Дед Гришка

 Помним                        

      
                               Дед Гришка.

     Сразу уточню, дед Гришка – это мой дед. Его все так величали: и дети, и внуки, и правнуки. На самом деле он Решетнёв Григорий Максимович, русский, православного вероисповедания, из крестьян, урождённый села Соколья Слобода, Брянской области.  Сколько его помню, ему всегда было далеко за восемьдесят. И когда мне было десять лет, он был старый, и когда мне исполнилось двадцать – он выглядел точно также, и когда мне стукнуло тридцать пять, дед Гришка оставался всё в одной и той же неизменной поре.
    - Наш батя, - уважительно говорил о нём мой отец, когда мы вместе парились в нашей баньке, и с гордостью прибавлял, - на тельце ещё очень справный.
      И действительно, парясь с ним вместе (парил его всегда я, таков был непреложный закон) в построенной мною баньке, я видел, что хотя лицо моего деда и было уже старым, испещрённым глубокими морщинами, но «на тельце» он был ещё очень даже  ничего.  Только вот обе ноги, простреленные на фронте, побаливали и всё чаще давали о себе знать.  Они ныли, напоминая о близких переменах погоды и о давних его ратных  подвигах.  Четыре глубоких шрама  от двух крупнокалиберных пуль навылет красовались у него чуть ниже обоих колен.   Глядя на моего деда, я всегда думал о нём с гордостью.
      Скоро будет уже два года, как я сам стал дедом. Куда летит время? Теперь уже я мечтаю, чтобы в моей баньке меня парил мой внук. Обычные незатейливые мечты русского человека, как приятно думать о них. Хотелось бы, чтобы они непременно сбылись...
      Теперь дед Гришка всё чаще снится мне уже вместе с моим отцом. В моих снах они оба живые, и я уже не пойму, кто из них старше.
      Иногда старшим кажется мой отец, потому что он здорово выпивал, выйдя на пенсию. Это был конец восьмидесятых, начало девяностых, лихое время. Всё, что до этого было непреложным и устоявшимся в жизни, рухнуло в один день. Всё, во что он верил и на что надеялся, пошло прахом. Всю жизнь он проработал каменщиком.  Отец строил дома, гаражи, подвалы, подводил фундаменты под деревянные строения. Этому он успел научить и меня. Мой отец был первоклассным каменщиком и непревзойдённым в нашем городке печником. Я уже не сложу печь так, как он, вернее, сложу, но что это будет за печь? Хороший печник среди каменщиков – это как гроссмейстер среди шахматистов. Печи отца никогда не дымили и всегда хорошо грели, и дров для этого много не требовалось. Он хотел продолжить заниматься кладкой на пенсии, но силы его почему-то быстро оставили. Иногда так бывает: ждёшь-ждёшь чего-то с нетерпением, со страстью, и вот оно наступает, а ты уже этому и не рад, потому что понимаешь, время твоё безвозвратно ушло, и уже больше   никогда не вернётся.
      Отец, поразмыслив на досуге о своём житье-бытье, оставил затею с кладкой кирпича и налёг на выпивку. Он приступил к ней с таким необычайным рвением, словно делал это кому-то назло. Правда, он бросил курить в день выхода на пенсию, но процессу протрезвления это никак не поспособствовало.
    - Наоборот, -  говорил он мне, - в освободившееся от курева место, теперь влезает ещё полбутылки.
      Эта его пагубная привычка передалась по наследству и мне.
      Вспоминая свои молодые годы, я понимаю, что бывал не раз у края черты, и что только чудо порой уберегало меня от падения в бездну. Поэтому сейчас, когда мне уже столько лет, и когда за плечами ворох событий, я вдвойне осознаю, что это за напасть.  Я так же понимаю,  какие гены я могу передать или уже передал  по наследству. Но ничто не может служить оправданием наших слабостей, побороть можно всё. Абсолютно…
      Отец мой умер не старым,  семидесяти восьми лет.  На одиннадцать лет он прожил меньше своего отца,  моего деда, но, слава Богу, умер позже него.  Пил отец незадолго до смерти очень сильно и на этой почве часто ругался со своей женой, моей матерью. Хотя, что тут говорить, 78-мь лет в нашей стране и для самых непьющих мужиков  –  порой недостижимый предел...
      Дед же, в отличие от отца,  пристрастием к выпивке  никогда не страдал.  Две рюмки за обедом, и всё. Третью он позволял себе редко, только после бани, и то, побранившись с бабкой по поводу не застёгнутых кальсон. Это случалось в те редкие дни, когда приезжал в отпуск  я, его любимый внук, и привозил с собой бутылку коньяка «Арарат».  Я тогда работал на Крайнем Севере и, бывая проездом в Москве, покупал коньяк в Елисеевском магазине. Я всегда выбирал такую бутылку, где вместо звёздочек стояла маркировка: «Очень старый коньяк».
