Вещий сон преподобного главки из Трубящего ангела

Ангел, наверное, лучше всех понимал, что предстояло совершить Кириллу и он послал преподобному старцу вещий сон.

 Привиделся Кириллу Ангел – гигант, облеченный сизым облаком и сходящий с голубых до глазной рези небес. Лицо архангела напоминало рыжий шар солнца. Расставленные широко ноги херувима горели столпами огненными. Над головою ангела висела похожая на раскрашенный языческий лук радуга, один конец которой упирался в восточные земли ливонских рыцарей, а второй – буравил за Волгой западные владения Золотой Орды. Ангел держал в вытянутых руках тяжелый свиток бумаги, покрытой кожаным переплетом. Свиток был плотно прошит золотыми нитями и скреплен тяжелой сургучной печатью. Глаза ангела сверкали, что твои молнии. Правую ногу ангел небрежно воткнул в океанскую бездну, а левой легко оперся на скалистые горы с шапками вековых ледников. В таком разбросе ноги небесного вестника напоминали гигантский циркуль архитектора - конструктора, собирающегося перепланировать окружающий ландшафт.

Покачавшись из стороны в сторону, ангел откашлялся на манер академического баритона и так громко рыкнул, словно был первым зверем пустыни, а не божьим ангелом.
Ангельскому рыку последовало семь раскаленных громов. Причем каждый гром, как школярские семинарские ноты, имел свой тембр голоса. Это было как семь голосов – каждый со своею речью. Кирилл, не успев вникнуть в суть громовых звуков, явственно разобрал прозвучавший откуда-то выше головы ангела восьмой голос как ноту над нотами, как гром над громами, как сущее над сущим. Кто это? И почему он советует скрыть, что говорили преподобному эти семь громов? Но ангел, явно упорствуя, прижал свиток к груди и заговорил от имени Живущего во веки веков, от имени Творца неба, земли, моря и всего, что содержится в них. Из его слов становилось ясно, что пришло время вострубить седьмому ангелу.

 А еще он сказал, что когда ангел вострубит, то свершится тайна Божия, о которой благовествовал Всевышний рабам своим пророкам. И вновь Кирилл услышал с неба голос, призывающий его подойти к ангелу, стоящему на скалах и в океане, и взять свиток бумажный. Не имея сил ослушаться, подошел Кирилл к ангелу и попросил свиток. Ангел не удивился, но поставил условие: съесть свиток, каким бы он не был горьким во чреве и сладким в устах старца. Кирилл дал согласие, взял из рук ангела и целиком съел свиток. И оказался тот свиток сладким в устах его, как мед, и горьким, как полынь, во чреве его.

Ангел одобрительно кивнул преподобному и молвил: «Тебе надлежит теперь пророчествовать о народах и племенах разных, языках человеческих, нравах людских и царях многих, коими полна земля русская».

На прощание ангел вручил Кириллу трость и сказал, что этой тростью ему следует измерить храм Божий, который он воздвигнет в северных землях, жертвенник храмовый, который наполнится молитвами иноков, и рабов божьих, что будут небесными трудниками во имя Отца, Сына и Святого духа. Дал еще две маслины. «Зачем они мне?» - удивился Кирилл. «Маслины – это суть два светильника, стоящие перед Богом земли и если кто захочет тебя и твою братию обидеть, то огонь выйдет изнутри их и пожрет врагов твоих. Они (маслины) способны затворить небо, чтобы не шел град и снег в дни сбора урожая, умиротворить недругов в дни пророчеств и молитв, превратить воду в кровь, а кровь в воду, поразить землю язвою или отвести мор. В маслинах заключены души пророков. Храни их и учись у них, чтобы спасти спасающихся».

Кирилл хотел уточнить у ангела сроки, но тут ему явилось новое знамение – женщина-солнце, стоящая на луне и обрамленная венцом из двенадцати звезд. Женщина несла во чреве своем ребенка, который в муках выходил на свет. За женщиной, свергая хвостом звезды с неба, увязался красный дракон-людоед с семью головами в коронах золотых и приготовился пожрать еще не родившегося младенца мужского пола, которому по пророчеству надлежало стать пастырем человеческим. Но тут вмешался самый старший ангел Гавриил.

 Призвав ангелов своих, обрушился архангел Гавриил на дракона и его войско и низверг нечестивых с неба. Разбежались звери по земле с тем, чтобы все им поклонялись. Кто не поклонялся, того убивали. На остальных господ и рабов, оставшихся в живых, наложил дракон сатанинское тавро и только им разрешил вести торговлю и промыслы иметь. Тавро было именем зверя и числом шестьсот шестьдесят шесть. «С ними бороться тебе как Господь наш наказал» - услышал, просыпаясь, Кирилл. «Смогу ли, подумал Кирилл». «С божьей помощью и радением иноческим сможешь». «А болезнь?». «Помолись Господу и хворь отойдет от тебя».

 - Господу Богу нашему по – мо - лим - ся, - услышал Кирилл, еще не совсем очнувшись от сна, и зашевелился на своем одре. Пестемьяна, заметив пробуждение преподобного, бросилась к ложу больного и помогла приподняться:
 - Вставай к столу, отче, я помогу тебе.
 - Слаб я еще, дщерь моя, не осилить мне трапезы.
Отец Пестемьяны, Будилко, окончив молитву, поспешил дочери на помощь. Вдвоем они бережно приподняли Кирилла и усадили на кровати. Потом, дав передохнуть, подхватили больного под руки и повели к столу. Посреди горницы Кирилл попросил остановиться и отпустить его.

