На берегу Оки главки из Трубящего ангела

- Вставай проклятьем заклейменный // Весь мир голодных и рабов…, - огласил хорошо распетым баритоном отец Григорий патриархальные окрестности Нижегородского кремля, пытаясь подпрыгнуть под вытянутую каменную руку гражданина Минина.

 - Гляди - ко, братцы, да у попа чум-то пое-ха-ал! – Двое рослых автозаводских рабочих, одетых в просторные блузы времен Парижской Коммуны,  встали на защиту памятника героям Смутного времени. – Изыдь, поп, подале от русской святыни- и -и!
 - Не лап - а -ай! – огрызался священник, прорываясь к скульптурной группе. – Он – там!
 - Хто, рясополый? – не отступали мужики.
 - Папа наш!
 - Ха! Ха! Маму забыл!
 - И мама тоже.
 - Иде? – мужики от неожиданности ослабили хватку. – Глюкуешь, отче!
 - Да вы зорче, зорче-то вглядитесь-ко!
 - А и впрямь князь-то не князь! – завопил в толпе самый высокий мужичонка  в кожаном фартуке поверх заводского облачения. – Он, как ни есть и будет – она – баба- то есть! Глядь -ко, честной народ!

Праздно гуляющие на берегу Оки нижегородцы, привлеченные возбужденными голосами, стали проворно стекаться к монументу. Удивленные необычным видом памятника, горожане широко открытыми глазами уставились на непривычные образа былинных героев.
 - Га-га! Гляди-ко: да у князя титьки выросли!
 - Не кощунствуйтя, право – слав – ны - я - я!
 - И патлы! И патлы-то до самой -й - й…!
 - Чур, нас, грешных! – из толпы выделился древний старичок, одетый в измазанное отхожими городскими местами рубище, и завертелся волчком на мостовой. – Га-га-га! Бу! Бу! Бу!
 - Лешак! Лешак! Вали его! – кто-то попытался зацепить старичка крючковатою ручкой от китайского зонтика. Но старичок- луна, раскрутивших до оборотов хорошей динамо-машины, блызнул искрами по кремлевскому газону и пропал, оставив запах паленых волос.
 - Ловкой!
 - Бей в колокола- а - а! – раздался одинокий вопль.
Но до колоколов дело не дошло. Рассерженные неожиданно разгоревшейся сварой старики били сучковатыми костылями по щербатой  мостовой, угрожающе приближаясь к иеромонаху.
 - Кипит наш разум возмущенный  // И в смертный бой вести готов… - воодушевился отец Григорий.
 - Хорошо поет! Как наш протоиерей! – трижды перекрестилась старушка в старинном кокошнике, вышитом аккуратным красным крестиком.
 - Не лезь, бабка! – наддали рабочие.
 - Придержите попа!
 - Не тираньте батюшку!
 - Дайте болезному хоть слово сказать-то! – выкрикнули из толпы.
 - Чегой - то он скажет, если  он – переодетый шпиен! Бгы! Бгы!
 - Да не переодетый я! – пробовал возразить отец Григорий.  – И ни какой ни шпиен.
 - А какой же ты?
 - Православный!
 - Мы про одежу, а он про Фому да Ерему! Вали его!
Но толпа не успела. Отец Григорий очень ловко для своих лет подпрыгнул и оказался прямо на руках у гражданина Минина, который, откачнувшись от неожиданности, едва не сошел с пьедестала. – Все шалишь, отче! – От неожиданности у батюшки случился приступ кашля. – Али не признал!
 - Папа! Как не признать! Мы же недавно с тобою вместе в Москве были-и -и!
 - Были да сплыли!
 - Ка-а -к!
 - Ух, и тяжел ты, отче!
 - И мама здесь!
 - Куда ж нам без мамы-ы-ы!
Анастасия улыбнулась своими бронзовыми чертами лица: - Монады они и есть монады. – Теперь принцесса говорила чисто: не шепелявила, не картавила и не гундосила. Скорее всего, что сказался благодатный волжский климат, а тут еще такое жаркое лето и затяжная сухая осень. Но и этого, понимал Григорий, было мало для такого чудесного преображения.
