиководы смеются до колик.
В. Набоков.

   Я лежал в мастерской на диване, разглядывая на стенах надписи друзей. "Успех разлагает душу. Славик". Уж кто не должен беспокоиться на сей счет, так это он. Есть люди запрограммированные на неудачу. Славик из их числа. Он великолепный рисовальщик, неплохой колорист, но сюжеты его картин авангардны, если точнее, сюрреалистичны. Казалось бы, модное течение должно было пользоваться спросом, успехом. Оно и пользовалось. Но только у неплатежеспособной молодежи. Джинсовый контингент стоял в восхищении перед полотнами Славика и, потягивая "Пепси", смачно сленговал на понятном лишь им эзоповом языке.
   – Славик, ну напиши хоть раз "зеленку", бабок заработаешь, – советовал ему Шурик, молодящийся седой художник, – а потом крась свои "сюры." "Зеленка" - приторно-пошлый пейзаж, особо пользующийся спросом у  новых русских и управленцев администрации города.
   – Пробовал, – уныло ответил Славик, – не помню точно, сколько сигарет выкурил, да сколько чашек чая выпил, – он сплюнул на окурок. – Проткнул я ногой этот холст.
   – Ну и дурак, – резюмировал Шурик.
   – Знаю, – вздохнул Славик, – только меня такая тоска взяла листочки выписывать, – он швырнул окурок и хмуро посмотрел перед собой. Это и есть его внутренняя истина, но как ни удивительно, она была совершенно непонятна окружающим.
  Мой взгляд пополз дальше по стене. "Живопись – это мышление цветом". Перл Вовы Суевалова. Он ярый конъюнктурщик, хотя и не писал "зелень". Его тема – острова и море. Подавал он свои работы в интересной интерпретации – с высоты птичьего полета. Скорее всего, он бы стал известным художником,  но ему мешал ... страх. Суевалов боялся всего.  Он боялся женщин, еще больший страх ему внушают мужчины. Уличные собаки для Володи сродни азиатам, которых Суевалов тоже боится. В жуткий трепет его приводит жара, ведь, по его словам, можно получить инсульт, зимой лютует эпидемия гриппа – он лучше будет обедать без хлеба, но в булочную не пойдет. Вова боится бабочек, так как возможна аллергия, воду пить страшно – там вибрион холеры. Но больше всего он боится заказчиков и друзей: ведь они могут обмануть. Карлос Кастанеда говорил, что страх – наш первый враг, но Володя Кастанеду не читал, ему понятны лишь книги по теории живописи и детективы.
  "Зря, ты, художник, мнишь, что своих ты творений создатель", – такое на стене мог начертать Шурик по прозвищу Богомаз, живой и веселый, как крыса на колбасном складе. Лавры, которые он срывает, слегка покрыты дерьмом, несмотря на то, что он пишет иконы и картины на библейские темы. Если Шурик по какому-нибудь недоразумению попадет в рай, он и там станет плести интриги и спаивать ангелов. Живопись его сочна, реалистична, объемна. Шурик научился делать иконы "под старину", и отличить его работы от оригинала может только искусствовед. Одно время Богомаз манипулировал с "досками", выдавая их за подлинники, и продавал перекупщикам за немалые деньги. Разумеется, эта дешевая афера вскоре раскрылась. В результате Шурик остался без машины, дачи и пару недель пролежал в травматологии. Впрочем, заказчиков и сейчас у него хватает – тираж копий картины Крамского "Христос в пустыне" перевалил уже за сотню.

   Зазвеневший над входной дверью колокольчик подвел итог моим размышлениям о творчестве коллег. Редкие часы мне удается побыть одному. Сменяя, а, зачастую наслаиваясь друг на друга, мастерскую посещают друзья, заказчики, а иногда и случайные люди. Постоянное "броуновское движение" мешает работе, но порой появляется личность, и ты понимаешь, что ради нескольких часов полноценного общения готов терпеть постоянную суету. Легкое раздражение от того, что меня побеспокоили, сменилось неподдельной радостью – перед моим взором предстала Света Победа – Светлана Владимировна,  как я ее величаю из глубочайшего уважения к ее персоне, несмотря на то, что мы пришли в сей мир примерно в одно и то же время. Если кому-то подходит фамилия, так это Свете. Она принадлежит к такому типу женщин, которые редко бывают в покое. Кажется, сам оптимизм, неделимый и целостный, поселился в ее стройном теле. Своих забот и проблем Светлане Владимировне недостаточно, и она, как правило, выбирает себе в попутчики человека, обремененного долгами, пороками, врагами, недугами и прочим негативным мирским грузом. Исчерпав свои физические возможности, а вместе с ними финансовые и моральные запасы, Победа в итоге побеждает. Она, казалось, несет ответственность за все, что бы ни случилось на свете. Из следственных изоляторов, онкологических клиник, филиалов Сбербанка выходят розовощекие от неуемной радости мужчины, дрожащими руками сжимая справку об освобождении, больничную карту с пометкой "здоров" или чек на необходимую сумму. Они, спотыкаясь, устремляются к Светлане Владимировне, но… она в них больше не нуждается. Выполнив милосердную миссию, Победа таким образом самоудовлетворяется. Добродетель ей заменяет эмоции, любовь и, наверное, секс. Света всегда энергична, деятельна, потенциал ее неисчерпаем.
   – Привет, Васенька, – она непорочно целует меня в губы.
   – Чаю хочешь?
Света вопроса не слышит. Она расставляет стулья в один ряд.  Разбросанные на столе журналы складывает в стопку. У меня возникают серьезные опасения, что пропорции начатой скульптуры не устроят Светлану Владимировну, и сейчас она возьмет кусок глины.
   – Чаю? – она, наконец, садится за стул. – Да, спасибо.
   – Ну, скажи, что ты пришла просто так, и тебе ничего не надо? – я тешу себя надеждой о женском бескорыстии.
   – О, как бы я этого хотела! – Света с минуту обдумывает смысл сказанного. –  А ведь правда, надо будет когда-нибудь просто прийти. Без всяких дел, – она мягким аристократичным движением ставит чашку на блюдце.
Несколько лет назад у меня со Светой был роман. Незавершенный роман.  В последний момент нас что-то остановило, и с тех пор мы относимся к друг другу, как брат и сестра. Троюродные...
   – У меня к тебе дело, – Света перекладывает стопку журналов на другой конец стола. – Моя дочь желает поступить в университет, на художественно-графический факультет.
Мне становится все ясно, но я слабо защищаюсь.
   – Там же подготовительные курсы есть и преподаватели хорошие.
   – Неужели ты считаешь, что преподаватели подготовят ее лучше, чем ты? – перебивает меня Победа.
Кажется, я слегка кивнул.
   – Я так и думала, что ты мне не откажешь. Спасибо. – Радость Светы мгновенно переросла в восторг. Она снова чмокнула меня в щеку. - Ну, я побежала.
   – Дочку-то как зовут?
   – Дарья, – под перезвон колокольчика прокричала Светлана Владимировна.

  Я смотрю на картину Воржева и пытаюсь понять ход мыслей автора. Зачастую  наше творчество пронизано логикой душевнобольных. И в этом нет ничего удивительного  – абсурдные невротические переживания, нередко настоянные на алкоголе, становятся единственно возможными и даже закономерными.  Художественный процесс должен проходить через невроз; если этого не происходит, то ни о каком творчестве не может быть и речи.
Я отодвигаюсь от картины на расстояние улетевшего от толчка окурка. Мастер! Его картины не поддаются внятным объяснениям и, скорее всего, в них не нуждаются. В годину великого саморастерзания художник создал свой мир, и шелест тополя на полотне очень значителен для автора, да и для зрителей, пожалуй, тоже. Покой и вселенская мудрость шествуют по холсту.

   – Можно?
Я даже не услышал звон колокольчика. Передо мной не самый лучший образец куклы Барби – непристойно-молодое создание, едва ли достигшее совершеннолетия. Белизна кожи позволяла утверждать, что солнце – не самый лучший ее друг. Светло-песчаные волосы рассыпались по детским плечам, хрупким и угловатым. Голубые глаза с любопытством рассматривали меня из-за изредка хлопающих длинных ресниц. Влажные розовые губы расплылись в (так ей, видимо, казалось) вежливой улыбке. Она не была лишена скромности, и даже застенчивости, во всяком случае, внешне. Мечта растлителя.
   – Я Даша. Мама сказала...
   – Знаю, – не очень вежливо перебил я ее. – Ты принесла какие-нибудь свои работы?
   – А у меня их нет.
"О, боже, мне придется учить ее заново", – подумал я.
   –  Вы не беспокойтесь, я быстро научусь. Я...
Видимо она хотела добавить "Я способная".
  Натюрморты, постановки, перспектива – как это скучно и элементарно. Все равно, что набрать в рот воды, когда не хочется пить.
Даша действительно оказалась способной ученицей: рисунок и композиции давались ей довольно-таки легко. Но цвет...
   – Ну что ты раскрашиваешь! – я начинаю злиться, – пиши мазками, лепи объем красками. Понятно? Не бойся цвета, ведь женщины лучше экипированы в творчестве, чем мужчины.
   – Да?
Глаза-васильки с некоторым страхом смотрят на меня.
   – Ты смелая? – я знаю, что такое шоковая терапия.
   – Да, – страх расширяет ее зрачки до исчезновения бирюзы.
   – Раздевайся, ты же смелая!
Секундное замешательство, и дрожащие пальцы с тонким беспокойством теребят перламутр пуговиц. Шелк кофточки соскользнул на пол. Я взглядом, далеким от смущения, смотрю ей в глаза. Руки Даши по женской траектории оказываются за спиной,  и бюстгальтер нашел соседство рядом с кофточкой.
Я невозмутим. Ученица моя поднимается и медленно расстегивает молнию на юбке.
   – Достаточно, – но, пожалуй, я переиграл, – в глазах у девушки появляется дьявольский огонек. Юбка падает ниц, и Даша, перешагнув через нее, подходит ко мне.
– Я ведь смелая, правда? – голос ее дрожит. – А вы смелый?
Это не ученица, а добыча, – подумал я отрешенно.
Она обхватила мою шею руками и поцеловала в губы. Поцеловала крепко, до соленого привкуса во рту.
Мои ладони коснулись ее спины. Объятия наши сомкнулись и... Господи! Дверь-то открыта...
Я пытаюсь высвободиться, но, скорее всего, это лишь попытка утихомирить совесть – люди, не имеющие твердых убеждений, не способны долго сопротивляться. Алое солнце желания ослепляет глаза, разум мой мгновенно превращается в оранжевую точку, устремившуюся куда-то вниз.
   Я сижу в кресле и курю. Только сигарета может спасти меня от замешательства. Даша, не спеша, оделась, и как ни в чем не бывало, снова взялась за кисти, лишь изредка поглядывая в мою сторону лукавыми глазами. Лиловые цвета, сражаясь с пурпуром и едва пуская на границу немного кобальта, создают в смешении своем изумительное сочетание, имя которому гармония. Вы не можете желать этого. Нечто такое, что находится за пределами вашего желания, и если вы стараетесь искусственно вызвать вдохновение или любовь, попытка будет ничтожна и смехотворна.
   Успехи Даши в ученичестве были пропорциональны количеству занятий любовью. Вскоре мои позывы к самобичеванию улетучились, и единственное, чего я боялся, так это влюбиться в мою ученицу. Разницу в возрасте я не ощущал; Даша, скорее всего,  тоже. Постепенно между нами возникла некая идиллия: мы вместе обедали, ходили на пляж и допоздна задерживались в мастерской. Однажды ночью Даша пришла ко мне домой.
   – Что-нибудь случилось? – испуганно спросил я, кутаясь в простыню.
   – Да, случилось – я соскучилась, – ответила она, поспешно сбрасывая с себя платье.
  Воспоминания о молодости порой приводят в отчаянье, и я понял, что пора уходить. Если хотя бы иногда чувствуешь себя дураком, то, скорее всего, так оно и есть. Я стал привязываться к этой девочке, мне порой ее не хватало, более того – я познал муки ревности. Роль Гумберта меня явно не устраивала. А если узнает Светлана! Я стал обладателем лишь двух состояний – опустошенности, когда Даши нет рядом, и искренней радости видеть ее искрящиеся лазурью глаза,  слышать ее голос, ощущать прикосновение нежных рук.
Однако все решилось само собой.
   – Ты – умничка, Васенька, – Светлана Владимировна, привычно обласкав мою щеку поцелуем, решает поменять местами, висящие на стене картины. – Ее живопись и рисунок, – она кивнула на Дашу – ну, скажем, вызывают оптимизм. Да и другая она стала. – Света задумалась, подбирая слово, – уверенная, что ли. Влюбилась в тебя, наверное, – в углу ее улыбки сверкнул золотой зуб.
   – Мама! – Даша притворно-сердито топнула ножкой.
   – Послезавтра едем в Питер поступать в Мухинское. – Света ласково потрепала дочь по щеке.
  – В "Муху"? – я в изумлении уставился на Светлану Владимировну. – Да ты знаешь, какой там конкурс?! – подсознательно я противился тому, чтобы Даша уезжала.
  – Ты, видимо, забыл, с кем имеешь дело, – Света приняла монументальную позу.
Когда они вышли из мастерской, я закурил  и стал рассматривать рисунки моей ученицы. Непреодолимая тоска завладела мной. Зазвенел колокольчик, и в комнату вбежала по-детски трогательно-легкая Даша. Она обняла меня и поцеловала. Крепко, до соленого привкуса во рту.
– Не грусти, я скоро вернусь.

  Даша сейчас замужем. Я иногда бываю у нее в гостях. Когда муж на охоте.
– Эх, пристрелит он когда-нибудь вас, – вздыхает Репа. – Одним патроном.
Я пожимаю плечами и смотрю на часы – сегодня вечером мне идти к Даше. Вчера открылась охота на утку.


XVII

В женщинах я вижу партнеров своеобразной игры,
в которой они, якобы, защищают свое целомудрие.
Камю.

  Осенний парк пригорюнился. Прыгая с ветки на ветку, истошно кричат вороны. Упавшие листья отдают медью и вспыльчиво шуршат под ногами. Заглядывая под скамейки, в надежде отыскать пустую бутылку, прошел сгорбленный бомж с морщинистым от частых гримас страдания лицом. Кому-то одиночество несет боль, страдания, тоску, ностальгию по счастливой семейной жизни. Сытый ужин, совместный просмотр опостылого телевизора, двуспальная кровать, все реже становящаяся ложем любви, изредка визит в гости, еще реже - в театр. Придуманные конфликты - как правило, разрешимые, причем, одни и те же. Традиционный нехитрый выбор: семья, дети, успех на службе, благочинная  кончина. Альтернатива – одиночество. Но оно не каждому по зубам. "О, одиночество! Как твой характер крут..." – стенали даже мощные личности. Пусть ты один, но не забывай, что жизнь – это улыбка, даже если по щекам текут слезы. Одиночество также – это достаточно значительные мысли, это покой, мудрость. Возможность творить, в конце концов. Обстоятельства влияют на тебя ровно настолько, насколько ты их воспринимаешь, ибо природа действия не меняется – все зависит лишь от наших ощущений. Воспринимаю я их сейчас плохо – мне не пишется, не лепится, не любится. Строящиеся предложения оказывают физическое сопротивление, и глаза болят от снежной белизны бумаги, не тронутой прикосновением пера. Глина – рыхлая, либо слишком вязкая, угрюмо темнеет в углу мастерской. Она чересчур холодна, и прикосновение к ней неприятно. Состояние влюбленности покинуло меня, и я начинаю понимать, что человек без любви – будто покойник в отпуске.
  Липкое течение депрессивных мыслей прервала забавная картина: девушка, пытающаяся увесистой палкой сбить шишки с елового дерева. Не проделав и половины пути к желаемой цели, ее орудие плюхается на землю. Намерение девушки тщетно, но она не прекращает попыток. Не говоря ни слова, я поднял палку и запустил ее в гроздь шишек. Презрительно просвистев, палка затрепыхалась в ветвях и намертво в них застряла. Я виновато глянул на девушку. Карие глаза озорно улыбнулись. Она была одета в белый спортивный костюм, кроссовки. Льняные волосы рассыпались по плечам. Глаза цвета умбры подчеркивали белизну кожи. Осмотревшись по сторонам и не увидев больше палок, я снял куртку и попытался залезть на дерево.
   – Что вы, не надо, – засмеялась она.
Но надо же было ее хоть чем-то удивить. Цепляясь за сучки и ветки, я добрался до злополучной палки и сбил ею несколько гроздей шишек. Они сухо застучали по земле, и девушка принялась собирать их в пакет. Я слез с дерева и, надев куртку, нарочито официально представился ей.
   – Людмила Димитриевна, – делая именно такой акцент на первом слоге отчества, снова улыбнулась улыбкой искренней, доброй, лучезарной – так радуются хорошие люди. Мы не спеша, пошли к выходу из парка. Я знаю о чем говорить с женщиной в начале знакомства. О ее работе – она оказалась учительницей, – о моде, о природе. Ни в коем случае нельзя затрагивать темы любви, политики и экономики. Неспешная беседа о сиреневых закатах, входящих в моду сумках от Версаче, да тотальном введении в школах компьютерных классов – этих тем как раз хватило, чтобы дойти до трамвайной остановки.
   – Шишки-то вам зачем? – праздно осведомился я.
   – Я из них композиции по флористике делаю, – ответила она.
Мой еще более заинтересованный взгляд смутил Людмилу Димитриевну. Попрощались мы очень трогательно, и она дала мне свой домашний  телефон.
   Мой кризис пробуждения канул в лету. Глина стала теплой и пластичной, листы бумаги, наполненные словами, деловито зашуршали у меня в руках. "Ни дня без строчки", – это явно не мой тезис. Я всегда чего-то жду, наконец, Оно приходит, и вскоре начинаешь слышать голоса и пишешь под диктовку. Только надо обязательно дождаться. Писать и писять надо, когда уже не можешь терпеть. Остается только определить ту неуловимую грань, где кончается вдохновение и начинается лицедейство от литературы. Многие писатели, увы, этого не замечают. Мы хвалим сочинителя за хороший рассказ, колоритную повесть, за ставшую бестселлером книгу... Не рано ли? Прежде чем хвалить человека за то, что он хорошо ныряет, надо подождать, пока он вынырнет.
  Позвонить Людмиле Димитриевне у меня почему-то не получалось – то я был слишком занят, то Эдик с Димой нанесли мне визит, и было уже не до звонка. Когда же я созрел для разговора, оказалось, что бумажка с номером телефона утеряна. Конечно, это меня расстроило, но о суициде я не думал, хотя вспоминал о ней довольно-таки часто, судьба же уготовила мне один из редких подарков, которых от нее уже не ждешь.
Серый унылый день перечеркнут косыми линиями дождя. Капли уже который час монотонно стучат в окно. Глина с покорностью рабыни прислушивается к моим пальцам, выполняя мой нехитрый замысел. Скрипнула отворяемая дверь. Кого же нелегкая несет в такую погоду? Скорее всего, даже собаки сидят подле своих хозяев... Отряхивая капли с зонтика, передо мной стояла Людмила Димитриевна! Больше я удивился бы лишь сборной России по футболу, попавшей на чемпионат Европы. Судя по ее удивленным глазам, эта встреча не была запланированной. Зачастую, мы притягиваем в свою жизнь то, о чем думаем.
   – Меня с Арбата сюда художники прислали, – она словно оправдывается. – Мне керамика нужна.
  Никому не сломать горячий, размашистый ритм судьбы. Случайность или случайная закономерность? Мы пьем крепкий чай и, перебивая друг друга, говорим о том, что каждый из нас часто вспоминал нашу первую встречу. Несколько часов пролетели незаметно, и я, проводив Людмилу Димитриевну через весь город до самого дома, возвращаюсь в мастерскую. Радостно хлюпая по лужам, подставляя лицо колючему дождю, я чувствую, что влюбился.
  Каждый вечер звоню ей домой, и палитра нашего разговора весьма разнообразна: музыка, спорт, искусство. Большинство женщин любят смотреть мексиканские и бразильские сериалы – роскошное зрелище для домохозяек. К сожалению, Людмила Димитриевна оказалась из их числа. Правда, недостатки возлюбленных кажутся нам ничтожными и незначительными. Я несколько раз беззлобно подшучивал по этому поводу, но она с невозмутимостью философа продолжала сопереживать героиням "мыльных опер". И – о Боже! – ей нравилась певица Бритни Спирс. Полагаю, это был всего лишь популистский шаг перед ее учениками, ибо как может нравиться коротконогая простушка с лицом торговки,  в незамысловатом танце топчущаяся на месте, словно ей нестерпимо хочется "по-маленькому". Что касается пения, то убежден: в любом районном клубе подобных спирсок отыщется не менее восьми. Налицо удачная продюсерская работа – антропологически незатейливая девушка из толпы с более чем заурядным голосом делается "звездой". Она такая же, как и ты, чертовски популярна, и неважно, что нет голоса и внешность, мягко говоря, желает лучшего. Аргумент в защиту Бритни Спирс у Людмилы Димитриевны был весьма убедителен: "А мне нравится".
Это были самые главные "недостатки" моей возлюбленной, и воспринимал я их с мужской снисходительностью – не настолько я серьезен и мрачен, чтобы бояться разнообразия жизни. В остальном все у нас было прекрасно. Мы ходили в театр, на концерты, часто гуляли в парке, где  встретились впервые. Отношения наши оставались чисто платоническими.
   Однажды мы пошли в гости к моим друзьям, где засиделись за рюмкой коньяка до позднего вечера. Когда я проводил Людмилу Димитриевну до ее дома и стал прощаться, она воспротивилась.
   – Я тебя никуда не отпущу. Ты живешь на другом конце города, а уже полночь.
Ее предложение оказалось более чем заманчивым, и я не стал сопротивляться. Опьянение постепенно растворялось и таяло, уступая место бархатистой мягкости желания. Но ожидания мои не оправдались. Она постелила мне на диване, а сама ушла в спальню. В эту ночь я, наверное, мог убедить кого угодно и в чем угодно, но только не Людмилу Димитриевну. Лишь безнадежные кретины хотят доказать свою правоту женщине и взывают к ее логике. Оказывается, отсутствие логики – тоже логика, только женская.
   – Понимаешь, нет никакой нужды скрывать секс за чарующим словом "любовь". Нет необходимости создавать вокруг него романтический ореол. Секс с любимым человеком сам по себе прекрасен, – для большей, как мне казалось, убедительности я размахивал в темноте руками. Но дверь в спальню была неприступна и молчаливо белела в сумраке комнаты.
  Утро оказалось мрачным и неуютным. Сильно болела голова.
   – Пива бы, – предположил я. Но мой намек остался без внимания.
   – Ты вчера часто цитировал Хайяма и Довлатова, – Людмила Димитриевна налила мне кофе. – Я вижу, твои гимны рюмке основаны на глубоком – до дна – знании предмета.
"Ну, только этого мне не хватало", – тоскливо подумал я. Никому из нас не нравится соблюдать правила, которые мы не устанавливали.
   – Нет, я не настаиваю, но... надо учиться жить в условиях, где пиво не является ежедневным напитком.
Мы проговорили часа три. О любви, о безнадежности, о безнадежной любви, о совокупности не сделанных, благодаря выпивке, мелочах, определяющих крупные неудачи. Более двадцати лет меня упрекало бессчетное количество людей в этом пагубном пристрастии. Людмиле Димитриевне хватило нескольких часов. Эта женщина приоткрыла дверь в иной мир.  Впоследствии оказалось, что не пить так же хорошо, как и пить.

   Кулек, который я держу в руках, улетает в кусты, и, обняв Людмилу Димитриевну,  целую ее в губы, в широко раскрытые счастливые глаза. Искрящийся на солнце снег падает с ветки прямо нам на голову. Мы смеемся. Жизнь подошла ко мне вплотную, и я хочу протянуть руку, чтобы до нее дотронуться. Пальцы путаются в волосах моей возлюбленной, пахнущих морозом. Я, закрыв глаза, прикасаюсь к ним губами. На женском волоске, ежели он с хитрой петелькой, можно водить кого угодно. И человек, которого ведут, никогда не будет сопротивляться, чтобы не порвать этот мудрый поводок любви. Лучшее в нашем мире - беспечальное, спокойное существование рядом с любимой женщиной. К чему утомлять слабую душу расчетами вечности? Вернейшее средство не быть несчастным - не требовать большого счастья, и главное – не желать его. Оно придет само и так же незаметно исчезнет. "Есть время разбрасывать камни и время собирать их".



XVIII


Юг – соблазнитель Он заставляет молчать
разум и царить фантазию.
Стефан Цвейг.


– Опять художник опаздывает, – укоризненно покачивая головой, навстречу мне двигался начальник управления Виктор Дмитриевич Ляповец. Был он не по-мужицки пухловат, с розовым румянцем на щеках и родинкой,  как у Мерилин Монро, над верхней губой. Движения у него мягкие, неспешные. Ляповец вовсе не походил на общепринятый стереотип руководителя. За глаза его звали Большой Мальчик. Прежде чем кого-либо ругать он долго и неохотно приходил в соответствующее состояние и, лишь затем громогласно и натружено сотрясал воздух, при этом нелепо взмахивая неестественно длинными руками. Подчиненные делали вид, – Виктор Дмитриевич догадывался об этом, – что побаиваются своего начальника. Подобный консенсус устраивал обе стороны. Ляповец считал главным в своей жизни событием тот факт, что когда-то он учился с неким Прокопенко – ныне министром мясной и молочной промышленности, и частенько, – как правило, не к месту, – упоминал этот факт биографии.
Он многозначительно посмотрел на часы,  видимо, желая рассердиться, но передумал.
– Завтра поедешь в командировку, в Геленджик. – Ляповец сделал паузу, ожидая с моей стороны должную реакцию. – Наше управление досрочно,  за месяц до открытия летнего сезона, сдает в эксплуатацию базу отдыха. – В его голосе профессионально зазвучали пафосные нотки. – Поступишь в распоряжение коменданта. – Начальник нахмурился и погрозил указательным пальцем. –  Чтобы никаких пьянок и ... – он долго подбирал слово, ассоциирующееся с неформальным отношением к альтернативному полу, – разгулов. Что надо подкрасишь, подпишешь, подрисуешь – она всё скажет.
– Кто – она?
– Как кто? Комендант. Кстати, молодая женщина, – Виктор Дмитриевич
 непоследовательно скабрезно хихикнул, но, вспомнив свой статус и только что произнесенное напутствие, мгновенно посуровел: – В общем, чтобы всё было в порядке. Лично проконтролирую.


Не люблю командировок – тряское лоно купе, грязь и суета вокзалов, унылые номера провинциальных гостиниц. Всё скучно, однообразно, хмуро. Но Геленджик стоил этих жертв. Один из красивейших городов Причерноморья в любое время года покорял меня своим великолепием.
Подкова залива, подзлащенная расточительным южным солнцем, заставляла застыть в изумлении. Кто был в Геленджике, никогда не забудет его знаменитую набережную, особенно в вечерние часы, полную звуков, запахов, очарования.
Такое количество впечатлений вряд ли мне было по силам одному, тем более, что я забыл упомянуть легион прибрежных кафешек и уж наверняка не меньшее число девушек, встречающихся на безалаберном пути командировочного. Безусловно, в попутчики был выбран Эдик – знаток дешевого вина и высокой поэзии, прозванный нами Репой, который всегда был готов ринуться в любые туманно-неведомые дали. Мой друг был расточительно многообразен, что свидетельствовало о личности незаурядной, хоть и несобранной. Его характер соответствовал большинству бесшабашных нигилистов, которые ели селедку на газете, никогда не отдавали взятую в долг десятку, а Бродского считали графоманом. Эдуард – свободолюбивый человек, который из прочих даров свободы более всего ценил возможность ничего не делать, проводя большинство своего времени за дегустацией всевозможных спиртных напитков и, как следствие, за созерцанием процессов мироздания. Любая работа была Репе неприятна, ибо она всегда означала трудности, а трудности всегда мешали пить. Иногда его, правда, настигали приступы  деятельности: он мог сутками лепить из глины скульптуру или, например, весь световой день простоять у мольберта. Эдик с головой уходил в коллекционирование камней, в резьбу по дереву, и, справедливости ради, стоит отметить, что не выглядел дилетантом в своем увлечении – изучал литературу, экспериментировал, советовался со специалистами, но также быстро и совершенно неожиданно он утрачивал всякий интерес к предмету своей деятельности, как и загорался им. Поражало его полное  безразличие к предметному ряду – Репа совершенно равнодушен к деньгам, равно, как и к их отсутствию. По несколько суток, на манер святых отцов, он мог не вкушать пищи. Свобода для него всегда значимее житейских и материальных благ. Он мог несколько дней жить у кого-либо из друзей, причем, не отягощая нас (меня, во всяком случае) своим присутствием. Говорить с ним о том, чтобы он устроился на работу или ограничил себя в спиртном, было столь же бессмысленно, как думать о том, с кем спать после семидесятилетия. Репа был капитаном корабля, идущего в никуда, но он полон сюрпризов и с ним всегда по-обывательски интересно.
Каким-то невероятным образом мой друг явился ко мне, стоило лишь о нем подумать. Облако винных паров проследовало за своим источником. Эдик сел на стул и закурил свою неизменную «Приму». Запах тлеющего навоза заполнил комнату. На предложение поехать со мной в Геленджик он философски пожал плечами, что, очевидно, означало согласие.


Побережье встретило нас неприветливо – хмурым небом и штормом на море. Огромные волны, злобно урча, обрушивали водную громаду на берег.
Камни, огрызаясь, бросались вдогонку за очередной обидчицей, но следующая волна швыряла их назад. Темно-бордовые тучи ревниво прикрывали обнаженные вершины гор.
– Где же твои хваленые тетки? – Репа мрачно кивнул на пустынную
набережную. – Придется потратить этот день и деньги на выпивку.
– Как, впрочем, и многие другие, – добавил я, что означало согласие с
 данным предложением.


В административном корпусе – небольшом двухэтажном домике – дверь оказалась запертой. На наш настойчивый стук внутри послышалось какое-то движение и, вскоре на пороге появилась полная молодая женщина сурово-сонного вида.
– Что надо, мужчины? – она смотрела на нас пристально и равнодушно, как на новый, но неинтересный предмет.
Обращение по половому признаку – вещь в России бытовая и привычная, а посему я, не обижаясь, с достоинством VIPовского гостя, протянул ей командировочное удостоверение.
– Художник, что ли? – вроде бы с неким разочарованием произнесла она и перевела взгляд на Репу. – А это, надо полагать, «мальчик»?
Эдик хотел огрызнуться, но я незаметно одернул его за рукав.
«Читала «Двенадцать стульев» – уже хорошо»,  – подумал я, рассматривая администраторшу.
Всё в ней по-рубенсовски крупно и, – хотя мне больше импонируют стройные женщины, – притягательно. Водопад темно-каштановых волос, скрадывая округлость лица, ниспадал на пухлые, как у купеческой дочки плечи. Приоткрытые сочные губы демонстрировали снежную белизну зубов. Воловьи глаза неспешным взглядом, словно ощупывая, скользили по нашим телам. Под футболкой, с регулярностью вздоха, вздымались спелые арбузы невероятного размера бюста.
Заметив, что ее внешность произвела на нас должное впечатление, администраторша, едва заметно улыбнувшись, подала мне ключи.
– Жить будете в четырнадцатом домике. – Она смачно хрустнула скрещенными пальцами. – Сегодня осматривайтесь, а завтра напишете номера на дверях.
Мы было пошли по дорожке к нашему жилью, но Репа, оглянувшись, спросил:
– Хозяйка, а винца-то где взять?
– В поселке, у гречанки бабы Марии, – администраторша ткнула рукой в сторону черепичных крыш, тонувших в изумруде сосновых крон.   

Вино старой эллинки оказалось столь же ароматным и приятным на вкус, как и хмельным.
Трехлитровый баллон рубинового напитка стремительно обмелел на глазах изумленной бабы Марии.
– Повтор-р-рить, – заплетающимся языком проговорил Эдик и не самым лучшим тенором совершил попытку исполнить куплет из «Аве Мария». Подгоняемые рокотом грома, мы устремились, – насколько это было возможно, – к базе отдыха. Едва за нами закрылась дверь, как по крыше забарабанили крупные капли дождя, и вскоре ливень сплошной стеной обрушил на землю потоки воды.
Я достал из сумки пластиковые стаканчики, а Репа порезал яблоко – подарок гречанки – на максимально возможное число долек. Для нас сейчас существовало два мира: один наш – автономный, уютный, ничем и никем в данный момент непоколебимый, и другой – остальное человечество, с его заботами и страстями, такими далекими и несущественными.
Гроза закончилась, но с запада нахально ползли лохматые ультрамариновые облака. Разговор тек так же легко, как и вино. Воздух за окном был чист, как невеста. Беседа плавно и закономерно сместилась к взаимоотношениям с противоположным полом. Пышные соблазнительные формы администраторши, очевидно, не давали нам покоя. С развратным придыхом, мы рассказывали друг другу альковные похождения, которые с каждым выпитым бокалом становились всё смелее и распущенней, а успехи наши при этом умножались несказанно – любовные похождения Казановы уже не казались такими непостижимыми.
– Я не понимаю женщин, но ими пользуюсь, – резюмировал сладострастную тему мой друг.
Вдруг в дверь постучали. Мы недоуменно переглянулись и одновременно пожали плечами.
  –  Войдите, – наконец я решился на ответ.
Дверь открылась, и в комнату вошла наша утренняя знакомая. Черное
платье облегало ее уже не казавшуюся такой полной фигуру. (Видимо, сработал эффект сочетания количества выпитого с внешностью женщины). Из-за плеча администраторши выглядывала стройная блондинка с купоросным цветом глаз.
– Вот, решили заглянуть к вам на огонек. – Она подошла к столу и скептически оглядела скромную снедь. – Кстати, давайте знакомиться. – Администраторша кивнула на свою юную подругу. – Юля. А меня зовут Галиной Николаевной, можно Галей. – Она взяла кусочек яблока и, понюхав его, улыбнулась. – Мальчики, а давайте лучше к нам.

Мы жевали, пили, балагурили, все делая одновременно, да так естественно, словно были знакомы лет десять и никогда не расставались. Галина Николаевна оказалась интересной собеседницей и, как, впрочем, ожидалось, весьма кокетливой женщиной, умеющей нравиться мужчинам, но
чувствовалось, что за ее нарочитой сексуальностью скрывалась какая-то личная драма.
– Я замужем в четвертый раз и опять удачно, – смеялась она. – Правда мой пиволюбивый, великовозрастный муж лишает меня некоторых земных утех, но зато начисто лишен порока ревности. – Черноморская Мессалина пахла приторными духами и похотью. – О, как я не люблю межсезонье, эту крайнюю невостребованность, когда не делают даже гнусных предложений, – Галина Николаевна в искреннем возмущении закатывала глаза и щипала меня за ногу.
Эдик  с целеустремленностью сапожника планомерно напивался. Он даже перестал ухаживать за блондинкой, и та поглядывала на него обидчиво-капризным взглядом. Предметы оказывали ему физическое сопротивление: время от времени Репа ронял на стол вилку или бокал, а вскоре  его голова классически нашла покой в холодной закуске. Юля увела его в соседнюю комнату. Впрочем, и сама не вернулась. Хотя, единственное на что она могла рассчитывать, так это на густое мужское дыхание, щедро разбавленное запахом «Примы» и перегаром вина бабы Марии.
Галина Николаевна с упоением рассказывала о приближающемся открытии сезона, когда сотни курортников будут ей делать изысканные комплименты и галантно ухаживать, а она… – администраторша счастливо рдела в предвкушении неминуемых удовольствий и энергично жестикулировала руками,  на время застывая, подыскивая нужные слова. Не найдя филологического эквивалента своим эмоциям, собеседница с некоторым огорчением опускала конечности и с вызовом смотрела на меня, видимо ожидая более решительных действий. Обаяния в ней было значительно больше, чем физической красоты – она обладала тем шармом, который не зависит от «модельной» наружности. У нее был хрипловатый голос, который вкупе с щедрыми формами, видимо, одинаково неотразимо действовал на прожженных развратников и молодых неоперившихся эротоманов. Мой сексуальный базис находился, скорее всего, на равном удалении от обеих упомянутых характеристик.
– Я смотрю, ты тоже немного устал, – администраторша поднялась из-за стола. – Пойду, разберу постель.
Как много, порой, бывает обещания в подтексте невинной, на первый взгляд, фразы. Захотелось сказать ей что-нибудь ласковое, нежное, но русский язык уже не подчинялся мне. Опьянение пульсировало и тяжело дышало, обозначаясь рыхлостью тела и мысли. Когда я перебирал, то в моем воображении не рождалось ничего оригинального, а если и рождалось, то значительно позже, чем того требовала ситуация. А может, я допился до такого предела, когда вино уже разрушает лингвистические конструкции.
Галина Николаевна раздвинула диван и, бросив на него простыни, подошла ко мне вплотную. С томительной медлительностью она сняла платье, и торжество соблазнительной плоти возымело верх над всем остальным. Я поднялся со стула и рукой прикоснулся к ее груди. Она расстегнула мою рубашку и бросила ее на пол. Следом полетели и остальные немногочисленные предметы моего летнего гардероба.
 Гроза возобновилась с новой силой. Яркие вспышки молнии на миг освещали комнату. Раскаты грома придавали заурядному адюльтеру некое таинство. Если бы нас сейчас увидел Фрейд, он бы пришел в восторг. Мы неспешно дарили ласки друг другу; эротика должна быть как обещание и не быть суетливой. Порнофильмы были бы гораздо увлекательней, если бы то, что они показывают в каждом кадре и с первой минуты, происходило только в последнюю. Что за радость немедленно получать то, чего еще даже не успел пожелать?
Черноморская Мессалина предмет знала в совершенстве, и я в полной мере ощутил вкус плотской любви, который мужчины разделяют со всеми искусными женщинами. Время от времени я подходил к столу и восстанавливал силы и фантазии рюмкой водки.

