Рисуют мальчики войну

    В детстве в деревне с увлечениями было не богато. Помню, как-то после старших сестёр школьниц мне достались цветные карандаши  и рисовальный альбом. Отсюда и началось тогда  моё увлечение рисованием. А что рисовали в то время пацаны, ну, естественно, войну. И рисовали так, как они её понимали.
Это сейчас мы думаем, что о войне понимаем всё. А вот в 60-ые годы, хорошо это помню, у меня, 6-8-милетнего пацана, было двойственное восприятие войны: с одной стороны, по "ура-патриотическим фильмам", где наши доблестные воины в хвост и гриву шутя лупили глупых немцев. По ним война мне тогда казалась очень, очень далёким прошлым и едва ли не увлекательным, опасным, но приключением. Казалось, на войне можно было запросто насовершать подвигов, наполучать орденов.
И это, безусловно,  находило отражение в тех детских героических рисунках.
Но уже тогда были моменты, когда война виделась другими глазами. Даже  по случайным, между делом, репликам взрослых (ох, не дай Бог), замечаниям (кому война - кому хреновина одна), которые были непонятны мне, мальцу, и потому западали в душу и требовали ответа.
     Сейчас сам понимаю, что 15 послевоенных лет для тех, кто прошел войну, - не срок. И по каким бы праздникам тогда ни собирались взрослые, их разговоры всегда переходили на войну. Да чего греха таить, собирались мужики не только по праздникам - на фронте "наркомовские сто грамм" сделали из мужиков людей выпивающих, и не всегда их лексика была нормативной, а темы разговоров приемлемы для детей. Нас, мальцов, поэтому отправляли погулять, но я незаметно забирался под кровать с никелированными шариками и, лёжа на животе и  черкая цветными карандашами что-то в рисовальном альбоме,  слушал и наблюдал за происходящим  сквозь дырки узорчатого подзора, пропуская мимо ушей всё, что было не о войне. И впитывал только разговоры о войне подвыпивших мужиков, которым всего-то было тогда по сорок с небольшим.
    А они, простые работяги, шоферы, трактористы, вальщики леса, пилорамщики, из которых в обычное время о войне и слова не вытянешь, выпив, становились разговорчивей, вспоминали кто где воевал, звучали имена известных генералов, названия фронтов... Когда захмелеют, тут уж эмоции через край: и кулаком по столу, и рубахи на груди комкают и, бывало, заплачут с надрывом то ли от вина, то ли от воспоминаний...Вспоминали захмелевшие мужики и о личном, самом сокровенное. Я погружался, утопал в этих рассказах. А неумелая детская рука торопилась зафиксировать эти картины в альбоме... Плен, концлагеря, гибель сослуживцев, огонь по своим… и много-много всего, о чём говорили мужики. Вплоть до обид на послевоенную несправедливость: "Я с первых дней на войне. Раненый, два года по концлагерям, и сейчас с неснятой судимостью за это, а ты призвался в апреле 45-го и в боях то не успел поучаствовать, а как участник ВОВ все льготы исправно получаешь".
Эти разговоры были совсем не похожи на причёсанные рассказы застёгнутых на все пуговицы, с кучей юбилейных медалей на груди, ветеранов на праздничных школьных утренниках. Та лихость и книжная заученность, с какой приглашённые ветераны рассказывали о своём участии в войне, вызывали странное чувство лёгкого недоверия что ли. Не было в их рассказах той доверительности и откровенности, как в эскпромтах мужчин за столом.
    И здесь мужчины рассказывали о том, как воевали, и понимаю сейчас, что и приукрашивали, и привирали, но делали они это без какого-то умысла, искренне и простодушно, "со слезами на глазах". И верилось, что всё именно так и было. Ведь они больше говорили не о своих подвигах, хотя у всех медали, ордена и не только юбилейные, а говорили о том, как уже на второй день войны испытали жуть бомбёжки и обстрела с немецких самолётов, когда «хотелось, как жуку зарыться по-глубже в землю, чтобы не слышать вой, безумные крики, не видеть разорванных пополам лошадей и людей.» Как 6-го августа приняли первый бой с наступающими немцами. В бою полк потерял 85%(!) всего состава, но и противник здесь не прошёл, обошёл с флангов. Как выходили с боями из окружения под Киевом, а это было крупнейшее окружение в мировой истории войн. Из 522 тысяч наших бойцов вышло только 15 тысяч, в их числе и мой отец двадцати трёх лет от роду тогда. Как, встав вокруг костра, прожаривали изъеденные вшами бойцы на огне свои рубахи, а вши так и щелкали. Как прибывшие необученные новобранцы бегут в атаку толпой, а не цепью, и всех накрывает одной миной. О ровесниках 1918-1923 года рождения, убитых и пропавших без вести на войне. Как в наших глухих вологодских деревушках находили спрятавшихся полицаев – врагов народа, у которых «руки по локоть в крови», и дезертиров, годами отсиживавшихся в подвалах.