      Поэтому дед Гришка любил мои приезды и в тот памятный день особенно спешил. Он первым покинул парилку и в одних кальсонах направился в дом. Застегнул он их на одну верхнюю пуговичку и решил, что этого вполне достаточно. Надо сказать, что привычка носить исподнее в виде трикотажной фуфайки и кальсон осталась у него с фронта.
    - Мы солдатиков иногда в них и закапывали, - рассказывал  он мне, - особенно зимой. Мёртвому шинель уже ни к чему.
      Трусов носить он так и не выучился, а, может, у него их никогда и не было.
      Стол в доме был уже накрыт, моя мать позаботилась об этом заранее, и дед, распаренный и довольный, решил усесться на своё законное место во главе стола. Это место определил для него, раз и навсегда, мой отец и объявил об этом нам во всеуслышание.
      Заметив красочную бутылку, дед заулыбался. Мать моя стала отодвигать стулья, чтобы ему легче было пройти, но не тут-то было. Откуда ни возьмись, появилась моя беззубая баба Фёкла, его жена, и загородила ему дорогу.
    - Поглядите, православные, - запричитала она, -  что делается на белом свете. СтарОму так хочется выпить, что он без штанов лезет за стол.
      Слово «старЫй» она произносила с  ударением на последнем слоге.
    - Так внук любимый приехал,- начинал оправдываться дед Гришка, - в баню позвал и вот теперь рюмку налить хочет.
    - Пока не застегнёшься, за стол не сядешь, - строго приказывала ему баба Фёкла и, картинно раскинув руки, вставала у него на пути.
      Она хоть и была из бедной семьи, а дед Гришка из подкулачников, но командовала на людях всегда она. И мать мою Фёкла Андреевна приняла и приголубила сразу,  хотя сёстры отца были не в восторге от его выбора. Нет, мать моя в молодости была очень  красивой, на загляденье,  я видел её чёрно-белые снимки, сделанные сразу после замужества. Но сёстрам отца она почему-то не приглянулась, и они чуть было не подобрали ему другую партию. Теперь, когда отца уже нет в живых, я знаю,  почему.
      Но вернусь к повествованию, к тем памятным дням.
      Моя мать взяла плед и прикрыла деда Гришку, чтобы тот, не спеша,  привёл себя в порядок.  Мне даже показалось, что кое-какие пуговички, она застегнула ему сама.
      Потом мы все уселись за стол, и первый тост был, конечно же, за нашего деда, за главу большой и дружной семьи. Второй – за мой приезд, а третий – как это и полагается, за Любовь.  Выпив коньячка,  дед раздухарился.  Глаза его заблестели, морщины разгладились, и мы приготовились слушать его рассказы. Каждый раз он рассказывал что-нибудь новенькое, необычное из своей длинной жизни, такое, о чём нельзя было тогда прочитать ни в газетах, ни в книгах.  Я слушал всегда его, затаив дыхание, и старался ничего не пропустить.  Рассказы его всегда были весёлыми, красочными, даже про то, как его раскулачивали.
      А раскулачивали семью деда дважды, бывало тогда и такое.
      Первый раз в восемнадцатом, когда дед мой был ещё совсем юным.
      Поэтому раскулачивали ещё не его, а моего прадеда, то есть его отца, Максима… А вот как того звали по отчеству, я забыл, и теперь уж, наверное, вряд ли вспомню.
      Второй и окончательный раз  -  раскулачили в двадцать девятом.
      Тогда дед был уже  женат,  у него было двое  детей: мой отец и моя тётка Маруся, которая, слава Богу, жива ещё и по сей день.
      Дед бежал тогда из Сокольей Слободы в Почеп  и там, по вербовке, призвался в Красную Армию на пять лет. Тем он спас и себя и свою семью.  Мой восьмимесячный отец был тогда вместе с ним, путешествовал в мешке из-под картошки. Живу теперь благодаря этим событиям на белом свете и я.
      А куда подевался прадед с остальным семейством, мне неизвестно до сих пор.
      Я только знаю, что у него было десять детей, и  все они с раннего детства были приучены к труду. Работали много, поэтому всего у них было вдоволь: и коров и лошадей,  и овец и кур, и гуси с утками плавали в близлежащем пруду. И еда у них всегда была на столе, и хватало её на всех.
      Батраков  прадед не держал, работали сами. Но для пришедших комиссаров это не играло никакой роли.
      Первый раз в восемнадцатом физически семью трогать не стали. Просто выгнали всех из дому, а дом и имущество отобрали. На этом первое раскулачивание закончилось. Комиссары тогда были все свои,  деревенские,  не нашедшие себе места в жизни.
    - Из голодранцев, - как определил их социальный статус мой дед, -  бывшие соседи, в основном те, кто не хотел работать.
