Провожая траурный кортеж

                               Смена времен – единственная надежда народа.
                               «О смена времен! О надежда народа!» –
                                из пьесы Бертольда Брехта
                                «Кавказский меловой круг» 

        Траурный кортеж, состоящий из автокатафалка премиум-класса с  выдвижным подиумом для  загрузки гроба  и нескольких роскошных автомобилей сопровождения, украшенных  венками, медленно и  зловеще выехал на главную улицу города. Он напоминал гигантского черного змея с большой головой – катафалком. На улице, перекрытой по такому случаю полицейскими, стало тихо: слышен был только приглушенный шум моторов дорогих автомобилей. Все пешеходы замерли, провожая взглядом ползущий похоронный кортеж.
        Возле автомобиля, припаркованного около кафе, стояли молодые люди, одетые в узкие брюки и белоснежные рубашки. Их солнцезащитные очки, казалось, недоброжелательно поблескивали. Один из них выдвинулся вперед и встал, скрестив руки на груди. По его непроницаемому лицу, тем более по глазам, невозможно было разобрать, какие эмоции он испытывает. Молча наблюдая за кортежем, он лишь шевельнул головой, прислушиваясь к разговору своих друзей.
       – Правят кто угодно: олигархи, семьи крупных чиновников, воры в законы, но только не правосудие, – подражая голосу покойного, сказал один.
       – Его многочасовые речи о прогрессе ничего не стоили по сравнению с двухминутным видео об издевательствах в тюрьме. Политика, на всех углах кричавшего об успехах, молниеносно выбросило за борт, – сказал другой.
       – Не было ни одного американского университета, в котором бы он не вещал о своих достижениях, – произнес молодой человек, повернувшись к своим друзьям...
       Владелец ресторана с черной повязкой на рукаве вышел на улицу и почтительно встал, рассматривая кортеж.
       «Кто сможет оценить его деяния? – подумал он. – Неужели все эти попрошайки, раздирающие бюджет? Они уже давно отучились напряженно работать и предпочитают лишь демонстрировать лояльность к властям. Курящие, пьющие, запойные, ведущие нездоровый образ жизни и имеющие наглость требовать от  государства первоклассные пенсионные и медицинские услуги».
       Он со скорбной миной смотрел на автомобили.
       «Что было до него? – размышлял он. – Закон джунглей, хаос, в котором процветали все эти рожи, раз в месяц  приходившие за данью в ресторан, а если здесь оставались пообедать, так лучше было бы сразу застрелиться...  Но многое так и осталось непонятным. Кто мы? Страна собственников или пролетариев? Почему у нас невозможно определить, что происходит? Борьба с коррупцией или передел собственности? Реформы  или дымовая завеса, чтобы все оставалось как есть?».
       Увидев последний автомобиль траурного кортежа, владелец  ресторана сделал рукой движение, напоминающее жест военного, отдающего честь...          
         Блистая изящными формами и полировкой, автомобили кортежа медленно двигались по главной улице города. В тот момент, когда кортеж достиг здания библиотеки, заведующая отделом античной литературы, дама с высокой прической, подошла к стеллажу читального зала, расположенному около окна. Увидев кортеж, она негромко произнесла:
         – Как я могла забыть, сегодня его похороны!
         Ее реплику услышал профессор N,  заканчивающий статью о демократических институтах Афин времен Перикла. Профессор подошел к окну и встал рядом с ней.
       – Мне немного жаль его, – сказала она, глядя на кортеж, – отличные фонды, компьютеры, электронная база, отремонтированные помещения и зарплата, не напоминающая  материальную помощь, появились при нем.
        Заведующая с умилением посмотрела на моложавого профессора, который взглянул на кортеж и протяжно произнес: «Да...». По его странной интонации нельзя было понять, соглашается он с ней или нет. Он сел за свой стол, где были разложены  ноутбук, ежедневник, записная книжка и старинный фолиант внушительного размера. Но продолжить работу не получилось: он никак не мог сосредоточиться. Профессор, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза и на мгновение представил себя в аудитории, переполненной слушателями, где все они, как две капли воды, были похожи на заведующую.
       «Вам не грозит, мои любезные, получить дубинкой от служителей закона по своим интеллигентным головкам на каком-нибудь оппозиционном митинге! – все более распалялся он, стоя на трибуне.  – Предполагаю, что вы скажете, когда вам зададут вопрос о том, куда делись его политические оппоненты. Находясь в благостной обстановке библиотеки, вы, скорее всего, приведете массу исторических аналогий со времен античности, когда заживо сжигали, замуровывали или четвертовали политических противников! – продолжал он греметь. – А он своих противников всего лишь отстранил от власти, выслал из страны или посадил в тюрьму, – мягко улыбнувшись, скажете вы. – Конечно, милейшие, сейчас другие времена! Все делается цивилизованно! Четвертование заменили авиакатастрофой, тайную организацию провокаторов и наемных убийц назвали Национальным информационным центром!  И после всего этого вы обеспечили ему вотум доверия в семьдесят пять процентов!».