Утром, пока Галина Николаевна и Юля варили кофе, мы с Репой сидели на берегу и курили. Присмиревшее море неспешно катило стеклянную, зеленую волну.
– После завтрака пойдем писать номера на домиках, – без особого энтузиазма сказал я.
–  Номер-то, у нее какой? Видимо, не меньше пятого…– предположил Эдик
и бросил камешек в воду.
– Мальчики… – из-за деревьев послышался голос Галины Николаевны, – идите завтракать.


XIX

Боги справедливы и наши излюбленные пороки
делают орудием для нашего бичевания.
Шекспир.


   Бриллиантовая капелька скатилась с острия иглы и, сверкнув последний раз, упала на пол. Дима дрожащей рукой положил шприц на край стола и привычным движением - зубами и свободной рукой – стянул жгутом  левую у изгиба локтя. Нащупав иглой вздувшуюся вену, он проткнул кожу и ввел морфий. Бросил шприц на стол и откинулся на спинку кресла. Несколько секунд его трясло, крупные капли пота текли по бледному лицу. Это – "приход". Организм яро сопротивлялся инородному веществу. Вдруг гулкая волна стремительно прокатилась по телу от головы до ног. Тысячи сладострастных иголок мягко и приятно проникли в пальцы рук и ног. Нега покоя, мудрости и еще чего-то неземного щедро наполнила его сознание. Только сейчас он понял, что по настоящему счастлив; раньше были различные степени несчастья. Предметы, находящиеся в комнате, поражали совершенством своих форм. Димкины глаза блестели, на щеках играл румянец.
 Я читал газету, искоса наблюдая за другом.
  – Димыч, ты говорил, что спрыгнешь с иглы, – непроизвольно раздражаясь, я отложил газету в сторону.
  – Ты же знаешь, Василий, что "марфуша" моя любимая подруга. Я даже не знаю, кого люблю больше – ее, он кивнул на пустую ампулу или Татьяну.
  – Сравниваешь морфий с человеком?
   Дима нервно заерзал в кресле.
  – Один укол – это десяток женщин, нет тысяча! – он уже кричал. – Это также тысяча жизней. Понимаешь, тысяча! За несколько часов я сотни раз рождался, влюблялся, наслаждался. Я переплывал Амазонку, взбирался на Джомолунгму, трогал этой рукой голубые айсберги Антарктиды, Маккартни наливал мне кофе, а Пеле рассказывал анекдот.
Он замолчал и закрыл глаза.
  – А Наполеон с тобой не беседовал? – я подошел к креслу и присел на корточки.
 Но Дима уже ничего не слышал. Счастливая улыбка застыла на его лице. Я вздохнул и  снова взял газету, но в прихожей раздался звонок.
– Татьяна, – успокоил меня хозяин, и его лицо осветилось неподдельной радостью.
Я пошел открывать дверь.
 – Василий, почему иногда женщину любишь больше, чем женщин?
 – Потому,  что она терпит, когда ее встречают не чашкой кофе, а этими стекляшками, – ответила за него вошедшая в комнату высокая зеленоглазая шатенка, кивнув на использованные ампулы на столе.
  Я украдкой взглянул на Татьяну и вздохнул. Эта женщина не могла не понравиться: эффектная красота в сочетании с обаянием, интеллектом и простотой в общении делали Татьяну предметом обожания многих мужчин. Я  вспомнил день нашего знакомства два года назад.
  Мы с Димкой шли по весенней улице. Светило яркое солнце, щебетали птицы, аромат цветущей сирени, казалось, заполнил весь город. Только что прошел дождь, и все вокруг сияло первозданной чистотой. Вдруг Дима тронул меня за рукав, призывая остановиться. Под деревом стояла девушка и, отламывая   куски от булки хлеба, кормила голубей. С крыш близлежащих домов слетали все новые и новые птицы, и девушку уже окружала армада голубей.
  – Жалость и красота – это дары неба, – заметил мой друг.
  – У жалости очень низкая вибрация; тот, кого жалеют, понимает это, и ему становится еще хуже, – не оборачиваясь, ответила незнакомка. – А красота – это понятие безнадежно субъективное.
Мы удивленно переглянулись.
  – Я всегда считал, что красота – есть открытое рекомендательное письмо, – предположил Дима.
  – Чье? – незнакомка повернулась к нам лицом. Глаза цвета редкого зеленого янтаря, казалось, усмехались.
  – Ну, я не знаю. Наверное, Бога, – Дима уставился на девушку, теряя контроль над нижней челюстью. – Это мой друг Василий, – наконец нашелся он, – а меня зовут Дима.
  – Замечательное имя. Тем более, что оно мне дорого: так же зовут моего кота, – улыбнулась девушка. – А я –Татьяна.
До позднего вечера мы бродили по городу, соревнуясь друг с другом в красноречии и шутках, – мы пытались понравиться новой знакомой. Оба мы были ценителями и знатоками женской красоты. Для нас не было особой проблемой познакомиться с девушкой и, что главное, суметь понравиться ей. Если Димка брал своим красноречием, напором, порой граничащим с гусарской дерзостью, то я был сторонником психологической обработки "противника", который вскоре становился "союзником". Я втягивал предмет своей симпатии в своеобразную игру, в которой преобладали намеки и многозначительные взгляды, буквально раздевающие зардевшуюся от смущения девушку. Вдруг я, как бы смущался и опускал глаза.  Говорил изысканные комплименты, хвалил цвет глаз, волосы, фигуру, восхищался ее туалетом, духами и, видя, что мои старания не остаются незамеченными, добавлял, что у нормального человека, – а именно таковым я и являюсь, – не хватит никаких слов и времени, чтобы составить хотя бы беглый словесный портрет о Вас, о, незнакомка, а посему хотелось бы продолжить встречу и завтра, ну, скажем, в девятнадцать ноль-ноль. Как правило, девушки на свидание приходили.
  – Старик, мне всегда казалось, что у нас с тобой две страсти – мыслить и блудить, – частенько повторял Дима. В этот раз мне показалось, что для друга это не просто банальное знакомство и Татьяна – не очередной "съем". Заметно это было и по его состоянию – несколько нервному и эмоциональному.  Поэтому я решил незаметно уйти.
  Утром, едва я успел позавтракать, раздался звонок в дверь.
  – Слушай, Василь, какая женщина! – еще с порога заявил радостным голосом Димка. – "Шарит" буквально во всем: читала Кастанеду, Пелевина, ей не надо объяснять кто такой Юнг, Адлер,  цитирует Шопенгауэра, Канта. И, что для меня очень важно, – шевелюра Димыча вздымалась рыжими волнами  в такт его быстрым, возбужденным движениям, – она терпеть не может попсу, а любит рок. Говорит, для нее – что Михайлов с Лепсом, что газовая камера – разницы почти никакой.
  – А как она относится к Путину? – спросил я, мрачно глядя в окно. Я сам давно мечтал о такой женщине. Интеллект и красота – это несовместимые категории  лучшей половины человечества.
  – Пошел ты... – беззлобно послал меня Димка.
  – Нет, Василий, потрясная тетка. Сегодня с ней идем на концерт "ДДТ". Пойдешь с нами?
  – Нет.
Очнувшись от воспоминаний, я взглянул на друга.
  – Так это витамины, Танечка, весной надо пополнять их количество, – неуклюже оправдывался он.
  – Не юродствуй, Дима, – Татьяна чмокнула его в щеку и ушла в спальню.
  – Нет, это не женщина, это фея из сказки, случайно оказавшаяся на подмостках жизни – Димке явно хочется пофилософствовать.
  – Вась, зачем ты живешь на свете?
  – Я задаю себе этот вопрос вот уже тридцать лет.
  – Нет, я серьезно. Живу сейчас только ради нее, – он кивнул на дверь спальни. – Ни в чем ей не отказываю, лелею как нежный цветок. Как это у вас – художников, говорят, светлый мазок, да?
  – Блик на темной модели жизни, – я поднял с ковра пустую ампулу. – Дима, поверь мне на слово: пороки, как правило, вознаграждаются.
– Может ты, дружище, и прав, – он опустил голову. – А как все хорошо начиналось! Мы были молодые, сильные, уверенные в себе люди. А сейчас? – Димка откинулся в кресле. – Ничего не хочется, только бы смотрел в окно, да курил, – он тяжело вздохнул.
Я давно стал замечать, что Дима утратил интерес к жизни. Проучившись год на филфаке, он ушел из университета, заявив, что все философии мира ведут в тупик. Называл себя, тем не менее, стоиком авантюризма. Роль лидера в нашей компании была отдана ему единогласно и безоговорочно, так как сознание его переполняла смесь вождя - цинизм, интеллект, уверенность в своих силах и возможностях. Димку уважали и боялись. Мысли его и действия были направлены на меркантильные стороны жизни: где достать денег с наименьшими физическими и умственными затратами. Хорошо знавшие его люди были в достаточной степени осведомлены, что Димке лучше не возражать и не пререкаться с ним, ибо периоды спокойствия и умиротворения зачастую сменялись приступами крайнего нетерпения и злости, граничащей с жестокостью. Связь эта напрямую была связана с наркотиками – есть доза или шприц пуст.
  С Димкой мы дружили давно, наши споры о философии, искусстве, литературе порой продолжались за полночь. Выпита не одна чашка кофе, выкурена не одна пачка сигарет.
  – Спроси, Василь, любого человека, что такое жизнь и есть ли в ней смысл. Этот любой тебе ответит, что жизнь – это любимая женщина и работа, дети, творчество и так далее. И что смысла в ней нет и не надо его искать. Сама жизнь – это и есть смысл. Не ответит на этот вопрос только философ; он будет два часа размахивать руками, испачканными чернилами и разглагольствовать о нравственности, о национальной идее, о чаяниях народа, о  духовности русского человека. Но ответить на вопрос, что такое жизнь, он не сможет, ибо философия – это прикладная, камерная  наука, и она всегда будет оторвана от народа. Почитай Бердяева.
  – Так Бердяев тоже философ, –  я был несколько удивлен.
Димка на минуту задумался, а затем аргументировано ответил:
  – Да пошел ты...
  Когда и где он в первый раз попробовал наркотики, никто не знал. Все чаще его стали видеть с долговязым Борисом по кличке Беня. Что их связывало, можно было лишь предположить. Борис был глупый, хитрый и наглый. Еще он умел кулаками помахать – вот, собственно, и все его достоинства. Только на первый взгляд эти определения несовместимы. Именно хитрость компенсирует отсутствие ума, а наглость такая липкая психическая субстанция, что способна сосуществовать с любыми человеческими качествами. Он-то, по мнению многих, и подсадил Димку на иглу.  У моего друга водились деньги, а героин, как известно, стоит недешево. Когда я упрекал его в этом порочном пристрастии, он ухмылялся и, как правило, отвечал витиеватыми фразами.
– Дорогой Василий, по-моему, твоя беда в том, что ты слишком серьезен. Важно понять, что весь наш мир всего лишь спектакль, и каждый из нас играет в нем свою роль, так что не относись к нему вдумчиво, ибо серьезность приведет тебя к беде, – он на пару секунд задумался, – а может быть, меня. Скажу больше: эта так называемая Вселенная – просто выставка картин. – Дима потянулся за сигаретой. – Ты ведь, кажется, художник? – Он был возбужден, глаза его лихорадочно блестели, и ему хотелось порассуждать. – Измени свое отношение ко всему и всем. Измени отношение к жизни: воспринимай ее как миф, как сказку, как выставку картин, наконец. Ты ведь не будешь сердиться, если на вернисаже тебе не понравится какая-либо картина, не так ли? - Димка глубоко затянулся, и вскоре глаза его закрылись.

Однажды, будучи в нормальном состоянии, Дима спросил меня:
  – Слушай, хочешь попробовать одно пустяшное дельце? – он поближе наклонился ко мне и зашептал на ухо – на кухне возилась Татьяна. –  На побережье живет один старичок, выращивает цветы. Очень хорошие цветы – мак называется. По моим данным через пару недель к нему приедут покупатели из Грузии. – Димка встал из-за стола и, закурив сигарету, принялся ходить по комнате. – Некоторые люди, – он снова наклонился ко мне, – обещали хорошо заплатить. Надо приехать на пару дней раньше грузин. В общем,  ты подумай, ответ дашь, – Дима улыбнулся, –  через пятнадцать  секунд.
 – Не знаю... –  я часто попадаю в нелепые и чуждые мне ситуации, и что самое главное, я их принимаю такими, какие они есть, не оценивая, не сопротивляясь, не переделывая на свой лад. Я не вмешиваюсь в их ход – ситуации руководят мною. Если я откажусь, то Димка поедет на побережье с Борисом, и они обязательно вляпаются в какую-нибудь историю. Всё-таки придется ехать. – Я согласен – коли надо, съездим.
Было видно, что Дима  рад моему решению. Он полез в карман и бросил мне на колени несколько стодолларовых бумажек.
– Аванс. Остальное, когда вернемся, – Димка затушил окурок в пепельнице. – Кстати, повезет нас Лешка, твой сосед. Я уже договорился.
 
  Я сидел у раскрытого мольберта, часами держа в руках кисти, так и не притронувшись ими к холсту. Мысли о творчестве часто посещали мое сознание.  В конце концов, так и не разродившись вдохновением, я бросал кисти и уходил на улицу. Кто кого рисует: художник картину или картина художника? Мы воображаем или являемся частью воображения? Кто ты – танец, музыка или танцующий? Где грань? Мир окружает тебя со всех сторон, мир красочный и противоречивый, злобный и любвеобильный, мир соблазнов и искушений. Ты тянешься к нему своим телом, чувствами, помыслами. Неведомая сила, мощная энергия вселяется в тебя, нечто или некто вставляет в твою руку карандаш, перо, кисть, резец... и ты начинаешь думать цветом, учишься воспринимать и  оценивать. Твои модели мира и человека физически неотличимы от других вариаций, но внутренняя вибрация всегда индивидуальна, потому что ты так захотел или просто об этом подумал.
  Серебряные обертки от мороженого вспыльчиво шуршали под ногами.
"И зачем мне эти ковбойские игры", – я вдруг вспомнил предстоящую поездку, достал сигарету и стал рыться по карманам в поисках спичек. Я шагнул в сторону прохожего с просьбой прикурить и оторопел... Навстречу шел милиционер. Дрожащими руками я прикурил сигарету и чертыхнулся: ожидающий беды уже в беде.

  Дорога к морю всегда вызывала у меня приподнятое настроение. Прибрежные, изумрудные горы, голубоватые глыбы скал, нависшие над лазурью волн, пробуждали уютно дремавшую доселе фантазию, и творческое вдохновение все настойчивей врывалось в мои мысли. Сейчас же я сидел мрачный и отрешенный от всего.
Простор и величие природы всегда порождают доброту и радость, а теперь пространство, некогда захватывающее и торжественное, проявляло страх и ничтожность жизни.
  Димка, не мигая, смотрел на стремительно надвигающуюся серую ленту дороги. Я прекрасно понимал его состояние: наркотики и алкоголь – близкие родственники. В ярком перламутровом шаре наркотической эйфории, сладострастно перекатывающемся по его телу, вероятно, возникла небольшая трещина, и в нее одна за другой стремглав полетели мрачные мысли.
– Начинается отходняк, – тоскливо пробурчал он. – А я даже дозу с собой не взял, – Димка нервно заерзал на сидении. Начинало болеть все тело - мышцы, суставы, голова. Ему, скорее всего,  уже никуда не хотелось ехать, было лишь желание вернуться домой, лечь на диван, и, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую Татьяной,  ни о чем и ни о ком не думать.
  – Приехали, – прохрипел прокуренным голосом Беня, – дом старика на окраине. Водила пусть нас ждет невдалеке отсюда – за поворотом в лесу.
  – С дедом поосторожнее, смотрите, не замочите мухомора, – Дима протянул Борису бумажные мешки. – Ну, с Богом.
Гуськом, прокравшись вдоль забора, мы перемахнули через изгородь и подошли к дому. Тускло горящая над входной дверью лампочка давала достаточно света, чтобы разглядеть ободранную штукатурку стены, рассохшуюся бочку, стоящую под  водосточной трубой, поленницу дров, постепенно уходящую в темноту.
  – Собак вроде нет, – прошептал Беня.
  – Василий, Борис, становитесь по обе стороны двери, – скомандовал Димка и постучал в окно.
Дед появился неожиданно из-за угла дома, держа наперевес ружье. Подкравшийся сзади Беня ударил старика кулаком по голове.
Выронив двустволку, тот упал в палисадник.
  – Вяжи его, Боря.  А мы с Василем пойдем  косить мак, – сказал Дима и, взяв ружье за ствол, сильно ударил им о дерево.
Через двадцать минут с мешками, туго набитыми маком, пригнувшись,  мы бежали к машине.
  – Давай, заводи, – засовывая груз в багажник, – закричал Димка.
Машина, заурчав, несколько раз чихнула и заглохла. Следующая попытка тоже закончилась безрезультатно. Леша, отчаянно матерясь, жал на стартер, – двигатель был неумолим.
  – Парни, придется толкать до спуска, тут недалеко – метров пятьдесят. На подъеме она не заведется.
  Чертыхаясь, мы вышли из машины и, опершись руками о багажник, стали ее толкать.  Наконец, она завелась, и, плюхнувшись на сиденье, я облегченно вздохнул.



«Жигуленок» мчался по горной дороге на пределе своих лошадиных сил. На поворотах его заносило так, что мы закрывали от страха глаза. Всё происходившее с нами  я не воспринимал, как нечто опасное и криминальное – для меня это было лишь авантюрное приключение, а ведь старика мы могли  убить, и на любом посту ГАИ нас мог задержать патруль милиции. Но, слава Богу, всё обошлось, и на рассвете мы благополучно добрались до дома.


   Я сидел в своей мастерской и писал морской пейзаж. Свинцовое небо сливалось с темным ультрамарином моря, мрачные скалы нависали над бушующей стихией.  Макнув кисть в красную краску, я стал бессознательно касаться ею холста. Спохватившись, с досады сплюнул и бросил кисть в угол комнаты.
  В дверь постучали. Вошла Татьяна.
  – У тебя так прохладно, а на улице  жарища неимоверная. Она остановилась у мольберта, – Ой, как мрачно! – Присев на кресло, спросила:
  – У тебя попить что-нибудь есть?
  – Только выпить, – пошутил я, открывая холодильник. – Ты знаешь, и правда, только шампанское.
  – Сойдет, – девушка выпила вино и снова посмотрела на холст. – Слушай, я не знаю, что делать: Димы нет, вернее он есть, но это уже не тот Дима, что был – добрый, ласковый, остроумный, начитанный. Он уже который месяц сидит на игле. Раньше были только эпизоды, а сейчас ...
Она протянула бокал:
  – Налей еще. Прости, мрачные мысли. Кстати, где вы были в субботу ночью? Он приехал домой, словно за ним кто-то гнался. Только зашел в комнату, сразу за шприц... И откуда у него такие деньги? Я уже не знаю, на что их тратить, – Татьяна усмехнулась и закурила сигарету, – это я-то, такая транжирка!
Пепел падал ей на платье, но она ничего не замечала.
  – Василий, почему за дамой не ухаживаешь?
Я открыл еще бутылку. Пена мокрыми хлопьями потекла на стол. Выпив залпом шампанское, Татьяна швырнула пустой бокал на пол и закричала:
  – Он ко мне уже второй месяц не подходит, ты понимаешь меня?
Девушка встала с кресла и принялась ходить по комнате.
  – Вчера, гад, заявляет: "Я тебя люблю, а чтобы избавиться от любви к женщине, нужно время от времени спать с ней". И понес такую "пургу", передать невозможно.
  – Это Ремарк.
  – Что Ремарк?
  – Ремарк так сказал. И в принципе он прав.
  – Пошли вы, импотенты... Вина хочу!
  – Это я-то импотент? Да я здороваюсь с каждой беременной женщиной. На всякий случай.
  – А мы сейчас посмотрим, - заплетающимся языком проговорила Татьяна и, на ходу стягивая платье, подошла ко мне.
Почему в моем покорном сознании не получилось внутренней борьбы? Ведь она – любимая женщина моего друга. Отчего неуемная плоть снова побеждает порядочность? А может, ее и не было? Инстинкт размножения неимоверно мощная сила, и если ты позволишь своей совести смиренно отойти в сторону, то разговоры о добродетели можно прекратить. Навсегда.


Мы с Димой играем в карты. Игра явно не клеится. Чтобы ее оживить, мы послали Бориса в магазин за шампанским.
– Девятка пик, – Дима зевает и закуривает сигарету. По-моему, он сегодня обошелся без дозы героина. Но это только начало – к вечеру начнется ломка, которая длится около десяти дней. Такой подвиг не каждому по зубам.
– Валет, – я вяло перебираю карты.
  – У меня к тебе просьба – не подпускай Татьяну слишком близко. Ближе постели не надо. Я заметил странную закономерность – если твою женщину пожелал кто-то другой, то она становится еще дороже.
  – Понимаешь, Димыч, она ...
  – Базар окончен, – прервал  меня Дима, – Беня тебе уже шампанское принес, - и пошел открывать входную дверь.
 

На следующий день Димка умер. По официальному заключению врачей от сердечного приступа. Когда мы с Беней приехали забирать его тело из морга, к нам подошел врач-патологоанатом.
– Вы его друзья?
Я кивнул.
– В общем, ребята, передозировка жуткая, – он полез в карман за пачкой сигарет. – Не меньше десяти кубов в себя вогнал.
– Короче, золотая пуля, – Борис изумленно крякнул. На сленге наркоманов так называют преднамеренное увеличение дозы, приводящее к летальному исходу. Ему не удалась жизнь, зато удалась смерть.
Санитары одели Димку, и мы положили его в гроб. Я старался не смотреть ему в лицо.


XX

Говори, изливай свою скорбь!
Немая боль сжимает сердце
и  может разбить его.
В. Шекспир


– Два миллиона за эту копию?! Не много ли?
– Не думаю.
– Слушай, ты не издеваешься?
– Ты спросил – я ответил.
На тихом и манерном Арбате этот торг на повышенных тонах сразу становится достоянием окружающих. Спор идет о цене копии с картины Cальвадора Дали «Капризы памяти».
Художник, обрюзгший бородатый мужчина лет сорока пяти, в рубашке, похожей на мятую салфетку, курит и мрачно смотрит перед собой. Грустный, меланхоличный, неопрятный, утомленный каким-то непомерным психологическим грузом, он, словно, тяготится  роли продавца и, видимо, хочет поскорее закончить разговор. Покупатель, молодой человек в плохо подогнанном дорогом костюме, – видимо, коммерсант средней руки, –  горячится из-за услышанной цены:
– Действительность не терпит повторений, это опасно для творца, – он кивает на картину. Весь его вид говорит о бесконечной праздности. Заинтересованность картиной, видимо, дань моде. Бородач, окинув его презрительным взглядом, парирует:
– Самая большая опасность в наше время – великая посредственность.
Приняв замечание на свой счет, коммерсант уходит. Инцидент исчерпан, и на Арбате снова творческая гармония. Художники, беседуя между собой, тщетно пытаются соединить форму и содержание. Публика праздно созерцает картины. Здесь многие художники выставляют копии с картин известных художников – коммерческий успех обеспечен. Некоторые птицы подражают в пении друг другу, некоторые не подражают, иные и вовсе предпочитают молчать. Конечно, разница между подделкой – пусть даже весьма искусно написанной – и оригиналом, примерно такая же, как между уткой с яблоками и уткой медицинской, но покупателей этот очевидный факт мало беспокоит. Я тоже продаю копию «Охотников на привале» Перова, но ею никто не интересуется уже несколько недель – совершенно немодный сейчас живописец. 
      Со своей новой знакомой – подошла посмотреть мои картины, и разговорились – я сижу за столиком уличного кафе. Летний день клонился к вечеру. Мы наблюдаем, как художники, взяв свои картины, неспешно расходятся по домам, и пьем сухое вино. Девушки, чтобы познакомиться, часто  подходят к художникам на Арбате; пчелы, ищущие нектар в бумажных цветах.
       – Можно?
Со стаканом коньяка в руке рядом сел бородач. Несколько секунд он внимательно изучал напиток, а затем залпом выпил. Чувствовалось, что выпивка в его жизни занимает не последнее место. Достал сигарету и, принявшись шарить по карманам в поисках спичек, в полголоса забубнил:
– Все решают, что они осведомлены в искусстве, – он тускло блеснул выцветшими глазами и презрительно сплюнул.
 Я щелкнул зажигалкой и поднес огонь художнику.
  – Спасибо, он слегка кивнул головой. – Вам нравится творчество Перова?
      – Не совсем. Скорее, наоборот.
      – Но вы пишете копию известной картины совсем непопулярного сейчас художника и просите за нее довольно-таки приличную сумму… –Бородач взял пустой стакан и, повертев его в руках, поставил на место.  – Извините, я сейчас, – он направился к стойке и вскоре вернулся с такой же порцией коньяка. Пригубив, произнес: – Мне кажется, ваша картина обозначена личной драмой, – художник стал искать, куда бы приткнуть окурок, но не нашел лучшего места, чем пустой стакан.
– Пошли, – я взял свою знакомую за руку и резко поднял ее из-за стола. Опрокинувшийся стул, привлекая внимание посетителей, грохнулся на кафельный пол. Бородач внимательно и, как мне показалось, с некоторой жалостью посмотрел на меня.
– Мудак… – вполголоса проговорил я, и мы с девушкой быстрым шагом пошли к выходу.
– Твоей профессиональной деятельности не мешает такое эмоциональное отношение к жизни? – утопая в неуместной, на мой взгляд, улыбке спросила она меня.
Но, ворча «изысканные» проклятия, я, словно, не слышал ее. Без общения очень плохо, а с общением бывает еще хуже.
– Как тебя зовут? – похоже, я несколько успокоился.
– Екатерина, – она снова улыбнулась.
– Катя, пойдем ко мне? – Что творилось сейчас в моем сознании, знал лишь только я один, и мне никак не хотелось оставлять этот груз на ночь. Похоже, девушка понимала мое состояние, коли на мое незамысловатое предложение нейтрально пожала плечами, что, должно быть, означало согласие. Вообще-то, такой тип женщин никогда не был в моем вкусе: невероятно короткая, как у Хакамады, стрижка, демократичные майка-джинсы, подростковые, угловатые движения, хотя, наверняка, ей было не меньше двадцати пяти лет. Лицо было трудно назвать красивым и даже симпатичным. Пожалуй, в ней была смещена грань между мужским и женским, – и, вместе с тем, она – воплощение почти животной сексуальности. Ее жизнеутверждающая несимпатичность была невероятно притягательной, и многие мужчины с определенным блеском в глазах посматривали на Екатерину. Если вдуматься, женская привлекательность зависит не столько от прически объекта,  макияжа, одежды, фигуры, сколько от  моего желания. Не стоит объяснять возникновение сексуальной  мотивации лишь избытком здоровья. Когда я разговаривал с Катей, она постоянно отводила глаза в сторону – видимо, моя немотивированная симпатия к ней была столь очевидной. Наверное, мне удалось разглядеть в девушке ту особую привлекательность, редко открывающуюся постороннему взгляду.
Мы зашли в магазин, чтобы купить сухого вина и сигарет – как все нерешительные люди, я должен был «подогреть» себя спиртным. Ну, а уж потом могу переночевать с любой женщиной, – ну, почти с любой – и она останется довольна.

С бокалом в руке Катя ходит по комнате и рассматривает мои картины. Иногда улыбается, но чаще хмурится. У большинства людей я замечал глубокое отвращение к моему сюрреалистическому творчеству. Как в литературе к Сорокину. Гении воинствующего примитива. Но, право, не стоит отчаиваться – бездарность не самое страшное, что есть на свете. Художественная наша деятельность зависит от воображения, особенностей характера и духовной оснащенности. Творчество – это не кусочек крашенного холста или страничка текста. Это то, что возникает в твоей душе, когда ты подходишь к холсту или берешь в руки перо. Так, что «неча на  зеркало пенять …». Всё это – индивидуально и избирательно.
Я сзади подхожу к Кате и обнимаю ее за талию. Никакой реакции. Губами трогаю шею, плечи. Руки мои по знакомой траектории ласкают ее тело. Она поворачивает ко мне лицо, и мы сливаемся в поцелуе. Однако, мне по-прежнему, и хотелось ее, и одновременно – бывает ли так? – не хотелось. Естественное телесное влечение, помноженное на воздержание, зачастую люди принимают за нечто большее. Стоит ли? Мы в массе своей являемся тем, что делает из нас желание. Такая вот цена любви на духовном рынке. Обидно…
Я стягиваю с Кати майку, она послушно поднимает руки и вскоре, кроме наручных часов, на наших телах нет никакой  одежды. О, длительное воздержание! В нем, вернее в его окончании, есть своя прелесть.

Мы лежим на тахте и курим.
– Ты не придешь снова в ярость, если я задам тебе тот же вопрос, что и бородач на Арбате? – она положила мне голову на плечо.
Кажется, это была ее первая фраза, произнесенная в моем доме. Обожаю таких женщин!
Бородач… Вероятно, в его жизни было нечто созвучное со мной, и он это почувствовал. А я так глупо  и дерзко себя вёл!
А почему бы и не рассказать, чтобы в следующий раз не раскроить кому-нибудь голову? Говорят, что человек не избавится от своего горя, пока не поведает о нем десяти слушателям.
Я налил себе вина и прикурил еще одну сигарету.
– Эта картина убила мою дочь.
Катя приподнялась на локте и посмотрела мне в глаза. В ее взгляде легко читалось желание немедленно уйти отсюда. Она, скорее всего, приняла меня за сумасшедшего. Но я легонько взял ее за плечи и уложил на место.


– Мое знакомство с живописью началось… в доме покойника, – я начал свой рассказ. – Мне было шесть или семь лет, когда умер сосед. Моя бабушка, взяв меня с собой, пошла вечером проститься с умершим. Вскоре мне надоело с почетным страхом смотреть на усопшего, и я принялся разглядывать комнату. Увидел картину. Разумеется, не имея никакого представления о композиции, колорите, воздушной перспективе и прочих законах живописи, я зачарованно смотрел на полотно. На первый взгляд, ничего не значащая бытовая сцена – три мужика травят друг другу охотничьи байки. Но подойдите ближе, и вы услышите, как звучит картина. Ваш слух уловит музыку природы: шорох ветвей, журчание воды в ручье, птичий гомон. И человек здесь не нарушает гармонию природы, а лишь ненавязчиво дополняет ее. Сколько жизни в незамысловатых движениях людей, в их мимике, жестах – эффект необыкновенного в обыкновенном. Не отрываясь, с мятежной пытливостью, я смотрел на картину и вдруг каким-то детским чутьем, непосредственной ребячьей интуицией, понял огромную пропасть между пиром жизни на полотне и покойником, навечно застывшим в гробу. Это было первое противоречие, открытое мною в жизни.
      Прошло несколько лет. К неожиданно умершему учителю физики мы пошли всем классом. Чинно выстроились в затылок друг дружке, зажав в потных от волнения ладошках купленные профсоюзом гвоздики, мы скорбно двигались мимо гроба. Как-то не верилось, что этот человек уже никогда не встанет и не обзовет нас дегенератами и мерзавцами и не поставит в журнал жирную двойку. Было тревожно и приятно. Случайно я поднял глаза и оцепенел – на стене висели  перовские «Охотники». Неужели совпадение?
         Многие годы потом, если мне сообщали о смерти родственника или знакомого, я под любым предлогом старался избегать траурных церемоний, чтобы… да-да, вы уже поняли, не дай Бог, обнаружить там злосчастное, как мне казалось, произведение. Иногда я заходил в художественный салон и изучал эту картину, пытаясь хоть что-то найти в ней трагического. Почитал кое-что о творчестве Перова, но ничего мистического, колдовского в его судьбе не усмотрел. Куда страшнее были, например, работы Босха, Врубеля, Дали. Постепенно меня увлекло изобразительное искусство; я сам стал рисовать, пробовал делать копии известных мастеров и вскоре поступил в художественное училище. Став художником, и, уже как профессионал, обнаружил, что эта работа мастера имеет ряд существенных недочетов: в композиционном плане левая сторона явно перегружена, фигуры несколько статичны, да и с воздушной перспективой не все в порядке. Но я по-прежнему боялся этой картины, ибо в первую очередь она вызывала у меня ассоциацию со смертью. Видел на улице похоронную процессию, и перед глазами обязательно возникали «Охотники на привале». В психиатрии это, кажется, называется маниакальное преследование.
           Но, не многое на свете долго бывает важным. Встретив очаровательную девушку, я влюбился и, как водится, женился. Все было прекрасно, мои авангардистские работы пользовались успехом, были и персональные выставки. Я достиг целей, которых, в общем-то, никогда перед собой не ставил. Критики говорили, что у меня появилась манера. Но лишь сам художник знает: когда возникает манера – это  начало конца. По быстроте изготовления и по бездарности воплощения моим холстам не было равных. Всё было написано одинаковым тоном – мертвым и удручающим. Как и подобает признанному, я незаметно для себя стал членом какого-то союза, какой-то группировки. Началась конъюнктурная возня, и это постепенно завладело мною. А творчество? Писал, конечно, тлея в бенгальском огне собственного дарования. Когда-то меня многое вдохновляло, я многое хотел запомнить, мучился желанием написать что-то значительное, а теперь ничем не вдохновляюсь, и не слишком хочется писать. Всё невероятно запуталось – успех есть, а удовлетворения от работы нет. Однажды друг мне сказал:
      – Знаешь, на что похожи твои работы? Вот если взять белую кашу и размазать ее по чистому столу.
По ночам я иногда работал в мастерской. Тихо, спокойно, можно свободно покурить или выпить рюмочку-другую, не опасаясь ворчания жены.  Иногда бывали натурщицы. Без этого нельзя – богема все-таки. Жена сначала обижалась, потом привыкла. Когда у нас родилась дочь,  казалось,  все наладится, но шли месяцы, годы… С возрастом мы приобретаем тот облик, которого заслуживаем. Как и положено в нормальной семейной жизни, моя жена завела любовника, затем другого.
      Однажды утром мне принесли телеграмму: трагически  – в автокатастрофе – погиб мой друг детства. Я поехал на похороны. Тяжело это было – видеть знакомое до боли лицо в тесной рамке гроба, общение с его родителями, слезы постаревших одноклассников; но то, что предстало моему затуманенному взгляду, когда я выходил из комнаты, заставило вскрикнуть от ужаса – на стене висела картина Перова «Охотники на привале»!
       С этого дня я стал жить в какой-то прострации – день сменялся ночью без особого для меня значения. Злополучная картина почти все время стояла перед глазами. Дурное настроение сделалось хроническим. В творчестве наступил явный спад, чем незамедлительно воспользовались критики и коллеги по кисти, ибо бездарность легче прощается человеку, чем талант. Сочувствие – лицемерно. Злорадство - искренне. Жену я видел редко, она приходила домой очень поздно, а зачастую возвращалась только утром. Мы обменивались с нею ничего не значащими фразами и тихо ненавидели друг друга. Дочь жила у родителей жены и бывала с нами только в выходные. Это было единственным светлым пятном в моей жизни. При ней мы оба преображались – шутили, смеялись, вместе обедали, обсуждали важные первоклассничьи дела. Когда же дочку забирала бабушка, все возвращалось на круги своя. Мне не хотелось видеть ни жену, ни себя самого. Самые мрачные мысли лезли в голову. Я стал частенько выпивать, причем, зачастую с совершенно незнакомыми людьми, что приносило мне массу неприятностей – пару раз новые собутыльники избили меня, а один раз даже ограбили. Жена вздыхала, видя меня – очевидно,  жалела – но я лишь грубил ей и уходил в свою комнату.

