Тюремное детство Иринея главки из Трубящего ангела

Дело, совершенно очевидно, принимало серьезный оборот. Иринеем не просто заинтересовались, но на него обратили внимание на самом верху силы, игнорировать которые или водить за нос было бы себе дороже. Ириней, взвесив все и осознав, что ему никак не уйти от ответов на вопросы Будимира наконец решился рассказать все. Начал он со своего далекого детства.

Первые его воспоминания выхватывали из глубины лет похожие на крепость Бастилию башенки здания советского пенитенциарного учреждения. Часть женской зоны была отведена под «детгородок». Тюремный дворик на треть был отгорожен и превращен в детскую игровую площадку, где он с такими же маленькими зэками играл во влажном от частых северных дождей песке, пока их матери отрабатывали положенную дневную норму на лагерной швейной фабрике.

К концу дня измученных стахановской нормой мамаш приводила строем в мамский барак грудастая и голосистая контролерша, любившая своей увесистой пятерней шлепать детей по попкам, приговаривая: «Растешь, бандитское отродье! Ну-ну». Жабоподобная физиономия той служивой женщины потом долгие годы будет большим чудовищем являться в неспокойных снах Иринею, чтобы не забывал свое «счастливое» лагерное детство. Но и оно казалось раем по сравнению с детдомом районного собеса в далеком городишке Тотьма Вологодской области, куда он попал на пятом году своей несознательной жизни.

Ночь, когда его отрывали от мамки, Ириней запомнил на всю жизнь. Но события отпечатались в памяти как-то странно. Во – первых, запахом – прогорклым ружейным маслом, свежим сапожным дегтем и человеческими испражнениями. Во-вторых, звуками - клацанием затворов карабинов, скрипом продавленных сеток солдатских коек, хрустом деревянных нар, хриплым лаем караульных собак и отрывистых команд, но самое главное – звериным воем мамок, которых внезапно и насильно, как при хорошей войсковой операции разлучали с трех, четырехлетними детьми без всякой надежды когда-нибудь свидеться.

«Обкормышек мой, обмылочек! Сыночек мой! Да за что же меня разрывают с тобой? Нет такого в моем приговоре! Нет никаких у меня сил, чтобы вынести нашу разлуку! Не забирайте солнышка у миня! – со звериным ревом кричала простоволосая, патлатая тетка, обнимая сапоги контролеров. – Пуститя!» Тетку сноровисто сшибли прикладами на скользкий от детской мочи и материнских слез пол мамского барака и деловито отсекли от всех отобранных как на этап, сбившихся в трясучую кучку вмиг осиротевших деток.

Одну голосившую мамку не могли оторвать от маленькой девочки до тех пор, пока прикладом не рассадили лоб несчастной. Даже без сознания женщина продолжала хватать воздух своими худыми, похожими на синюшные куриные лапки руками. От ее рук разбегались по бараку страшные тени, пытаясь схватить лагерную администрацию за горло.
Маленьких узников выводили на тюремный двор, окружив плотным кольцом надзирателей. Акция близилась к концу, когда, вышибив стекло, вместе с оконной рамой и решеткой вылетела на плац соседка по нарам тетя Клава. У нее отобрали сразу двоих - близняшек Борьку и Славку. Ириней видел уже из грузовика, куда их усадили для перевозки на станцию, как тетка Клава побежала за Черным вороном и, не догнав автозак, успевший покинуть лагерную зону, бросилась на колючую проволоку заграждения и неловко повисла на ней большой подстреленной вороной: забор был под высоким напряжением.