       Представив это, профессор так разнервничался, что почувствовал, как кровь приливает к голове... Он посмотрел на портрет премьер-министра и усмехнулся: «Вместо того, чтобы считать религию обычным успокоительным препаратом без особенных побочных эффектов, он шагу ступить не может без католикоса».   
       – Вы сегодня в блестящей форме, – сказал добродушного вида пенсионер своему партнеру по шахматам, убирая ферзя из-под удара и чуть ниже опустив кепку на глаза. 
       Они с приятелем сидели на скамейке, играя в шахматы в небольшом сквере, который примыкал к центральному проспекту.
      – Вчера начал принимать таблетки для улучшения кровоснабжения, – ответил приятель, цепким взглядом охватывая шахматную доску. – Кстати, вам гарде!
      – Неужели? – добродушно воскликнул пенсионер, откидываясь на спинку скамейки, и, увидев кортеж, добавил: – Мне как-то не по себе наблюдать похоронную процессию... почему бы кортежу не проехать с большей скоростью, а не так, вытягивая жилы и действуя на психику тех, кто следующий в очереди на тот свет?
        Его приятель посмотрел на кортеж, быстро разглядел в толпе переодетых в гражданское секретных агентов и произнес:
      – Ралли «Президентский дворец – Пантеон»?
       Он представил, как несколько катафалков, грузно маневрируя, пытаются обогнать друг друга на повороте.
        «Каким образом боязливый обыватель может оценить эпоху генералиссимуса? – подумал он, жертвуя пешкой. – Как оценить правление, где были и гражданская война, и экономическое чудо, «каменный век» и технический прогресс? – мысленно спросил он себя, улыбаясь своему приятелю. – Что ему вообще известно, в отличие от меня, верующего только в справедливость в долгосрочной перспективе и в неизбежный идиотизм в краткосрочной? Он видит в событиях божественный замысел или провидение, тогда как они – всего лишь следствия тонких тайных операции». 
       – Кто этот странный тип в лохмотьях, около винного магазина? Видите того оборванца? Он держит хоругвь, а правой ногой топчет вроде бы головной убор... цилиндр? Что он хочет этим сказать? – спросил добродушный пенсионер.
         Его противник по шахматам оторвался от доски, посмотрел в ту сторону и произнес:
        – Сейчас такие времена, что сам черт ничего не разберет... Примат ментальности над западными ценностями?
         Добродушный пенсионер скривил рот, оценивая то отчаянное положение, в которое попали его шахматные фигуры.
        – Помните, когда женщинам запрещали кататься на велосипеде, появляться на улице без мужчины... за приталенные платья сносили головы? Многим было ясно, что это средневековье, но фанатики упирались, как сумасшедшие. «Эта наша самобытная культура – национальная идентичность!» – кричали они, – произнес добродушный пенсионер, прежде чем признать свое поражение...
       Визави добродушного пенсионера, укладывая шахматные фигуры в коробку, подумал: «Он прав, но все эти любители падать ниц,  поворачиваясь задницей к небесам, не только отсталые, но еще и агрессивные». Чуть помедлив, он произнес:
       – Согласитесь, – это неплохая зомби-мысль, выдать отсталость народа за его менталитет...
       Кортеж потянулся дальше, приближаясь к небольшой гостинице «Пале-Рояль», где парочка занималась тем, чем должны заниматься молодые люди, оставшиеся вдвоем в номере.
       – Иди сверху, – ласково сказал он молодой девушке, утонченной и изящной. Улыбнувшись, она начала приподниматься, но боковым зрением ощутила отблеск полировки лимузинов. Девушка посмотрела в окно и увидела автомобили кортежа.
       – Что там? – спросил парень.
       – Ничего любопытного, дорогой... Это везут того, кто предлагал народу религию и дутый патриотизм вместо процветания и удовольствий... но тебя должна интересовать только я, – прошептала она, – сейчас я задам тебе жару...
         Напротив драматического театра автомобили кортежа остановились на пару минут. Организаторы похорон решили таким образом подчеркнуть просвещенный характер правления канцлера и его страсть к театрализованным представлениям.   