 - Верно мыслишь, отче! – Анастасия как всегда ловко угадала чужие мысли.
 - Да я что, матушка-а-а, я так рад, так рад!
 - Надо торопиться!
 - Куда, матушка?
 - Домой.
 - Домой?
 - Ну да.
 - В Кижи?
 - В Кижах пусть память живет, а нам, - Анастасия повела плечом в сторону Будимира, - в Кремль!
 - Так мы и так в Кремле.
 - В Кремле да не том!
 - Матушка, а в том Кремле - поляки!
 - Радзивиллы?
 - Оне.
 - Дак мы их вон попросим  со святой земли.
 - Воистину, матушка. Только с этими – то что? – отец Григорий показал клином бороды на бурлившие у подножия людские потоки.
 - С собой прихватим.
 - Всех? Куда их, полоротых?
 - Ты не прав. Они - граждане!
Отец Григорий опасливо покосился вниз: там было неспокойно.  – Н    да!
 - Сбивай попа со святого места! – растревоженным ульем гудела толпа нижегородских граждан.
 - И на Казанский тракт его!
 - На казан  с кипяточком-ом!
 - Сарынь, братва!
 - На кичку, славяне! – словно разинцы или пугачевцы горожане выкрикивали  грозные лозунги. На многих были красные атласные рубахи с гвоздиками, вдетыми в петлицы.
 - Что же нам? – отец Григорий прижался к бронзовой груди Будимира. – Погибнем все, как ни есть, папа!
 - Не сгинем, весело подмигнул Будимир бронзовым глазом. – Вот полночь настанет, и тогда сойдем на землю.
 - Свят! Свят! Свят! – отец Григорий стал белым как полотно: ему показалось, что он имеет дело вовсе не с Будимиром и Анастасией, а с нечистой силой.
 - Ты не прав, отче, вновь угадала мысли Григория Анастасия. – Мы – и есть мы – те самые, которых ты знал раньше, но заговоренные.
 - Сглаз на вас?
 - И сглаз тоже.
 - Не Карла ли дела?
 - Откуда знаешь имя?
 - Были дела, - уклонился Григорий.
 - Его. Будь он неладен.
 - Что же нам делать?
- Ночью пойдем.
 - А утром снова сюда?
 - Ты что предлагаешь?
 - Карла нейтрализовать.
 - А где он?
 - По данным Тираспольского ГРУ – в Париже.
 - Чего это он там забыл?
- Забыл? Он никогда  ничего не забывает.
 - Что же он делает в Париже?
 - Там у него натуральная лежка.
 - Лежка?
 - Ага. В Великой ложе Востока.
 - Отче, но в таком случае тебе придется одному отправляться в Париж. Справишься.
 - Где наша не пропадала! – Отец Григорий приподнялся.
 - Не торопись.
 - Они меня достанут скоро.
 - Не бойся.
 - И что им помешает?
 - Увидишь… Слушай. В Париже наш брат Ириней.
 - Ириней? Тот самый?
 - Тот.
 - Мне надо будет найти его.
 - Найти мало. Тебе предстоит вывезти его из-под носа ушлых каменщиков.
 - Вывезу. При Александре Федоровиче и не такое вытворял…
 - При Александре Федоровиче? Керенском? Значит, в полынью другого скинули?
 - Ага.
 - Как это удалось?
 - С божьей помощью. Потом как-нибудь расскажу.
 - Ладно. Но имей, отче, ввиду, что братья еще те супостаты и не так легко будет их обмануть или ввести в заблуждение.
 - Папа, не беспокойся. Все будет в лучшем виде.
 - Передай, дружок, привет Марине Антоновне.
 - Всенепременно, мама. - Крупная слеза умиления скатилась по щеке Григория. К основанию монумента она превратилась в ручей. Через мостовую по направлению к Оке катился уже полноводный соленый поток. Ударил гром. Струи дождя присоединились к потоку и уже бурной рекой хлынули в то место Стрелки, где дочка Ока сливалась с мамой Волгой...

Продолжение следует...


Рецензии