          Как-то вечером я взял старый холст и прикрепил его на мольберт. Поставил перед собой репродукцию и стал писать копию «Охотников на привале». Ни о чем не думая, я старательно накладывал на полотно мазок за мазком. Вдохновение пришло ко мне, и к утру картина была готова. Вставил ее в раму, повесил в гостиной. Она так удачно подходила к интерьеру комнаты! Легкость,  непонятное удовлетворение и робкая затаенная радость завладели моим сознанием. День прошел чудесно, а ночью мы с женой даже были близки.
Ты можешь провалить любой экзамен кроме одного – утреннего экзамена перед зеркалом. Когда смотришь на себя в зеркало, не дай Бог, чтобы тебе когда-нибудь захотелось плюнуть в собственное лицо.  Я стер плевок полотенцем и пошел одеваться. За окном занимался новый день, озаряя мое крушение.
Что произошло потом, я уже сказал в начале нашей беседы. Воспаление легких, и дочь «сгорела» за несколько дней. Ну почему смерть выбрала именно ее?! Не меня, не жену, а нашу дочь? Смерть жадна и неразборчива, как старый еврей.

Я допил вино и замолчал. Не проронила ни слова и Екатерина. Молчание тем труднее прервать, чем дольше оно продолжается. Да и что могла спросить у меня Екатерина? В мире крайне мало вещей, о которых мы можем что-то внятно сказать. Каждый изнемогает на собственном кресте. Прошлое, ненадолго отпуская, угрюмо топчется у меня за плечами. Понимание, как правило, приходит после наказания  за неразумные наши действия. Не поздно ли?



XXI



Из того, что заслуживает  осторожности,
 более всего следует
остерегаться наслаждения.
Пифагор.



Накануне прошел снег с дождем, ночь была холодной, но к утру выглянуло солнце, и мокрый блестящий асфальт с лужицами воды совсем  не казался опасным. На перекрестке перед светофором обманчиво замер нужный мне троллейбус.
«Успею…», – я рванулся к остановке, но, поскользнувшись на затаившейся под опавшей листвой льдинке, шмякнулся в бурую кашицу растаявшего снега. Желание ехать в общественном транспорте перестало быть актуальным, и я осмотрелся по сторонам, подыскивая место, где бы можно было отмыть куртку от грязи. На противоположной стороне улицы назойливо мерцала вывеска «Бар».
«Наверняка там есть туалетная комната», – подумал я и отправился через дорогу. Я привел в относительный порядок одежду, и, чтобы хоть немного поднять настроение, мне захотелось выпить чашечку кофе.
Бар был почти пуст. В углу тускло освещенного помещения сидели два парня и девушка. Не хотелось привлекать внимание посетителей пятнами своей мокрой куртки, и я решил сесть подальше от входа, тоже в углу.
– Тебе что, больше сесть некуда, бык? – одному из них не понравилось мое намерение обосноваться за соседним столиком. Мрачновато-сосредоточенный в наимоднейшей «косухе», чуть набычившись, он глядел мне прямо в глаза. Жизненный опыт научил меня единственному варианту ответа на подобное обращение – молча дать в ухо неучтивцу, невзирая на количество оппонентов. Последствия, порой, могут оказаться самыми плачевными, но … Я думаю, – мужчины поймут меня. Несмотря на присутствие дамы, исключение я делать не собирался и грозно двинулся на обидчика. Увидев мое агрессивное настроение, он схватил стул, видимо, желая запустить им в меня, но его руку перехватил сосед по столику, сидящий ко мне спиной, и обернулся.
– Василь?
– Виктор?   
Мы на мгновение застыли в изумлении. К разочарованию немногочисленных посетителей бара, классического продолжения салунного диалога в стиле Western не последовало.
С Виктором мы были знакомы давно. В детстве жили в одном микрорайоне и обременяли своим присутствием шестидесятую школу, отметившись в ней не глубиной знаний и не самым прилежным поведением. Вместе ходили в секцию бокса, на ниве которого лавров Тайсона не снискали, но постоять за себя научились. Особой дружбой наши отношения не отличались, но мы были по одну сторону баррикад – несколько раз участвовали в драках район на район. После службы в армии пути наши разошлись: я стал художником (во всяком случае, меня так называли), а Виктор занялся деятельностью, которой не посвящал себя никто из порядочных людей, - рэкетом. Если раньше его считали просто дерзкой энергичной посредственностью, то теперь жестко организованные жизненные принципы и отсутствие душевной восприимчивости позволили ему передвигаться в пространстве на дорогой иномарке, а за высоким забором стремительно выросли палаты каменные – преимущество перед окружающими было выражено в материальном эквиваленте. Вскоре Виктора уже называли бизнесменом, а через пару лет он стал народным депутатом, что, в данном случае, свидетельствовало об уме незаурядном, хотя и мерзком. Лицо «добропорядочного семьянина, известного предпринимателя и популярного общественного деятеля» замелькало на страницах газет и на экранах телевизоров. В торжественной обстановке он открывал детские дома и спортплощадки, обнадеживающе-оптимистично похлопывал по плечам пенсионеров и сирот, дарил школам компьютеры и спортивный инвентарь. К другой, малодоступной простому обывателю жизни, народный избранник тоже не был равнодушен: Виктор был завсегдатаем казино и ночных клубов, где его видели в компаниях с криминальными авторитетами города и их веселыми подругами. Можно было неоднозначно относиться к поступкам и мировоззрению этого человека, но его противоречия и, на первый взгляд, непоследовательность по отношению к людям и бизнесу, как раз и есть признаки цельности характера - твердого и жестокого. Он взошел на вершину веревочной лестницы, где еще никто долго не удерживался; думаю, девиз ордена иезуитов был его жизненным кредо.
Виктор поднялся со стула и, раскинув руки, шагнул мне навстречу. Взгляд его остановился на моей злополучной куртке, и он опустил руки.
– Сколько лет, сколько зим… Присаживайся. Это – Василь, друг моего детства, – Виктор представил меня своим собеседникам. – Ну, как дела?
– Ем пока самостоятельно, – я еще не успокоился и с раздражением поглядывал на грубияна.
– Боря у нас не пьет вина, не интересуется женщинами, он лишь любит спорт, – Виктор, заметив мой взгляд, похлопал по плечу  соседа. – Бойцовская собака, говорят, сильно болеет, если ее поединок по какой-либо причине прервали раньше времени, и ей не удалось перегрызть горло своему сопернику. Да, Борик? – он рассмеялся. – Шучу я, шучу… – Лицо его стало серьезным, но в глазах мелькнула насмешка. – Чем занимаешься? Слышал, картины пишешь… Всё также разбавляешь краски дешевым портвейном? На мой взгляд, кисть должна работать в союзе с кредитками, - некоторые эпизоды моей жизни оказались ему знакомы.
– Каждый находит удовлетворение в том, что ему доступно, – я не хотел делиться с ним своими творческими и житейскими планами.
– Вполне согласен. Все формы человеческого бытия сводятся к двум глаголам – желать и мочь. – Виктору, очевидно, захотелось поговорить. Он махнул рукой, подзывая бармена. – Два коньяка,  – он взглянул на свою спутницу. – Вика, еще кофе?    
Девушка отрицательно помотала головой и закурила сигарету. Поза Виктории была небрежна и пластична,  демонстрируя отдельные части владелицы и ее туалета. В ее мимике и неспешных движениях ощущалась абсолютная самодостаточность и, как мне показалось, высокомерие. Серые, как январское утро, глаза с одинаковым безразличием скользили по предметам и людям. Короткие пепельные волосы и розовый цвет губной помады подчеркивали ее внешнюю отчужденность. Изысканность ухоженных рук и белизна нежной кожи выгодно дополняли аристократичную внешность. Все повадки изобличали в ней человека, знакомого только с приятными сторонами жизни. Прелести, скорее созданные для музея восковых фигур, нежели для частного пользования, ибо под холодностью женщины всегда подразумевается ее неприступность.
Официант принес коньяк. Виктор поднял рюмку и посмотрел на меня.
– Я хочу выпить с тобой за жизнь.
– А что такое жизнь?
– Жизнь – это то, что происходит вокруг, пока ты строишь иные планы  –
в интонации его голоса звучали нескрываемые нотки иронической гордыни.
– Предположим, у меня не реализовалась банальная русская мечта – неожиданно разбогатеть, что меня нисколько не угнетает, – я начал раздражаться, – но иногда проиграть в нашей жизни достойнее, чем выиграть. Карьера и деньги – это веревочная лестница. Подниматься по ней или опускаться решает сам человек.
– Ну конечно! Я так и думал, – он даже приподнялся со стула. – Для неудачника добродетель и порядочность являются вынужденной необходимостью. По-твоему, труд сам по себе – вещь благословенная, а вот результат его в виде преуспевания, как и вообще всякое богатство, уже сродни преступлению. Ты пойми, за счет социального неравенства сохраняются смысл и возможности человека.
В его словах, надо признать, и вправду ощущался какой-то здравый смысл, но, думаю, не в данном контексте.
– Не обобщай. В этом мире есть люди, и не мало, готовые стянуть медяки с глаз покойника. Так и богатеют.
Лицо Виктора побелело, но он, видимо, с большим трудом, сдержал себя.
Его спутник – скорее всего телохранитель – с выжидающей готовностью наконец-то врезать мне смотрел на хозяина. Что-то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, очаровательных женщин, застольной беседы. Такие люди либо психически нездоровы, или втайне ненавидят окружающих.
– У тебя семья есть? – спросил я, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию.
– У меня нет ни жены, ни детей, ни настоящего друга, – Виктор нервно
вертел рюмку с недопитым коньяком на полированной столешнице, – не поэтому ли жизнь приносит мне одни радости.
– Ладно, не сердись, – я шуткой решил сгладить обстановку. – Если между двумя благородными мужчинами возникает какое-нибудь недоразумение, разве ж оно не рассыплется в прах, если они оба направят на него острия своих умов.
Декоративно зазвучала мелодия Чайковского, уродливо стилизованная мобильным телефоном. Виктор неохотно полез в карман пальто и поднес трубку к уху. Лицо его стало жестким. В это время я не хотел бы видеть его среди своих врагов. Слух резанули вульгарно-неблагозвучные кульбиты площадного мата.
– Мне надо срочно уехать, – бросил он в пространство, неизвестно к кому обращаясь. Вышколенный Борис поднялся вслед за боссом. Виктор взглянул на меня и положил на стол две стодолларовые купюры. – Отвезешь ее домой. – Он перевел взгляд на свою подругу. – Его не бойся – в общении с женщинами он робок и ненаходчив, – Виктор ухмыльнулся, – помню по школе, – и пошел к выходу широким злым шагом.
– Ты бы еще ясли вспомнил, – девушка, убедившись, что он отошел достаточно далеко,  продемонстрировала свой голос и коротко взглянула на меня – как на вещь. В ее взгляде чувствовалась открытая незаинтересованность моей персоной.
Телохранитель синхронно двинулся за своим подопечным. Дикий торнадо действия захватил этих людей – вот плата за суетные сиюминутные удовольствия и роскошь. Одно из немногих преимуществ человека над другими живыми существами состоит в том, что он сам решает от чего ему умереть. Кинофильмы о мафии, которые нам ежедневно показывают по TV, недалеки от истины. На каждый кусок уже кем-то контролируемого пирога вожделенно поглядывают, как правило, несколько группировок. Стоит ли жизни человеческой сомнительный привкус приторного блюда? Но сотни молодых, дерзких, голенастых спешат занять место навсегда ушедшего, зачастую, при их же помощи,    предшественника, забывая, что на все случаи жизни нам дана одна голова и одно тело.

Степенно благоухая, Виктория грациозно ступала по асфальту, привычно отмечая на себе восхищенные взгляды встречных мужчин. Под распахнутым кожаным пальто легкомысленно алело облегающее фигуру платье – одежда и облачает и обличает женщину. Моя случайная спутница оказалась почти на полголовы выше меня. Очевидно, я был нелеп: в испачканной курточке, семенящий за изысканно-надменной спутницей.
– Возьми бутылку виски, – сказала Виктория, когда мы поравнялись с супермаркетом. Секунду спустя, добавила, – пожалуйста.
«Избавиться от меня хочет», – подумал я, но, выйдя из магазина, увидел, что она стоит на обочине дороги, поджидая меня.
– Сколько дашь? – спросил водитель притормозившей, по взмаху ее руки, машины.
– Сколько скажешь, столько и дам, – сказала Виктория, когда мы сели в салон автомобиля. – Всё равно у него на много фантазии не хватит, – она обернулась ко мне и достала сигарету. – У тебя зажигалка есть? – Губы у нее чуть заметно скривились. При определенной доле воображения эту гримасу можно было принять за улыбку.
Я не вполне внятно кивнул и поднес ей огонь.
Водитель многообещающе хмыкнул, – посмотрим, когда приедем.
До улицы, названной моей вынужденной попутчицей, ехать было минут десять, что в денежном эквиваленте равнялось двухсот рублям.
– Приехали. – Машина замерла за перекрестком. – Две штуки, – злорадно, с интонацией подзагостившей тещи, произнес шофер.
– Сдачи не надо, – Виктория бросила на переднее сиденье пяти тысячную купюру. – Я же  говорила, что у него на большее фантазии не хватит, – добавила она, выходя из машины.
– Твой заказ, – я протянул ей пакет. – Тут еще немного апельсинов.
– Ты бы еще квашеной капусты прихватил, – усмехнулась она. – По-твоему, я одна вискарь пить должна? Пошли…
Квартира Виктории была адекватна ее характеру, – насколько я успел его понять, – в стиле модерн. На белом пушистом паласе – минимум кожаной и стеклянной мебели, мощная стереосистема и телевизор с огромным экраном. В углу стояла китайская ваза эпохи династии Мин, во всяком случае, хорошая подделка. Абстрактные картины – символ упрощения жизненных позиций и принципов – украшали, как, видимо, полагала хозяйка, жилище. Она ткнула ногой в музыкальный центр. Настойчиво-вкрадчивый голос Джо Сатриани вторгся в холодный уют комнаты.
– Ты, наверное, считаешь меня шлюхой или содержанкой, что, в принципе, одно и то же? – спросила Виктория, когда мы выпили.
– Мне-то какое дело,  кто ты, – я заглянул в мрачную глубину незабудковых глаз, но ничего там не увидел.
– Смотришь на меня с иронией и равнодушием,  тебе хочется уйти,
словно ты выполняешь нудную, неинтересную работу.
– То, что говорит женщина, писано ветром на быстротекущей воде. Тебе же ясно сказали, как я отношусь к женщинам. Правда, стоит отметить, что Виктор, мягко говоря, несколько занизил мою сексуальную репутацию.
Виктория улыбнулась и кивнула на бутылку. Я снова наполнил бокалы.
– Как, кстати, мило звучит: Виктор и Виктория. Он что, тебя по имени искал?
Она, заметно раздражаясь, закурила сигарету.
– Такие, как он, не ищут. Они приходят и берут.
– То есть, тебя осчастливили без твоего же согласия. – Я знал Виктора и его возможности не понаслышке, и мне стало ее немного жаль.
– Он завалил меня цветами, подарками, вниманием, – Виктория отпила немного спиртного и поставила бокал на стол. – Человек, с которым я встречалась до Виктора, вдруг быстро и своевременно, – понятно для кого, – умер. Это загадка, которую совсем не хочется разгадывать.
– И ты …
Она перебила меня, не дав договорить.
– Да пошел ты… Он страшный человек … – от ее безразличия не осталось  и следа. – То, чем мы иногда занимаемся, не является ни любовью, ни страстью, а лишь безнадежной попыткой  отделаться от постоянно возникающего желания любить и быть любимой. – Она хлопнула ладонью по столу. – Не любят таких, как он, – их боятся! Я могу капризничать, могу наорать на него, но это защита. Защита от постоянного страха. Мои отношения с ним опасны, они с острыми углами, их итог – душевная сумятица, скрытые страдания. А мне нужен комфорт, – Виктория обвела рукой комнату, – не только извне, но и внутри. Я хочу ощутить нежный толчок в сердце и нежиться в атмосфере влюбленности, – она снова долила себе виски. – Можно любить человека и при этом обходиться без близости, но делить постель с мужчиной, который … Да ты не поймешь.
– Отчего же не пойму… В чем нет радости, то нехорошо.
– Да ты сам боишься его, я же видела, как ты в баре, – Виктория уже была пьяна. – Иди в душ, – она выжидающе смотрела на меня. – Э-э-э… я ж говорю – боишься.      
  Ей был необходим сладковатый аромат авантюры, недолгое бегство от опостылой тирании своего обустроенного плена. Я выпил полбокала виски и пошел в душ. Когда я вернулся в комнату, Виктория, с заранее продуманной небрежностью, укрылась простынкой и, лежа на диване, курила. Вожделение мое не было ясным и его трудно было назвать огненным. Сбросив с себя завязанное на бедрах полотенце, я подошел к ней. Возникала водевильная ситуация с запахом смерти – в любую минуту мог приехать Виктор. Но с первым же прикосновением к ее телу беспокойство улетучилось – желание обладать очаровательной женщиной оказалось сильнее страха. Виктория была неистова – она кусалась, царапалась, кричала. Возможно, впервые она легла в постель по своему желанию, а не под давлением, – пусть косвенным, – своего любовника, и вся ее сексуальная энергия, сдерживаемая в близости с Виктором, исступленно рвалась наружу. Она неистовствовала в моих руках, но недолго. С рассветной невнятностью в моем сознании замелькали несвязанные смысловой скрепой сомнамбулические картинки. Мажорный вихрь цвета, словно в калейдоскопе, пытался соединиться в нужную композицию, и уж почти сладилась пурпурно-розовая мозаика ажурной истины, но вдруг кем-то брошенный камень разбил ее. Зазвенели хрупкие витражные стеклышки животного счастья, и, осыпаясь наземь, они тотчас съеживались и коробились, как бумажки, кинутые за ненадобностью на едва тлеющие уголья догорающего костра. Я очнулся перед неожиданно возникшей пустотой сытой удовлетворенности, непонятно откуда взявшейся. Ничто, вроде, не изменилось, а всё стало другим. Я провел границу между желанием и наслаждением: не умещавшееся во мне недавнее вожделение значительно превосходило  своей сладостной тяжестью само исполнение.
Виктория благодарно опустила голову мне на грудь. Руки ее застыли, мгновенно теряя трепет и ласку. Пальцы, слегка подрагивая, трогали мои усы. Где-то в глубине сознания затеплилась мысль и улетучилась, как дым – не увиденная и не услышанная.
– Уходи, я боюсь, – прошептала она.
Это было спасительно, а затруднительность нелепа – стыд признаться в собственном страхе. Что я мог ответить? Наверное, то же самое. Но, с лицемерной медлительностью, я взял сигарету и стал шарить по столу в поисках зажигалки. Виктория отвернулась к стене и, скорее всего, сделала вид, что заснула. Я оделся и вышел на улицу. Стремительно темнеющее небо швыряло редкие, похожие на мотыльков, снежинки. Порыв ветра, не дав им опуститься на землю, подхватил и понес маленькие белые комочки по, только ему, одному известному маршруту. 


ХXII


Если мы перестали делать глупости –
значит мы состарились.
Фицджеральд.




Москва встретила привычно - раздраженно-суетно. Тысячи утомленных, чем-то похожих друг на друга людей организованным потоком куда-то бежали, пытаясь, очевидно, быть первыми. Войдя в гулкое чрево метро, безропотно подчиняешься целенаправленно движущемуся человечьему водовороту. Путешествие в подземке не линейно и многомерно; вряд ли оно доставляет удовольствие даже аборигенам,  и поэтому при выходе из мраморных катакомб серое первопрестольное небо уже не кажется таким мрачным. Здание Союза писателей на Поварской густо наполнено разряженным воздухом изящной словесности. Я вхожу, в буквальном смысле, – в ауру большой литературы. В нее надо входить с почтением,  как в церковь, сняв головной убор. На сегодня мне назначена аудиенция у известного российского писателя N, классика российской прозы. Грузный, меланхоличный, сумрачно-серьезный, утомленный солнцем литературной славы, он оказался критиком обстоятельным и несколько пафосным. Некоторые люди рождаются в дурном расположении духа и пребывают в нем всю жизнь.
– Молодой человек, – он словно обертку от съеденного мороженого, не зная, куда ее деть, перекладывал из одной руки в другую мою рукопись, – современный писатель обречен: всё гениальное сказано, все формы найдены и вообще, что можно написать после Набокова, Джойса, Сартра или, скажем, Татьяны Толстой, – маститый писатель неожиданно для своей внешности звонко и ехидно рассмеялся. Говорят, что на Парнасе нет конкуренции, она начинается ниже; мастера не соревнуются, это удел подмастерьев. Не совсем верное утверждение. А точнее, совсем не верное: еще как соревнуются! –  Ваши … э-э-э …произведения бесспорно талантливы, но следует всегда помнить, что талант – вещь опасная, мстительная и не бесконечная. – Его мрачные эпитеты, – во всяком случае, последний, – скорее всего, были обозначены личным опытом. – Русская литература в агонии, она перестала быть великой, мысли о значительном и вечном больше не волнуют современных авторов, их бойкие перья порождают альковную натуралистичность, – он бросил рукопись на стол, – легковесные женские романы, – кто, кстати, додумался разделить литературу по половому признаку, вы не знаете? – N из-под массивных очков пронзил меня колючим взглядом, – да дешевые детективы – шикарное чтение для домохозяек. Я за свою долгую творческую жизнь еще не видел такой схватки с бумагой, такого дерзкого вызова здравому смыслу. Погруженные в мир инстинктов и влечений, модные ныне авторы создают литературу смещенного сознания, пригодную для наркоманов и шизофреников. – Его полная едкой иронии, скепсиса  и жестких формулировок речь была столь нетерпима, будто перед ним стоял, собственной персоной, сочинитель «Голубого сала», и вся оценочная агрессивность предназначалась ему.
Из обличительных сентенций, так или иначе, складывалась творческая позиция маститого писателя, проза которого, на мой взгляд, скучна и безлика, как вегетарианская котлета. Продираться сквозь унылую велеречивость мастера было сродни однообразной физической работе, но он каким-то образом умудрялся перегонять алфавитный ряд в культурное наследие эпохи.
  – Думаю, не будет ничего плохого, если традиционные литературные формы будут оживляться некими стилистическими открытиями, – я рискнул придать встрече видимость диалога. И, пожалуй, совершенно напрасно, ибо молчание красноречивее всех слов человеческих. Старшие не любят, когда младший прав. Он посмотрел на рукопись (по взгляду я понял, что в последний раз), чтобы вспомнить мое имя, но, видимо, передумал и ограничился традиционным обращением.
– Молодой человек, превращая литературу в пустое постмодернистское игрище, освобождая сюжет от всякого смысла, вы (я, оказывается, олицетворял собой модное течение в изящной словесности) превращаете писательский труд в лицедейство. – N в возмущении великом воздел руки вверх и заорал: – А где духовная вертикаль?!
В данной ситуации просить о рекомендации в Союз писателей было столь же бессмысленно, как, например, подавать заявление о приеме в отряд космонавтов.
Мэтр многозначительно посмотрел на часы – прием закончен.


За окном мелькали подмосковные березовые пейзажи. «…Я покидаю столицу раненой птицей …». Удача вновь не внесла меня в свои списки. Не дождется российский книгочей еще одного сочинителя, но не застенает в отчаянии, а просто не узнает этого. Мне пятьдесят лет, я с трудом вспоминаю имена своих любовниц, по утрам слегка побаливает сердце, и хочется куда-то деться от жизни такой. Чтобы быть свободным художником, необходимо избавиться от мнения окружающих, но иногда от некоторых из них зависит твоя дальнейшая судьба. И как же поступать? Идущий в одну сторону очень быстро утомляется, и ничего не получится, если не понять этого. Впереди, надеюсь,  долгая жизнь, в том числе и творческая, которая будет прекрасна хотя бы потому, что еще предстоит. Мне срочно надо сменить обстановку,  удалиться от гнетущей суеты и оказаться там, где царят чувство меры, мудрый покой, свобода от безудержных порывов и страстей.



Недолго думая, я решил поехать в крошечный кубанский поселок, затерявшийся в Кавказском предгорье, где жил друг моего детства. Он за бесценок купил там домик, предварительно продав жилье в городе. Существенная денежная разница была положена на алтарь Вакху. Сергей, так звали приятеля,  был отличным малым, но уж слишком глупым для своих  пятидесяти лет. Отсутствие сократовского ума было обусловлено не только отсутствием интеллектуальных упражнений и генетической преемственностью, но и регулярными ежедневными возлияниями. Важно понять, что «каждый день» – это в буквальном смысле. (Кому приходилось жить в захолустных городках и поселках, не дадут мне соврать). Беспробудное пьянство истрепало его тело, как ветер ветхую рубашку, забытую на бельевой веревке. Стремительная походка юноши канула в Лету. Годы и образ жизни берут свое - шаг замедляется, горбятся плечи, поникает голова. И мысли.
Кроме приятных отроческих воспоминаний, которым мы изредка предавались, в Сергее меня привлекала его необыкновенная манера вести диалог. Он, – когда был не совсем пьян, – слегка наклонял голову, и глазами преданной собаки, смотрел на говорящего, с невероятным вниманием вникая в каждое слово. Соглашаясь с мнением собеседника, Сергей изредка кивал, а когда у него возникала своя версия темы, он, как на уроке, тянул руку, желая что-либо сказать. Его гипотезы, щедро сдобренные ненормативной лексикой, были, мягко говоря, несостоятельны, но подкупали искренностью суждений и убежденностью, с которыми он доказывал свою очередную неправоту. Всякая вещь и всякий человек, даже очевидно ничтожные, при внимательном рассмотрении приобретают неповторимые и уникальные черты.


Было раннее утро, когда старенький рейсовый автобус привез меня в поселок. Солнце едва показалось из-за зеленых горных вершин, и первые его лучи серебрили влажную от росы растительность. Проснувшиеся птицы с нежным трепетом исполняли друг другу брачные рулады, наполняя мое сознание радостью бытия. Степень человеческого восхищения прежде всего зависит от умения слушать голос собственной души. Может ли быть несчастливым человек, несмотря на все житейские препятствия и невзгоды, если он выстраивает жизнь в ладу с живым и духовным миром? Легкий бриз, принесший с гор запах цветущего можжевельника, капля росы, упавшая на ладонь с качнувшейся ветки, приносят больше тихой радости, чем любые материальные благости. Изысканная сложность простых вещей, порой не поддающаяся визуальному описанию, поражает божественным совершенством линий, форм, запахов, цвета. Жизнь человеческая слишком коротка, чтобы погрязать в мелочах и зачастую в пустых страстях; иногда стоит лишь однажды поднять голову, чтобы ощутить себя счастливым.



Тропинка, вьющаяся меж густых зарослей крапивы и лопуха, привела меня к ветхому покосившемуся домику. Скрипучая калитка держалась на куске ржавой проволоки. Последний раз я здесь был пару лет назад, и за это время усадьба приобрела совершенно запущенный и неприглядный вид. Было видно, что к хозяйству давно не прикасались мужские руки. Открыв незапертую дощатую дверь и миновав крохотный коридорчик, я оказался в полутемной комнате. Подслеповатые, давно не мытые окна с прикрытыми ставнями давали достаточное количество света, позволившего разглядеть убогую обстановку жилища. Каждый шаг сопровождался грохотом падающих пустых бутылок. В нос ударил затхлый запах окурков, влажного тряпья и прочие оттенки букета пьяного одиночества. Бесспорно, хозяин отсутствовал довольно длительное время, и мною овладело беспокойство.
Закатив рукава, я принялся за уборку. Найденные за старым - видимо, прошлого столетия – комодом бумажные мешки послужили вместилищем для пустых бутылок, рваной одежды и старых газет. Вскоре в огороде запылал костер из вынесенного из дома хлама. Удивительно, но в скудном хозяйском инвентаре оказался веник. Минимум мебели, вымытые полы и окна придали жалкому интерьеру довольно-таки сносный вид, а застеленный куском холстины и украшенный букетом полевых ромашек стол придал сходство с известной картиной Кончаловского «На веранде».
Несколько уставший я сел на крыльцо и закурил. Где же Сергей? Тревожные мысли не покидали меня. Люди с подобным образом жизни, как правило, не задерживаются на этом свете. Правда, иногда он уезжал на несколько дней в далекий лиман на рыбалку и тогда не пил. Не только потому, что нечего, но потому, что незачем - природа очищала.
Вдруг я почувствовал, что за мной кто-то следит. У забора, притаившись подле куста сирени, стояла женщина лет тридцати и наблюдала за моими действиями.
– Кто вы? – спросила она, заметив, что ее присутствие обнаружено.
Я не торопился с ответом, разглядывая незнакомку. Это был чисто русский тип женщины. Невысокая, круглолицая, но не полная. Пшеничного цвета длинные волосы прихвачены сзади ленточкой. Глаза большие, глубокие, серые смотрели с выражением внимания и настороженности. Мой пристальный взгляд смутил ее, и она повторила вопрос, но уже с меньшей долей робости. Услышав ответ, что я знакомый Сергея, она понимающе и, как мне показалось, с некой жалостью, – тоже алкаш, – закивала головой.
– Нет его, уже третью неделю на лесозаготовках в горах работает, – женщина вздохнула, – может, за ум возьмется.
– Я поживу тут, пока его нет? – сам не зная почему, спросил я. – А вы соседка ему будете?
Она, не удостоив меня ответом, лишь пожала плечами и сказала:
– У вас покушать-то что-нибудь есть?
Русский - это не кровь и даже не язык. Русский – это, прежде всего, тип поведения. Человек, который только что с опаской смотрел на меня и, скорее
всего, принял за собутыльника своего непутевого соседа, интересуется, не голоден ли я? Вот и пойми русскую душу – как можно любить человека без прибыли?


Часами я бродил по холмам, испещренным узенькими тропинками. Иногда, потеряв ориентировку, садился на упавшее дерево и прислушивался к говору леса, сдержанному и немногословному. Прошуршав прошлогодней листвой, стремительной серой стрелой промелькнула змейка. Бойкий, пестрый,  до рези в глазах,  дятел разбудил чащу виртуозной многоколенной дробью. Пространство наполнилось густым дребезжащим звуком, и вдруг неожиданно стало тихо, видимо, ударившись о ветку, к моим ногам упал большой жук-олень. Величавый, слаженный механизм природы живет по своим непостижимым в чрезмерном многообразии законам, не зависящим ни от постановлений парламента, ни от субъективных, зачастую, мнений руководителей Союза писателей и редакторов толстых журналов, ни от резолюции чиновника на прописку. Я вдруг замер от внезапного открытия, которое раньше никогда мне не приходило на ум – дружба с миром счастливому человеку всецело заменяет дружбу с конкретными людьми. Чья-то невидимая рука мудро и грациозно прикасалась к исполинским дубовым кронам, – слегка их покачивая, неспешно направляла с горных вершин к потрескавшейся от зноя земле живительные потоки влаги. Звери лесные и насекомые уверенно и деловито сновали по заранее известной им дороге, не задумываясь о смысле бытия. Движение воздуха, воды, живых существ призывало нас – людей – присоединиться к их, казалось, незамысловатому маршруту, но нам некогда – дела, знаете ли …


Фабула задуманного произведения, наконец, подчинилась, и ажурная вязь слов свободно, не опаздывая за мыслью, порхала по бумаге. Игривый лучик солнца, пробившись сквозь густую листву, прыгнул на стенку и, оттолкнувшись от нее, скользнул по рукописи. В жизни, наверняка, есть смысл, только, пожалуй, не надо его искать. В определенный момент он сам придет.
Я отложил карандаш и вышел на улицу. Прозрачность воздуха разбавилась сомнительным ароматом сигареты. В калитку вошла соседка, неся в руках  небольшую корзинку, наполненную краснощекими яблоками.
– Угощайтесь, только что сорвала, – она протянула корзинку. Видимо, возможность моей голодной смерти всерьез беспокоила ее. – Как чисто и уютно стало в комнате, – соседка кивнула на дверь, – Сергей вернется и не узнает свое жилище.
«Заглядывала, когда меня не было», – подумал я.
Её мягкая манера речи была оторочена сельским просторечием, в котором, – так говорят на Кубани, – наряду с русскими словами соседствовали малороссийские, делая диалект несколько забавным.         
 Кто она? Чем занимается, есть ли у нее семья? Спрашивать, вроде, неудобно.
– Давайте чайку попьем, – предложил я и, вернувшись в комнату, поставил чайник на плиту.
Cоседка ушла, видимо, не решившись зайти к незнакомому человеку. Но я ошибся. Через двадцать минут она вернулась. Комнату наполнил запах домашних пирожков. После двухдневной шпротно-консервной трапезы, он показался особенно аппетитным. У соседки изменилась прическа, и на ней было другое платье. Ее золотисто-русые волосы рассыпались по плечам и переливались десятками теплых оттенков. Есть возраст, когда женщина должна быть красивой, чтобы стать любимой, а потом приходит время,  когда надо быть любимой, чтобы оставаться красивой. Без чувства или хотя бы без мужского внимания она чахнет и преждевременно увядает.
За окном щебетали птицы, приторный запах цветущей липы заполнил пространство. Мы пили чай с пирожками, и Аня, – так звали соседку, – рассказывала о себе. Муж ее два года назад утонул в озере. Лодка, в которой он рыбачил, перевернулась, и он, пьяный, не смог доплыть до берега. С тех пор живет с семилетней дочуркой. Служит в лесхозе бухгалтером и  подрабатывает на огороде, выращивая овощи и фрукты. Трудно, конечно; мечтает перебраться в город. Но как? Мужское население поселка либо спилось, либо подалось на заработки в горы, валить лес.
Сдержанные стенания Анны были незатейливы и прямолинейны, как и ее бесхитростное житье-бытье. Личная жизнь, лишенная всякого мужского внимания, кроме пьяного, вызывала только сожаление и горечь. Возможно, впервые за долгое время она несколько дней подряд видела трезвого представителя сильной половины человечества. Культура и вежливость за ненадобностью одичали и стали бояться человека. Тысячи молодых, полных энергии (в том числе и сексуальной) женщин влачат на задворках земли российской подобное существование, безропотно подчиняясь тупой неизбежности провинциального порядка вещей.
Она вздохнула и печально, словно оправдываясь, за свое меланхолическое настроение, улыбнулась. Грусть иногда является единственным счастьем в нашей жизни. Ее трогательная беззащитность, неуверенность, слабость – тонкий прутик против навалившихся обстоятельств.
Я взглянул на соседку. У нее было лицо человека, высвобожденного из длительного плена вынужденного воздержания, старательно спрятанного и оттого столь очевидного; глаза на нем были с золотыми искорками. Определенное излучение одушевляло красоту Анны, делая ее живой и чувственной. Желание ее таинственным теплом проникало в мое тело, и я был готов откликнуться на незримый призыв. « Каждый, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем». Я поднялся со стула и поцеловал ее в губы. Она вскочила и обвила мою шею руками. В глазах у меня потемнело, голова закружилась.
– Пойдем ко мне, дочка в школе, – Анна схватила меня за руку, и через минуту мы оказались в ее доме.



Платье целомудренно сопротивлялось, пользуясь упорством многочисленных пуговиц, и путалось в волосах своей хозяйки. Всё остальное подчинилось без ропота. Огненная страсть Анны стремительно взлетала на вершину блаженства, неоднократно повторяя свое восхитительное восхождение. Мир сузился до крохотной вдовьей спаленки, затерянного в горах домика. Ее хозяйка, наконец, почувствовала себя женщиной, вкусив сладость мимолетных бабьих шалостей. Вскоре стоны ее стихли. За окном кудахтали куры, и жизнеутверждающе прокукарекал петух. Блаженное ощущение благодарного покоя и сахарной истомы наполнили мое тело.
Я не осуждал Анну за ее внезапное грехопадение. С чего бы это? Без физической близости трудно затронуть глубинные пласты сознания, когда всегда светит солнце и не огорчает даже ежедневное житейское однообразие, а бурный поток банальных нравоучений маститых писателей едва ли кажется важным. Известный инстинкт, по большому счету, значимее всех премудростей человечьих, ибо, « …плодитесь и размножайтесь. И будет вам радость от этого…»


Покидал я поселок утром. Сергей еще не вернулся с лесозаготовок, а Анна была на работе. На двери ее дома я прикрепил бумажку с номером своего телефона и настоятельной просьбой позвонить. Но ее голос я больше никогда не слышал.