      А надо признаться, дед мой до конца своих дней имел чёткое представление о жизни. Он твёрдо верил в то, что добиться успеха  можно только личным трудом, каждодневным и тяжким.
      Отец мой, хотя и проработал всю жизнь каменщиком, уже не придерживался этого принципа.
    - Сапожник без сапог, - говорила о нём моя мать, - каменщик, а изба у нас почему-то деревянная и маленькая.
      Поэтому при случае она могла обозвать отца не только подкулачником, но и голодранцем,  в зависимости от обстоятельств и от количества  выпитого им. Если отец выпивал пару рюмок – то был подкулачником, а если пару бутылок, то однозначно – голодранцем.
      Но настоящий голодранец – это уже я. Я и сачковать люблю, и у телевизора полежать, и  по дому из меня помощник никакой. Зато я люблю пиво с селёдкой, чего дед Гришка себе не позволял никогда…
      Но…. рассказ сей не обо мне и не о моём поколении, а о моём деде. Посему я продолжу.
      В восемнадцатом году семью прадеда не уничтожили, просто всё отобрали,  а самих их выселили на суглинок недалеко от родной деревни. На дворе был сентябрь, на носу зима, и оказаться с десятью детьми в чистом поле – это было небольшим подарком от комиссаров.
      Но прадед унывать не привык и взялся за дело, засучив рукава. Работали все дружно, всей семьёй, как это и повелось испокон веку у настоящих русских людей.  Напилили леса, перетаскали его на себе на возвышенность и там, на новом месте, поставили новый дом.  Пока один на всех. Распахали потом землю, чистый суглинок,  и удобрили новый огород торфом, который тоже натаскали из близлежащего болота. Короче, в скором времени зажили, как обычно.  Пришедшие в 29-ом году комиссары снова были удивлены. Как это, у семьи прадеда – и опять всё есть.
      На этот раз раскулачивали без церемоний, загрузили всех в «столыпинский вагон» и отправили на верную смерть в Сибирь. Спасся только мой дед Гришка и его баба Фёкла, а так же двое их детей.  Прослужив пять лет в Красной Армии, дед демобилизовался и вернулся домой. К сорок первому году они с бабой  Фёклой снова отстроились и родили ещё четверых детей.
      В начале войны деда сразу призвали, и он в первом же бою попал в окружение, а потом в плен. Спасла его из плена обыкновенная русская женщина. Она принесла  гражданскую одежду своего убитого мужа и ещё один комплект от пропавшего на фронте брата и перебросила всё это через ограду сгрудившимся в кучу солдатикам.
Никто из них не хотел брать эту одежду, говорили, что не стоит замысливать побегов,  немцы и так им ничего не сделают. Дед Гришка не стал слушать этих речей,  переоделся в гражданскую форму и  заставил это сделать своего друга.  Вдвоём они и бежали.  Вернее, спокойно  прошли через КПП, охраняемый  полицаями, и подались в лес. Потом, через месяц, они вышли к своим.  Оставшихся в плену, немцы всех расстреляли. Поговаривали, что это сделали наши же полицаи, но по большому счёту, какая разница. Главное, что мой дед  Гришка спасся.
      Дальше он всю войну прошёл поваром. Победу встретил в Австрии, где и получил тяжёлое ранение.
    - Мы тогда выпивши были, - рассказывал он мне как-то об этом случае, когда я охаживал его веничком в нашей баньке.
    - Мы – это  я и спасшийся из тогдашнего плена мой друг. Мы так и воевали потом вместе с ним до победы. И вот наша лошадка с продуктами, - продолжал он взволнованно, - перепутала, где чьи окопы.  А может это мы со шнапсом переборщили, - добавил он виновато, - только немец из близлежащего окопа возьми да и чесани по нашей повозке из крупнокалиберного пулемёта. Мне две ноги прострелил, а напарнику моему в лёгкое попал и в плечо. Хорошо лошадь не задел, она, милая, нас и вывезла к своим. Слава Богу, выжили мы оба, но в лазарете пришлось поваляться нам почти по полгода. В ранах у меня черви завелись, я то уж немолодой был, - прибавил он.
      Мне было интересно слушать его.  О таких подвигах в газетах тогда не писали и ветераны при встречах не рассказывали. Особенно мне было приятно, что уже тогда мой дед был «немолодой».
    - Шнапсу в госпитале мы попили тогда вволю, - продолжал он свой рассказ, - у офицеров денежки водились, а я шустрым был, хоть и на костылях.  В ресторан недалеко, всего-то через дорогу, туда и обратно я в две минуты оборачивался…
      Вернулся дед Гришка с войны в сорок шестом и успел ещё соорудить с бабой Фёклой одного сына, последыша.  Непутёвого, как потом оказалось,  но об этом не буду.
      Возвращусь лучше к летним событиям 1984 года.