Еще Ириней хорошо запомнил, что Протогена, его родная мать, при вертухайской облаве не проронила ни слезинки. Она молча одела сына во все теплое, повязав на грудь свой тонкий оренбургский платок, тщательно укрываемый от частых лагерных шмонов. Обняла крепко, поцеловала в лоб как покойника и перекрестила напоследок: «Не забывай свою мамку. И помни, у тебя есть старший брат». Больше они никогда не виделись. Ему предстояло пройти через советский детдом – младенческий Гулаг и испить до дна свою сиротскую чашу. Но ни мать, ни старшего брата он никогда в жизни больше не встречал.
 - Ты зачем все это вспоминаешь, солдат? – прервал Будимир Иринея.
 - Для полноты картины, Ваше величество.
 - Издеваешься? Я то причем?
 - Так и Николай, царство ему небесное, Второй, с 1904 г. говорил, что он любит русский народ и желает лично устраивать жизнь простого мужичка. При георгиевском награждении на плацу троекратно лобызал в уста и напутствовал смельчаков столыпинских отрубов при их добровольной отправке в Сибирь.
 - Николай Второй! Тоже мне хватил! Где тот Николай и где я? Ведь никакого сравнения. Какие тебе отруба, если мы распахнули рынок землицы: приватизируй – не хочу. Выкачивай нефть-газ  по - самое что ни на есть не могу. Одним словом, земля – крестьянам. Фабрики - рабочим.
 - Добавьте через запятую, Ваше Величество: «способным эти землю и фабрики приватизировать».
 - Вот я и говорю, что ничего в России за семьдесят четыре года советской власти не изменилось.
 - Например?
 - Например, тот же Санкт-Петербург – раз. Храм Христа Спасителя опять же – два. Люди, а люди? Ты только взгляни – сколько у них христианской чистоты и кротости в глазах – три! И это далеко не все!
 - Ой ли? – Не согласился Ириней. – Это лишь на поверку тот же славный город – столица, город-музей, город-призрак. Та же многострадальная страна, те же богоспасаемые православные и прочие малые народы, жаждущие какой-нибудь справедливости и всхожего хлеба. Те же вороватые холуи в позолоченных ливреях вокруг трона, то же подобострастие и страх в холопских взорах. Тот же пир во время чумы. Старухи процентщицы в мужском обличье молодых банкиров. Раскольниковы с автоматическим оружием на подходе. Чичиковы в олигархах. хлестаковы, ноздревы и маниловы в думе и правительстве. Жандармские красавцы с гордой осанкой на нестерпимо белых конях. Дорогие продажные женщины ослепительной красоты и вольностью в манерах. Клопы под обоями на Парковой. Тараканы в известной квартире на Гороховой. Коты и крысы в бойлерной Зимнего. И еще много чего такого, что просто служит продолжением Российско-советской империи. Разве я не прав, Ваше царское, извините, императорское Величество?