 XXIII

Браком начинается жизнь для женщины
и  кончается для мужчины.
Шамфор


Бракосочетание – действие формально столь простое и до чрезвычайности доступное, что и говорить о нем не особо хочется. Пошли в районный ЗАГС, сдали паспорта для соответствующих печатей и через пару месяцев вы со своей избранницей или избранником обозначитесь унылыми прозвищами на всю оставшуюся жизнь – муж и жена. Будущее наше не всегда бывает таким, каким мы его представляем – не важно, хуже или лучше – тем и замечательно. Вот такая грустная диспропорция человеческих отношений. Однако, прошу официозный обряд бракосочетания не путать со свадьбой.  Свадьба – событие гротескно-торжественное, до краев, как бокалы с шампанским в руках молодоженов, наполнено шумом, весельем, музыкой, пошлостью, к тому же инфицирующее гостей – во всяком случае, многих из них – определенным задором, повышенной игривостью и даже временным забвением статуса уже семейного человека. Никто не задумывается, что вершина любви – свадьба на самом деле является и концом легких трепетных отношений, а впереди ждет …, но не будем сегодня об этом. Мужчины, к сожалению, не придают значения простым вещам, которые с ними могут никогда не произойти, а ежели это и свершится, то лишь большой кровью: рыбалка, культпоход с друзьями на стадион, безобидный мальчишник. Даже элементарная кружка пива может стать камнем преткновения. Лично я не убежден – нужна ли мне женщина круглые сутки, и какова ее роль, например, во время трансляции футбольного матча. Следует, однако, добавить, что на этот раз Гименей, к счастью, не на моей шее пытается сплести свои пресловутые узы.
Женится Аркаша – мой давнишний университетский приятель. Аркадий достаточно быстро понял, что роль свободного художника и космополита ему решительно не подходит, а самореализация в любой сфере деятельности определяется исключительно деньгами – гарантом независимости, и, ни минуты не сожалея о призрачно-сомнительных творческих исканиях, ушел в рекламный бизнес. Свою новую сферу деятельности он именовал не иначе как визуально-психологической агрессией, и разницу между рекламодателем  (в особенности  фармакологическим и алкогольным) и дьяволом, находил лишь в отсутствии рогов.
Аркаша элегантно, по-интеллигентски тощ, но честолюбив, как купец первой гильдии. Думается, что и невесту свою – очаровательную брюнетку Лилиану, он выбрал, руководствуясь изощренной формой снобизма. Впрочем,
это мое личное мнение, как и то, что в душе он все же  оставался мальчиком, прикрывшимся для солидности пшеничного цвета усами, да для сегодняшнего дня – вычурным фраком с галстуком-бабочкой. Так или иначе, вытоптав под собой определенное жизненное пространство, под которым подразумевалось материальное благополучие, Аркадий решил сменить статус бодрого холостяка на унылое семейное прозябание, с его унизительно-доступной ежедневной близостью. Что ж, таково торжество жизненных закономерностей.
Зарождающийся альянс обещал быть благополучным, ибо кроме физических точек соприкосновения, присутствовала профессиональная общность – своему суженому красивая до неприличия Лилиана являлась коллегой по ремеслу. Впрочем, равенство в браке – вариант исключительно теоретический. Думаю, только один из супругов любит по-настоящему; второй лишь позволяет себя любить.
Гости умеренно суетливо расселись по своим местам. Небольшой банкетный зал ресторана был декорирован традиционным темно-красным бархатом, с тускло поблескивающими светильниками «под бронзу». Официанты спешно расставляли на праздничный стол последние яства.
Неотразимо-белоснежная Лилиана сидела среди приглашенных, как унизительно равная, но счастливая – сегодня она самореализовалась: для женщины любовь есть единственный смысл наполнения жизни. Аркаша следил за ней счастливым взглядом собственника, боясь пропустить поворот головы в свою сторону, ее улыбку, мимику, жест. Он переполнен чувством безоговорочного обладания этой красивой женщиной, ставшей его невестой. Пусть предыдущие ухажеры Лилии, возможно, были умнее и красивее, зато его – Аркадия – она теперь любит, и стала его супружницей.
Торжество почему-то не начиналось, и гости, рассеянно перебрасываясь незначительными фразами, с вожделением поглядывали на изысканные ароматные блюда и запотевшие бутылки с горячительным.
Вскоре появилась вертлявая ****овитая девица, под соответствующим псевдонимом «тамада» и свадебный пир начался. Высокая, стройная, с русыми оттенками меллированных волос, восторженно-раскрепощенная, по-женски рафинированная – большего ее внешность предложить не смогла, но, пожалуй, и этого хватит - не о такой ли любовнице мы мечтаем? Мужчины поглядывали на нее с выражением петушка, собирающегося склевать дождевого червя. Ее деятельность представляла собой принудительный ассортимент пошлых тостов и соответствующих событию мероприятий. Гости похохатывали и отвечали на шутки массовика, но все же львиную долю своего внимания посвящали снеди и всевозможным напиткам. Употребляя расхожие речевые обороты и примитивные аттракционы, она неуклюже демонстрировала интеллигентность.
Но уже через час ее организаторские способности – управлять сотней подвыпивших гостей! – оказались на высоте, а шутки и тосты были довольно милы, даже остроумны. Когда человек выпьет, то для него,  скорее всего, нет ничего глубже и мудрее пошлости. И не столь важно – говоришь ты или слушаешь.
Для пополнения энергетических ресурсов, непомерно теряемых при исполнении служебных  обязанностей, тамада – ее звали Ольгой – время от времени присаживалась за столик, выпивала рюмку водки и, бегло закусив, бодро продолжала режиссировать торжество. Во время очередной дозаправки она села рядом со мной и, кажется, я сказал ей комплимент. При этом взгляд ее золотистых глаз был неимоверно игрив. Так же стремительно вскочила и помчалась к оркестру корректировать музыкальный репертуар. Определенно она принадлежала к универсальному типу людей, которые запросто сходятся с кем угодно.
С искрящимся задором молодости – ей не было и тридцати – тамада, как мотылек порхала над пыльным паркетом, в каждый спич вкладывая одну и ту же, не очень глубокую мысль, что молодые будут счастливы, проживут до глубокой старости и умрут в один и тот же день. Да кто бы возражал!
Затем наступила самая унылая часть мероприятия – гости, соперничая в высокопарности, произносили речи и дарили подарки молодоженам.  Лишь им не было скучно. Счастливо-торжественные они, казалось, не слушали, порой нелепые, наполненные невнятных напутствий поздравления.
Слово предоставили отцу невесты. По беглому рассказу Аркаши я знал, что он воспитывал дочь один  (супруга умерла, когда девочке было одиннадцать лет), и в крайней строгости. Такой факт биографии любого сделает циником. Или пьяницей, но он, как мог, посвятил себя дочери. Вдовец больше не привел новую хозяйку в дом, но это вовсе не означало, что он остыл к лучшей половине человечества. Скорее, наоборот. Со временем лицо человека становится истинным: на нем отпечатаны все его страсти, пороки, привычки. Утомленный гонениями за женщинами – причем, результативно – лик убедительно свидетельствовал не о самом худшем мужском пристрастии.
Немного застенчиво, но с неизъяснимым достоинством родителя очаровательной невесты, он весьма правдоподобно выразил надежду, что дочери с мужем будет значительно лучше, чем с ним. Лилиана попыталась заплакать, но не вышло. Как и любой отец в подобной ситуации он, в равной мере, выглядел удовлетворенным и разочарованным. В банкетном зале разрушалась его хрупкая власть над дочерью. Впрочем, этого никто не заметил, кроме его самого. Теперь между вечерней рюмкой коньяка и телевизором он встретит совершенно новую – без назидательности и окриков в адрес дочери – жизнь. Почти все родители настойчиво предлагают воспользоваться плодами их поражений. И счастлив отпрыск, избежавший подобной участи. Боюсь, Лилиана была не из их числа. Отец смотрел на дочь своими глубокими карими глазами и
говорил, говорил, говорил – о любви, о счастье, о детях. Взглянув на проходившую мимо тамаду, он проводил ее взором знатока и на несколько секунд   потерял красную нить мысли, но, быстро вернувшись к реальности, закончил свой тост очередным добрым напутствием. Не оценив изящества речи, гости продолжали есть, пить, балагурить, танцевать. Свадьба продолжалась.
Громкая музыка и шум застолья мне уже изрядно надоели. Кроме того, от выпитого спиртного начинала кружиться голова. Чтобы немного отдохнуть от свадебного гвалта, захотелось побыть одному. Не привлекая внимания остальных гостей, я спустился по запасному выходу в неосвещенный двор ресторана и закурил сигарету. Вокруг по периметру забора стояли, видимо, пришедшие в негодность холодильные шкафы, лотки под выпечку, витрины с разбитыми стеклами. Под деревом, прочно утвердившись в просевшем под ее тяжестью асфальте, стояла дубовая плаха для разделки мяса. Подле нее, словно наслаждаясь запахом крови, лежала большая черная собака и настороженно следила за моим неспешным перемещением по вверенной ей территории. Но вскоре, очевидно, поняв, что я не представляю видимой опасности для ветхого пищеблоковского оборудования, умное животное лениво прикрыло глаза.
– Огонька не найдется?
Я обернулся на знакомый хрипловатый фальцет. Передо мной, в облаке изысканной косметики, стояла тамада. В ее пальцах белела длинная тонкая сигаретка. Я щелкнул зажигалкой, и огонь на миг осветил лицо Ольги. Она жадно вдыхала – курящая – сладостный дым сигареты и едва заметным движением своих роскошных ресниц поблагодарила меня.
– Боже, как я устала! – она облокотилась о ствол дерева. – Целый вечер на ногах.
Я осмотрелся по сторонам и увидел на одном из стеллажей картонную коробку. Разобрав ее и бросив на плаху, я приподнял тамаду и посадил ее на пень заклания. Для порядка, невнятно рыкнув, потревоженная нами собака понуро побрела прочь.
На лице Ольги  играла улыбка, словно она собиралась посвятить меня в какую-то приятную тайну. Следует отметить, что тайна эта была не за семью печатями. Мое сентиментально-лирическое настроение перерастало в нечто материально-осязаемое. Опьянение растворялось и таяло, уступая место шелковой мягкости желания. Умная женщина всегда понимает истинные побуждения мужчины, но если она порядочная, то страсть так и останется нереализованной. Похоже, мне на этот раз снова повезло. Впрочем, это весьма субъективное мнение.
Ольга наклонилась ко мне, поправила галстук и неспешно провела рукой по моему плечу. Она запрокинула голову и губы наши – где-то такое я уже слышал – сомкнулись в поцелуе.  Поцелуй – это стык антропологии и психологии, некая прелюдия к грехопадению.  Чувства мои и действия свернули на удивительно
знакомую тропинку – я притянул девушку к себе, и мои руки ощутили ее теплое трепетное тело. Вскоре обнаружились обнадеживающие подробности ее туалета – на ней не оказалось бюстгальтера. Моему платоническому прозябанию на свадьбе подходил конец. Последующие движения наши вряд ли можно было назвать сдержанными, и уж наверняка, они не являлись целомудренными. Высота плахи оказалась оптимальной – любовь и смерть всегда ходят рядом.
Тусклый свет лампы на столбе нехотя пробивался сквозь листву и путался в меллированных волосах Ольги. Она медленно отстранилась и повернула ко мне лицо. В ее глазах мелькнуло что-то лениво-мечтательное; пожалуй, за весь вечер во взгляде отсутствовала сексуальная мотивация. Во мне еще теплилась стремительно угасающая страсть, но уже беспокоили посторонние шумы и шорохи – вдруг кто-то появится, хотя несколько секунд назад наличие звуков не доставляло видимого беспокойства.
Мы закурили. Настоящее медленно втекало в меня, предметы обретали форму, воздух наполнялся запахами. Подошла невероятно тактичная собака и, не поворачивая морду в нашу сторону,  улеглась на свое прежнее место.
– Кто-то сказал, что реальность – это форма бреда, вызванная недостатком алкоголя в крови, – я поежился от ночной прохлады и застегнул рубашку.
Ольга засмеялась. Ее явно портил смех: нарочитый, трескучий, и лицо ее становилось сразу некрасивым и даже отталкивающим. Перемена в ней, а может быть во мне,  происходила столь быстро, что я успевал замечать движение ее губ, ресниц, бровей; всё было, как в замедленном кино – неестественно и карикатурно. Недавняя определенная притягательность Ольги испарялась и таяла, словно мускусное облачко ее довольно резких духов. Почему подчас одна и та же  женщина привлекательна и желанна, а через некоторое время вдруг становится нудной и издевательски примитивной? Тень подобного вопиющего превращения загромождает мое воображение и путь к дворцу бракосочетаний.
– Ну что ж, пойдем восстановим количество алкоголя в крови, –  видимо
почувствовав перемену в моем настроении, сказала Ольга.
У самой двери мы столкнулись с отцом Лилианы, который вел к выходу пышную даму постбальзаковского возраста, нежно придерживая ее за условную талию. Скорее всего, они шли подышать свежим воздухом. 


XXIV


Каков человек есть, так он и должен поступать:
следовательно, не по его отдельным деяниям,
а по его существу и бытию предначертана
вина или заслуга.

Будда



Я сегодня видел человека, который пилил сук, на котором сидел. Причем, делал это в прямом смысле. Он взгромоздился на засохшую ветку старой липы, и с лицом человека, занятого важным и ответственным делом, весьма усердно орудовал ножовкой. Шансов сильно ушибиться  было вполне достаточно – высота, на которой работал верхолаз, была приличной.
Эдик Варфоломеев, по кличке Репа, а именно так все зовут моего приятеля, работает в парке озеленителем, и в его прямые обязанности входит подрезка кустарников и разросшихся деревьев.
Стояли солнечные жаркие дни. Отдаленный от города зеленый остров млел в запахе сосновой смолы и полевого разнотравья. Оранжевая вода реки рьяно искрилась и слепила трезвые еще глаза. Наконец, Репа, в обнимку со спиленной веткой, упал с дерева. Он слегка выпивши.
– Я привык, – мрачно заявил  экстремал, почесывая свое филейное место. -  Понимаешь, так быстрее ветка падает. – Железная логика; возразить, собственно, нечем.
Уверен – Архимед пришел бы в восхищение.
Добровольный помощник Эдика, – мой тезка Вася – похоже, был  давно нетрезв. Он нетерпеливо топтался, крутил головой и нервно покашливал, очевидно, надеясь – и не без оснований – что cейчаc его пошлют за бутылкой. В отличие от Репы, Вася был мягок, откровенно весел, его круглая красная физиономия излучала довольство жизнью. Он постоянно улыбался, счастливо гримасничал и подмигивал, словно напоминая нам о неком связывающем нас тайном сговоре, намекая на секретный, объединяющий нас с ним замысел. Но Репа молча хмурится и, хромая на правую ногу, неспешно ковыляет в свой сарайчик.
Эдик хотел стать художником, или на худой конец, скульптором, но его исключили с последнего курса художественного училища за то, что он избил граблями учителя физкультуры, заставлявшего студента бежать кросс. Возможно, я сделал бы то же самое, но я люблю бегать кросс, а Репа – нет. Всё, что делается по собственному желанию, а не по принуждению, не доставляет человеку особого отвращения. Однако следует добавить, что у него возникали конфликтные ситуации не только с учителем физкультуры, но и с кондукторами общественного транспорта, с милицией, что доставляло моему другу определенные неприятности.
Как бы то ни было, сейчас он работает озеленителем, а в свободное время – коего у него достаточно – вырезает из дерева декоративные скульптуры, украшающие парк. Наше совместное времяпрепровождение не отличается особым разнообразием. Под бутылочку винца мы неспешно ведем «богемные» разговоры. Репа любит повторять, что пьет он мало, но когда выпьет сто граммов, в него вселяется другой человек, а этот уже пьет много. До тех пор, пока Эдик не напивался, он был гораздо лучше меня. Красноречивее, талантливее, добрее. Мне нравилось пить с ним; хороший собеседник – это невероятно важный компонент пьянки. Но Репа пил значительно чаще меня, и было очень грустно, что люди явно достойнее меня, стремительно катятся по наклонной. Вообще-то винолюбие, может, и порок, но что поделаешь, если добродетель и удовольствие имеют разные критерии ценностей. Всем хорошим, что есть во мне, я, наверное, обязан друзьям. Всем плохим, к сожалению, тоже.
   
Но сегодня какая-то неимоверная сила тянула меня от сотоварищей, и вечером (зачастую наши похождения заканчивались поздней ночью) я отправился домой. Пока добирался, ночь действительно обогнала меня. Гаснул свет в домах, и всё  вокруг погружалось в полупрозрачную ночную синь. За их черной пустотой лежала тихая спокойная жизнь. Лишь окна наших соседей светились пронзительно-оранжево и даже страшно. В этом доме вместе со своей дочерью Ниной жил тяжелобольной человек – Иван Ильич. Почти каждый день к воротам подъезжала машина «Скорой помощи», и выходившие через продолжительное время врачи хмурились и что-то тихо говорили его дочери. Она плакала и вытирала слезы носовым платком.
Вдруг из  дома выбежала Нина и заметалась по пустынной улице. Увидев знакомого человека, она устремилась ко мне.
– Папа умирает, – вскрикнула девушка и заплакала.
Я прижал ее к себе и, как мог, успокоил.
С соседями, причем со всеми, как это ни странно, (учитывая мой скверный характер) я жил дружелюбно. Мне как-то удавалось избегать придуманных дутых конфликтов, как правило, разрешимых и, разумеется, одних и тех же: у кого-то кошка пропала или, например, крона дерева закрывала грядку с клубникой, у кого-то собака погоняла соседских курочек. Ни более и не менее.
Иван Ильич, на мой взгляд, был порядочный человек. У него не было собственной идеи существования. Он жил, потому что Создатель даровал ему жизнь, и грандиозных смыслов он в ней не искал: работа, дом, семья, телевизор. Традиционный нехитрый набор, десерт которого был траурный венок от профсоюза. Впрочем, пару лет назад он понадобился его супруге, умудрившейся уйти к праотцам от отравления колбасой. Кажется, докторской.
Иван Ильич был неказист на вид, как и его житейские обстоятельства, но он не искал спасительного убежища ни в чем и никогда. Он не курил, не напивался, у него никогда не было любовницы. Поразительно, но Иван Ильич никогда не лгал. Впрочем, зачем человеку лгать, если у него нет любовницы. Своей каратаевской сутью он понимал, что лучшее в этом мире – спокойное, сносное, в какой-то степени, ограниченное существование. Вернейшее средство для счастья. Но Иван Ильич не был счастлив. Во всяком случае, мне так казалось. Возможно, я ошибался.
О его дочери я знал мало. Симпатичная, одевается скромно, но аккуратно. Студентка какого-то технологического института. Виделись мы редко, но при встречах она всегда улыбалась и приветливо махала мне рукой. Несколько раз мы с Ниной переговаривались ничего не значащими фразами.


Мы забежали в дом. Иван Ильич лежал на спине и смотрел в потолок застывшим немигающим взглядом. Перевернувшись на бок, простонал: боль шевельнулась где-то внутри. Страшная болезнь. Та, от которой нет спасения. Недаром Нина прячет глаза и врет, что скоро ему станет легче.
Человек довольно легко думает о смерти, как о чем-то неприятном, но неизбежном. Словно о похмелье после затянувшегося запоя. Она придет, но, наверное, не к нам и уж, во всяком случае, не скоро.
И вот теперь Иван Ильич умирал. Умирал смиренно, долго и тяжело. Его брюки и майка уныло и обреченно висели на спинке кровати. Нина попыталась поднести ко рту умирающего лекарство, но отец жестом отстранил пилюли. Хотя дорога к смерти вымощена болезнями, природа мудро приспособила наше тело к моменту истины: когда душа расстается с телом, то в первую очередь отмирают нервные окончания клеток, и человек не чувствует ни боли, ни страха. «Удержи руку мою, пока время не наступило. Затем одари благом смерти, о, Открывающий Дверь».
Казалось бы, к чему эта слепая сила? К чему смерть? К чему этот распад форм? К чему эта невозможность удержать жизнь? Где находится мое «Я», когда тело брошено и разлагается? О, боги, как вы немногословны!


Иван Ильич задышал довольно часто и тяжело, лицо стало бледно-восковым, нос его сильно заострился. Руки смиренно покоились вдоль легковесного, измученного болью тела. Он попытался что-то сказать, но смог лишь открыть рот. Паузы между хриплыми вздохами становились всё длиннее, и, наконец, он затих.
Нина смотрела на отца с каким-то странным выражением лица, словно очень хотела услышать те слова, которые он пытался ей сказать только что. Она ждала и еще не могла понять, что он уже никогда ничего не скажет.
По щекам девушки текли слезы, плечи ее вздрагивали. Но мы молчали. На фоне смерти любые слова кажутся бессмысленными.
Вскоре приехали немногочисленные, скорее всего, дальние родственники, и всех закрутила предстоящая погребальная суета, которая заключалась в распределении ритуальных обязанностей на завтра. Нина слушала неохотно, с равнодушной покорностью, словно надеясь, что похорон можно избежать, и отец еще поправится. Пусть не скоро и не окончательно, но поправится.
Был уже поздний вечер, и дядюшки и тетушки спешно засобирались по домам, чтобы с утра с новыми силами продолжить скорбеть по усопшему. Я тоже двинулся к выходу, но наткнулся на взгляд Нины. В нем было столько страха, отчаяния, мольбы, что я в замешательстве остановился
– Я боюсь оставаться одна, – прошептала девушка и обернулась в сторону комнаты, где на столе лежал Иван Ильич. – Нет, нет! Не отца. –  Она взяла меня за руку. – Я боюсь Смерти – она где-то здесь притаилась. – Нина в испуге осмотрелась по сторонам.
– Рано тебе, детка, смерти бояться, – мимо нас прошла одна из родственниц и демонстративно-осуждающе посмотрела на наши сплетенные кисти рук.
– Нет, не своей смерти я боюсь, – сказала девушка, когда прошла утешительница. – Я Смерти боюсь, – она с надеждой смотрела мне в глаза. – Ты меня понимаешь?
Подумав, я ответил, что, наверное, понимаю. Мне казалось, что мозг Нины сейчас отключен каким-то особым механизмом горя, и мне необходимо остаться. Я робко вглядывался в холодную глубину ее серо-голубых глаз и ничего там не видел.
Мы сидели за кухонным столом и пили пахнущую печалью и переспелыми вишнями домашнюю наливку. В полумраке горящей свечи из комнаты виднелось тело Ивана Ильича. «Вот жил человек, жил – и нет его» - банально, но справедливо подумал я, глядя на усопшего. Ведь считается, что надо жалеть об уходе лишь молодых, но ведь старики уносят с собой гораздо больше. Что унес с собой Иван Ильич? Что он хотел сказать дочери в последнюю минуту своей жизни? Секрет философского камня? Или хотел сказать, что любил ее? Не знаю… Да и какое сейчас это имеет значение.
Мимо окон, наполняя ночь картавым гвалтом, прошли армяне. Отчего они всегда так шумят? Очевидно, боятся, что останутся незамеченными.
Гаснул свет в окошках соседних домов, и комната наполнялась тягучим гнетущим мраком. Пронзительно звенела тишина, лишь изредка нарушаемая треском свечи у изголовья Ивана Ильича. Таинственное ее тление стало вдруг проникать в мое сознание. Ужасом мерцали в темноте глаза Нины. Казалось, флюиды смерти, словно вирусы болезни, от которой никуда не скрыться, заполнили пространство дома.
– Пойдем в мою комнату, – прошептала девушка.
Отчего-то на цыпочках мы прокрались на ее половину. Также тихо сели на кровать и уставились в одну точку. Неуклюжим, дерзким и безотчетным движением, несомненно, от страха, я прижался к Нине. Она ответила мне тем же.  Чувства мои расползались, как целлофановый пакет на электрической плитке. Желание стало лениво бродить по моему совершенно статичному телу. Нина вдруг очень ясно и твердо сказала:
– Ложись, – и, отвернувшись от меня, стащила через голову платье. Ее голос, слегка искаженный темнотой и стрессом показался мне уже более спокойным. Душа моя опускалась всё ниже, почти без борьбы, сдаваясь собственному телу. Нина не сопротивлялась. Я совершенно ничего не чувствовал. Девушка, скорее всего, тоже. Так  вырывают больной зуб после анестезии. Наконец, наше безумное бегство от страха закончилось.
Размытый лунным светом орнамент шторы косо лежал на полу. Я отвернулся от жизни к стене. Как это я ухитрялся прожить столько лет в заблуждении, что я порядочный человек?
Нина прикоснулась к моей спине пальцами. А если это и есть та истина, к которой бегут все люди, рассчитывая на сострадание? Хоть на такое. Может быть, именно в близости видится огромнейший смысл настоящей жизни? Вдруг пала какая-то невидимая преграда, а всё, что казалось неуместным и даже постыдным, стало дозволенным и естественным.
Нина поднялась с постели и надела платье.
– Вставай, кажется, родственники пришли.


«Акт умирания – это вселенский ритуал, управляющий всей нашей жизнью на планете, но реакция страха присутствует лишь в человеческом семействе и очень слабо в животном царстве».

Трактат о семи лучах.


XXV



Междоусобные войны признаются вредными,
а распри литературные также отвратительны,
как и мелочны.
Екатерина II


Было начало декабря, и стояли на редкость непогожие  дни. В низком промозглом небе собирался снег, лохматые серые  тучи нахально цеплялись за верхушки голых тополей. Вверху уже вились крупные снежинки, но до мокрого асфальта они добирались лишь холодным дождем.
Моя умеренно-одинокая жизнь и раньше протекала без излишней стремительности: неспешная работа с керамикой, унылые пьянки без особых последствий, изредка женщины, а сейчас и вовсе провисла. Писал мало: личная жизнь вошла в некоторое сотрудничество с творческой. Несколько дней кряду я безрезультатно нависал над листом бумаги или монитором компьютера, беспокоя последний лишь посещением порносайтов. Можно порассуждать о гормональной природе вдохновения, но как-нибудь в другой раз.  На улице мерзко и зябко – кому из друзей захочется в такую погоду тащиться ко мне через весь город . Заоконная снежная круговерть была сродни моим мыслям – сумбурным, разобранным, противоречивым. Извечный русский вопрос «что делать?» и надо ли писать, прочно завис в притихшем пространстве комнаты. Другой вопрос - «почему я пишу» зачастую оказывалась тупиковой для моего понимания. Невероятно сложно кому-то это объяснить. Еще труднее вообразить, что кому-то это будет интересно. Торжество маниловщины нарушил телефонный звонок. Поэт Виктор Домбровский – председатель краевого отделения российских писателей – сообщил, что я победил в творческом конкурсе прозаиков и приглашаюсь в Москву на всероссийское совещание-семинар молодых писателей, где, возможно, буду принят в ряды Союза писателей. Безусловно, я проникся духовным величием момента, не забыв осведомиться о более практических аспектах творческой командировки: сколько надо брать водки и, главное, как я увезу с собой такое количество? И есть ли в подмосковной Малеевке, – писательском доме творчества, где и будет проходить литературный форум, – ларьки с предметами первой необходимости, например, контрацептивами? Скажу прямо, ответы уважаемого председателя по интересующим меня вопросам откровенно разочаровали: водка и даже презервативы, скорее всего, там не будут востребованы. Во всяком случае, до окончания совещания. Не могу удержаться от соблазна, тем самым нарушив и без того ветхую композицию произведения, чтобы не сказать, что устрашающие ответы будущего шефа оказались на значительном удалении от истинного положения вещей – вышеупомянутые предметы, пусть косвенно, но всё же приняли достаточно активное участие в формировании современного литературного процесса. Далее Домбровский сообщил, что брать с собой необходимо лишь свои книжки, да еще не попавшие в них рукописи, а главное, свой дух – решительный и самодостаточный. Чем Виктор Алексеевич мотивировал свои предположения относительно моего духа, для меня до сих пор остается загадкой. Тем не менее, поезд на Москву отходил через двенадцать часов, и надо было успеть подготовиться.
Судьбу мою в целом трудно назвать удачной: в космос не летал, Ниагарский водопад не лицезрел, в моем относительно скромном арсенале  любовных побед пока не было ни одной афроамериканки. Даже на велосипеде, как оказалось, я езжу весьма посредственно: на прошлой неделе возле магазина сбил участкового милиционера. Оба отделались довольно легко – совместным трехдневным запоем. И вдруг такая честь! Лишь факт, что я смогу общаться с известными российскими литераторами, заставлял пересмотреть отношение к не балующему меня до сих пор року. На творческую же судьбу было грех жаловаться. К тому моменту у меня уже было три книжки, неоднократное лауреатство в конкурсах, публикации в центральных и местных литературных изданиях. Существует версия, что угодить в «толстый» или иной литературный журнал, - при, естественно, приличном исполнении, - есть совпадение точки зрения главного редактора и автора. Нащупать же концепцию  в некоторых изданиях довольно непросто; наверное, это неплохо, когда журнал перестает декларировать свои литературные пристрастия – максимальную приближенность к жизни, но отстраненность от литературной реальности. Опять же: никто не говорит, что это плохо – просто таково положение вещей.
Кроме меня Кубань на семинаре представлял краснодарский писатель-фантаст Игорь Ясинский и поэт из Новороссийска Владимир Беляев. До этого мы не были знакомы лично, но о творчестве друг друга слышали. Собственно, ему, любимому,  и были посвящены  все тридцать часов пути к первопрестольной. Был еще один связующий компонент, который объединял и более разобщенные социальные слои. Но, не много: бутылок шесть-семь. На всех, разумеется. К концу путешествия мы уже сошлись в едином мнении, что благополучно закончим жизнь нобелевскими лауреатами, но даже если по некоторым субъективным причинам этого не произойдет, то наш бесспорный талант никуда не денется. Ведь, как известно, его даже не пропьешь. Почему-то именно этот фактор радовал особенно. Также  вспомнили, что талант ребенка образует страсть мужчины; мы так надеялись, что наши папы были неистовы в любви. Прочь улыбки – без честолюбивой самоуверенности не стоит браться за перо.
Столица встретила жуткой – по южным меркам – стужей: восемнадцать градусов ниже нуля. День клонился к закату, стремительно уступая место ещё более холодной ночи. В Союз писателей на Поварскую мы уже не успевали, и пришлось вспоминать столичных знакомых, у кого бы можно было приклонить на ночлег голову. Несколько моих университетских сокурсников приумножали в белокаменной значимость изобразительного искусства, причем, весьма успешно, но встреча с коллегами-художниками грозила невероятно хмурым похмельным утром. Мы допускали мысль, что после жанровых общений кубанская делегация едва ли смогла бы самостоятельно передвигаться в пространстве. Ответственность – великая вещь! Но, как бы то ни было, кров в эту морозную ночь был необходим. Вдруг я вспомнил о своей давнишней знакомой, перебравшейся на постоянное  место жительства в Москву. Она была медиком, и ее брат организовал в столице фармацевтический бизнес. Уж не знаю, что они там изготовляли, но, насколько мне известно, семейное дело процветало. На моем мобильнике был телефонный номер Евдокии, - именно так звали мою знакомую, - и вскоре, после моего убедительно-жалостливого рассказа, эскалатор опускал нас в гулкое чрево метрополитена. Ехать нужно было до станции «Новозаводская». Организованный хаос подземки суетно шевелился перед нашими глазами. С невозмутимой дерзостью провинциалов, цепляя сумками, не успевших увернуться аборигенов, мы сновали от перехода к переходу. С праведным негодованием, с чувством абсолютной самодостаточности они одаривали нас презрительными взглядами. Безусловно, это некое упрощение – говорить об этике или отсутствии таковой целого мегаполиса, но, думаю, нет существа более обидчивого, более язвительного и злобного, чем несостоявшийся москвич. Сфера деятельности не столь важна – будь это спорт, бизнес или, предположим, литература.
Тем более, внешность наша мало чем отличалась от окружающих и, на мой взгляд, предполагала даже некую элитарность. На мне была коричневая дубленка, потертые джинсы и почти новые китайские кеды. Бутиковый ансамбль дополняла моя неизменная спутница – темно-синяя фетровая шляпа, матовый оттенок которой подтверждал, что служит она мне верой и правдой круглый год. На элегантном сером пальто Володи не хватало одной пуговицы (пристало ли поэту обращать внимание на подобные мелочи?), из под красной вязаной шапочки непокорно выбивались смоляные кудри. Однако в изысканности всех превзошел Игорь Ясинский – фантаст, всё-таки!
Полы потертого кожаного пальто, отпугивая прохожих, развевались, словно огромные черные крылья. На ногах писателя красовались невнятного цвета яловые сапоги, а на голове была надета несколько полинявшая армейская шапка. Смею предположить, что именно из-за Игоря, вернее, из-за его сходства с кавказцем, на каждом переходе нас останавливал милицейский патруль. Убедившись в подлинности наших документов, блюстители порядка, как правило, еще долго смотрели нам вслед. Вероятно, на их взгляд, мы были неуютны для окружающих и уж совершенно непригодны для столичной приличной жизни.
Так или иначе, вскоре мы вышли  на нужной нам станции и быстро отыскали дом, в котором жила Евдокия.
– В таком виде вы собираетесь покорять Москву? – прыснула в ладошку отрывшая дверь хозяйка квартиры. Двусмысленного сомнительного юмора никто не понял и, недоуменно пожав плечами, мы вошли в ее жилище. Евдокия быстро накрыла на стол. Не прикасаясь к пище, мы молча сидели и поглядывали друг на друга.
– Ну, чё? – первым, как водится, не выдержал поэт.
Вздохнув, Ясинский достал из дорожной сумки первую бутылку водки.

Проснулся я от какого-то шума. Нехотя открыл глаза и увидел, что Беляев и Ясинский, мешая друг другу, собирают с полу свои разбросанные рукописи – скорее всего, вечером декламировали. Жутко болела голова. Инстинктивно я хотел притронуться к ней, но рука не послушалась. Неужели парализовало!? Как же я писать-то буду? А пить? На лбу выступила холодная испарина. С испугом я взглянул на свою левую конечность. Чему-то улыбаясь в сладком утреннем сне, на ней  покоилась рыжая, лохматая голова Евдокии. Мда… Пути наши неисповедимы.
– Василь, какого хрена мечтаешь? – возопил вдруг фантаст. – Через двадцать минут нам надо быть в Союзе писателей.
Я сбросил покрывало и вскочил с кровати.
– Девушку-то прикрой, – заметил впечатлительный поэт Беляев, но глаза отвел.
Укрыв, как оказалось, совершенное Дусино тело, я стремглав бросился в ванную.

Для руководства писательского союза время оказалось весьма относительной субстанцией – назначенный на десять утра выезд в Малеевку, на наше счастье, откладывался. Но разукрашенный инеем краснобокий «Икарус» уже нетерпеливо пофыркивал у входа. Вскоре всех нас – человек сорок-пятьдесят со всех регионов России – пригласили зайти в храм изящной словесности, где и огласили регламент четырехдневного семинара. Работу предполагалось вести в трех секциях: прозы, поэзии и литературной критики. Руководителями, соответственно, являлись: Светлана Василенко, Юрий Кублановский и Павел Басинский. С творчеством Светланы Владимировны я был знаком: читал ее повести «Дурочка» и «Мария из Магдалы». Василенко к тому времени была уже достаточно известным писателем и сценаристом, лауреатом премии имени Владимира Набокова. «На российском литературном небосклоне появилось новое звонкое имя…», охарактеризовал ее творчество Владимир Маканин. А уж ему стоит поверить. Не по-женски жесткие и, в то же время, по-женски пластичные, сострадающие и обличающие произведения Василенко были, а, собственно, и есть, олицетворением добротной современной прозы.
Помогали Светлане Владимировне также известные российские писатели Михаил Кураев и Алексей Варламов.  Михаил Иванович, прежде всего, был известен, как сценарист телефильма «Сократ», а также повестями и романами «Капитан Дикштейн», «Зеркало Монтачки», «Приют Теней». Кураев, скорее, писатель констатирующий, работающий наслоением противоположностей, которые не требуют особых выводов. Проживание и переживание героев, но без авторских интонаций, есть главное состояние его книг.
Алексей Варламов написал романы «Купол», «Купавна», «Лох». Ничего похожего на устойчивую славу не связывалось с его именем, но в литературных кругах он слыл прозаиком добротным и даже значительным.
В конце напутственной речи председателю Союза писателей России Валерию Ганичеву удалось испортить настроение не только семинаристам, но и некоторым наставникам: при словах, что на время совещания на территории
Малеевки вводится сухой закон, одна из самых известных российских поэтесс печально опустила голову. Как часто нам сообщают сведения, без которых мы бы отлично обошлись.