Я тогда приехал в свой очередной отпуск из Крайнего Севера на всё лето. На «Большую Землю», как мы тогда говорили. На севере я строил газопроводы,  монтировал турбины на компрессорных станциях. Отец мой потом всё удивлялся, почему это ему с матерью нет скидки на газ, если сын его, проработал  на Крайнем Севере, добывая этот самый газ,  больше десяти лет. И уж совершенно не понимал он, почему построенные когда-то сыном газопроводы, теперь  принадлежат Абрамовичу. Отец вообще думал, что в нашей стране ему всё принадлежит.
      Но тогда, летом восемьдесят четвёртого, до теперешних наших проблем было ещё ой как далеко. В тот год уродились яблоки: везде, и у всех.  Яблок было так много -  антоновки,  пепин шафранного, штрифеля, кандиля орловского, что их некуда было девать.
      После северной длиннющей зимы даже созерцать это великолепие  было приятным. Яблоки свисали с ветвей до самой земли, заборы препятствием не являлись. Наоборот, проходя мимо чьей-либо ограды, было кощунством  не сорвать парочку наливных яблок, свисавших из чужого сада и, вытерев их об штаны, не съесть.
      Деду Гришке на ту пору исполнилось 82 года. Яблоневый сад у него был громадным, а урожай выдался невиданным. Дед мой, вот молодец,  к тому времени  всё ещё не потерял своей коммерческой жилки.  Яблоки всей семьёй мы аккуратно снимали, а он их отвозил на лошади в небольшой телеге на заготовительный пункт. В тот день он делал уже третью ходку, когда ему сообщили, что его срочно вызывают в военкомат на комиссию.  Комиссия заседала уже третий день, она получила из архива документы и по ним присваивала бывшим фронтовикам инвалидности.
      Документы о ранении  деда Гришки тоже пришли и тянули они на первую группу. Их-то и должна была  рассмотреть вышеупомянутая комиссия при личном присутствии номинанта.
      Вот как потом мне об этом рассказывал мой знакомый подполковник, Аркадий Сергеевич, заядлый рыбак и просто душа-человек, непосредственный участник тех событий.
      Все ждали, рассказывал он, что сейчас в помещение вкатят в инвалидной коляске  дряхлого, выжившего из ума старичка, и потом ещё надо будет постараться помочь ему поставить подпись в нужной графе.
      А тут вдруг заходит пожилой крепкий мужчина с мешком яблок на спине, который, не спеша, осматривается, скидывает этот самый мешок на пол и обращается к комиссии с вопросом: тут ли, мол, дают инвалидности, и туда ли он попал???...
      Повисла долгая-долгая пауза. У многих членов  комиссии даже рты пооткрывались от неожиданности. Они многое повидали на своём веку, но такое лицезрели впервые. А дед Гришка смущаться  не стал и взял инициативу в свои руки, он даже попытался угостить комиссию яблоками. Надо отдать должное, никто из членов комиссии яблок не взял,  делать они это отказались наотрез, потому что многие вообще засомневались, тот ли это человек пришёл, который был так сильно ранен в далёком 45-м.
      Оказалось, что дед Гришка именно тот человек и есть.  И он даже  продемонстрировал свои шрамы всем желающим, задрав при этом  повыше обе штанины.  Инвалидность он всё же получил,  как это и полагалось по закону, а вот яблоки пришлось забрать обратно. Ему их даже помогли вынести и погрузить на телегу.
      Возвращался он с этим мешком домой через Верхний сад, где и встретил нас вместе с моей женой Алёнкой. Мы шли ему навстречу, направляясь на речку купаться. Ехал дед как-то криво, и за ним оставалась на земле длинная полоса. Поравнявшись с нами, он остановился, и я увидел, что у его телеги отвалилось колесо. Телега накренилась на одну сторону, и ось от сломанного колеса прочерчивала за собой глубокий след.  Дед Гришка обрадовался нашей встрече, соскочил с телеги и угостил нас яблоками.  В отличие от членов комиссии, яблоки мы взяли и с удовольствием съели. Похвастал дед также  и своей справкой об инвалидности, но о том, как её получил, упоминать не стал.   
    - Приходите лучше вечером, обмоем это дело, - пригласил он нас.  Мы дали добро и пообещали непременно прийти.
      Дед сел обратно в телегу и поехал дальше. А я ещё долго смотрел ему вслед и думал, какой же замечательный у меня дед. Настоящий герой.  Он прошёл всю войну и остался жив. Он побывал в плену, был тяжело ранен, но выздоровел и преодолел  все напасти. Он родил на свет семерых детей и тринадцать внуков, одним из которых я и являюсь. И вот теперь я во главе семьи, и теперь мне нести дальше факел его жизни…
      Я ещё раз посмотрел на удалявшуюся телегу и на тот след, который она оставляла. Это был отпечаток жизни моего деда на Земле. Пока я буду жить, я буду помнить об этом.
      Светлая тебе память, мой дед Гришка, Решетнёв Григорий Максимович.