 - Ерничаешь, солдатик! Да Бог с тобой!
 - Какое тут ерничество, когда телега пополам и кучер вдребезги!
 - Уф! – выдохнул Будимир. - Ну, ты, полегче, хоть и сослуживец! Эка хватил: холуи у трона! Тараканы на Гороховой! В голове у тебя тараканы, солдат. – Хотя… - Будимир приложил палец к губам. – А это, пожалуй, идея!
 - О чем это вы, Ваше Величество.
 - Не о чем, братец ты мой, а о ком!
 - Братец? Не хотите ли вы сказать, что…- Ириней не смог продолжить.
-Есть такое соображение, что мы – родственники.
-Откуда.
-Недавно спецслужбы надыбали документы некой гражданки  Данилевской.
 -И что?
-Там, у нее в личном деле, три сына записаны.
-И что?
-А то, что твои данные полностью совпадают. Старший сын записан со слов, а у младшего только имя указано.
 -И что?
-Имена редкие, как у нас с тобой.
-И что?
-Тьфу ты: заладил свое «и что?»,  «и что?». Важно то,  кто оказался старцем.
 - Ну да! Именно о старце я и подумал.
 - Не догадываешься?
 - Нет. Возродить хотите? А что? Идея! Есть  подходящая кандидатура?
-Есть!
 - Это ж кто такой?
 - Андрей! – позвал Будимир. На его голос совершенно внезапно последовало явление очень знакомой по криминальной хронике прошлых лет личности. – Присядь, голубчик. Нам надо обстоятельно с тобой поговорить.
 - Чикатило! – Ириней не верил своим глазам. – Но ведь тебя того… Расстреляли. Еще при Горбачеве. Как же?
 - Как воскрес? – Приглашенный повел плечами. – Доктор Лев Аронович и одна дамочка помогли мне.
 - Уж не Ирина? – неожиданно для самого себя выпалил Ириней.
 - Вам откуда известно? И так к ней обращались.
 - Так она?
 - Она. Только у нее не одно имя.
Будимир, почувствовав подвох, перебил Чикатило: «Экий ты фантазер, Андрей, что-то ты раньше мне об этом ничего не сказывал?»
 - Так и не спрашивали! – парировал Чикатило.
 - Насколько я знаю, согласно уголовно-исполнительному кодексу после исполнения наказания в виде смертной казни врач констатирует смерть, а не воскрешает.
 - А он и констатировал. Потом приватно за конвертируемую валюту выпросил мое тело для опытов.
 - Это прямое нарушение закона.
 - Карлу начхать на закон и раз плюнуть.
 - Кто такой Карл?
 - Не велено, папа, говорить.
 - Это мне - то не велено! Кем?– зарычал Будимир. – Назови имя этого потрясателя устоев империи.
 - Анастасия Николаевна… То есть при первой встрече ее называли Ириной.
 - Кто называл?
 - Карл, Лев Аронович и Сильвестр. В общем, все.
 - Гм, - имя и обстоятельства, связанные с ним явно озадачили Будимира. - Она? А откуда ей? А Ирина – это как? Потом какие-то карлы, львы и сильвестры. Вот так шобла, прости Господи!. Да-а-а-а. Ну, ладно, мы с нею сами по-домашнему разберемся.
 - Вызывали зачем, папа?
 - Молодец, што напомнил. – Будимир встал и подошел к Чикатило. Наклонился к Чикатилову уху и что-то быстро зашептал, закатывая глаза и прижимая руки к груди.
Чикатило, спокойно выслушав Будимира, вдруг коброй взвился из кресла:
 - Не смогу! Избавьте, папа! Какой из меня старец!
 - На Белый Лебедь или на Вологодский Пятачок захотел вернуться?
 - Папа, Бог с тобой! Только не туда!
 - Туда и отправлю! Вологодский конвой шутить не любит!
 - Все сделаю, папа, но на особый режим более не вернусь!
 - А тебя никто и не спросит! Сразу бы так. Другой вопрос: какой из тебя старец, если ты ярый греховодник и злодей?
 - В прошлом, в прошлом, папа! Я перед кончиной раскаялся в содеянном, а искупив смертию грех, служу Господу нашему, ибо сказано у апостола Павла в послании к римлянам: «Как предавали вы члены ваши в рабы нечистоте и беззаконию на дела беззаконные, так ныне представьте члены ваши в рабы праведности на дела святые…»
 - А-а-а… Представил?.. А ты как думаешь, Ириней Михалыч, потянет этот бывший раб всесоюзного греха на всероссийского старца?
 - Я не специалист в подобных вопросах, но у меня есть кое-какие соображения, - ответил Ириней.
 - Интересно, выкладывай!
 - Есть в нашем городе почетный прихожанин Георгий Власыч. Мне ведомо, что по прежнему роду занятий ему и старцами приходилось заниматься.
 - Так, так! Слышал, Андрей! Пойдешь на выучку к этому, как его? – Власычу. Свободен!
 - Слушаюсь! – Чикатило, утерев одинокую слезу, ловко на военный манер щелкает каблуками и направляется к выходу, распространяя вокруг едкий запах дорогих гаванских сигар и ливанского мускуса.