Автобус мчал нас в сторону писательского дома творчества по укатанной снеговой дороге. Семинаристы затравленно-сосредоточенно смотрели в окна. Литературная элита залихватски горланила песни. Куплет «Едут-едут по Берлину наши казаки» они исполнили несколько раз, доказав и внелитературность своего таланта. В некоторой степени подбор репертуара обнадеживал кубанскую делегацию.
И вот, наконец, мы в Малеевке. Вползая в ауру большой литературы, в ее заснеженное пространство, мы с почтением – как в церкви – сняли головные уборы. Многочисленные фотографии и стенды сообщали, что здесь в разные годы творили Пастернак, Пришвин, Катаев, Фадеев и другие гранды русской словесности.
После обеда нас провели в актовый зал и распределили по секциям. Первым занятием стала лекция публициста и критика Натальи Корниенко о творчестве Андрея Платонова. Подача материала была если не блистательной, то превосходной. В «Дружбе народов» мне ранее доводилось читать ее статью «Не отказываться от своего разума» о творчестве вышеупомянутого писателя. Одно время я зачитывался произведениями Андрея Платонова, но на мой непросвещенный взгляд, показалось, что в ущерб стилю, в его произведениях доминирует глобальная идея. Скорее всего, так и должно быть, … но я лишь один из читателей.
Вечером нам объявили, что завтра с утра начнется работа в секциях,  а сегодня семинаристам необходимо подготовиться по теории литературы. Нужные для этого материалы можно было взять в библиотеке дома творчества. Следует отметить, что свои книжки, по рекомендации местных союзов писателей,  мы отсылали  в Москву задолго до семинара – собственно, это и был творческий конкурс, результат которого обозначил присутствие  в Малеевке каждого из нас.
Последовательный Ганичев не преминул напомнить, что на четверо суток в доме творчества будет свирепствовать сухой закон. Не скажу, что легко, но мы были вынуждены принять эти кабальные условия.
Фантаст Ясинский, время от времени трогая себя за бородку, нервно ходил по комнате, поэт Беляев задумчиво смотрел в окно и курил одну сигарету за другой, я рассеянно рассматривал порнографический журнал, забытый предыдущим постояльцем нашего номера.
– Игорек, подойди, пожалуйста, сюда, – я показал фантасту изумительную обнаженную блондинку. Близоруко щурясь, с учебником Хализева в руках, ко мне подошел, наполненный неподдельным сосредоточием Ясинский и заглянул в журнал.
– Как ты можешь, Василий!? – возмущению земляка не было предела. – У нас ведь завтра такой трудный и ответственный день, – для пущей достоверности он потряс «Теорией литературы».
Я пожал плечами. Не мог же я объяснить фантасту, что творчество наше, равно как и вдохновение, зависит не только от воображения, особенностей характера, духовной оснащенности, а порой, как я уже упоминал, обозначено и гормональной природой.
Вскоре у нас закончились сигареты и, чтобы их купить, надо было пройти в бар, расположенный в главном корпусе. Несмотря на довольно позднее время в увеселительном заведении стоял невообразимый гвалт. Помещение, казалось, покачивалось  в клубах сиреневого дыма. Цвет российской литературы, вернее, его лучшая часть, восседала за столиками. Естественно, писатели спорили об изящной словесности. «Интересно, они о бабах когда-нибудь говорят»? – сочувственно подумал я.
– Что было бы с Базаровым, останься он в живых? – баритон Басинского взлетел над пурпурным смогом.  Видимо, критик моделировал концептуальное звучание корпоративных посиделок. – И отдалась бы ему Одинцова?
«Значит, всё-таки говорят…», – мое отнюдь не праздное любопытство оказалось удовлетворенным. Сколь ни интересной показалась мне тема диспута, но не она привлекла мое основное внимание – на столах стояли бутылки, форму и содержание которых, лишь при огромной фантазии можно было принять за «Пепси-Колу». Прямо скажем, задача не для меня.
Серой мышкой я проскочил к стойке, купил сигареты и, надеюсь, незамеченным выскочил на улицу. Незыблемые до этого устои писательской демократии пошатнулись в моем понимании. Выходит, литературное братство и равенство – субстанции исключительно теоретические. Я всегда был уверен, что писательский мир – одна большая, счастливая, инцестом повязанная семья.  Володя и Игорь разделили мое возмущение. Наше южное самолюбие, ущемленное в такой изощренной форме, требовало восстановить справедливость.  Моя интуиция в подобных случаях работала безупречно: надо идти к кочегару. Мы быстро нашли котельную дома творчества и, как вскоре выяснилось, ненапрасно.
– Очччень хароший самогон! Идите в поселок, спросите Харитоновну, – чумазый истопник ткнул рукой в сторону мрачно темнеющего леса. Видя наше некое замешательство, добавил: – Тама тропинка имеется, – кочегар сплюнул в тускло поблескивающий антрацит. – Ежели ее снегом ишо не занесло.
Как под тихий шелест снегопада мы искали тропинку, Харитоновну, дорогу назад рассказ весьма печальный и достаточно длинный, но как бы то ни было, в три часа ночи с мужской деловитостью и неспешностью в номере был накрыт незатейливый стол. Status quo был восстановлен.
Подмосковный напиток оказался весьма добротным продуктом: лишь рафинированный поэт, – как ни пытались мы его растормошить, – в позе мгновенно погибшего воина, казалось, навечно застыл на казенной кровати.
Прозаики же – народ мужественный и более закаленный: отдав завтрак врагу, мы с Игорем понуро двинулись в главный корпус дома творчества.
В полупустой аудитории собралось человек двадцать, по мнению руководства Союза писателей, перспективных прозаиков, и под предводительством Светланы Василенко, Михаила Кураева и Алексея Варламова занятия начались. Принцип их был достаточно простым: один из семинаристов читал свой рассказ или главу повести-романа, а затем  каждый из нас, поочередно, давал краткую оценку предлагаемому произведению. Руководители же секций записывали что-то в своих блокнотах. Надо полагать, не наши любительские мнения.
Первой читать свой опус вышла молодая писательница, насколько я помню, из Калининграда. Ее творение называлось «Записки на лифчике». Заголовок произведения не вводил читателя в заблуждение и полностью соответствовал фабуле – это были порнографические записки автора. Текст жанрового конкурента на меня впечатления не произвел: приходилось слышать, – да что там слышать? – участвовать в более захватывающих альковных похождениях. Чего не скажешь о руководителях семинара; они, надо полагать, были несколько удивлены. Причем, настолько, что предложили автору немедленно покинуть территорию дома творчества. Правда, следует отметить, что произведение действительно носило распутно-оптимистический характер, но отнюдь не литературный. Никаких навязчивых стилистических игр. Язык упрощен до примитива. В моем жизненном пространстве глагол «е…ть» занимает не первое, но и далеко не последнее место. Однако в быту, а тем более в литературе я стараюсь находить ему синонимы. Писательница из Калининграда не утруждала себя их поисками. И всё же я пригорюнился, ибо в местной литературе получил прозвище «Кубанский Мопассан».
Чтения продолжались. Настал черед Игоря Ясинского. Земляк очень волновался, его голос предательски вибрировал и слегка подрагивали руки. Создание произведений в жанре фантастики, на мой взгляд, не требует от писателя особого таланта, но предполагает некую начитанность или хотя бы нахватанность в определенной области. Сила воображения позволяет фантасту увидеть то, чего не замечают другие. И всё же стоит помнить, что для писателя, правда и вымысел – одно и то же. Важно, как ты покажешь это в тексте.
Почувствовав внимание слушателей, голос Ясинского вскоре окреп, и, взмахивая рукой в такт затейливому тексту, писатель уже декламировал свой рассказ. Мерцающий сюжет, в котором фантазия обретала плод реальности, захватил как семинаристов, так и  руководителей.
Наконец, подошла моя очередь. Первоначальное намерение прочитать текст с эротическими мотивами напрочь отбила автор «лифчика». Предоставить на литературный суд нечто усложненное (насколько это возможно от Вялого), я тоже побоялся, став свидетелем разгрома последователей Кафки-Беккета – московских семинаристов. Неудачи и ошибки других нам кажутся совершенно естественными; критику же собственных мы воспринимаем, как крайнюю несправедливость. В самый последний момент я решил прочитать простенький рассказ, который не раз удачно «выстреливал» - публиковался в периодике и становился лауреатом нескольких литературных конкурсов.
Фонетически упрощенное чтиво произвело должную реакцию в аудитории.
– Василий, помилуйте, постмодернизм на дворе, а вы про кочегаров пишете, – несколько противоречиво, – в контексте предыдущей полемики, - заявила Светлана Владимировна. – Воплощение и замысел ваших остальных произведений значительно выше.
– Тональность и лексика рассчитаны на класс, необремененный интеллектом, – добавил коллега-семинарист москвич N.
– Связь «интеллектуал – хороший писатель» отнюдь не автоматическая. Частенько случаются сбои, - парировал Варламов и обратился ко мне: - Я читал вашу «Провинциальную хронику…» – запомнилась немалая изобретательность и отточенность эротических тем и мотивов. Более того: оказавшись вне литературного контекста повести, каждая ее глава может звучать в жанре рассказа. Однако обложка книжки – зрелище отталкивающее, к покупке не располагающее (позже я выпустил ту же книгу, но с другой обложкой; Алексей был прав – продажи сразу возросли).
Я застыл в учтивом замешательстве.
– А почему вы не прочитали рассказ, который печатался в «Литературной России»? – спросил Кураев. – Он мне понравился.
– Длинный… – обозначив свою провинциальную леность, я тяжело вздохнул. 
Присутствующие рассмеялись. Я хотел было обидеться, но тут же передумал – никто не заметит. Руководители сделали таинственные записи в блокнотах, и меня сменил следующий семинарист.

Когда мы вернулись в номер, то застали Беляева в таком же положении, как и утром.
– Володя, ты не ходил на занятия? – мы вскрикнули почти одновременно.
– Ходил, – недовольно буркнул поэт и перевернулся на другой бок.
Как впоследствии оказалось,  он действительно был в аудитории, прочитал свои стихи и, сославшись на недомогание (еще бы…), вернулся в номер. Когда Володя ушел, руководитель секции Юрий Кублановский назвал его стихи великолепными и даже с элементами гениальности. Знающие Кублановского могут подтвердить -  подобные характеристики поэт раздает не часто.
Но всё это мы узнаем в последний день семинара, а пока авторы продолжали читать свои опусы и слушать лекции.
В поселок к Харитоновне мы протоптали широкую тропинку, которую не успевала замести легкая декабрьская метель. Местные забулдыги уже здоровались с нами. Будто что-то знакомое, теплое, домашнее всплывало со дна моей памяти, словно я никуда и не уезжал. Однако меру знали – не более одной бутылки самогона на человека за вечер. Благодарное тело и разум отвечали за заботу физической бодростью, ясностью мысли и вполне внятной речью. Чтобы не ощущался запах перегара, Ясинский выпросил  у старухи две головки чеснока и перед занятиями мы съедали по несколько долек корнеплода. Наша хитрость удалась, но несколько удивляло поведение Варламова – когда кто-то из нас выходил отвечать, писатель, с присущим столичным снобизмом, демонстративно отодвигал стул и что-то ворчал под нос. Однако, повторяю: как прозаик, Алексей вполне состоялся.
Настал последний день семинара. Днем должно было состояться торжественное его закрытие, а вечером, после непродолжительного, но весьма активного банкета, автобус отвозил нас на Поварскую. А уж оттуда  на вокзал и … по домам.
В актовом зале миксировались известные, будущие и, наверное, бывшие писатели. Президиум блистал цветом российской литературы. Выступали руководители секций, ответственные секретари всех трех союзов, благодарно-восхищенные семинаристы. Заключительное слово было предоставлено Михаилу Кураеву. Обозначив несколько общих тезисов о чрезвычайной пользе подобных мероприятий, Михаил Иванович перешел к теме преемственности поколений. Четыре бессонные ночи давали о себе знать – меня неимоверно тянуло в сон. Провалившись на некоторое время в мягкую, розовую дрему, я вдруг услышал свою фамилию. «Всё-таки догадались про самогон… Говорил же Ясинскому, что надо  больше чеснока брать», – уныло подумал я. «… если Вялому удастся найти адекватное словесное выражение своим образам и эмоциям, то его произведения могут украсить нашу литературу…». Далее следовал ряд весьма приличных эпитетов. Когда же я попал в список авторов, от которых российская литература что-то ожидала, то меня это начало всерьез беспокоить. Сам не люблю ждать, но еще более неприятно, когда чего-то ждут от тебя. Подниматься вверх по веревочной лестнице, вершина которой не закреплена? А может быть не надо никуда подниматься? Надо лишь шагнуть сквозь невидимую стену, которая стоит между тем, что ты чувствуешь,  и тем, что умеешь.
Затем огласили список  семинаристов, принятых в Союз писателей. Ясинский, Беляев и я оказались в их числе. Таково торжество жизненных закономерностей – незаинтересованность в результате, как правило, приносит наилучшие плоды.
По главной аллее дома творчества мы идем к автобусу. Колышется белое море сосновых лап, припорошенных снегом. Пуховые их волны кружатся, словно облака на зеленом небе. Вздохи прерывистого ветра шепчутся друг с другом  в терпких холодных сумерках. Розовощекий закат притаился за верхушками сосен. Я нарочито замедляю шаг: неучтиво прощаться с Малеевкой впопыхах.


XXVI


Если ты искренне хочешь увидеть
Как солнечный свет
Играет на листьях,
У тебя должны
Быть чистые окна.
Лао Цзы.


        Чем ближе я подходил к школе, тем  меньше  оставалось во мне уверенности и ощущения важности предстоящего мероприятия. Выступление перед  любой аудиторией несло не только определённый творческий заряд, но и подтверждало мои убеждения в литературе, политике, да и всей жизни, которые  многие годы нивелировались в сознании.
Студенты первокурсники, интеллигенты-гуманитарии, даже заключённые колоний были благодарными слушателями, и худшее, на  что они способны – задать вопрос с заковыринкой, не догадываясь, что в таких чувствах, как насмешка, ирония, сарказм я был большим виртуозом, и щекотливые ситуации не  заставали меня врасплох.    Но школьники! Возраст, когда ты ни с кем и ни с чем не согласен. Порой  совершенно непонятна их новая трамвайная терминология, а употребляемое буквально в каждом предложении слово «короче» от столь частого использования утратило свой первоначальный смысл и звучало как пароль поколения. Пещерная  грубость и дерзость молодых людей, нарочито отталкивающая вульгарность девушек,  вырыли во мне ров неприятия, который я сегодня  попытаюсь преодолеть.
  Жизнь я вел не шумную, не броскую, отодвинутую куда-то в угол бодрыми переменами перестройки. Как говорят коллеги-литераторы и критики, пишу я  приличную, мелодичную по технике, но безнадежно мрачную и беспросветную по колориту и тону прозу. Сказать, что я творю, не покладая  пера, было бы преувеличением. Я считаю, что самое важное в работе литератора – это внезапное озарение, когда рука сама тянется к пачке бумаги,   и ты пишешь под диктовку свыше. Правда, следует отметить, что зачастую голос с небес безмолвствовал довольно долго. В достаточно примитивный сюжет я ввинчивал динамичные куски текста с чертовщинкой, где фабулу повествования двигала любовь к полнолунию и потревоженным гробам. О смерти много писать не принято – достаточно нескольких предложений, и вот оно, воплощение скоротечности бытия. Благодаря гофманиаде, я вскоре обрел дутую репутацию самобытного автора. Втащить идею мистики, вне зависимости от содержания – это ведь надо уметь. Трепетным пером, как многим казалось, я превращал грубый человеческий материал в идеальный зазеркальный образ. Сам же я относился к своим произведениям в равной мере удовлетворенно и разочарованно - в зависимости от настроения.
Женат я был только один раз и то очень давно, что отнюдь не отражало моего равнодушия к прекрасному полу.   К своему сорокалетию я безошибочно научился определять женщин, которые  не любят спать одни, и нередко повторял, что важнейшим из искусств  для нас является любовь.
Были у меня попытки отразить в своей прозе эротические нюансы чужой постели, но альковные страсти обозначались в тексте скупо и клишировано, и я оставил фрейдистские упражнения на ниве литературы. В одном были единодушны как почитатели моего творчества, так и его критики – счастливо избежал встречи с пошлостью. Надеюсь, это действительно так.
«Ну и что же я им буду рассказывать?», -я вздохнул, входя во двор  школы. Я шел мимо стаек акселератов, без особой брезгливости прислушиваясь к виртуозной,  беззлобной, бесцельной  брани,  нарочито громкой, а посему  еще  более отвратительной. Накрашенные девицы лицемерно-застенчиво прятали за спину дымящиеся  сигареты. «Эстетическое также удалено от них, как и этическое», – я совсем растерялся,  – « да, впрочем, какая мне разница, не учитель же им я, в конце концов. Здесь я  не участник  этой жизни, а  наблюдатель, прохожий».
На крыльце меня встретили завуч школы – женщина загадочного возраста с  невероятно  строгим взглядом и молоденькая учительница, – как впоследствии оказалось, – литературы.
– Рады вас видеть, уважаемый Василий, -  завуч заглянула в бумажку, – Викторович, – и крепко    пожала мне руку.   
«Где-то я ее видел» – я нахмурил лоб.
– Вот, знакомьтесь, – завуч  слегка   подтолкнула вперед  учительницу, –  Татьяна Анатольевна, – если позволите, – коллега ваша –  стихи пишет.
– Валентина  Сергеевна… – алая   краска    смущения  бросилась в лицо  девушки, – ну кто сейчас  стихи  не пишет?
– Я не пишу, – я дольше, чем диктовала  ситуация,  задержал взгляд на учительнице – «Как, все- таки,     блондинкам  идет голубой  цвет».            
Актовый зал   гудел, как стадион  до начала матча. Они втроем поднялись  на сцену.
– Тихо! – возопила вдруг завуч.
Я вздрогнул от неожиданности и вспомнил, где видел Валентину Сергеевну. Несколько  лет назад группа литераторов выступала  в колонии для несовершеннолетних, и одна из  надзирательниц была поразительно похожа на завуча. «Неужели  это она?» – я внимательно разглядывал женщину.
– Внимание! – уже тише произнесла Валентина Сергеевна.
– Ребята, сегодня перед вами выступит известный писатель, Василий, – она прошелестела бумажкой, – Викторович Вялый. Многие  из вас читали его книги «Черный шар», «Посторонним вход воспрещен»,  «Несорванный букет», «Стервятник» и другие, – завуч сунула шпаргалку в карман жакета. Раздались жидкие хлопки, свист. Кто-то заулюлюкал.
– Тихо! – снова рявкнула Валентина Сергеевна.    
Я смотрел в лица уже почти взрослых людей и видел на них раздраженное ожидание очередных банальностей, которые они уже сотни раз слышали от родителей и учителей. Разглагольствуй о том, что надо старушек через дорогу переводить, маме не грубить, не курить-не пить. Ранний секс – это плохо, а главное – надо учиться. Да пошел ты… – Я усмехнулся. Нет ничего глубже и мудрее банальности: не надо никаких подпорок и объяснений. Но поймут они это значительно позже. Когда переболеют Пелевиным и Ричардом Бахом, и, может быть, станет ясно, что все философии мира ведут в тупик, стены которого, как это ни странно, выложены банальностями. О, юные человеки, если вам это не нравится – тем хуже для вас, потому что таково положение вещей. Я не заметил, как начал говорить о том, что дети – нравственная перспектива, камертон нашей будущей жизни. Детство должно быть справедливым, а если нет, то это откладывает отпечаток на всё бытие. Так в чем же наша заслуга перед вами, чему мы вас можем научить? Тем идеям и идеалам, в которые верим сами. Все доброхоты, – ими могут быть родители, учителя, политики, писатели, – хотят только одного: чтобы вы следовали по нашему пути. Не хочется ставить под сомнение свои добрые замыслы, но благие намерения, как известно, приводят к плачевным результатам. Мы познакомили вас со своим образом жизни, передали вам свои болезни, неудачи, мелкие желания, страсти.
В зале стало невероятно тихо. Они впервые слышали такое. Завуч нервно теребила бумажку-справочник.
             – Люди приходят и уходят, – продолжал я, – но болезни общества остаются. И если вы решили выбраться из этого тупика, то станьте неповторимыми. Пусть ваша жизнь раскроется без чьей-либо помощи. У вас будут неудачи, но это будут ваши неудачи. Станьте самими собой, и с плеч свалится огромный груз. Груз наших неудач. – Я говорил им о любви, о счастье, о грехе, о раскаянии и чувствовал, что они верят мне. Верят простым истинам, но сказанным прямо и честно. И, пожалуй, без банальностей. Я взглянул на часы.
– К вашему великому удовольствию прекращаю сотрясать космос.
Валентина Сергеевна ушла, не попрощавшись, буркнув  что-то насчет дешевого популизма.
– А мужик-то не лох, – послышалось из задних рядов. Сначала неуверенно, затем все громче зал зааплодировал. Учительница преподнесла цветы и спросила:
– Вы действительно так думаете? – и, не дождавшись ответа, неуверенно добавила: – Василий Викторович, не могли бы вы почитать мои стихи?
            Боясь подвергнуть себя опасности пропустить трансляцию футбольного матча,  я поспешно согласился.

Как-то вечером, я полистал тетрадь со стихами и раздраженно бросил ее на стол. Скорее всего, пишет вирши о сексуальном томлении, что-то путанное, туманно-пугливое, причем, прежалостно о самой себе. Я почему-то представил учительницу в черном нижнем белье и, вздохнув, перевернул несколько страниц.      

                         Я знаю: любит ночь. Она  - зарница, 
                         Что он нашел тогда от ночи в ней?
                         Ее ресницы как ее страницы,
                         Мое  же сердце бьется все больней.

Ну что ж…Прилежно написанные романтические  строчки, причем, не лишенные филологического обаяния. Я прочитал еще несколько стихотворений, и пренебрежительная ухмылка сменилась пониманием ее замысла. Мне вдруг захотелось позвонить Татьяне Анатольевне  и  за чашкой чая поговорить с ней о литературе, искусстве, о влиянии этого  самого искусства на человека. Подсознательно я чувствовал, что не в стихах-то, собственно, дело – роль  мэтра  в компании с молодой женщиной  льстила мне и сулила многообещающее продолжение. Я  представил, как буду ходить по комнате, добродушно-иронично вещая  о смысле жизни и пафосно разводить руками.
                           
 – Совершенно не уверен, что  галантно  звонить девушке  в   вечернее  время, но  не смог отказать себе  в удовольствии  услышать  ваш голос,  – думаю, я  умею  нравиться  женщинам. – Беспокоит вас  имитатор бульварной  литературы, некто…
– Узнала вас, Василий Викторович, добрый вечер, – она не заметила иронии. А может, ее и не было.
– Очень внимательно ознакомился с вашими стихами,                             Татьяна  Анатольевна, и должен  сказать…, – я придал голосу непринужденность, – а что мы, впрочем, по телефону? Приезжайте в мою творческую юдоль. Тем более, что  живем  мы близко друг от друга.
– Не знаю, Василий Викторович, – она задумалась, – а давайте  лучше вы  ко мне.

Заросли жасмина  доверчиво прислонились к домику, затаившемуся в глубине двора, и полыхали приторным ароматом. Татьяна Анатольевна вышла на лай  собаки и, придерживая ее за ошейник, представила:
– Это Глобус,  мой лунный  сторож.
– А  почему  Глобус и почему  лунный?
– Ну, я  же учитель. Правда, не географии, но все же. Днем я в школе, а ночью он меня охраняет.
– В какой-то степени логично, – усмехнулся я и, пережив громогласные приветствия лохматого друга, вошел в дом.
Комната, в которую мы вошли, отличалась простотой быта, чистотой и сугубо женским уютом, грозившим одиноким мужчинам  задержаться здесь намного дольше, чем предполагалось. Я вдруг ощутил резкий запах жареной  картошки, которую терпеть не мог. «Не могла в другое время приготовить».
 На книжных полках теснились тома Толстого, Пушкина,  Чехова, Достоевского. «М-да, классика…» – я   легонько  провел ладонью по корешкам книг.
– Не хочется  выглядеть осквернителем праха  отечественной изящной словесности,  но я почему-то давно не возвращался, – я взглянул  на полку, – к Достоевскому, например.  И не особо тянет.   
Учительница неуверенно  пожала плечами и спросила: – Чаю, кофе?
Я достал из пакета бутылку коньяку и коробку конфет.
– Кофе, если не трудно, – я взял из шкафа рюмки и наполнил их. – Люди, к сожалению, не придают значения простым вещам, и моменты истинного общения уходят на второй план. Изнурительная повседневность поглотила нас  целиком и не отпускает ни на  шаг, – закусив конфеткой, я покосился в сторону кухни. – Представляете, какого труда мне  стоило выбраться  к вам?
– Представляю, – учительница, пригубив, поставила                                       рюмку на стол.
Я почувствовал в ее ответе едва уловимую иронию и старательно не обижался. Татьяна Анатольевна сидела передо мной  в простеньком бирюзовом платье, степенно благоухая незнакомыми духами, такая загадочная, привлекательная, но почти  чужая, и от этого строгая  и  недоступная. Она не хотела нравиться и не стремилась казаться лучше, чем есть. И именно поэтому нравилась и  манила.
Я  снова наполнил рюмки.
– За наше творчество. – Я подвинул стул ближе к хозяйке. – Признаться, у меня сегодня лучшая часть  слов в бегах, а остальные хромают.  Но все  же  попробую  выразить свои  мысли. – «Боже, как она привлекательна»! – Каждое слово в поэзии, да и в литературе в целом, несет смысл и энергию, а главное, эмоциональную и интеллектуальную наполненность произведению. Но очень важно донести  то, без чего  стихотворение немыслимо, – я поднял руку, – настроение!         
                         
                              Я знаю, что не так должна писать,
                              Чтоб Вы прочесть, быть может, пожелали,
                              Но долго не решалась я сказать,
                              Не верила и думала: не знали…

– Как вы думаете, удалось автору передать душевное состояние? – Я закрыл тетрадь и наклонился к учительнице.
– Когда писала эти строчки, думала, что  да. А сейчас –  не  знаю.
Я положил руку на спинку ее стула и доверительно сказал:
– Я полагаю, что стихи неплохие, и мы их куда-нибудь  пристроим.
– Как это – пристроим? – она  улыбнулась.
– Милая Татьяна  Анатольевна,  не придирайтесь к словам, – во мне шевельнулась гордость. – Я отдам  их в  редакцию газеты,  где их  с удовольствием  напечатают, – почти членораздельно произнес я, но тут же успокоился: «Какая непроницаемая девушка, другая бы  на ее  месте… Полное  торжество духа над плотью. Ну да ладно, еще не  вечер». – А  сейчас я хочу выпить за ваш талант, за ваше обаяние и красоту, хотя говорят, что последняя осложняет жизнь женщины.                      
– Спасибо, - она с удивлением и  опаской взглянула на  бутылку, очевидно, думая, что я пьян. – «Ха-ха! Я никогда не бываю пьян».
– Если  вы читали мои книжки, то, скорее всего, заметили, что содержание их отмечено скептическим  отношением к человечеству, – я хлопнул ладонью по столу, – ну не вижу  я в людях ничего хорошего: всюду ложь, лицемерие, пошлость. – «Не перегнул ли я палку»? – В большинстве своем. Отсюда, наверное, тема мистики, – я и  сам удивился своему открытию. – А хочется, знаете, – я встал и широко раскинул  руки, – написать что-то мощное, монументальное.  Воистину, человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении.
– Ну  что вы!  В ваших книгах есть чувство пространства, объема жизни. А сила воображения позволяет видеть то, чего не замечают другие, – видимо, ей хотелось утешить меня.
– Давно для себя  выяснил,  что литература и жизнь – вещи совершенно несовместимые, – я подошел к ней, обнял за плечи и прикоснулся губами к щеке.
Нестерпимая волна желания вдруг нахлынула  на меня. Близость женщины, ее трепетный  аромат, тихое волнующее  дыхание заставили  отступить все мысли. Она  попыталась отстраниться, но я еще крепче сжал руки и стал целовать ее лицо, шею, плечи. Когда я перебирал с выпивкой, то, казалось, в меня вселялся сам дьявол.
– Василий Викторович! Ну, пустите же, – девушка тщетно                               вырывалась из моих объятий, но я, разгоряченный коньяком и ее сопротивлением, лишь усиливал свой натиск. В  глубине  души я осознавал, что действия мои грубы и безобразны, но больше всего меня пугала нелепость ситуации, если  я отпущу Татьяну Анатольевну,  и  как  глупо буду при этом выглядеть. Я вдруг вспомнил свой короткий роман на  курорте, когда  одержал  победу благодаря своему упорству  и, можно сказать, силе. Отказ женщины не стоит понимать буквально – ее решительное  «нет»  иногда уместнее воспринять, как усердное кокетство. Я сделал несколько шагов от стола и повалился на диван, увлекая за  собой учительницу. На пол посыпались пуговицы от ее платья.
Не так уж это было восхитительно и вскоре всё закончилось. В комнату ворвалась тишина, ежесекундно прерываемая тиканьем настенных часов. Татьяна Анатольевна заплакала.
«Какой же я негодяй»… – мои пальцы легонько коснулись ее лица.
Она неистово замотала головой.   
– Уходите… Умоляю вас! Боже мой. За  что?
 

Я брел по ночной улице. Выбоины  на тротуаре были наполнены дождевой водой и предостерегающе поблескивали. На  душе было скверно, хотя я  и не ощущал  в своих действиях  особой вины. Женщин надо любить, но не  надо с ними церемониться. Ничего страшного: через неделю сама  позвонит. Я еще буду называть учительницу  «мое наглядное пособие» и запрещу  ей жарить картошку на ночь. Окончательно успокоившись, я достал из кармана сигареты и зажигалку.
– Мужик, ты часом не заблудился? – передо мной перегородив  дорогу, стояли три подростка.  –  Щас скажет, что некурящий.
Липкая тяжесть страха мгновенно наполнила тело. Я  оглянулся. «Бежать? Да разве от них убежишь? Мерзавцы…Наверняка они  из тех, кто аплодировал мне  в школе. Не  узнали, что ли? Стоило ли тогда говорить столь искусно и долго. А может, и узнали, толку-то…Им  сейчас любой прохожий подойдет».
– Ты чё репой крутишь? Скажи лучше, сколько время?
Я   взглянул на часы. Они вдруг ярко вспыхнули, и я упал  на  землю.  «Бьют…»,  – мелькнуло в моем сознании, и тут  же получил удар ногой  в лицо.
– За что? – вскрикнул  я и вспомнил, что сегодня уже где-то слышал этот вопрос.                                                                     


XXVII

Нет ничего легче, чем любить тех,
кого любишь; но надо немного
любить и тех, кого не любишь.
П.Чаадаев



У моей давнишней знакомой – аккомпаниатора краевой филармонии – ушел муж. Как водится, к более молодой женщине, с легкомысленным хорошеньким личиком и рельефными формами, диктору местного телевидения. Так случилось, что в одной из программ, после какого-то литературного форума, она брала у меня интервью. Таня – так звали коллегу по цеху искусств – увидела передачу по телевизору и вечером позвонила мне домой.
– Ну, как она тебе?
– Кто? – я сразу не понял, о ком идет речь.
– Инесса, мать ее… дикторша, – было заметно, что Танечка до сих
пор страдает, хотя с момента личной трагедии прошло уже более полугода.
– Не знаю, – неуверенно проговорил я. – Глуповата. Но я ее захотел. Не уверен, что это правильное  определение, но, по-моему,  она ****ь.
– Я так и думала… – по интонации я понял, что на другом конце провода впали в скорбь. Оказывается, для женщины это невероятно важный момент – желанна ли она для мужчины, пусть даже постороннего, или же к твоим прелестям он остается холоден и равнодушен.
С Таней мы старые знакомые. Не так давно с моей стороны даже была попытка обозначить наши отношения как более близкие, но, несмотря на некоторые усилия, интеллектуальная близость так и не добралась до постели – она оказалась верна мужу, тогда еще не ушедшему.
Ухаживание за женщиной сродни рыбалке: наживка, подкормка, поклевка и она на крючке. Теперь чрезвычайно важна умелая подсечка. Почему два рыбака сидят рядом, а результат разный? Удача, в том числе рыбацкая, дама капризная – всё зависит от умения удильщика.
Таня красива ухоженным классическим очарованием – высокая, стройная, голубоглазая брюнетка с короткой стрижкой, редко кого из сильной половины человечества оставляла равнодушным, но следует отметить, что образ ее жизни не способствовал психической устойчивости и благополучной семейной жизни. Ей до всего есть дело – ключевой показатель особенности ее характера - она постоянно пытается помочь обездоленным людям и животным, уделяет внимание талантливым, на ее взгляд, детишкам и рафинированным пенсионерам, пишет письма в различные комиссии и музыкальные фонды.  Активная жизнедеятельность затормозила творческий рост, и после работы аккомпаниатором в филармонии, где она сотрудничала с такими исполнителями, как Биешу, Камбурова, Калабаев, Казарновская, Таня, как мне стало недавно известно, стала бренчать на расстроенном фортепьяно в межрайонном эстетическом центре. Но ее существенное отличие от других, мне известных, женщин музыкантов было разительным. Кому-то покажется странным, но мое представление об альтернативном поле обозначено не только его прелестями. Таня обожает творчество Рахманинова. Более того, у нее  любовь или нелюбовь человека к этому композитору – вид особого изощренного снобизма  (как,  например, у меня к Набокову). Я далек от восхищения творчеством Сергея Васильевича, но, к счастью, недавно услышал его «Всенощное бдение», и своими восторженными эмоциями поделился с тогда еще аккомпаниатором. Теперь я навек Танин друг и, как ей кажется, единомышленник. Но что меня более всего восхищает: я еще не встречал женщину, которая бы так разбиралась в рок музыке. Она знает все(!) альбомы Led Zeppelin, Deep Purple, Pink Floyd, Black Sabbath и других грандов жанра, их концептуальность, изменения в составе, направления. Когда Таня говорит о музыке, она основательна и рассудительна, как лектор общества «Знание». Любопытно-деликатная, умеющая вникать и рассказывать, она терпеливо слушала и ждала, когда я выговорюсь, как дилетант, затем одаривала меня умеренно скептической улыбкой посвященного и выдавала:
– Последний диск Ozzy Ozbourne слишком «причесан». Понимаешь, Василий, настоящее искусство всегда чуть перекошено, недописано, чуть разорвано. – Она снова чудно улыбалась. -  Кстати, это касается и литературы.
Я промолчал. Милая Танечка! Наши литературные и музыкальные пристрастия весьма и весьма условны. Недавно поймал себя на том, что во время завтрака по радио механически слушал Бритни Спирс. Правда, вскоре очнулся. Какая мерзость!