        Щелкнула зажигалка. Король прикурил сигарету и глубоко затянулся. Они с Шутом, воспользовавшись перерывом в репетиции, курили  у служебного входа  в театр.  Презрительно оглядев автомобили кортежа, Король произнес:
        – Его предшественник, «вечный главнокомандующий»,  правил невероятно долго, но умудрился не выглядеть посмешищем… а этот же смехотворно быстро стал комическим персонажем.
      Шут несколько секунд разглядывал кортеж… Его мрачный взгляд и  нарисованная  до ушей улыбка жутко контрастировали между собой, придавая лицу зловещее выражение, и, честно говоря, глядя на Шута, меньше всего хотелось улыбаться.
       – История как вечная трагикомедия, Ваше Величество… Только в одном случае преобладает драма, а в другом – фарс... Генералиссимус был великим стратегом, он тонко умел подменить свою некомпетентность, приводящую к массовым жертвам, бесконечным чествованием «героического» прошлого…
      Шут повернулся к Королю:
       – Я слышал, что фильм... в котором вы сыграли августейшего поклонника известной балерины, не выпускают в прокат. Действительно, все так плохо?
       – Боюсь, режиссеру не хватит терпения объяснять чиновникам, что в искусстве возможны художественное преувеличение, вымысел... Да и вообще, если кто-то был канонизирован после смерти, это не значит, что при жизни будущий «святой» не ходил в туалет...   
       Автомобили одновременно тронулись с места. Король и Шут стали аплодировать вслед удаляющимся автомобилям... 
       Кортеж медленно выехал из подземного тоннеля... Натянув кепку почти на самые глаза и стараясь скрыть улыбку, он встал у пешеходного перехода, дожидаясь зеленого сигнала светофора. Повернув голову, он посмотрел на молодую женщину, с виду похожую на домохозяйку, которая утирала слезы: они лились так обильно, что ее платок можно было выжимать. «У нее в голове нет такой каши, как у меня, – подумал он. – Вначале нам внушали, что капитализм загнивает, потом сказали: "обогащайтесь", а теперь снова засомневались в буржуазных ценностях. Нет, все-таки лучше себя чувствуешь, когда нет иллюзий!». «Вообще, что за манера – всякий раз переписывать под себя идеологию, конституцию и историю», – посетовал он, равнодушно наблюдая, как хнычет домохозяйка...
       – Похоже, вы у нас давно не были, раз не знаете, что приезжему уже не нужно регистрироваться в комиссариате, – сказал таксист, остановившись перед полицейским кордоном.
       – Двадцать лет, – спокойно ответил пассажир в пальто и шляпе с короткими полями.
       – А почему? – удивился таксист.
       – А вот из-за него, – пассажир показал на траурный кортеж.
       «Я знал, куда ветер дует, когда ты распорядился вынести тело "отца народов" из Мавзолея, – размышлял пассажир, – тебе было плевать на миллионы замученных. Тебя волновала сама система, которую ты собирался отмыть, шельмуя "лучшего друга физкультурников". У тебя был выбор: либо признать систему гнилой, либо выставить на свет божий смердящую мумию фараона. Чем, собственно, ты отличался от предшественника? "Тройки" заменили психбольницами, а "волчьи билеты" стали виртуальными. Ты хотел осчастливить миллионы, но не смог добиться этого даже для своих близких, вынужденных искать счастья у "вероятного противника". Счастье не раздают, как продуктовые наборы, его добиваются потом и кровью. Его не выпрашивают, как потерявшийся мячик, человек должен заполучить его сам, не рассчитывая на партию и правительство».
        Кортеж остановился.  Большие лимузины медленно  поворачивали к кладбищу, с трудом вписываясь в узкую улицу. Около  т-образного перекрестка возвышалось  здание редакции. Прямая дорога на кладбище, преисполненная в прежние времена зловещим смыслом для журналистов, теперь служила неиссякаемым источником для ироничных  шуток. Рассматривая в окно траурный кортеж, главный  редактор политического раздела еженедельника подумал: «Уходит целая эпоха. Теперь другие времена. Депутат, которому припомнят эпизод двадцатилетней давности, когда он погладил в автомобиле коленку секретарши, может забыть о политической карьере. Премьер-министр, включивший в диссертацию два абзаца, не сославшись корректно на автора, вынужден уйти в отставку. Разве подобное могло быть при нем? Политик с огромным букетом цветов странным образом мог очутиться в канаве, свалившись с моста, тогда как в это время он должен был ужинать в кругу семьи... но этого никто не заметит». Он вернулся к рабочему столу и просмотрел свою статью – недельный обзор. Ему не понравилось название. Он стер прежнее название статьи и с силой ударяя по клавишам, написал новое: «Охота на ведьм!».
         Когда траурный кортеж подъехал к кладбищу, раздались звуки похоронного марша.


Рецензии