-Андрей, то есть отец Григорий, тормозни!
-Слушаюсь. –Чикатило останавливается.
-Повтори, что ты мне поведал о братьях.
-Есть.- Чикатило, то есть старец Григорий, возвращается и, присев на стульчик у трона, рассказывает,  как на одной из пересылок надзирающий прокурор предложил ему оказать услугу государству и выведать у одной особы тайну взамен на амнистию.
-Интересно? – Будимир толкает Иринея.
-Дальше-то что?
-Поместили меня в один с женщиной вагон-зак и заперли. Но самое интересное, что ни она мне исповедывалась, а я ей.
-Это как? –глаза Иринея засверкали.
-Она оказалась такой силы воли, что я плакался ей в жилетку. Про свою жизнь. Ничего, Протогена, так звали женщину, ничего про свои воровские дела не открыла мне.  Но кое-что про свою жизнь рассказала. – Ириней напрягся. – И что у нее было аж три сына. Но всех она родила в тюрьмах. Старшего и младшего забрали младенцами. Она только и упросила начальство, чтобы им обоим  оставили данные родной матерью имена и ее собственное отчество.
-Какие имена?
-Старшему она дала имя, - отец Григорий замялся.
-Говори, что там! – приказал император.
-Старшего она нарекла Будимиром. С фантазией была лялюшница.
-А младшего?
-Младшего –Сильвестром.
-Так и что? – Ириней еще сопротивлялся. – Мало ли на Руси православной Будимиров да Сильвестров?
-Мало ли много ли, но по среднему, солдат, у нас есть полная информация.
 -И кто он?-спросил Ириней, чувствуя подвох.
-  Ты, брат, Ириней!
-Дела! Так они –мои братья единоутробные.
-Не они, а мы, Ириней! – император обнимает бизнесмена. – Но у меня есть просьба.
-Дела-а-а! –Словно не понимает Ириней. –Какая просьба.
-Давай пока все оставим по-прежнему.
-Так…
-Так надо, – к Григорию: свободен, отче.
-Есть. – отец Григорий направляется к выходу.
Будимир вдогонку бросает: - Маме ни слова, понял, гусар!
 - Есть! - изгибаясь на сто восемьдесят градусов, кланяется Андрей и пропадает за дверью каюты.
Пришла очередь удивляться Иринею. «Вон как у них, оказывается, все завязано. А Ирина совсем неспроста при нашей встрече так меня озадачила, сука в ботах! В ней и впрямь что-то нечеловеческое проступало. Да Ирина ли то была на самом деле? Какая еще Анастасия Николаевна? Да еще брат император!
 - Ай да Тася! – присвистнул Будимир.
- Она же принцесса Анастасия Николаевна, она же президент акционерного общества «Вечность» Ирина Божко, она же вор в законе Двустволка, она же….
 - Заговариваешься, Ириней Михалыч?
 - Никак нет, Ваше Величество.
 - Ты что-то знаешь об этой женщине?
 - Кое-что…
 - Поведай, но только не здесь, - Будимир приложил палец к губам. – У этих стен могут быть уши. Давай-ка, дружище, мы с тобой инкогнито прогуляемся по столице.
 - С удовольствием.
 - Сначала переоденемся как-то нейтральней.
 - А у меня…
 - Не беспокойся, - перебил Будимир Иринея, - и тебе подберем что-нибудь.
Будимир с явным удовольствием сбросил с себя царское облачение и обрядился в серую ветровку, потертые джинсы и бейсболку с козырьком, напоминающим клюв пожилого баклана.
Иринею досталась бэушная кожаная косуха, черные джинсы и мягкая фетровая шляпа аля-Боярский.
В качестве обуви оба выбрали удобные кроссовки фирмы «botas».
Как заговорщики они незаметно покинули яхту и без соглядатаев углубились в городские кварталы старого Петербурга.
Ириней рассказал Будимиру о встрече с Ириной на освящении храма и о ее необычном предложении. Потом подробно передал разговор с Двустволкой о Протогене.
 - Кажется, теперь понял! – вскрикнул Будимир.
 - Что, Ваше Величество!
 - Брось меня так высоко величать, солдат! Мы снова с тобою в одном строю! И, видит бог, братья!
 - Не понял?
 - Поймешь… Позже. Давай сходим в Исаакий. Когда еще приведется так свободно по любимому городу погулять.
 - А давай, командир! – согласился Ириней, радуясь доверительному тону Будимира. И добавляет: -Брат!
И они как когда-то в афганских горах Гиндукуша, незаметными, почти козьими тропками просочились на Невский.
Ангел понимал, что скоро потеряет братьев сослуживцев из виду, и срочно приказал петропавловскому ангелу вернуться на место. Сам же последовал за углублявшейся в город парой своих подопечных...

Продолжение следует...


Рецензии