– Значит, возжелал дикторшу, – Таня вздохнула. – Расскажи мне о ней.
Бедная женщина! Классическая форма мазохизма. А что, собственно, рассказывать? Позвонили. Говорят, познакомились с моим творчеством в Интернете. Удивительно, как они отыскали мои произведения в братской могиле самого известного литературного сайта прозы? Свой же сайт я нигде не рекламировал – для избранных. Может быть, книжки под руку подвернулись? Да вроде читатели еще не успели намолить мой литературный иконостас, хотя так получилось, что я не пишу «в стол»: все мои опусы либо в книгах, либо в периодике. Ведь говорят, что неопубликованные произведения не отбрасывают тени.
Тем не менее, я, так называемый, профессиональный писатель, нахожусь в наполненных светом стенах маленькой комнаты, гордо именуемой студией, и передо мной в вызывающе желтом платье, с довольно либеральным декольте, сидит чрезвычайно сексапильная диктор Инесса. Меня постоянно отвлекает ее шикарный бюст – необходимо постоянно возрастающее усилие смотреть ей в глаза, хотя и они не излучают целомудрия. Женщины всегда умело используют пристрастия мужского примитива; не переведется, зато, род человечий. Крестик у Инессы золотой и поверх платья, чтобы Господу лучше видно было.
Пухлые малиновые губки, смелый вырез платья, дерзкий взгляд, жаркое полыхание софитов, очевидно, поднимают мне давление, и говорить уже хочется о чем угодно, но только не о литературе.
Зашел какой-то псевдоинтеллигентный еврей, как оказалось редактор, и подал Инессе бумажку с вопросами. Весь его вид говорил о невероятной значительности – лицо, руки, костюм, жесты. Не утруждая себя вежливой интонацией, скользнув по мне взглядом, - видимо моя внешность не соответствовала его культурным запросам, - спросил:
– Вы хотите заранее посмотреть вопросы?
– Нет, спасибо, полагаю, вопрос о творческих планах будет самым
интересным.
Скорее всего, редактору показалось, что вопрос был задан недостаточно дружелюбно, и он с улыбкой протянул мне листок бумаги. Я давно заметил – ты думаешь, что к тебе начали относиться плохо, а на самом деле просто ты стал плохо думать о человеке. Кажется, я забыл сказать, что у него была бородка.
– Ну что ж, пожалуй, начнем, – редактор сел в кресло, стоящее в углу студии, а неприметный доселе оператор включил камеру. Инесса профессионально кашлянула; ее лицо – насколько это возможно – стало скромным.
– Василий Викторович, в ваших книгах, почти в каждом произведении прослеживается любовная лирика… – она неожиданно замолчала, давая понять, что вопрос уже сформулирован.
– Авторы мужчины всегда идеализировали женские персонажи, - начал я мямлить… «Может лучше рассказать им о своей неприхотливой впечатлительности от альтернативного пола и поговорить о гормональной природе творчества, где личная жизнь стала продолжением литературной: автор с развратной радостью хватается за перо, с придыхом описывая чужие постели и собственную. Настоянная на алкоголе сила воображения позволяет видеть в женщине то, чего не замечают нормальные люди, а тайное подсознательное тяготение к распутству кроется едва ли не в каждом моем произведении – тексты, хочу я этого или нет, корнями уходят в личность сочинителя». – и творчество направлено не столько на определенного человека, хотя он подразумевается, сколько на выстроенный умом собирательный образ. Вероятно, автор находится в состоянии, когда в природе и людях он не находит значительнее и интереснее ее, – закончил я мысль.
Удовлетворенная ответом Инесса хлопнула ресницами.
«Между прочим, не только женщина влияет на творчество литератора. Он, в свою очередь, тоже оказывает определенное влияние. Один писатель  женился на проститутке. Через две недели она опустилась до его уровня».
Почему думается всегда смелее, чем говорится, ведь слова наши продолжение мыслей?
– Что для вас есть творчество, и какие у автора дальнейшие планы? – диктор театральным манерным движением, словно трепетную птицу, взяла листок в руки. Блик от софита нагло шарил в ее декольте. Я тут же потерял нить мелькнувшей мысли о дальнейших творческих планах.
– Связь литератора и его произведения подчас непредсказуема. Писательская жизнь – это безотходное производство; всё идет в дело: и радость, и горе, и любовь, и смерть. Но каких бы тем автор ни касался, – я взглянул на Инессу и увидел в ее глазах отсутствие живого интереса … и самому стало скучно. Я видел, вернее, чувствовал, что она не слушает мою нелепую, наполненную невнятными определениями болтовню и с нетерпением ждет, когда это всё закончится. Повыделываться, что ли? Не прямой эфир – вырежут.
«Не многие из людей пишущих задумывались, что сочинения твои есть обстоятельства бытия. Ты бываешь отзывчив, как мембрана, окрашивая видимые и невидимые предметы и поступки в определенные цвета. Композиция. Фабула. Мотив. Форма. Мать-перемать! Многие из нас еще полагают, что идут вглубь, постигая космос, баб и литературу, строя потрясающие лингвистические конструкции, хитро и любовно заготавливая читателю сюжет, а уж он с нитью Ариадны продерется по лабиринтам текста и, естественно, воскурит фимиам. Какая херня!» О чем это я? – и какие бы темы автор ни затрагивал, эстетический стиль есть норма. Всё остальное – тирания надуманных сюжетов, бездарные, как техпаспорт, тексты с бессмысленными названиями, финалы, которые ясно дают понять читателю, что он ничего не понял – обесценивают русскую литературу. – «Чего это я развыступался на умняках, как Познер»?
– Последний вопрос, – Инесса облегченно вздохнула. – Есть ли у вас кумиры в современной российской литературе? И как вы относитесь к творчеству известного писателя Бакунина?
– Правильно поставленный вопрос – это уже половина ответа, - похвалил я диктора. – Кумиры есть, хотя не уверен, что нельзя найти синоним этому слову.
Прежде всего, Андрей Битов. Почему, объяснять не стану – знаток поймет, для остальных это слишком субъективно. Кроме того, в последнее время на просторах отечественной словесности произошла стремительная, массовая экспансия женского племени, где выделяется гениальный триумвират – Петрушевская, Токарева, Улицкая.
«Да и в нашем писательском Союзе стало всё больше появляться женщин-литераторов, усердно тянущих лямку третьеразрядных писателей. Не для этого их ведь принимали. Большая, счастливая, инцестом повязанная, писательская семья», – ухмыльнулся я, вспомнив кое-кого из коллег. – Что касается Бакунина, то читать его не стыдно. Хорошо убивает время, если есть его избыток. Но ощущается  трагическое несовпадение желаний и возможностей автора. Бакунин женат на литературе по расчету. Говорят, подобные браки самые удачные. Как создается подобное чтиво? Очень просто: берутся общеизвестные факты и на них, как на шампур, нанизываются чужие небылицы вперемешку с собственными. Знакомый вкус обывательщины, щедро приправленный псевдоисторическим декором. Видимо, господин сочинитель претендует на значительность. Так легко впасть в ошибку и приобщиться к ней, да еще полагая, что это нечто талантливое и высокое. Наконец, я умолк. Молчание длилось с полминуты, прежде, чем диктор сообразила, что мой монолог подошел к концу.
Интервью закончено. Оператор выключает камеру. Редактор сдержанно благодарит меня. Губы Инессы  расплываются в улыбке. Сразу приходит на ум извращенная форма любви. Почему, собственно, извращенная? Какой-то ханжа придумал, а мы повторяем.


– Ты больше рассказал о своих литературных пристрастиях, чем о разлучнице, - иронизирует Татьяна. Юмор - это хороший знак. И я не ошибся. – Завтра во дворце спорта концерт группы «Nazareth». По старой дружбе в филармонии мне оставят пару билетов, - бывший аккомпаниатор тяжело вздыхает. – Сходим?


На протяжении всего выступления Таня порывалась на сцену, чтобы поцеловать МакКафертни. Я ее усиленно не пускал. Думаю, секьюрити разделили бы мою точку зрения.
Всё-таки любимых исполнителей лучше слушать дома на компакт дисках: довольно печальное зрелище – наблюдать шестидесятилетних увядших кумиров, умеренно скачущих по сцене. Лет двадцать назад я был на концерте тех же «Nazareth» в Будапеште. О, это было шоу! Cлишком многое меняется за двадцать лет.
Мы возвращаемся с концерта пешком. Таня несет собой сентиментально-лирическое настроение. Она в черном вечернем платье; нитка жемчуга украшает и без того красивую длинную шею. Мужики-охотники, шныряющие по набережной в надежде найти бесплатную женщину, с вожделением смотрят на мою спутницу. Таня правдоподобно делает вид, что это ей безразлично, и с улыбкой слушает мою болтовню. Глаза ее многообещающе блестят. Некогда я ухаживал за Таней, но безрезультатно. Сейчас же ситуация поменялась – муж ушел к другой, и ему надо было срочно мстить. Орудием возмездия был выбран я. Впрочем, меня это не угнетало. Таня же не знает того, что необходимо знать порядочной женщине: нельзя спать с мужчиной без любви – депрессии не миновать. Но, похоже, сегодня она решила поменять свой нравственный статус. Таня берет меня под руку и время от времени эротично прижимается к моему плечу. Мелодично шелестят волны, веет забытым запахом весеннего моря. Листья платана ласково шуршат в прибрежном бризе. Лунные блики неловко плещутся в черном колыхании моря.
– Почему ты не целуешь меня? – она останавливается и игриво смотрит мне в глаза.
Но я выжидаю. В любви, как на войне – все средства хороши. Вожделение изменяет лицо Тани почти до неузнаваемости, и это необыкновенно волнует. Я обнимаю ее  и целую. Страстный поцелуй – это прелюдия к прелюбодейству. Шелк платья охотно позволяет моим рукам ощутить ее тело.  Шум прибоя через определенные промежутки времени заглушает Танино томное постанывание. Мы ловим такси и едем к ней домой.


Таня открывает дверь, и с полдюжины кошек с истошными криками устремляются навстречу своей хозяйке. Запах в квартире соответствует количеству проживаемых в ней животных.
– Иди в гостиную, включи музыку. Если хочешь, открой бар, – она смущенно улыбается. – А я покормлю своих лапочек.
Пока Таня занималась кошками, принимала душ, заваривала кофе, я успел нанести изрядный ущерб ее запасам спиртного. Особенно крепкому «Мартини». Я уже всерьез решил напиться и поставил соответствующий этому мероприятию диск Роберта Планта, но в комнату вошла Таня. Вся такая беспокойная, только что после душа, в волнующем, небрежно запахнутом халатике. Слава Аполлону, в длинном. Дело в том, что мы когда-то отдыхали на диком пляже под Геленджиком, и я обнаружил у нее щекотливую особенность. Фигура у Тани великолепная, но ее ноги вызвали у меня сексуальный протест – нет – они были стройные, даже very, но крепкие, жилистые, рельефные, как у мужика, и я старался на них не смотреть.
Таня садится рядом со мной,  смотрит на опустевшую бутылку, и подозрительно заглядывает мне в глаза. Милая девочка, не переживай – для меня это детская доза! Я наливаю Тане вина, улыбаюсь, и она несколько успокаивается. Стол, за которым мы сидим, и постель разделяют несколько шагов, но как преодолеть это расстояние без пошлости? Но у хозяйки, видимо, такой проблемы не существует. Вдумчивым замедленным движением, словно
она пришла на рентген, Таня развязывает пояс на халате, и чудная нагота тела заслонила собой остальной мир. Стол услужливо прикрывал ее ноги. Она подошла ко мне и, расстегнув рубашку, швырнула ее на пол. Та же участь постигла и брюки. Каким-то образом мы переместились на кровать. Таня целовала мне плечи, грудь, живот и вскоре ее губы коснулись самой деликатной части моего тела. Делала она это усердно, но неумело, очевидно, в первый раз. Не в силах отвести взгляд, я любовался ее фигурой, лаская волосы, груди, бедра. Может ли женщина выглядеть бесстыдной, когда свою определенную смелость она дарит тебе? Вряд ли. Вдруг Таня застонала, даже сделала мне чуть больно, тем самым, похитив часть моей восхитительной эйфории. Довольно долго мы лежали без движения; сладостная истома накрыла наши тела. Не в силах скрыть своего смущения, едва взглянув на меня, Таня пошла на кухню заваривать кофе. За любыми нашими восторгами стоит разочарование, ибо исполнение всегда враг желания. В определенный момент мы восхищаемся чем-то или кем-то, затем в такой же степени наступает отрезвление реальностью. Вот такая грустная диспропорция человеческих отношений.
Несколько минут я искал ответ на веселеньких сиреневых обоях, затем встал и налил себе «Мартини». Дверь в комнату бесшумно отворилась и так же беззвучно затворилась. С подносом в руках, сопровождаемая кошками,  вошла Таня. Судя по всему, впереди меня ждала чудесная ночь.

XXVIII

Страсти человеческие постоянно
бодрствуют, высматривая себе
добычу; рассудок же спит, пока
его не разбудят.
И.Гердер


Я смотрел в слезящееся дождем окно, и жить хотелось все меньше. Тяжеловесное каждодневное безделье нависло надо мной тяжелой ультрамариновой тенью. Коньяка в бутылке оставалось на один глоток. Впрочем, алкоголь – слабый прутик против навалившихся обстоятельств жизни. Мы, на наш взгляд, приспособлены к ней, но это лишь потому, что нам удалось найти спасение в непоколебимости наших убеждений, в привычках, в пристрастиях, – я угрюмо покосился на бутылку, – в женщинах наших. Но когда всё рушится: rock-n-roll умер, газеты с твоими первыми рассказами пожелтели, а женщины состарились, то … Нет, лучше я пойду спать.
Тяжелым, мокрым сугробом навалилась темнота. Нечто, тщетно отодвигаемое в постоянном испуге перед собой и своей слабостью справиться с этим, что-то бережно хранимое от других и еще более от себя и невероятный страх быть раскрытым, выползло наружу с пронзительной отчетливостью. Что же делать!? Безумная озабоченность о чем-то невнятном и несбыточность слизывала все остальные мысли, съедала мои впалые щеки, проваливала глаза. И чем отчетливее я ощущал свою никчемность и беспомощность, тем сильнее сгущалось то саднящее, тяжелое, что потом превращалось в камень, который уже лежал у меня в груди и мешал ходить, писать, спать, дышать. Я ложился на кровать, затем вставал и ходил по комнате, курил, снова ложился и снова вставал.
Случайному человеку может показаться, что я неорганизован. Это совсем не так – у меня припасена хорошая прочная веревка. Пассивно-поддатливое пребывание в жизни явно затянулось. Когда тоска заполняет целиком нестерпимую твою, вхолостую толкающую сердце пустоту, то не так уж и страшно. В обиде на мир заключается обманчивая видимость каких-то отношений с жизнью, по существу давно уже утраченных, без всякой надежды на реанимацию.


Эфирный момент медицинской власти – не административной, не интеллектуальной и даже не физической – всегда более суров и тверд: в операционную! Никто при этом не защитит: ни скользкий адвокат, ни знакомые братки-спортсмены, ни мощные мускулы и боксерские навыки. На стол! И вот ты наг, как Адам, немощен и жалок. Не вполне внятно, по-идиотски улыбаешься хорошенькой медсестре анестезиологу, но она вызывающе
невозмутима. Через мгновение на лице твоем наркозная маска, и лиловое облако закрывает солнце.
Но это лишь образы медицинской власти, ибо в клинике, где я нахожусь, нет операционной. Зато есть решетки на окнах, суровые санитары и много-много таблеток. Психиатрия, на мой непросвещенный взгляд – зыбкое дело. Это ж не грыжу удалить. Тут ничего нет такого, что можно было б увидеть или потрогать. Всё очень просто и в то же время сложно. С виду нормальный человек,  но однажды прикладывает пистолет к виску и нажимает на курок.
На стуле подле кровати моего соседа по палате Михалыча сидит главный врач отделения Антон Ростиславович Шапиро. Рядом медсестра с блокнотом внемлет каждому слову патрона. Антон Ростиславович необычайно высок. Но непомерный рост свой, как и знаменитую в медицинском мире фамилию, носит легко и с достоинством.  Голос у него приятный слуху – как у священника:
– Два кубика тетурама, голубчику, – он полуобepнулся к медсестре, – дабы не баловал, паскудник. – Доктор поднялся со стула и довольно энергично дернул решетку на окне. – Крепка, брат, крепка, – он удовлетворенно хмыкнул и повepнулся к Михалычу. – Не смей ее больше трясти, понял?
Антон Ростиславович подсел к моей кровати и, продолжая разговор о Михалыче, пристально посмотрел мне в глаза:
– Очень внимательный человек – усматривает в устройстве бытия неочевидные и пугающие вещи, - Антон Ростиславович усмехнулся, – заговор жидомасонов, массированную вооруженную атаку инопланетян, приближение Апокалипсиса  – доктор взглянул на часы – не позднее декабря-месяца сего года. Да, батенька, непременно сего года, – он задумчиво посмотрел в окно. – Когда работаешь там, где основной рабочий материал не совсем здоровые люди, то со временем, к сожалению, теряется чувствительность. Вот вчера некая особа из женского отделения пыталась найти полового партнера во флаконе из под шампуня, – в его словах почувствовалась определенная натуга и рвущийся скрежет, который рвался из неочерствелой души.
Глаза Михалыча страшно округлились, и он накрыл голову одеялом.
– Ну, а вы, голубчик, как себя чувствуете, – Антон Ростиславович пощупал мой пульс, – шея не болит? Я понимаю, если не обдумывать жизнь, то жить незачем, – он укоризненно покачал головой, – но не до такой же степени, батенька! Для того, чтобы человек обозначился, в той или иной мере нужна трагедия, драма. Все яркие личности, с точки зрения обывателя, были не совсем в порядке. Кроме того, многие из них вешались, стрелялись, травились. – Антон Ростиславович нахмурился, и рука его свирепо ткнула в мою сторону, – Вы, позвольте спросить, себя к таковым причисляете? – доктор не мигая, смотрел мне в глаза. – То-то же, голубчик, – он вздохнул и снял колпак. Белоснежные волосы рассыпались по вискам. – Баба ушла к другому кобелю – травиться,  начальник наорал – сигаем с многоэтажки, Нобеля не дали – вешаться. Я понимаю, все хотят стать известными в свои горячие дни, а не в туманной вечности, но творцов, насколько мне известно, много, а премий маловато. Правда, в последнее время количество различного рода премий явно превышает число тех, кто их достоин. Я вижу, человек вы неглупый, хоть и писатель, и должны понимать, что все неприятности в жизни временны. Надо их переждать. А когда будете ждать, подумайте о том, что и жизнь тоже временна. Человеку необходимо при любых обстоятельствах сохранять способность бороться за то, что желанно и дорого. Бытие само по себе – явление непостижимое; откуда нам знать почему мы живем на свете? А у вас получается, что жизнь собственная – непонятный дар, – голос Антона Ростиславовича почти перешел на крик. – Суицид не заболевание и даже не отважно-глупый поступок. Это искусство высшего притворства, – он тут же неожиданным образом успокоился и довольно дружелюбно похлопал меня по плечу. – У вас жена есть?
Я отрицательно помотал головой.
– Подруга?
Я молчал. Доктор задумался.  Морщины на его лице углубились и стали резче.
– С сегодняшнего дня, – он повернулся к медсестре, – пусть выходит из палаты. – Известная пословица «ищите женщину» предполагает не только исторический контекст, но и психологический.


И вот теперь я хожу в общую столовую, бесконечно меряю шагами коридор – сто сорок девять шагов, может быть сто сорок восемь. Один раз в день – после завтрака и приема лекарств – санитары выводят нас на прогулку в небольшой больничный дворик. Я поглядываю на окружающих с тоскливым удовлетворением – не один я такой несчастный. Всё неосознанно болезненно – и стены, и люди, и запахи, и пыльные светильники на потолке, и даже деревья во дворе. И вдруг я замер от внезапного открытия, которое много раз слышал, но понял лишь сейчас – все мы под Богом ходим. Наказал?
Каждый раз, когда я возвращался в палату, Михалыч упирался в меня взглядом полным тупого удивления – откуда я взялся и кто я такой. День переходил в день, минуя ночь, ибо каждый вечер мне давали горсть различных по цвету и размеру таблеток, и я проваливался в эйфорическую круговерть перламутрового сна. Жизнь прекрасна, если правильно подобраны антидепрессанты.
Но однажды убогость впечатлений была разбавлена весьма заметным вниманием ко мне одной девушки. (Женское отделение находилось этажом выше, но в столовую и на процедуры дамы проходили через наш коридор). Первый приступ легкого недоумения я испытал, когда она, с игривостью светской дивы оценивающе смерила меня с головы до ног – подойдет-не подойдет. Судя по радостно вздернутому носику – подошел. Это было невероятно приятно – возвращение к себе прежнему. Пусть на йоту, но всё ж…
Кто-то из больных, трогая себя за причинное место, сказал, что ее зовут Вика и она самая красивая в отделении.  И это было правдой. В стоптанных тапочках, в невнятного цвета, на пару размеров больше требуемого, больничном халате, она грациозно ступала по паркету, словно была в вечернем платье и в туфлях на шпильках. С этого дня Вика окружила меня безмолвным вниманием – на прогулках, в столовой, при случайных встречах в коридоре – она смотрела не вожделенно, не заинтересованно, не влюбленно – в ее скользящем, пронзительном взгляде в малых долях сконцентрировались все перечисленные эмоции, но девушка надежно их прятала под опущенными ресницами. И лишь
мгновенный их взмах обнажал колдовскую наполненность серо-голубых глаз. Но и этой доли секунды было достаточно, чтобы парализованное многочисленными таблетками и уколами, мое либидо вздрагивало, оживлялось, трепетало. Вика проходила мимо, тут же понуро опускала голову с нелепым хвостиком волос, перехваченных резинкой, сутулила плечи и шаркающей походкой взрослой женщины, поспешно удалялась в свое отделение. Сердце мое сжималось от безысходности, от жалости к Вике, к себе, к Михалычу, к Антону Ростиславовичу, ко всему человечеству. Вокруг нависали оголтело зеленые стены, зарешеченные окна и переминающиеся с ноги на ногу больные люди. Такие же, как и я сам. Так же стремительно, как и появившись, легковесное желание исчезало. Понурый и раздавленный, отягощенный своим камнем в груди, я брел в палату.
Почему-то сегодня на ночь мне не дали снотворное. Я беспокойно ворочался с боку на бок. Сон, естественно, не приходил. Звуки, меняя интонацию и интенсивность, неспешно перемещались по палате,  делая это почти ежесекундно. Сквозь свинцовое опадание полуприкрытых штор щедрым потоком струился селеновый свет. Михалыч, время от времени размахивая лимонного цвета руками, что-то бормотал во сне. Я простонал от тоски и безысходности и отвернулся к стене. Вдруг, пронзительно скрипнув, отворилась дверь. Странно – ведь на ночь в отделении запираются все палаты. Кто-то, звонко прошлепав босыми ногами по паркету, остановился возле моей кровати. Я поднял голову. Это была Вика.
– Вставай, – она протянула мне руку.
– Зачем? – я оторопело смотрел на девушку.
– Пойдем на процедуры.
– Среди ночи?
Она кивнула. В темноте палаты жемчужно сверкнули ее глаза. Я поднялся с кровати и, накинув пижаму, направился к двери. Девушка взяла меня за руку и
мы тихо пошли по коридору. Место, где дежурил санитар, оказалось пустым. Вика достала из больничного халата ключ и отомкнула входную дверь. Мы спустились по лестнице и вышли во двор.
Ночное светило бесновалось. Фальшивое серебро лунного света капало с притихших деревьев, струилось по жестяной крыше, расплескалось по растрескавшемуся асфальту. Подчас, в простых предметах и действиях скрыто столько глубины и смысла – стоит только присмотреться. Тишина смиренно наблюдала за колдовским бесчинством ночи.
– Посмотри, – Вика кивнула куда-то вверх.
Я послушно задрал голову.  Пугающая чернота неба и огромный стронциановый диск. Еще несколько корпусов психиатрической больницы. И девушка, держащая меня за руку.  Это – весь мир.
Мы зашли в беседку, заросшую диким виноградом. Вика тяжело дышала, словно преодолела невероятно длинную дорогу. Она, наконец, отпустила мою руку и посмотрела мне в глаза. Во взгляде ее не было ни жеманства, ни похоти, ни насмешки. Едва уловимым движением плеча она сбросила с себя халат и оказалась совершенно нагой. Несколько секунд мы стояли без движений. Затем девушка, расстегнув пижаму, притянула меня к себе. Мои недобросовестные попытки избежать близости, оказались весьма неуклюжими. Она отдавалась легко – как публичная женщина – без слов, без поцелуев, без предварительных ласк. Это было необычно и даже страшно. Очевидно, так совокупляются боги и животные. Вскоре Вика повернулась ко мне спиной и, нагнувшись, взялась руками за перила беседки. В розовом свете луны ее ягодицы шевелились, как две большие белые рыбы. Обхватив руками талию, я прижался к девушке. Горячий пурпурный гул медленно наполнял мое тело. Он шевелился во мне, как младенец во чреве женщины, щупал все мои органы, не пропускал ни одной клеточки. Затем, собравшись в огненный комок, устремился – нет, не вниз! – вверх, туда к моей тяжелой ноше, к тому камню в груди и рассек его на тысячи частей! Кусочки чудной боли метались по телу, ища спасения в укромных частях его, но огонь доставал их повсюду, и они сгорали без следа, таяли и шипели, покидая меня навсегда.

Мы сидели в беседке и молчали. Тишина и покой витали в прохладном мягком воздухе.   
– У тебя закурить есть?
Вика отрицательно помотала головой.
– Говорят, ты писатель?
– Кто говорит, Антон Ростиславович? 
Она едва коснулась головой моего плеча, что, должно быть, означало согласие.
– И о чем же ты пишешь?
– Сейчас пишу о разделенной любви, которую называют сексом.
– Насколько я понимаю, сейчас ты занимался любовью.
Я взглянул на нее с интересом: скорее всего, не глупа. Почему она здесь? Бездарная мысль – почему здесь я?
Словно прочитав мои мысли, Вика улыбнулась.
–  Пойдем, писатель, в отделение. Скоро будет светать. 
      

Во время утреннего обхода Антон Ростиславович посмотрел на меня и радостно, как ребенок, потер руки.
– Замечательно, батенька! То, что вы сейчас понимаете, не столь важно. Важно то, что еще предстоит понять. С моей дилетантской точки зрения,
писатель особо не должен думать. Когда не думаешь, многое становится ясным. А вы, голубчик, напрягли-то извилины, – он задорно хохотнул. – Напрасно, батенька, напрасно. Творец не предполагал наши раздумья – было предусмотрено ровно столько, чтобы мы успели выполнить наш биологический долг. А мы-то возомнили, что наше познание, мудрость, талант неотделимы от бытия человеков. Ну да ладно, ступайте с Богом. Вот Вам справочка о выписке, – доктор сунул мне в руку сложенный вдвое листок бумаги.


С первыми лучами солнца все роскошнее становится мир, поют птицы, свежий ветерок ласкает мое лицо. Гравий радостно грохочет под ногами. В воротах я обернулся на белеющий больничный корпус. У окна стояли Антон Ростиславович и Вика. Словно вспомнив что-то досадное, я внезапно остановился и замер от внезапного открытия. Неужели… Но счастливая пустота моей груди уже несла меня за больничную ограду.


XXIX

Страсть  дает наилучшие наблюдения
и наихудшие выводы.
Рихтер


Меня пригласил на юбилей, – сорок лет, – краснодарский писатель-натуралист Руслан Тосунов.  Жил он невдалеке от города, и виделись мы регулярно. Руслан по национальности грек, но описывал кубанскую природу столь возвышенно и любовно, что, пожалуй, редко кому удавалось из доморощенных писателей. Его повесть «Тайны кавказских гор», на мой взгляд, стоит в одном ряду с произведениями таких писателей, как Пришвин, Бианки, Песков.
Наследник Эллады – заядлый охотник, и о своих приключениях в лесных чащах рассказывал довольно часто (все истории были невероятно любопытны; однажды медведь расцарапал ему спину и испачкал губной помадой рубашку), каждый раз добавляя в них новые подробности, несколько меняющие суть дела. Однако ни автора, ни благодарных слушателей кардинальная подмена сюжета нисколько не смущала – писатель! – и все благоговейно внимали фантазиям следопыта. Это особая каста человечества – охотники-рыболовы, которым в большей степени, чем обычным людям присуща страсть. Причем, необязательно при этом быть писателем: любой сочинитель сочтет за честь быть автором охотничьих или рыболовных баек. Рассказчик придает освещаемым событиям фабулу, которой в реальности они, естественно, не обладали. Живописец Перов был необыкновенно наблюдательным человеком; всмотритесь внимательнее в его «Рыболова» или «Охотников на привале». Как-то я поймал себя на мысли, что на последнем холсте явно не хватает добродушной физиономии Тосунова.
В доме у Руслана всё крепко, надежно, устойчиво, словно вековые стены пантеона подпирали его просторное жилище. Какую бы дизайнерскую идею мы ни вкладывали в свой интерьер, стиль всё равно  приобретает национальные оттенки.  В таинственных генных безднах блуждают недремлющие тени наших предков и зачастую подсказывают – в какое место поставить, предположим, платяной шкаф.
 Охотничьи офорты и картины в причудливых, с эллинским орнаментом, рамах украшали гостиную. Потемневшие от времени амфоры горделиво высились по углам комнаты. Шкуры диких животных беззлобно щекотали ноги.
После июльской жары было невероятно комфортно, развалившись в кресле, неспешно потягивать прохладное пиво. По дому, помогая жене Руслана выносить угощения во двор, где стоял праздничный стол, сновали несколько девушек.
– Подружки моей дочери, – перехватив мой несколько заинтересованный взгляд, пояснил приятель.
Моим субъективным восприятием, на сей раз необъяснимым, из прочих выделялась одна девушка.  Длинные каштановые волосы, темные, искрящиеся смешинками глаза, играющая на губах улыбка, с определенной долей искренности говорили, что их владелица красива, невероятно даже красива, ибо перечисленные достоинства складывались в единственно верную – самую совершенную – комбинацию. Впрочем, сама молодость, – это понимаешь лишь по прошествии лет, – является едва ли не самым важным условием нашей привлекательности. Звали девушку Ольгой, но подружки почему-то называли ее  Осей. Ее отец, так же как и Руслан, был охотником, но, к сожалению, уже находился в ином из миров.
– Осенька, принеси мне, пожалуйста, большой поднос, – громко говорила ей Виктория, дочь Руслана.
– Ага, иду, – Ольга стремительно, как это могут делать лишь младые девы, меняла направление движения и, чему-то смеясь, бежала, – именно бежала, – словно в   упомянутой утвари была невероятно острая необходимость.
– Эх, Василий… – прозорливый инженер человеческих душ похлопал меня по плечу. В его интонации не только легко увязывались сочувственные нотки, незначительное осуждение, но также читалась некая мужская солидарность, и даже проскальзывали легкие оттенки зависти. Гротескно-возрастная нелепость казалась ему, видимо, очевидной. Однако в пороках и излишествах, во всяком случае, в писательской среде, мне не было равных. Я всегда старался избегать банальных, невнятного рода определений, таких как «предпочтения воспитанного общества», «трезвый рассудок», «общепринятая мораль». Кто их принимал? И где? По крайней мере, меня в тот момент там не было. Проживая умеренно-одинокую жизнь (которая, как правило, приносила мне одни удовольствия), я не только не менял своего мнения, но с каждым годом всё более утверждался в нем. Находясь в эпогее мужской состоятельности и неувядающего женского внимания, думаю, трудно придерживаться иной точки зрения; наверное, жизнь моя складывалась так, что не давала мне возможности быть другим.
Заходящее, утихомирившееся, наконец, солнце дробило верхушки тополей на сотни рубиновых всполохов. Беспощадно-яркая синь неба блекла, зелень омрачалась и приобретала матовые оттенки. Но еще по-прежнему было жарко. Мы перенесли стол прямо к берегу небольшого озерца, которое находилось рядом с домом. Легко колыхался нежно-зеленый водопад прибрежных ракит, над розовой гладью воды черными молниями носились стрижи. По-летнему медленно вечерело.
После третьей рюмки разговор, естественно, обозначился на охоте. Руслан, - не без юмора, – заново рассказывал, как в предгорье Кавказа он из пневматической винтовки застрелил матерого волка, попав ему в глаз. Насколько я помню, в предыдущей легенде жертвой виртуозного выстрела стал кабан-секач. Надо полагать, что к следующему юбилею добычей охотника, будет упомянутый выше медведь. Стрелок Руслан действительно отменный. Помню, у меня была шляпа… Не эта – темно-синяя – а другая… Однако мы немного отвлеклись.
За собой я стабильно сохранял репутацию никудышного охотника.  Бравшим меня на эту забаву друзьям и в голову не могло прийти, что я преднамеренно стрелял мимо уток и зайцев. Однажды после моего «удачного» выстрела в моих руках оказалась еще живая птица. Никогда не забуду ее наполненный смертельной тоской взгляд, и  поэтому я предпочитал свои первобытные инстинкты обозначать в противоположной смерти сфере. Чем, собственно, сейчас и занимался – как мне казалось, незаметно разглядывал Ольгу. Еще не совсем внятные ее округлости, равно, как и смешливые глазки, настойчиво привлекали мое внимание. Знакомое ощущение легким пухом щекотало солнечное сплетение. Можно допустить мысль, что привлекательность женщины зависит не столько от ее внешности или манер, сколько от моего желания. Видимо девушка заметила повышенное и своеобразное внимание (пора привыкать) к своей персоне. На лице ее вновь появилась блуждающая улыбка, которую можно было отнести за счет иронии по отношению к взрослому дяде, а может и за счет некого подобия пробудившегося интереса. Так или иначе, несколько раз наши взгляды – мой дерзко-уверенный и ее настороженно-удивленный  – встретились, и Ося с  некоторым вызовом смотрела мне в глаза. Во время службы в армии мне доводилось участвовать в драматическом кружке гарнизона и, кроме тисканья за кулисами актрис – офицерских жен, я научился держать паузу и чужой взгляд. Извлекая какой-то опыт, мы движемся по жизни дальше, и торопимся, ищем, где бы этот опыт применить.
Определенная смелость девушки – ключевой показатель особенностей нынешнего поколения  молодежи – мне понравилась. Более того, как не раз оказывалось, я еще был способен вызвать симпатию у некоторых представительниц лучшей, к тому же очень юной половины человечества. Во всяком случае, я так думал. В манящем свете флирта играют искры всевозможных оттенков – от нежной пастели (ошибка в первом слоге последнего слова, в данном контексте, пожалуй, не была бы очевидной) небесной лазури до распутно-приторного пурпура; и в этот ласковый свет можно ступить. И всё же с огромным трудом можно было усмотреть особое чувство в ее взгляде. Не могу даже передать того, как она мне сейчас нравилась! Надо же, чтобы так, ни с того ни с сего, вывалиться из своей обыденной повседневности в такую внезапную благодать. Я прикоснулся к ощущениям, которые поначалу мне было не по силам сформулировать, но что-то чувствовать я уже начинал.
Тем временем Руслан закончил сладкозвучную очередную байку. Видимо, она снова была наполнена шутками -  все гости рассмеялись.
– Ну, а что нам расскажет Василий? – воодушевленный успехом хозяин обратился ко мне.
Я настолько увлекся созерцанием юной девы, что, услышав обращение к себе, даже немного растерялся. Хотел было сказать, что я сейчас не расположен к рассказам, но, к удивлению своему, услышал лишь собственное дыхание и неловкое покашливание. Не в силах скрыть некоторого смущения, и даже неприятности происшедшего, я глупо пошутил, что уж больно много вокруг хорошеньких девушек.
– Стареешь, батенька, коли красивые девушки вынуждают тебя смущаться, - наверное, справедливо заметил коллега по литературному цеху.
Руслан – крепкий, коренастый мужчина, как сказал  классик, «хоть сейчас в анатомический театр», весельчак, надежный товарищ. В беседах о литературе, и не только, мы провели не один час.
Его дочь Виктория была очень похожа на отца – то есть она не являлась крупной и упитанной девушкой, скорее, наоборот, но неуловимые черты лица: разрез глаз, форма носа, разлет бровей и даже мимика давали полное основание для подтверждения их  ближайшего  родства.
Однажды родственная схожесть спровоцировала собой достаточно нелепую ситуацию. Долгое время я дружил с партнером по боксерскому клубу неким Михаилом, а затем он познакомил меня со своей сестрой. Некоторое время мы встречались, и как-то, задержавшись на вечеринке, я провожал девушку домой. Что может звучать банальнее, но был месяц май. Вряд ли стоит упоминать все его нюансы: медовый запах цветущих деревьев, ласковый теплый ветерок, алые мазки тюльпанов на изумруде травы. Мы подошли к ее дому и, остановившись под благоухающим абрикосовым деревом, стали целоваться. На какой-то миг оторвавшись от сладких девичьих уст, я вдруг увидел перед собой глаза … Михаила, его нос и, о Боже, его губы. Я невольно отшатнулся. В невнятном мерцании качающегося на столбе фонаря схожесть девушки (кажется, ее звали Валентиной) с братом была пугающе поразительной. Тут же вспомнив о надуманном важном деле, я моментально ретировался, и никогда больше не встречался с девушкой,  если узнавал, что у нее есть брат. Разумеется, это фобия. Не единственная, кстати, в моем смещенном сознании. Не меньше я боюсь никчемных  разговоров, стараюсь избегать взглядов на пустой стакан, в невероятный же трепет меня приводит вид живого волка (к сожалению, я их иногда путаю с собаками, что причиняет мне значительные неудобства). Первые две причины, можно почти с уверенностью сказать,  едва ли кому доставляют излишки радости, но чем же так напугал меня серый зверь, почему столь внушительна моя неприязнь к лесному хищнику? Я немного подумал и решил рассказать эту историю гостям.
«Несколько лет назад я служил в снабжении и двигался на санях по заснеженной федеральной трассе Ростов – Краснодар. Несмотря на довольно тяжелый груз – семнадцать карданных валов для «полуторки» – лошадь моя бежала довольно быстро, и я рассчитывал еще засветло добраться до места назначения. Однако вскоре снегопад усилился, подул сильный восточный ветер, и белая круговерть лишила нас с Савраской видимости. Что ж поделаешь? Умная скотина перешла на иноходь, а вскоре и вовсе снизила скорость передвижения до шага. Я покрепче запахнул полы своего тулупа, и хотел было отхлебнуть  водки из  бутылки заботливо уложенной в котомку моей тогдашней сожительницей Евой Вулфберг, но Савраска вдруг резко остановилась, отчего некоторое количество напитка вылилось мне на верхнюю одежду. Я несколько грубо высказал свое мнение по этому поводу и даже слегка ударил лошадь вожжами по крупу. Но животное упрямо стояло на месте и лишь, мерцая в темноте глазами, время от времени поворачивало голову в мою сторону. Повторяя одни и те же умеренные проклятия, я вылез из транспортного средства и пошел выяснять причину задержки. Что-либо увидеть мне мешала не на шутку расходившаяся метель, и я уже хотел возвращаться в сани, как увидел темнеющие в нескольких  метрах от нас очертания какого-то предмета.  Я подошел поближе и наклонился. Это оказался сбитый машиной или замерзший от стужи волк. Чтобы труп не мешал проезду, а, главное, дабы унять естественный испуг Савраски, я взял околевшее тело за хвост и попытался оттащить его на обочину. Но животное оказалось живым! О чем немедленно засвидетельствовал выброс переработанных продуктов питания  – надо полагать, от пережитого стресса – из его кишечника. Три живых существа, волей случая оказавшиеся  на сто сорок шестом километре трассы Ростов- Краснодар, вскрикнули одновременно, и все от испуга. Однако для серого проказника происшествие оказалось благополучно завершенным – волк скрылся в белой мгле, но для нас с Савраской оно только начиналось. Когда я вернулся к саням, лошадь, почуяв специфический запах, поднялась на дыбы, и встревожено заржав, умчалась в сторону столицы Кубани.  Я, как мог, оттер тулуп снегом, поблагодарил судьбу за то, что бутылка водки осталась в кармане и, употребив ее по назначению, немедленно отправился вслед за лошадью. Стоит ли говорить о том, что притормозившие было водители через десяток метров пути, изощряя свою речь нецензурной лексикой, выталкивали меня из салона автомобиля.   С горем пополам, к утру я, наконец,   добрался до базы. Хорошо, хоть Савраска с грузом самостоятельно дошла до места назначения. Никто не хотел верить, что это волчьих рук (ну, не рук, конечно) дело. Председатель совнархоза Ничипорук на профсоюзном собрании сказал чрезвычайно банальную и даже немного обидную фразу. Мол, жрать надо меньше. В смысле, водки. Вот с тех пор я категорически – как субъектов животного мира – не переношу волков. Однажды в зоопарке, выхватив у дворника метлу, я попытался скрывшемуся в глубине клетки хищнику  нанести удар древком по туловищу. Видимо, мне это долго не удавалась, так как прибывший на место мести милиционер потребовал объяснений. И продолжал их требовать (к нему тут же присоединилась группа его коллег) уже в отделении. Лишь позвонив доктору Шапиро  (специализация лекаря в данном случае не столь важна), блюстители порядка отпустили меня. Как мне показалось, с некоторым сожалением».