P.S.
      Мой дед мог бы прожить лет сто, не меньше, но… но первой ушла баба Фёкла, и он  потерял всякий интерес к жизни. Последние полгода  он просто лежал, отвернувшись к стене, и почти ничего не ел.  В мир иной он отошёл спокойно через год после своей любимой жены в возрасте 89-ти лет…

                                           22.02.2015г


Рецензии
Виктор, искал рыбацкие рассказы, не нашел прочитал пару про жизнь У нас тоже огород был 30 соток и большая часть был под картошкой ТАК ЧТО ЗНАКОМЫ И ПРОПОЛКА и копка, Самой трудной бола уборка картошки само легко посадка, она делается по весне, когда еще прохладно.
С теплом-

Иван Наумов   13.07.2017 19:35     Заявить о нарушении
Рыбацкие рассказы, Иван, по всей видимости у меня впереди. В черновиках они уже есть, осталось подправить и выложить.
Спасибо за рецензию!
С уважением,

Виктор Решетнев   14.07.2017 16:05   Заявить о нарушении
А я из вчерашнего ответа вам, сделал новый рассказ "поездка за набором" Загляните.

Иван Наумов   14.07.2017 17:47   Заявить о нарушении
Там кроме этого, еще поездка на кирпичный завод перед самым дембелем

Иван Наумов   14.07.2017 17:50   Заявить о нарушении
На это произведение написано 13 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.