- Запрокинешься, как давеча, - запротестовал Будилко, напомнив преподобному как тот упал при недавней прогулке по двору. Но Кирилл настоял на своем, и отец с дочерью отпустили его, став наготове рядом. Опасения были напрасны: больной не только не упал, но, сделав несколько уверенных шагов к киоту, стал перед образом Божьей Матери с младенцем Иисусом и горячо зашептал молитву. Маленький фитилек лампады, почувствовав живое дыхание человека, колыхнулся из стороны в сторону и приятно запах, словно миро источая из лампады. Тени пробежали по углам избы и пропали, освобождая место свету, который исходил от ликов Девы Марии и Христа. Кирилл несколько раз глубоко поклонился, потом выпрямил спину и оглянулся на своих избавителей. «Слава тебе, слава тебе, Господи!» Лица Будилко и Пестемьяны сияли не хуже света в слюдяном окошке избы. Теперь можно было не сомневаться в полном выздоровлении преподобного. Одно только жаль: покинет их добрый человек, ставший им вместо родного.

Угадав мысли своих благодетелей, Кирилл, грустно вздохнув, сказал:
 - Мне жалко вас оставлять, но надобно долг свой исполнить и послужить во славу Отца нашего небесного.
 - Погодь, отче. Слаб ты еще на переход. – Будилко вытер набежавшую слезу рукавом кафтана. – Садись с нами вечерять, отче. Баснями соловья не кормят.
Сели за стол. По древлему русскому обычаю трапезничали так чинно и тихо, что мышей было слыхать в подполье. Поели, опять помолились и только тогда продолжили беседу.
 - Будилушка, вечер не заря. Не след перечить промыслу божьему. Сказано – сделано. Назавтра седлай мне лошадей.
 - В какие края путь держать будешь?
 - На Белозеро наказано идти. Там старец Ферапонт меня дожидается.
 - Знамо мне. Края дальние, заповедные. Там, сказывают поморы, гора одна чудная есть. Маура прозывается.
 - Маура, сказываешь?
 - Истинно Маура. На той Мауре Дух Божий чудеса творит.
 - Чудеса?
 - Вот те крест! – обиделся Будилко – Не веришь, отче?
 - Верю и верую, сын мой. А нет ли на той горе камня с этот стол? – Кирилл постучал по большому обеденному столу.
 - Откуда про камень знаешь?
Кирилл, словно не слыша вопроса Будилко:
 - На закат солнца с той горы открывается долина озерная и зело красная. С тучными землями и водами рыбными. Реками молочными и берегами кисельными. Птицы по той горе ходят райские и цветы цветут палестинские, каких более нигде нет в краях мразных и хладных. Звери там вольно гуляют и твари всякие бродят и ползут. Места хватает вольному хлебопашцу и лесному бортнику. Но мир сей сиротский и не присмотрен православно, а потому нуждается в слове божьем и деле праведном…
Будилко и Пестемьяна молчат, в удивлении широко раскрыв глаза. Им кажется, что Кирилл, еще не совсем отошедши от болезни, бредит. И они сочувственно поддакивают отче. Слезы блестят у них на глазах, что не укрывается от зоркого глаза преподобного:
 - Сумлеваетесь, дети мои? Думаете, уж не помутился в болезни рассудок болезного гостя вашего?
 - Батюшко, - возражает Будилко, да как ты посмел такое про нас замыслить? Мы всей душой внимаем и верим тебе.
 - Вижу, червь сомнения гложет вас. И не спорьте! Но, дети мои,  видение было мне в монастыре Симоновом. И узрел я во сне как наяву гору ту без названия и пустынь вкруг нее. Сам отче Сергий Радонежский много раз повествовал нам, молодым инокам, о Лукоморье заповедном, где в райских кущах ангелы живут и праведников к тому ж поджидают. Где нет ни ливонина, ни свена, ни татарина, ни болярина, ни смерда, а есть божья благодать и подвиг денный и нощный во имя Господне.
 - Отче, мало ли пустынь по Руси, да и гор с озерами и реками?
 - Ты прав, Будилко. Великое множество пустынь и гор по святой Руси, да мало мест священных, таких, чтобы сама Божья Матерь указала и велела там основать чертог Духа Господня.
 - А камень, отче?
 - Что камень – возлежит сей камень поверх той самой горы. Виделось мне: стою я на том камне голыми ногами, а ступни как в тот воск пчелиный погружаются - в твердь гранитокаменную…
 - Не можно, отче, чтобы человек в твердый камень погружался!
 - Ах ты, Фома неверующий! Ты верь, раз глаголю тебе и зри в корень: отчего мои ноги погружались в камень.
 - Так отчего, отче?
 - Во мне тогда, как и в тебе ныне, веры мало было… На гран один. Вот отчего.
 - Так и в камень бы врос?
 - Истинно бы врос, коли верой не укрепил бы душу…
Пестемьяна вдруг заплакала.
 - Не плачь, дщерь моя, в камень обращаются только не уверовавшие в Отца небесного.
 - Отче, все равно страшно.
 - Страх не тот, что снаружи, а тот, что нас, аки червь яблоко, изнутри точит.
 - А яблоко, что это за штуковина такая? – удивляется Пестемьяна.
 - Плод такой.
 - Большой?
 - Большой.
 - Больше чего?
 - Больше ореха лесного.
 - Сладкий?
 - Как мед, - после недолгой паузы отвечает Кирилл.
Вот бы попробовать! – Пестемьяна закатывает глаза и загадочно, совсем не по – детски, ангельски улыбается…




Рецензии