Надо полагать, что на присутствующих быль произвела впечатление. Во всяком случае, гости долго молчали. Правдоподобность рассказа, видимо, была настолько очевидной, что лишь взгляд Руслана был отягощен неким сомнением. Тяжело вздохнув, хозяин сказал:
– Жаль, что ты, Василий, не охотник…
Пить больше не хотелось. Мы сидели рядом с Русланом и,  попыхивая сигарами, лениво обсуждали последние литературные новости.
– Василий Викторович, Вам не скучно? – обратилась ко мне Ольга. – Давайте я Вам озеро покажу?
– Пойди, дорогой, проветрись, – глаза Руслана полыхнули почти осязаемым жаром.
Я встал и пошел вслед за девушкой. Узкая тропинка, извиваясь между зарослями камыша и бузины, уводила нас всё дальше от гостей. Музыка группы U-2 с каждым шагом становилась все тише. Изумительное, не отягощенное одеждами, пространство между поясом сидевшей на бедрах белой юбочки и невероятно короткой маечкой не позволяло мне сосредоточиться ни на одной мысли. Впрочем, одна была; я бы не рискнул ее назвать самой целомудренной в этот вечер. Природная ювелирность изящных движений ее фигуры напрочь отвергала доводы разума, что созерцание прекрасного женского тела – лишь работа наших глаз, да некая функция  головного мозга. Но, видимо, в данном случае я больше чувствовал, чем размышлял.
– Вам здесь нравится, Василий Викторович? – девушка остановилась и повернула голову в мою сторону.
А вас, Оля, не затруднит при обращении ко мне опускать отчество?
– О, кей, – она улыбнулась. В карих глазах ее сияло маленькое, как детский грех, лукавство. – Тогда я – Ося.
Определенно она принадлежала к такому типу людей, которые очень легко находят общий язык с окружающими.
Мы подошли к скамейке, стоящей почти у самой воды.
– Сядем? – предложил я девушке.
Я почти в совершенстве владею искусством расположения к себе женщин, но некая разность в возрасте долго не позволяла выбрать тему для разговора и обозначить его рамки. Осознание наших размышлений разрушает само понятие «флирт», ибо сомнения и неуместная робость являются единственной силой, способной вытеснить натуралистическое влечение к женщине. Изощренное словоблудие вряд ли сработает в данном случае. Да, она будет улыбаться, возникнет определенная симпатия, однако, не позволяющая, предположим, даже обнять девушку. Нужен нестандартный ход, оригинальное решение, выстрел, если хотите.
Ося сама подсказала, пожалуй, единственно верный вариант ее обольщения.
– Жарко… – она слегка приподняла и без того короткую розовую маечку, и, нагнетая на животик (а может, и выше) прохладный воздух, потрясла ее подолом.
– А может, искупаемся? – я кивнул на водоем и, не дожидаясь ответа, снял с себя рубашку, затем брюки и плюхнулся в озеро.
Ося оказалась смелым человеком, чему, видимо, способствовали три бокала Cenzano, которые девушка выпила за вечер.
– Только вы отвернитесь, я ведь без купальника.
Я послушно уставился в невнятно темнеющий ряд камышей на противоположном берегу. Через минуту девушка уже плескалась рядом со мной.
 Невинные шалости с женщиной в воде порой скрывают наши истинные намерения. Я подныривал под Ольгу и, пытаясь шутя притопить ее, трогал за талию, за ноги, да, впрочем, за всё, – предел моего разврата, - что попадалось под руки. Когда я появлялся на поверхности, то слух мой вознаграждался истошным визгом, лицо – брызгами, которыми она в меня швыряла, а душа – ее по-детски звонким и счастливым смехом. В какой-то момент, повинуясь первобытному инстинкту, я притянул девушку к себе, причем, получилось это неосознанно, спонтанно. Эта секунда всегда является невероятно важной – по мимолетному взгляду, интонации и тембру голоса ты с огромной долей вероятности можешь сказать: будет ли женщина сейчас принадлежать тебе. Начало обладания – это не то, что мы можем себе вообразить и возжелать – это когда  ты уже знаешь, что близость непременно произойдет, и ты преступил черту. Однако в данный момент ничего не произошло. Ося отпрянула то меня, как от хищника.
– Вы что, Василий Викторович!?
Недавняя, весьма заметная ее игривость и чувствительность насторожилась и уже не хотела принимать мою умеренную фривольную дерзость. Любые другие попытки теперь оказались бессмысленными. Наши влечения и симпатии – крайне неустойчивые чувства.   Они могут исчезнуть из-за поспешного  действия, глупой фразы, да из-за чего угодно. Происходит это мгновенно, и никто из нас не в силах управлять ситуацией. Печаль о всесильном времени проникала во все мои мысли и давала ответы на многие вопросы – нелепо, прожив пятьдесят лет, чувствовать то же самое, что и в семнадцать. Моя молодость прошла, а сейчас проходит жизнь. «Мужская состоятельность и неувядающее женское внимание…» Следует, видимо, помнить, что вершина на самом деле является концом.
Я выплыл на берег, взял свою  одежду и, удалясь от дома Руслана, пошел по тропинке.



XXX



Все мы рождаемся с известным
запасом безумия, который так или
иначе расходуется нами впоследствии.
Шербюлье

Литераторы, как никто другой, знают: в современном мире – особенно в мире цивилизованном – истинная, чистая платоническая любовь уходит в прошлое, становится невероятной редкостью, едва ли не исчезает вовсе. Не буду спорить. С точки же зрения физиологии платоническая любовь – извращение. Тоже не буду спорить, ибо ко мне это не относится – я всегда с удовольствием демонстрировал свою готовность быть сексуальным. Разве настоящего мужчину может волновать чья-то высокая нравственность? Видимо, болен человек, либо искусный преподаватель не попадался. Всякое бывает. Но, никогда бы не подумал, что сам окажусь жертвой подобной, с моей точки зрения, патологии.
Начиналось, однако, всё даже несколько забавно. Зная мою пылкую страсть к альтернативному полу, насмешники-литераторы подарили мне на юбилей резиновую куклу. Ну да, ту самую, извините, для интимных утех. (На что они еще способны? Лучше б новым принтером осчастливили, а то старый барахлить стал). Посмеялись-пошутили, назвали куклу Валентиной и посадили с нами за стол. Держалась она - хоть и была нага - с достоинством, на пошлости наши не обращала внимания, взгляд ее бирюзовых глаз был неимоверно строг. На какое-то время  мы занялись трапезой и углубились в проблемы мировой литературы. Где-то на четвертой рюмке, оба вопроса были решены, и внимание наше вновь переключилось на Валентину. Кто-то предложил составить график  пользования интимным  средством всеми членами Союза писателей по очереди. Предположим, каждому на неделю. Уже тогда некие глубинные механизмы подали мне тревожный сигнал – уж не ревность ли? Я поспешно отогнал эту мысль, объяснив ее количеством выпитого спиртного. Критик Ольшанский  тут же попросил не вносить его в список – гастрит, да и вообще возраст, знаете ли… Остальные писатели к идее отнеслись с энтузиазмом. Особую активность проявлял поэт Карапасян: он заявил, что будет брать куклу на две недели – якобы, вместо отказника Ольшанского. Остальные, естественно, возмутились. Наши писательши-женщины поначалу смеялись, наивно (как, впрочем, всегда) полагая, что их коллеги мужчины шутят, но когда они увидели, что баталии разгораются не понарошку, то, забившись в угол конференцзала, испуганно смотрели на нас. Уж они ли это – их мужчины – всегда галантные на банкетах и юбилеях, красноречивые на симпозиумах и презентациях книг, страстные на пикниках и особенно в доме творчества на побережье, и вдруг едва ли не дерутся из-за какой-то резиновой игрушки!? Лишь Валентина была невозмутима, как яйцо. Словно ее это и не касалось. Правда, иногда она бросала в мою сторону короткие нежно-осуждающие взгляды, как могут смотреть только влюбленные всепрощающие женщины. Ее белокурый пылкий локон, слегка оживляемый сквозняком, прикрывал правый глаз, розовые застенчивые плечики смиренно вжимались в кресло, рот был слегка приоткрыт, словно девушка  силилась что-то сказать. Наконец, я всё понял! Схватив со стола поднос с пирожками, я изо всех сил ударил им по голове Карапасяна, который уже приближался к Валентине, нагло и цинично заявив, что сегодня его очередь брать куклу домой. Поэт, словно он только что выпил двадцатую рюмку водки, рухнул на паркет. Все застыли в минутном замешательстве. Я подошел к Валентине и, взяв ее на руки, направился к выходу. Никто из присутствующих не проронил ни слова. Девушка оказалась невероятно легкой. Горький комок жалости застрял у меня в горле, а глаза предательски зачесались. Что-то почти отеческое, нет, скорее братское полыхнуло в моей душе.  Мы спустились по лестнице в вестибюль.  Вязавшая на спицах вахтерша неохотно подняла глаза и, тяжело вздохнув, осуждающе покачала головой. Многое, конечно, ей приходилось видеть в этих стенах, но, чтобы голых девок на руках выносили…
На улице, к счастью, мне довольно быстро удалось остановить такси. Водитель оказался более демократичен, чем вахтерша и лишь осведомился с нейтральной интонацией в голосе:
– Перепила?
И сочувственно причмокнул губами. Затем он почему-то поведал мне, как ему по ночам надоедают оставшиеся без клиентов проститутки. Задорно хохотнул и добавил, что, зато хорошо платят.
      «При чем тут проститутки»? – раздраженно подумал я  и, поудобнее уложив Валентину на своем плече, демонстративно отвернулся к окну. Оставшуюся дорогу к моему дому никто не проронили ни слова.
Когда мы входил в подъезд и поднимались на лифте на седьмой этаж, нам встретились несколько соседей. Мужчин в том числе. Увидеть женщину нагой - в моем понимании – значит проявить некую, хотя бы минимальную реакцию: остановиться, прокомментировать событие, в крайнем случае, повернуть голову. Отнюдь; в данном случае ничего подобного не произошло – все делали вид, что ничего сверхестественного в данном эпизоде нет. Лишь пенсионер Пилипчук злобно бросил в пространство:
– Совсем обнаглел Вялый, – и, смерив нас с Валентиной презрительным взглядом, добавил: - То хоть одетых табунами водил, а теперь … Писатель хренов! – и сплюнул на пол.
В принципе, агрессия Пилипчука  понятна: она возникала из неосознанного ощущения бессилия разобраться в том, что было недоступно его условному интеллекту. Посредственность всегда отвергает то, что сокрыто от ее понимания. Это относится не только к житейской реальности, как в случае с Пилипчуком, но и к искусству, в частности, к литературе. Как это ни странно, формула хорошей литературы обозначена удивительной простотой, той, от которой исходят две дороги: одна туда, где «хуже воровства», вторая к гениальности. Только в критериях восприятия этих категорий дано разобраться далеко не каждому. Да и не все к этому стремятся.
Мы зашли в квартиру. В ней естественно и незыблемо царил полнейший творческий беспорядок, который почему-то невероятно нравится женщинам. Ведь, кроме трудов во славу отечественной изящной словесности, меня угораздило еще  заняться и керамикой. А керамика – это глина, грязь то есть. На полу, на столах, на стульях стоят, лежат, висят горшки, вазы, скульптуры. И везде комки глины. Разных размеров, конфигураций и консистенций.
Я освободил кресло от рулонов ватмана и осторожно посадил в него девушку. Она устала: руки ее безжизненно повисли, глаза были прикрыты, и она едва дышала. Прикрыв Валентину пледом,  я пошел стелить постель. Заменил простыни, наволочки, взбил подушку. Снова подошел к девушке и уж хотел было спросить: не желает ли она чего, но Валентина, опередив мой вопрос, едва заметно покачала головой. Я помог ей встать и подвел к кровати. Она стеснительно, с некоторой неловкостью,  легла на нее. Взгляд  девушки обратился вдаль  и надолго остановился на моей копии с полотна Рафаэля «Мадонна со щеглом». Лицо Валентины несколько посветлело, и она слегка улыбнулась.  Я так и думал: у девушки оказался неплохой художественный вкус.
– Ну, не буду вам мешать. Спокойной ночи, Валя, – я прикрыл ее простынкой и, выключив свет, на цыпочках прокрался в кухню.
Закурив сигарету, я тупо уставился в окно. Ночная улица опустела и дышала одиночеством. Редкие машины лишь подчеркивали отсутствие людей. Тоска медленно, словно старая черная змея, вползала в мое тело. Довольно редко, но такие моменты происходили в моей жизни. В подобном случае я подходил к «записной книжке» - к стене над гончарным кругом, где были записаны телефоны моих друзей, а главное, подруг. Позвонив какой-нибудь Наташе (в данном случае это было неважно), или, предположим, Тане, я убивал депрессняк в самом его  зародыше. Через двадцать минут одна из моих верных подруг уже звонила в дверь. За бутылочкой Каберне и пачкой «Dunhill» мы перемывали кости всем нашим знакомым, а затем «по-дружески» перемещались в альковные своды. Утром, проводив спасительницу до дверей, бодрый и жизнерадостный я принимался за работу.
Но как быть сегодня? Принимать гостью на раскладушке, на кухне? И как ей объяснить, кто спит в моей кровати? Я опустился на стул, и вдруг далекая, едва уловимая в своей распутной тональности, мысль постучалась в мое воспаленное сознание. «А Валентина»? Я встал и, как испуганный светом таракан, заметался по кухне.  Прикурил сигарету, сделал пару затяжек и тут же потушил ее. «Валентина»… – я костяшками пальцев постучал себя по лбу. «Как ты мог такое подумать!? Она такая беззащитная и невинная. Ох, дурак! Какой развратник»! Так же быстро, как и придя в возбуждение, я успокоился. «Лучше подумай, как одеть девушку, зачем ей быть всё время нагой? Да и люди ко мне часто приходят». 
Я окончательно пришел в себя, плохое настроение как-то незаметно улетучилось. Заварил кофе и стал обдумывать дальнейшие действия. Как раз с одеждой для Валентины не было никаких проблем. Одежда… Это немножко отдельная история, однако, без нее не обойтись. Года два я был знаком с женщиной по имени Агнесса. В равных долях оно собой олицетворяло две черты характера своей хозяйки – умеренную агрессивность и неуемную сексуальность, и, думаю, любое другое имя вряд ли подошло бы к этой женщине. Она жила у меня неделю-другую, затем  внезапно исчезала и так же неожиданно появлялась через некоторое время. Если в этот момент у меня была другая женщина, Агния вышвыривала ее с такой яростью, что я – боксер – ничего не мог поделать. Причем, если соперница Агнессы была без одежды, я всерьез опасался за ее жизнь, и мне стоило больших усилий остановить кровопролитие. Затем, словно в водевильном жанре, с балкона летела одежда несчастной, которую на радость случайным прохожим, впопыхах ее собирала ее обладательница и  убегала в кусты одеваться. «Ликвидировав» таким, достаточно неординарным способом, товарку, моя жестокая любовница принималась готовить ужин. Когда были расставлены столовые приборы, откупорена бутылка вина, зажжены свечи … Агнесса с воплем «сволочь! бабник!»  швыряла мне в лицо тарелку (от которой не всякий раз удавалось увернуться). Я всегда пытался спросить Агнию, не была ли она всё это время на курсах усовершенствования учителей начальных классов … но никогда не успевал задать этот вопрос, ибо в следующую секунду моя подруга сдергивала скатерть  со стола, и он уже становился ложем любви. Лишь после этого она окончательно успокаивалась, и нам удавалось, наконец, поужинать. Для сладострастных утех Агнесса придумывала самые невероятные места. Не доехав на лифте до нашего этажа всего лишь пролет, она подходила ко мне вплотную, и я понимал – любовного сражения не миновать. Некоторые пассажиры междугороднего автобуса, следующего по маршруту Минеральные Воды – Краснодар, очевидно, до сих пор помнят сладкую парочку, устроившую вертеп на заднем сидении транспортного средства.  Агнесса иногда обмазывалась у меня в мастерской белой глиной и требовала немедленной любви – это бы ладно – но на балконе! Необходимо добавить, что на соседней лоджии пенсионер Пилипчук безуспешно пытался читать газету.
Может возникнуть вопрос: почему я сам не выставил за дверь столь взбалмошную и, мягко говоря, экстравагантную любовницу? Ведь она, казалось, во многом мне мешала, а некоторые наши поступки выглядели, по меньшей мере, нелепо. Трудно однозначно ответить на этот вопрос. Думаю, что, во-первых, меня как мужчину «трогал» ее неуемный темперамент. Представьте (разумеется, я имею ввиду мужчин. Хотя…): на вас бросается разъяренная, стройная, как вишневая ветвь, черноволосая фурия. Глаза ее полыхают в равной степени яростью и желанием (скорее всего, одно исходит из другого), антрацитовые локоны обвивают вас, как щупальца спрута, руки женщины буквально рвут ваше тело, и создается впечатление, что она действительно хочет убить своего партнера! И чтобы спастись, вы применяете силу.  Но, как это ни странно, Агнесса не хочет подчиняться, она сражается, как амазонка. Она, именно она хочет победить, и берегись ее зубов, ногтей, а подчас и холодного оружия. Обычно я делал вид, что силы покидают меня, и Агнесса, как насильник овладевала мной. В этот момент лучше не смотреть на ее лицо – оно жестоко и даже некрасиво. Если же я войду в раж и не поддамся ей, а возьму ее сам, то она потом будет долго плакать, называть меня животным, а к утру исчезнет из дома на пару недель.  Предполагаю, что ей была нужна женщина, и, скорее всего, она у Агнессы была. Мне-то что? Это даже заводило. Любое наше желание – это амбиция, и каждый  ее удовлетворяет, как может.
Есть люди, которые больше всего боятся быть нелепыми, а ведь по большому счету это ничем не грозит. Я всегда так думал. Оказывается, ошибался.
Уйдя из дома в очередной раз, Агнесса не возвращалась уже больше месяца. Мои прежние подруги с опаской, но всё же стали приходить в гости. А однажды друзья мне сказали, что видели ее в цирке, работающей ассистенткой у заезжего иллюзиониста с незапоминающейся фамилией и невнятной национальностью.  Якобы, он  распиливал находящуюся в каком-то блестящем ящике Агнию двуручной пилой. И всё-таки я ждал, что она придет. Хотя бы просто в гости. Как-то раз мне  передали, что у фокусника сменилась помощница, но моя любовница не появлялась. В то же время по городу поползли слухи, что в цирке произошел несчастный случай – погибла какая-то девушка. Мне сразу стало всё ясно: видимо, шокированный сексуальным поведением своей ассистентки, иллюзионист на репетиции, в самом деле, распилил девушку. Предполагаю, что для верности он использовал бензопилу. Бедная Агнесса! Мне так  тебя будет не хватать.
Я прошел в комнату и потихоньку, чтобы не разбудить Валентину, открыл шкаф, где хранила свои одежды Агния. Стал, словно фетишист, в легкой задумчивости перебирать платья,   белье, аксессуары бывшей любовницы. Почти все наряды выглядели несколько вульгарно и даже вызывающе, но пусть хоть так, чем ходить по комнате нагишом. Да, собственно, пусть выбирает сама. Я разложил несколько платьев и белье на краю кровати и взглянул на спящую. В свете луны она была особенно очаровательна. Едва слышное дыхание Валентины доносилось до моих ушей. Умиротворенное нежное лицо, покрытое изумительной лессировкой ночного светила, напоминало мне девушек на холстах Вермеера. Тонкие изящные руки покоились поверх простыни и трепетные пальцы слегка подрагивали во сне. Что ей грезится в этот момент? Пыльный воздух, наполненный гулким звоном колокольцев на шеях глупых мериносов, понуро бредущих под звуки рожка шестнадцатилетнего пастушка, изнывающего  от любви к замужней соседке и жаркого беспощадного солнца на выцветших пастбищах Фландрии? А может изумрудное колыхание Средиземного моря, швыряющее соленые брызги на точеные тела шоколадных от загара, пахнущих  живой скумбрией белозубых рыбаков Сицилии? Не знаю… Но спящая сейчас была очень далеко отсюда. Я вздохнул и, едва коснувшись пальцами плеча Валентины, пошел на кухню, спать на раскладушке.
Проснулся я довольно рано, заварил кофе и, приоткрыв дверь, заглянул в комнату.
Моя женщина уже проснулась и снова разглядывала «Мадонну со щеглом». «Далась ей эта картина», – подумал я. – «Как будто она единственная в комнате».
– Доброе утро, – улыбнулся я девушке.
На лице Валентины тоже отразилась радость.
– Вы видели платья? – осторожно спросил я, боясь обидеть девушку тем, что предлагаю чужие наряды.  – Вам они понравились?
Она улыбнулась и кивнула.
– Вам помочь одеться? – еще более осторожно спросил я.
Молчание Валентины я понял, как согласие, и принялся показывать ей платья.
Черное – блондинке? Вряд ли… Красное? Едва ли… Мы остановились на розовом.
Странно… Не припоминаю случая, чтобы я помогал женщинам одевать нижнее белье. Скорее наоборот. Меня даже не смутил тот факт, что, несмотря на совершенные формы Валентины, ни один мускул не дрогнул на моем… хотел сказать лице.
Я подвел Валентину к зеркалу и, насколько я знаю женщин, понял, что такая она себе нравится еще больше. Затем девушка села в кресло, а я, переодевшись, стал работать с глиной. Привычными движениями я брал кусок вязкой массы, мочил ее, разминал, кидал на гончарный круг, и  через несколько минут, контролируемый моими руками, на станке, словно качающийся огромный тюльпан, появлялся кувшин. Он медленно высился, рос в размерах, упругости. Одна моя рука проникала в его середину, чтобы… но, одно неловкое движение, и совершенная, казалось, фигура  мгновенно превратилась в небольшой бесформенный кусок глины.
Я взглянул на Валентину. Девушка с неподдельным интересом следила за моими действиями. Уже более тщательно, я повторил операцию. Теперь кувшин стоял твердо, уверенно, непоколебимо, дожидаясь своей очереди, когда его окунут в белую глазурь.
Прошло несколько похожих друг на друга дней и ночей. Я работал либо на компьютере, либо «крутил» горшки-кувшины-вазы на гончарном круге. Валентина всегда следила за моей работой. Зачастую, я ей рассказывал различные байки из писательской или художественной жизни. Она иронично улыбалась, чувствуя, что, как правило, я перевираю. В собеседнице я не нуждался и никогда не ждал  от нее ответа. Однако стал замечать, что под ее длинными ресницами стали зажигаться различные оттенки печали. Особенно заметно это было по вечерам. Она, демонстрируя великолепное белье Агнессы, ложилась в постель, я укрывал ее простынкой и садился  на край кровати. Затем брал в руки томик Хармса или Петрарки и, время от времени поглядывая на слушательницу, читал вслух. И раз за разом я замечал, что, засыпая, Валентина останавливала взгляд на «Мадонне». Я тихонечко выключал свет и, шлепая босыми ногами по полу, шел на свою раскладушку.
Однажды мне позвонили из Союза писателей и ледяным голосом сообщили, что за избиение поэта Карапасяна прозаик Вялый обязан сегодня явиться на товарищеский суд. Именно в этот день начались мои неприятности. Строгий выговор я получил, правда, с Ашотом мы пожали друг другу руки и даже «хлопнули» по примирительной рюмахе. Несмотря на то, что всё закончилось довольно благополучно, домой я возвращался с тяжелым сердцем. Открыв входную дверь, я зашел в квартиру. Валентины в комнате не было. Я обследовал всё жилище, но моя женщина словно под землю провалилась. И вдруг я заметил, что дверь на балкон открыта. Бросившись туда, я облокотился о перила и посмотрел вниз. Дворник Варламыч методично размахивал метлой. Я спустился вниз и подошел к старику.
– Варламыч, – я замялся, не зная, как сформулировать вопрос. –  Варламыч, сегодня здесь ничего не происходило?
– Не, Викторыч, ничё, – он шмыгнул носом и заглянул мне в глаза – трезв ли? – Ничё, только собаки утром по двору такую красивую куклу таскали. Боольшую, – дворник прислонил метлу к плечу и, демонстрируя размер, раздвинул руки. – Воо! И одета, прям, как баба живая, – старик восхищенно прищелкнул языком.
– Куклу… – перед глазами у меня запрыгали темно-вишневые круги, а голову сдавило, словно тисками. – Ну да, куклу… – я потер виски пальцами. Земля вдруг покачнулась и начала уходить из-под ног.
– Викторыч, ты чё? Тебе плохо? – дворник взял меня под руку. – Твоя кукла, што ль? А как же она выпала, ёшкин свет? – Варламыч сокрушенно покачал головой. – Дорогая, поди?
– Очень дорогая, дед, – дрожащими пальцами я прикурил сигарету. – А где она сейчас, Варламыч?
– Дык, вон она, – старик ткнул метлой в мусорный контейнер. На битых бутылках, на каких-то блестящих  обертках, на кучке картофельной кожуры, вперемешку с розовыми клочками материи в своей пронзительной печали лежал бесформенный кусок резины.
Я судорожно сглотнул и прислонился к стене.
– Викторыч, та не переживай ты так, – старик отряхнул мне пальто. – Может, завулканизировать ее?
– Варламыч, знаешь что? – я полез в карман за кошельком и достал пятисотку. – Закопай ее за домом, ладно?
– Какой разговор, щас сделаем, – купюра исчезла в недрах его фартука.

Четверо суток я жутко пил. Утром на пятые сутки принял контрастный душ, послушал «Whitesnake» и пошел к знакомому уже психиатру доктору Шапиро.
Антон Ростиславович, как всегда, не перебивая, выслушал меня, затем порылся на книжной полке и бросил передо мной какую-то книжку. Я взглянул на обложку. Вильгельм Райх «Функция оргазма».
– Читал, - буркнул я.
А что же вы хотите тогда, батенька? – шапочка доктора сбилась набок, и выглядел он несколько комичным. – Вы носили девушку на руках, читали ей на ночь стихи, проявили незаурядную сексуальную игривость, одевая-раздевая вашу…э …избранницу, а затем, вместо того, чтобы продолжить, скажем, ухаживание … удалялись спать на кухню. – Антон Ростиславович хмыкнул от недоумения. – Может быть, вы боитесь женщин?
Я закашлялся и едва не упал со стула. Это был, наверное, самый нелепый вопрос, который я слышал за свою жизнь.
– Я?! Женщин?!
Да, теперь  вижу, что это не так. Так в чем же дело? – Доктор закурил «беломорину» и пространство кабинета разбавилось сиреневым дымом.
«Какой гадкий запах, если табак папиросы не обогащен cannabis sativa» – подумал я. Антон Ростиславович, словно прочитав мои мысли, открыл форточку. – Ведь, переплетаясь друг с другом, наши удовлетворенные инстинктивные желания и подлинное «Я» создают ту душевную атмосферу, которую мы именуем счастьем. И ваши не совсем адекватные действия как раз и стали причиной столь трагичного поступка девушки, – Шапиро затушил окурок в пепельнице. – Уж простите, батенька за откровенность, – он, наконец, поправил колпак, – работа у меня такая. – Доктор встал со стула и принялся ходить по комнате. – Скажите, Василий, она Вам не нравилась? Может быть, вы ее просто жалели?
– Нравилась, доктор, даже очень нравилась, – я решил быть до конца откровенным. – Мне, пожалуй, так еще никто не нравился.
–  Так-так-так… Мне, кажется, понятно, – Антон Ростиславович сел в кресло и снова потянулся за папиросой. – В психиатрии существует термин «Комплекс мадонны», обозначающий чисто платоническое влечение к женщине, то есть, когда  мужчина настолько очарован своей избранницей, что боготворит ее и считает сексуальную близость с ней невероятно низменной, – доктор чиркнул спичками. – Вы меня понимаете?
О, как я его понимал! Так вот, оказывается,  почему Валентина не сводила глаз с копии «Мадонны со щеглом». Но откуда она уже в первый вечер могла знать, как я к ней отношусь? Женская интуиция?
Я медленно шел по коридору клиники. Наклонившись над столом, в журнале что-то писала молоденькая медсестра. Поравнявшись с ней, я слегка шлепнул девушку чуть пониже спины.
– Дурак.
Пройдя несколько метров, я оглянулся. Девушка улыбнулась мне в ответ.


XXXI


Оплакивать молодость – это всё равно,
что сожалеть о красивой женщине,
которая обманула вас.
Д. Стерн



Зеркало иногда врет,  и я ему иногда не верю. Отступаю на пару шагов, настороженно вглядываюсь в его сумрачную глубину. Красноватые блики от тусклого светильника падают на недовольное отражение. Мрачное бледное лицо контрастно обозначено темно-синими кругами под усталыми глазами, две дерзкие морщины нелепо прочерчивают  небритые несколько суток щеки.  Взгляд мой, храня стеклянную неподвижность, словно застыл в оцепенении. То, к чему я иду, не является ни перспективой, ни угрозой, ни, тем более, обещанием. То, к чему я пришел, есть факт. Постарение отменяет частности, оставляя тебя наедине с собой. Я долго смотрю в ночь жизни, и пелена забытья застилает мои глаза. Сейчас, именно  сейчас, мне вдруг нестерпимо захотелось оказаться там, под высоким небом Горгиппии с крупными серебряными звездами, возле старой палатки с заштопанным полотном или просто под старой шелковицей. Пусть под ногами хрустит высохший уже зверобой, и вьются, будто змеи, заросли колючей ежевики, а поодаль тревожно высится благоухающий можжевеловый куст. Я вглядываюсь в предрассветные шорохи и хочу услышать поступь ее шагов, черноокой греческой девочки по имени Суламифь. Скоро она придет.

Вступительные экзамены в Кубанский университет – «…умов талантливых обитель» … – позади, как страшный, но, слава Богу, короткий сон. Рисунок – четыре, живопись – пять, композиция – пять. Теперь я студент факультета художественной графики, и не далее как завтра вновь сформированная группа отправляется на месяц  в пригород Анапы на практику, собирать виноград. Мы почти не знакомы, но какая, в сущности, это мелочь! Дорога всегда предполагает некую прямолинейную пустоту, в чем мы, собственно, и преуспели: в автобусе пьем «со ствола» дешевое вино,  слушаем с  кассетника «Uriah Heep» и «Pink Floyd», сами жутко громко горланим какие-то песни. Мы невероятно быстро слепились в одну общность, однородную субстанцию, как ныне бы сказали – вписались в формат. Когда нас подвезли к месту назначения,  мы уже были одинаковы, как пятки – пьяные, охрипшие и усталые. Самое синее море покорно плескалось у наших ног и мгновенно смыло с нас эту напускную браваду. Нашу группу разместили в каком-то общежитии и объяснили, что поселок, в основном, населен греками, а они, как известно, народ горячий и темпераментный, и что  вечером выходить на улицу (особенно девушкам) не рекомендуется. И упаси Боже от ночных купаний и дискотек. При этом комендант приводил весьма печальные примеры: за связь с местной эллинкой в прошлом году был убит студент юридического факультета, ну, а сколько девушек лишилось чести, так это не поддается счету. Несколько перепуганные столь любезным греческим гостеприимством, мы расселись в душных комнатах. Стоит отметить, что в то время я был увлечен живописью до полной замкнутости, даже до какой-то крайности: практически всё время простаивал у мольберта, с друзьями и девушками почти не общался, ибо благодаря одному случаю понял, что одно  в полной мере исключает другое.

Еще до поступления в университет я часто бродил по городу с этюдником и, высмотрев, на мой взгляд, удачный урбанистический или ландшафтный пейзаж, доставал краски, картон и писал довольно подробный этюд. Как-то жарким днем я зашел в магазин, чтобы выпить стакан соку и в отделе «Соки-воды» увидел продавщицу, как впоследствии оказалось, армянку. Красивые женщины редко меня оставляли равнодушным, но в данном случае это было нечто иное: ее приторная, манящая, вульгарная привлекательность повергла меня, надо полагать, в заметное  смятение. Губы, глаза, бюст продавщицы говорили, нет, кричали: «возжелай меня и возьми прямо сейчас!»  Складывалось впечатление, что гормональная природа любви – главный ингредиент ее бытия. Я застыл в минутном замешательстве и забыл – чего же я хотел. А хотел я только одного: владеть этой, слегка взбитой, смуглой женщиной.   Чем они хороши – женщины – так это тем, что моментально чувствуют наши помыслы, и почти всегда (если настроение хорошее) принимают правила игры.  Продавщица поправила свои густые восточные волосы и, медленно взмахнув длинными ресницами, хихикнула хоть и глупо, но томно и многозначительно. Я начал что-то тараторить про натурщицу, что пишу сейчас невероятно значительную картину, и – о, удача! – вдруг такая восхитительная модель. Буду невероятно благодарен, если вы – как зовут? – Карина? Чудесное имя … – если Карина согласиться позировать мне…
Ее тонкие выщипанные брови вздрогнули и поползли вверх.
– Голой, что ли? – изумительно неинтеллигентно спросила продавщица.
– Нет, ну почему же голой, – я побоялся ее вспугнуть, но успел заметить, что  после           моего ответа глаза девушки несколько померкли. – Впрочем, обнаженная натура … это, хоть и трудно, но так интересно … – замялся я.
– Ну, хорошо, художник, я подумаю, – Карина взглянула на часы. – Зайди-ка завтра за десять минут до перерыва – без десяти двенадцать, понял?
Я понял не только это, но и всё остальное – не далее как завтра продавщица будет принадлежать мне.
На следующий день за пятнадцать минут до назначенного срока я уже нетерпеливо топтался перед входом в магазин. Без десяти двенадцать Карина постучала в окно и махнула рукой, подзывая меня к себе.
– Повезло тебе, художник, – она слегка прищурила воловьи глаза и улыбнулась. – Как раз сегодня в перерыв я свободна. – Продавщица небрежным движением руки поправила  шикарные свои волосы. – Куда пойдем?
– Ко мне домой, – осторожно предложил я. – Это возле кинотеатра «Болгария».
– Ну, так мы весь перерыв проездим, – она взглянула на часы. – Пойдем лучше к моей подруге, она тут рядом живет.
– Так…
– Да не бойся, – хохотнула Карина. – Она сейчас на работе.
– Так этюдник с красками у меня дома, – договорил я предложение.
Нисколько не смутившись, продавщица взяла с прилавка несколько листов серой бумаги и шариковую авторучку.
– Вот тебе и краски, и этюдник.

Карина огляделась по сторонам, и мы вошли в подъезд, поднялись на четвертый этаж и вошли в квартиру. Ничем непримечательная однокомнатная «хрущевка» оказалась вся – по армянской традиции – завешена коврами. Видимо ее подруга была той же национальности.
– Художник, так мне прям совсем раздеваться? – моя натурщица была настроена весьма игриво. – Как тебя, кстати, зовут?
– Совсем, конечно, – улыбнулся я. – Зачем скрывать такое великолепное тело. – Василием меня зовут.
Карина раздевалась, словно стриптизерша, медленно, кокетливо и даже вызывающе. Плавными, изящными движениями  девушка сняла блузку, вышагнула из юбки и, не отворачивая от меня глаз, освободилась от нижнего белья. Затем она подошла к дивану и со спокойствием гетеры улеглась на него.
– Так, художник? – Карина, словно Олимпия Эдуарда Мане, легла на спину и положила левую руку под голову.
– Нет, лягте, пожалуйста,  набок, – я подошел к натурщице и одной ее рукой подпер голову, а вторую упокоил вдоль тела. На шаг отошел назад. Поза  «Спящей Венеры» Джорджоне Барбарелли совершенно не добавляла моей модели целомудренности. Думал ли сейчас я об этом? Да, думал; тот не художник, в ком нет ощущений. Однако последние стремительно меняли свою интонацию – Карина столь вожделенно смотрела в мою сторону, что мне захотелось куда подальше забросить свои изысканные художественные принадлежности. «Не стоит спешить», – думал я. –  «Чудесное путешествие не должно начинаться  так банально». Я сел на стул и стал шариковой ручкой что-то чиркать на бумаге. «Какие формы! Рубенс, а может быть даже Кустодиев, вряд ли отказались бы от такой натурщицы». Длинные черные волосы девушки слегка прикрывали тяжелые груди, крутые бедра, словно холмы, возвышались над уровнем дивана. Карина большим пальцем ноги игриво повторяла узор покрывала. Она была неотразима в своей яркой, но стремительно ускользающей кавказской красоте. Руки мои начинали дрожать, а тело бил легкий озноб, ибо ничего не существует вне контекста.
– Левую руку немножко отведите в сторону, – я подошел к девушке и, тщетно пытаясь одухотворить натурщицу, слегка опустил ее ладонь к низу живота. Карина взглянула на меня, как на добычу, и обхватила руками мою шею. Иногда мы предлагаем женщинам обстоятельства, которые вынуждают их многие вещи делать добровольно. На пол посыпались пуговицы моей рубашки. Ковры, – красные, зеленые, синие, – накрывая друг друга, медленно поплыли у меня перед глазами. Кстати, ткацкие изделия несли в себе и функциональную нагрузку – девушка кричала довольно громко.  Карина сжимала меня в своих объятиях с необыкновенной для женщины силой. На более яркие чувства у нее, видимо, не хватало интеллекта. Хотя, как я заметил впоследствии, он не всегда обозначает изысканность в любви.
Вскоре всё закончилось. Произошедшее событие не имело для меня никакого морального угнетения, которое я и в дальнейшем научился избегать. Секс (в тривиальном смысле), тем и хорош, что отрезвляет и мышление нормальное восстанавливает, и тонус повышает, а, главное, избавляет от разных там романтических предположений.  Но, что касается творчества, то вряд ли любовные игрища способствуют его возгоранию.
– Пора, художник, – Карина вновь посмотрела на часы. – Портрет завтра дорисуешь.
Мы быстро оделись и ретировались из тайного прибежища  любви.
Каждый день ровно в полдень я ждал свою натурщицу возле подъезда. Она не заставляла себя долго ждать – спустя пять минут мы уже поднимались в квартиру ее подруги. Я раскрывал этюдник, но нашей сдержанности хватало лишь на несколько мазков по холсту: мы поспешно предавались любовным утехам. Прошла неделя. Как обычно, я ждал Карину в условленном месте. Но в тот день она не пришла. Вскоре по лестнице спустилась какая-то высокая темноволосая девушка и, назвавшись подругой продавщицы, сказала, что эту неделю Карина работать не будет (не ее смена). Более того – у нее большие неприятности: муж моей темпераментной пассии, заподозрив ее в адюльтере, учинил  грандиозный скандал, и мне лучше в магазине пока не появляться. 
Опустошенный во всех смыслах я понуро поплелся домой. Раскрыл этюдник и поставил на него картон с несколько нервными набросками натурщицы. Взял кисти и решил по памяти закончить портрет девушки. Однако мои не очень решительные попытки не увенчались успехом: неживые, вялые мазки не хотели складываться в какую-либо стоящую композицию. Цветовое пятно ее шикарной фигуры выглядело мрачным и грязным по колориту. Я легко прочитал сложившуюся ситуацию – творческое настроение сублимировалось в сексуальную энергию, которая успешно реализовывалась последнюю неделю. Без дела я провалялся на диване двое суток.  Созидание необыкновенно ревниво, оно требует к себе невероятного внимания, концентрации и преданности, и любые попытки подмены творчества, будь то алкоголь, женщины или, предположим, футбол, заканчиваются кризисом. В конце концов, не Тулуз же я Лотрек, которого на создание живописных полотен вдохновляли проститутки. Впоследствии я не раз убеждался, что женщины и творчество несовместимы. Во всяком случае, легкомысленные женщины. Портрет армянской девушки Карины так и остался незавершенным.

В Анапу я приехал со старенькой одноместной палаткой и этюдником – любое свободное время хотел посвятить живописи. Уже смеркалось, когда я взял свою утварь и, миновав, со слов коменданта, неспокойный поселок, поднялся в горы. Я долго  плутал в зарослях ежевики и кустарниках можжевельника, пока не нашел совершенно уединенное место. С небольшой поляны открывался необыкновенный вид на море, с нависшими над ним громадами зеленовато-серых скал. В кустах я разбил палатку и, замаскировав ее ветками и сухой травой, довольный проделанной работой, отправился назад.
Мои однокурсники продолжали веселиться. Наш руководитель группы – преподаватель истории искусств Анатолий Георгиевич Дроздецкий оказался невероятно демократичным человеком и позволял студентам значительные вольности. Раздобыв в поселке пару баллонов виноградного вина и фруктов, они травили анекдоты и даже уже успели разбиться на парочки (в группе было примерно одинаковое количество юношей и девушек). Я забрался в постель и накрыл голову подушкой. 
– Василь, ты часом не заболел? –  надо мной склонился Эдик, с которым мы были знакомы еще до поступления в университет. – Я тебя не узнаю, – с довольно печальной интонацией в голосе проинформировал меня приятель.
– Не, всё нормально, – промычал я в ответ. – Спать охота.
Удивительно, но, несмотря на шум в комнате, вскоре мне удалось уснуть.
Проснулся я, как и планировал, в четыре часа утра. Едва светало. За окном птицы выводили  затейливые рулады. Я взял этюдник и потихоньку вышел из комнаты. Решил для бодрости окунуться в море. Не остывший за ночь желтый песок, меланхолическое шуршание незначительных волн, тысячи медуз на теплой отмели – всё это невероятно поднимало настроение. Скользнув по верхушкам сосен, первые лучи солнца великодушно позлатили бирюзовую поверхность моря. Я нырнул в его колючую прохладу, обтерся полотенцем, и, полный творческих замыслов, бодро зашагал по тропинке в горы.
Не менее получаса мне пришлось продираться сквозь густые заросли, пока я не нашел палатку. Я раскрыл этюдник и с нетерпением выдавил краски на палитру. Мерное колыхание моря, неподвижная величавость древних скал, ароматное дыхание изумрудных сосен – всё это складывалось в изумительную и совершенную композицию. Кисти стремительно и с наслаждением скользили по холсту, преподнося миру не самый худший мой набросок. Я абсолютно потерял отсчет времени, хотя собирался быть на этюдах не более двух часов. «Пора виноград собирать» – упрямо твердила материальная часть моего сознания. «Какой виноград»? – рассеянно отвечала лучшая – творческая – половина моего «Я», и мазок накладывался на мазок, пытаясь хоть в тысячной доле передать звенящую прозрачность безоблачного величавого пространства.  Солнце припекало все сильнее. Под его, уже немилосердными лучами,  с листьев барбариса и шиповника исчезли последние капли росы. Нестерпимо, до блаженного головокружения, пахла смола, источаемая соснами и кипарисами. «Всё! Надо возвращаться» - решительно подумал я и, вернувшись в реальность, почувствовал, за спиной чьё-то присутствие. Я медленно обернулся и увидел, что в нескольких метрах от меня, на большом камне, сидит девочка, нет, всё же девушка, лет шестнадцати.
– А я давно за тобой наблюдаю, – сказала она. – Ты сам с собой разговариваешь, – незнакомка поделилась со мной впечатлениями. – Кто такие Краплак и Умбра? Ты к ним обращался.
– Это краски такие, – я несколько смутился и показал девушке тюбики.
– Разве можно разговаривать с красками? – было заметно, что она удивилась.
– Это лучшие собеседники, которых я знаю.
Она чуть склонила голову и, как мне показалось, с интересом посмотрела на меня. Я тоже рассматривал девушку. Она была безнадежно молода, но уже очаровательна и уверенно набирала утвердившуюся в ее юном теле красоту. Темные, до плеч, волосы были перехвачены сзади красной ленточкой и играли на солнце черной синевой. В широко раскрытых глазах прятались два любопытных, но пугливых  олененка зрачков и с настороженностью в меня вглядывались. Губы хотели улыбнуться, но не находили для этого явных причин. Девушка была невероятно изящной и даже хрупкой, но по некоторым визуальным признакам угадывалось, что в ней скоро проснется женщина. Одета она была в невероятно легкое, почти воздушное, светлое платьице, ноги обуты в сандалии причудливой формы.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Меня зовут Суламифь.
– Суламифь? – удивился я. – Ты гречанка?
– Ну, и что? – глаза ее насторожились. – Гречанка.
– Да нет, ничего, – замялся я. – Имя немножко странное.
– Совсем даже не странное. Это бабушка  меня так назвала, - девушка спрыгнула с камня. – Ты читал про царя Соломона?
– Приходилось.
– Меня так назвали в честь его последней возлюбленной.
Я кивнул головой и решил сменить тему – было заметно, что она немножко комплексует насчет своего имени.
– Мне пора идти собирать виноград, – я кивнул головой в сторону поселка.
– Так ты студент? – улыбнулась Суламифь. – А я думала – отдыхающий, - она заглянула через мое плечо в этюдник. – Когда еще будешь рисовать?
– Сегодня вечером.
– А можно я приду посмотреть?
– Приходи, – после некоторой паузы ответил я. «Созидание невероятно ревниво»

Несколько часов под палящим зноем будущие гениальные художники собирали сыплющие свое благоухание янтарные гроздья. Низкие ряды виноградника не могли спрятать нас от беспощадных солнечных лучей. Моим сокурсникам было невероятно тяжело – бурная ночь давала о себе знать, я же, хоть и не выспался, чувствовал себя довольно сносно.
Когда к вечеру мы вернулись в общежитие, то все, как один, попадали на кровати и проваливались в глубокий, богатырский сон. Спали мы не менее двух часов. Я подошел к Дроздецкому и попросил разрешения переночевать в палатке, чтобы рано утром приступить к этюдам.
– Верю в ваше благоразумие, Василий, – сказал Анатолий Георгиевич и отпустил с миром.
После ужина я искупался в море, взял этюдник и снова пошел в горы. Суламифь сидела на камне, словно никуда не уходила.
– Я тебе принесла грушу, – девушка протянула  огромный ароматный плод. – Хочешь?
– Спасибо, – грушу я не хотел – от винограда уже была оскомина – но подарок принял.
Я принялся доделывать утренний этюд, но он почему-то «не пошел»: я с трудом подбирал и смешивал краски, затем решил усилить воздушную перспективу и, вконец запутавшись в наброске, отложил кисти и уставился на море. Этюд, само собой разумеется, был испорчен. Суламифь, хоть и молчала, но своим присутствием создавала  атмосферу неодиночества, которая не позволяла мне сосредоточиться.
– Слушай, а давай я твой портрет напишу? – я обернулся к девушке.
– Мой? – она неуверенно пожала плечами. – Ну, давай.
– Сиди на камне и не крутись, пожалуйста, – я развернул этюдник в ее сторону и установил новый картон. – Только сними сандалии и распусти волосы.
Суламифь, обхватив колени руками, восседала на валуне. Она чуть наклонила голову и задумчиво смотрела на меня.
Когда наступает вдохновение, время летит незаметно.
Стемнело. Я едва уже различал краски на палитре. Суламифь, видимо, тоже устала сидеть в неподвижной позе.
– Ну, всё, – я закрыл этюдник. – На сегодня хватит.
– А можно я посмотрю?
– Нет, посмотришь, когда закончу.
Я подошел к палатке и бросил в нее этюдник. Девушка с удивлением смотрела на мои действия.
– Ты не пойдешь в поселок?
– Нет, сегодня я буду ночевать здесь. Мне разрешили.
– И не страшно?
Вопрос был не из легких и конкретного ответа не предполагал.
– А чего бояться?
– Ну, не знаю, - девушка дернула плечом. – Мало ли …
– Давай я тебя провожу в поселок.
– Не надо – тебя побьют, – Суламифь обула сандалии и, помахав рукой, побежала вниз по тропинке.
Я сидел на камне и смотрел на притихшее море, в котором плоско, как в зеркале отражалось звездное небо. Вселенский покой и умиротворение наполнили мое сознание. «Суламифь»… - видимо я возвратился в материальное. – «Какая очаровательная и славная девушка». Мысль о близости с юной гречанкой даже не приходила в мою «одухотворенную» голову. Оглушительно звенели цикады. Где-то далеко в море дал протяжный гудок невидимый, но, вероятно, белый теплоход.
Предрассветный сон на берегу моря сладок и невероятно крепок. Но всё же я почувствовал, что-то кто-то слегка теребит мою ногу.
– Эй, просыпайся…
Я приподнял голову и посмотрел в проем палатки. Ночная мгла размыто обозначила лохматую голову Суламифи.
– Я тебе козьего молока  принесла, – она протянула мне кулек. – И сыр.
– Ты почему так рано пришла? – удивился я. – Ведь еще даже не светает.
– Не знаю, – как мне показалось, несколько раздраженно ответила девушка. – Я замерзла, – она поменяла интонацию и вдруг достаточно резво проникла в платку и, прижавшись ко мне, легла рядом.
Оцепенение мое прошло достаточно быстро. Суламифь пахла молоком, морем, соснами, молодостью. Страстные наши поцелуи немедленно предложили более смелые ласки. Мои руки освободили девушку от одежды и гладили ее трепетное тело. Мы входили друг в друга и замирали в блаженстве. Роковая, запретная, но истинная страсть пронзила меня самой острой и чудной своею стрелою. Суламифь сразила меня, не свойственной ее возрасту,  немногословностью, взглядом, полным нежности, ласками – бурными и нежными. Сколько это продолжалось – неизвестно. «Освещенные яркой улыбкой ночного светила, под игривый шум прибоя, мы забывали о времени и месте, проходила ночь, и мы с удивлением замечали, что по краям неба вставала розовая заря». Рассвет застал нас лежащими в объятиях друг друга уже под старой шелковицей, и каким образом мы туда переместились, было неизвестно. «Ложе у нас – зеленая трава, кровля – кедры, стены – кипарисы. И знамя над шатром – любовь».  Глаза Суламифи были устремлены к горизонту, а сама она – смущенная и затаившая дыхание, видимо, чувствовала себя грешницей. Я всматривался в ее огромные, раскрытые навстречу жизни глаза, заглядывал под ресницы и видел там радость весьма великую. Пространство застывало вокруг нас в блаженной пустоте.
Весь сентябрь мы пробыли на практике, и Суламифь приходила ко мне  почти каждую ночь. Привязались мы друг к другу неимоверно: вместе вкушали поздний ужин, купались в лунном шевелении моря, я писал этюды, а поздно ночью предавались любви. Отпрашиваться у Дроздецкого я больше не решался, а еженощно после полуночи сбегал к своему чудесному пристанищу. Однако горькое осознание невозможности продолжения наших отношений ввергали меня в неимоверную печаль. Ей шестнадцать, мне – двадцать четыре. Лишь этот факт ставил неимоверную преграду. Бог меня еще миловал от знакомства со смуглой, черноволосой родней гречанки. Для меня до сих пор остается загадкой: как ей удавалось незаметно сбегать из дома каждый вечер. 
Настала наша последняя ночь –  утром группу увозили в Краснодар.
– Я завтра уезжаю.
Суламифь заметно сжалась, словно я собирался ее ударить.
– Я обязательно приеду следующим летом, – я попытался придать голосу беспечную интонацию.
– Следующим летом меня отдадут замуж.
Что я мог ей на это сказать? Девушка вдруг вскочила и, мимоходом чмокнув меня в щеку, стремительно побежала вниз по тропинке.  Больше я Суламифь никогда не видел, хотя бывал в Горгиппии после этого несколько раз. Я бродил по поселку, вглядываясь в смуглые женские лица, затем поднимался на место этюдов.  С моря дул сильный горячий ветер, под ногами ломались хрупкие столбики зверобоя. На можжевеловой ветке уныло трепыхалась некогда красная ленточка.

Я отошел от зеркала и закурил сигарету. «Сколько лет прошло с тех пор? Двадцать ? Двадцать пять»? Не надо ничего запоминать, специально пропуская через себя – самое существенное останется. Но не возвращаться в свою прошлую жизнь, значит мало любить.


XXXII

Помышляю день страшный и плачу
от деяний моих лукавых, что отвечу
я Бессмертному царю? Или каким
дерзновением воззрю на судию, блудный аз?
Псалом 69




Я нехотя открыл глаза. За окном уныло серело. Утро? Вечер? Жутко болела голова. Я потянулся, задел ногой за спинку кровати и, окончательно просыпаясь, понял, что спал одетый, как завалился вчера после тяжелого хмеля. Важнейшим из искусств является похмелье и способы выхода из него. Я потянулся к столу за бутылкой, но она оказалась пустой. Пить горькое вино у меня были веские основания – вчера отправился в последний путь Эдик Варфоломеев (сердечный приступ), мой давнишний друг, многолетний собутыльник и соратник по сомнительным мировоззрениям. Да разве он первый из моих друзей!? Как обычно, порок вознаграждается. Ушел из-за передозировки героином в лучший из миров Дима, второй из трех мушкетеров. Чуть не допив свою цистерну спиртного, покоится на погосте Виктор. Серега дальнобойщик что-то не поделил с братками – его нашли окровавленного, без признаков жизни  в собственной машине. То, что среди моих друзей было немало пьяниц и наркоманов, меня как раз не отпугивало; у автора на протяжении многих лет наблюдалась существенная тяга к простоте, если хотите, ко дну.
Безвозвратно кануло в Лету наше время, когда было много в теле и ничего в голове. Ну, почти ничего… Погруженные в мир пагубных привычек, инстинктов и влечений, мы бесшабашно, совершенно не заботясь о том, как к нам относятся окружающие, легко скользили по вялотекущему течению жизни. Незаметно, как ночной снег, прошла молодость. Но свято место, как известно, пусто не бывает. Не торгуясь и никого не упрашивая, вакансию неспешно занимает старость. Я пересыпаю внутренность песочных часов в ладонь, сжимаю его в горсть и, полвека жизни струится у меня между пальцев. Ощущаю свое пятидесятилетие, как запах чужого пота, воспринимая приближающуюся старость, не как возраст покоя, а как личное оскорбление. А какими мы сейчас стали? Хороший человек к старости должен становиться добрее, терпимее, мудрее, и за это следует уважать. Но вовсе не за факт наличия пенсионного удостоверения. В конце концов, все там будем. Если повезет. Ведь самое плохое в жизни то, что она быстро проходит. Остается лишь наблюдать, как одно за другим, умирают мои желания. Что будет, когда исчезнет последнее?  С его смертью в моем существовании уже не останется почти никакого смысла.
Большую часть своего времени я предавался двум занятиям: блудил и пил. Не пил и не блудил только когда спал. Десятка два женщин, не считая кратковременных связей, любили меня. Всех я умудрился сделать несчастными. Что изменилось в моей жизни по прошествии скоротечной поступи лет? С такой же настойчивостью влечет томная действительность чужой постели? Отнюдь… Есть где, кого и чем. Но зачем? Невероятно точно сказал по этому поводу поэт Берестов: «Как скоро время пролетело и дух уже сильнее тела».
Привычки? Тоже несколько трансформировались. Я взял в руки фарфоровую пепельницу ручной работы замечательного художника и скульптора Жени Глущенко. Такая симпатичная вещь, а ни к чему – бросил курить – и отложил за ненадобностью.  Пить тоже cтал значительно меньше. Соседские мужики, тыча мне во след пальцем, уже не говорят, с плохо скрываемой интонацией зависти:
– Василь пошел – писатель – за ночь полтора литра водки выпивает, – и в неподдельном восхищении прищелкивают языками.
Куда столько? Теперь поллитровки хватает.
Вдруг как-то сам собой сузился круг привычек и пристрастий, явились оглядка и скептицизм, недоверчивая усмешка и даже сарказм к словам и поступкам окружающих меня людей. В первую очередь, к близким. Дело в том, что я почти в совершенстве владею искусством доставлять неприятности окружающим меня людям. Безудержная страстность к женщинам заменилась утонченным любованием их чудной прелестью и естественной мягкостью. Зачастую острое волнение от недобросовестно прикрытых рельефных форм незаметно трансформировалось в безобидное смакование общедоступных деталей – белизной кожи, ароматом волос, божественной красотой лица. В мыслях, особенно ночных, появилась тяжелая, беспощадная ясность о тщетности бытия, от которой холодеет аритмично бьющееся сердце и становятся влажными покалывающие ладони. В памяти ностальгически оживляются дорогие и нежные душе невозвратно-тоскливые эпизоды, а от того такие ясные и яркие по своей впечатлительности.
Я тяжело вздыхаю, и, впервые за несколько месяцев, закуриваю сигарету. Вот и пепельница оказалась востребованной… На душе пусть совсем чуть-чуть, но полегчало. Я чувствовал, что в течение многих лет проживал один и тот же день, всё также просыпаясь и засыпая, повторяя одни и те же слова, совершая одни и те же поступки. Колючий дым вползает в глаза, и они предательски слезятся. Мы в этой жизни только дремлем, а просыпаемся лишь в ее конце.
Я посмотрел в запотевшее окно и протер его ладонью. Под легкий аккомпанемент дождя в траве деловито хлопотали бойкие воробьи. Всё кругом было хорошо знакомо: серое, низенькое, спокойное. Я смотрел на скучное небо, на дрожащие мокрые листья, на редких прохожих, спешащих от ненастья домой, и на сердце становилось невероятно пусто и уныло. Я снова закурил и пошел к берегу реки. Дождь прекратился, но чувствовалось, что ненадолго. Из-за замерших крыльев туч выглянуло солнце. Река ожила. Синие илистые глины лежали на ее дне, оттого вода казалась голубой. Ласково-умиротворенно текла она, иступлено сверкая позлащенной рябью полос в местах водоворотов, и переходила в темно-изумрудный глубокий цвет у противоположного берега.  В пепельном полусвете краснеющих листьев оголтело желтели в садах поздние груши. Вдруг бесшумно, как взгляд, полыхнула молния не по сезону заблудившейся грозы.  Лишь через пару секунд спустя послышался треск, и загрохотало.  Гулко, сочно, страшно. Кто-то невидимый встряхивал низкие серые тучи и медленно уходил всё дальше и дальше. Вокруг зашелестело – снова пошел дождь.
Из-за деревьев, доверчиво прислонившихся к маленькой церквушке, послышался колокольный звон. Торжественно-протяжный благовест,
несущийся из дождливого полумрака сентября, звонко и радостно  разнесся  над слякотными улицами, над киноварью черепичных крыш низеньких домишек, над агрессивным стандартом белеющих вдали многоэтажек, над темными конусами тополей и уплывал ввысь медленно и степенно, словно с неохотой покидая землю.
В повседневной суетливости постоянно занятого человека, мне некогда сходить в храм, помолиться, почитать на ночь Евангелие. Веры, в ее истинном значении у меня нет, однако способность верить пробуждается, она пускает корни, она начинает жить в моем сознании и распускает крону. За пределами жизни есть истина. Я в этом убежден. Вера исключает такие вопросы; она тем и отличается от знания. Жизнь мира и смерть – страшная загадка для тех, кто не верит в бытие Бога, кто не чувствует Его близости к нам, ведь по их мнению смерть обессмысливает всю нашу жизнь, превращая ее в неразрешимую и мучительную тайну. Но никто этого подтвердить не может – на небо много дорог, оттуда ни одной. Мысли такие ко мне явились не случайно, не вдруг, а стали плодами долгих раздумий. Умом своим я всё понимаю, но вера моя ничтожна. Мы слабые и жалкие, мы неверующие. Но верен Бог – он посылает нам Своего духа.
И когда-нибудь сознание мое укрепится с его помощью. Свои теологические раздумья я перенес на бумагу и отнес на суд настоятелю церкви отцу Михаилу. Прочитав их, священник кратко ответил:
– Мысли наши словно семена – из них прорастает будущее. Истина неизменно пребывает там же, где и вера. Укрепившись в вере, познаешь истину, – и, улыбнувшись глазами, добавил: – Я рад, что подобные вопросы интересуют мирского писателя, – но тут же нахмурился. Лицо его по-прежнему было спокойным, но что-то значительное исчезло. – Читал ваши фривольные книжки. Понимаете, когда некоторое число людей достигает определенной степени развития, развивается и весь род человеческий. – Отец Михаил снова улыбнулся. – Так что смещайте акценты вашего творчества. Вера необходима там, где начинается бессмысленное.
На том и расстались. Я чаще стал ходить в церковь, на моем столе появилась Библия, а день начинался с молитвы. Бессмысленное, на первый взгляд, занятие, а душе и Богу угодное.
Грехи? Их, на мой взгляд, стало значительно меньше, надеюсь, не только благодаря зрелому возрасту. Господь с достаточным чувством долготерпения и даже юмора (много ли найдется мужчин, не посмотревших в след очаровательной женщине?) благословляет нас на ежеминутную борьбу с искушениями. По версии самого нравоучительного из великих писателей, в каждом сношении людей речь должна идти только о беременности. Человек сам на себя налагает проклятие, когда считает, что ему нет прощения. Потеряв надежду на милость Божию, душа погружается в тоскливый мрак, откуда начинаются все преступления и грехи. Бог не допускает душе, уповающей на Него, быть искушаемой в такой мере, чтобы дойти до отчаяния и впасть в такие искушения и скорби, которых не может она перенести.
Было воскресенье, и ноги сами собой повели меня в храм. У ворот сидели нищие в грязной серой рвани. Чуть в сторонке, в надежде поживиться их скудным заработком, толпились местные бражники. Зная, что они пропьют эти гроши, прихожане всё равно им подают – небеса не так хмурятся, когда мы  отдаем обездоленным часть своего благополучия. Ведь жизнь с равной терпимостью принимает всех: пьяницу, ловеласа, умника, юродивого; весь мир перед нами в непостижимом и чрезмерном многообразии. Немыслимая разница человеческих потенциалов!
Людей в церкви оказалось много – в этот день был один из главных праздников Православия – Воздвижение Креста Господня. Литургия уже подходила к концу. Вокруг меня стояли красивые, светлые, смиренные люди. Не только в радостях прихожане идут в храм. В болезнях и скорбях своих, в унынии и печали, в обидах ищут утешения они. И многие обретают его. «Нет ни старости, ни смерти; также нет от них избавления».
Свеча в моей руке вызывающе громко трещала, язычок ее пламени неистово метался из стороны в сторону. Праздничный канон певчих радостно уносился ввысь, под купол храма. Всё, что меня окружало – золотисто-голубые одежды священников, сосредоточенно-покаянные лица прихожан, строгие лики святых с темнеющих икон, вдруг начало терять резкость очертаний, погружаясь в нечто единое, светлое и чрезвычайно теплое. Благодать эта мягко проникала в тело, в сознание, в разум, в душу. Блажен, кто верует – хорошо ему на свете!
Я заказал обедню об упокоении новопреставленного Эдуарда и поставил свечу у распятия Спасителя. Успокой Господь его душу грешную!
Отец Михаил – худощавый, высокий, седовласый старец, придерживая левой рукой длинный подрясник, легко и скоро сошел с алтарного возвышения. В правой он держал большой серебряный крест, к которому прихожане прикасались устами. У священника тонкое, изящное лицо с несколько удлиненным носом и с тем добродушно-величавым, чуть снисходительным выражением в светлых прищуренных глазах, какое свойственно образованным и, в то же время, лишенным гордыни простым людям, узнавшим то, что еще не ведомо другим. В общении с прихожанами отец Михаил был царственно спокоен и любезен, и лишь в крайнем случае  хмурил седые косматые брови и говорил строгим голосом.
– Не торопитесь, – с добродушной улыбкой взывал настоятель к пастве, – «ибо последние станут первыми», – священник не преминул процитировать слова Серафима Саровского.
Я стоял среди мерного колыхания догорающих свечных огней, и как будто только сегодня узнал и почувствовал, что есть небо, и красота, и Бог.
Неожиданно мое внимание привлекла девушка в белой шелковой косынке, стоящая у иконы Божьей Матери. Радостные и благодарные глаза, кроткие черты еще девичьего лица, излучали светлое голубое сияние. Мягко играло в свете свечей ее розовое платье, от теплящегося огня лампад вздрагивали ресницы. Склонив голову, стояла она подле заступницы своей. Чем больше я смотрел на нее, тем сильнее душа наполнялась светлой и благостной грустью, совершенно свободной от легкомысленных флюидов. Лицо это пленяло какой-то неуловимой и непонятной доныне прелестью, которая, быть может, заключалась в улыбке, едва блуждавшей на ее губах. Сказать, что она была красива, было бы, пожалуй, преувеличением, но в ней было нечто особенное, чем красота – глубокие, а от того несколько таинственные серо-голубые глаза, а короткая стрижка делала ее правильные черты лица открытыми и приятными. Утонченно-красивыми можно было назвать только губы – розовые, полные, с прелестно изогнутыми смелыми линиями. Я смотрел на ее склоненную в молитве шею и на какое-то время забыл, где нахожусь.  Почувствовав мой пристальный взгляд, девушка обернулась и посмотрела сердито – что он хочет? Мне бы надо отвернуться и я отворачиваюсь, но через минуту наши глаза вновь встречаются, как будто кто-то нарочно поворачивает меня за левое плечо.
Неспешно прихожане подходят к кресту, который держит в руках священник. Я губами прикасаюсь к хладной святыне. Отец Михаил просит меня остаться после литургии.
Служба окончена. Люди набожные, спокойные, улыбчивые и, в большинстве своем, простые, освятив себя крестным знамением, уходят из храма.
– Я слышал, у тебя друг умер, –  Священник склонил голову. – Поминальный молебен заказал?
Я кивнул. Отец Михаил смерил меня длинным колючим взглядом.
– Зачем отрокиню в храме искушаешь? – он тяжело вздохнул. – Господь всё видит. Господь всё знает.
– Господь всё простит, – буркнул я помимо своей воли.
– Не всё, – после некоторого молчания ответил настоятель. – Лукаво сердце человеческое и более всего испорчено.
Я чуть усмехнулся и ничего не сказал, спрятав свой маленький грех так глубоко, что казалось, его уже и не было.
Отец Михаил всё понимал раньше, чем ему объясняли, видел всё насквозь, наблюдая неподвластное поведение окружавших и любящих его прихожан. И принимал, повинуясь Божьей воле и благодаря своему провидению, единственно верное решение.
– Исповедовался  последний раз когда, сын мой? – он мягко коснулся рукой моего плеча. – Ладно, иди с Богом, - священник повернулся к алтарю и
перекрестился. – Господи, прости нас грешных.



В следующее воскресенье я утром ходил вокруг ограды храма, не зная, что с собой поделать. Боялся – церковь ведь – и хотел эту девушку видеть. Да и слова отца Михаила не прошли даром. Надо подготовиться к Причастию и исповедаться. Стремительные стрижи кружились у купола, словно прощаясь перед дальней дорогой в южные далекие страны. Степенно ударил колокол. Затем еще. И еще. И понесся этот гул от тихого церковного дворика в высокое небо, сплошь залитое золотом восходящего солнца.
Поклонившись, я захожу в храм. Перекрестившись у алтаря, прикладываюсь к иконам. Лишь затем смотрю в угол церкви, где в прошлый раз стояла девушка. Робкая затаенная радость охватывает меня, когда вижу, что стоит она в белом шелковом платочке, неспешно крестится и, поставив свечу, отходит от иконы блаженной Ксении Петербуржской. Неожиданно подняла она ресницы, ответила быстрым взглядом. Смущение, сожаление увидел я в глазах ее. И еще что-то…Страх перед грехом и сплетнями? Или… Но девушка тут же опустила глаза.
Отец Михаил с кадилом обходит престол, алтарь, иконостас, а затем и весь храм. Прихожане, смиренно склонив головы, поворачиваются в след движению священника. Мысль о молодой женщине вдруг становится менее яркой и значительной, а вскоре исчезает совсем. Славны дела твои, Господи! Время прекращает свое движение и смыкается надо мной теплым дрожащим облаком. Мир, только что казавшийся таким узким, собравшимся в одну точку, вернулся к своим естественным пропорциям и размерам, стал великим и многообразным. Сознание, распавшееся на фрагменты, стало единым – радость и счастье приходят тогда, когда все наши части сливаются в одно целое, в бесконечный миг божественного покоя. «Я долго терплю. Я милосердствую. Я не завидую. Я не превозношусь. Я не бесчинствую.  Я не ищу своего. Я не раздражаюсь. Я не мыслю зла. Я сорадуюсь истине. Божья любовь во мне никогда не перестанет». Солнце засияло внутри  меня, и я понял, что любой мой поступок должен стать значительным, чистым и непритворным.
Прихожане выходят из храма. Ветер что-то ищет в застывших тополях. Они важно раскачивают тонкими верхушками; тихо шепчутся  их беспокойные листья. Оранжево сверкает в них полуденное солнце. Я притворно замедляю шаг. Девушка догоняет меня. Голубые, как часть неба глаза смотрят кротко, но под ресницами и в уголках губ дрожит улыбка. Надежда плывет по прозрачной сини осени, как паутинка.


 

 



         

 




Рецензии
Начал читать, Василий.
ЗдОрово.
Есть чему поучиться.
Снимаю шляпу.

Ванико   15.02.2015 18:02     Заявить о нарушении
Спасибо, Ванико.

Василий Вялый   20.02.2015 11:33   Заявить о нарушении
На это произведение написано 39 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.