    Как валялись в забытьи раненые мужчины по госпиталям и по неделе не могли есть от боли. Потом, в общественной бане, куда меня брал с собой отец, я видел эти страшные военные раны и увечья на телах мужчин, вперемешку с татуировками. Помню, как, сидя намыленным в большом тазу, я спрашивал у отца, показывая, но не касаясь пальчиком шрамов на его плече: "Пап, больно?" Осмысливая всё это детским умишком, понимал, насколько тяжелые испытания выпали на долю этих мобилизованных и призванных, вспоминающих сейчас военные дни, мужчин. И я пытался рисовать всё это, в меру своих возможностей старался отразить это в рисунках,  получалось неумело, но, видимо, по-детски непосредсвенно  и это подкупало зрителей.. .
    Освещение под кроватью было неважное, свет проникал сквозь кружева подзора и проецировался на лист бумаги причудливым чередованием теней линий, кругов и других фигур. С известной долей воображения в этом переплетении теней на листе можно было увидеть всё что угодно. И я видел в этих светотенях всё, что мне в данный момент было интересно: от колонн войск на марше, рвущихся снарядов и стреляющих «Катюш», до ограды из колючей проволоки со сторожевыми вышками. Я пользовался этим, подрисовывал полосатую одежду к теням вытянутых овалов, которые становились для меня измождёнными лицами, и ясно видел уже шеренги узников концлагерей. Переворачивал лист, большие кружочки теней от подзора у меня становились колоннами танков. Дорисовывал башни со стволами – и получалась танковая атака. На другом листе - залп «Катюш», а здесь - госпиталь и т.д.
   Так, бывало, увлечёшься подобным рисованием, что заснёшь и не заметишь конца застолья. А когда потерявшие меня сестры допытывались, что я делал под кроватью, я показывал им свои рисунки. Но без теней подзора они видели одни каракули. А рисунки, которые я ясно видел, сохранялись в моей памяти. Они были очень похожи на  подобные рисунки о войне  детей, взятые из интернета,  и приведеные здесь...
    Помню, я был уже пятиклассником (под кроватью уже не прятался).
И собрались, как обычно, мужики - участники войны отпраздновать Победу.
Тогда, в 1965 году, по чёрно-белому «Рекорду» в 19.00 объявили первую в Советском Союзе Минуту молчания в память о не вернувшихся с той войны.
Услышав проникновенные, берущие за сердце, слова диктора и отсчёт метрономом минутного интервала, уже подвыпившие мужики притихли, потом без команды как один встали и застыли, и стояли кружком, глядя в стол заблестевшими вдруг глазами, и старались не смотреть друг на друга, чувствуя, что и у других ком в горле, и перехватило дыхание, и неудержимо дрожит подбородок, и судорожно кривятся губы от сдерживания рвущихся из груди сдавленных звуков. А бывший узник концлагеря к концу минуты совсем поник плечами и облокотясь на комод стоял, уронив голову лбом на кисти руки и плечи его вздрагивали в безмолвных рыданиях…
Эта картина потрясла меня. Я много раз пытался нарисовать «Минуту молчания» карандашами на бумаге. Отец, как-то увидев рисунок, сказал: «Эк ты нас схватил! Праслово...» Но мне не нравилось. Гримассы у мужчин получались смешные,  и узник не горевал, а  как-будто прилёг отдохнуть на комод… Много было вариантов «Минуты». Этот крайний, написанный словами, отец  уже не прочтёт.
После окончания той первой минуты молчания мужчины, не чокаясь, помянули не вернувшихся с войны и долго ещё продолжали молчать, смаргивая и хлюпая носами...
– Всё, мужики, хватит, не пью больше,–  сказал кто-то тихо, но решительно.- Сердце ни к чёрту, давит. Всё здоровье война забрала.
- А ведь там не болели, на снегу в шинелях спали – и ничего,- замечает другой,- примешь наркомовские, шинель оторвёшь от льда и как огурчик снова.
- Это, как доктор объяснял, организм тогда мобилизовался, включил резервы, он брал в долг сам у себя. А сейчас подошло время платить по долгам, а платить-то и нечем. Кто изранен, кто в трудах надорвался, а кого и водка сгубила. Ветераны пачками уходят,- подключается ещё один.- Неужели и за Победу не выпьешь? Не помянешь погибших и ушедших?
- За Победу - это святое! Помирать буду, а за Победу пригублю. Вон как о нас теперь заговорили, слыхали: «Перед подвигом советского Воина-освободителя склоняет голову благодарное человечество». Пожить ещё охота, посмотреть на благодарное человечество.
– Ты прав,– поддержали остальные,– Победа это такое дело! Победа это важнее всего!!! И чем дальше, тем больше...
С того дня День Победы стал и для меня самым главным праздником.
Так, видя реакцию взрослых на события, слушая их рассказы и фиксируя это в рисунках, я уяснял, что война – это страшная беда для народа, это разрушения, осиротевшие голодные дети, смерти и ранения и постоянный страх за свою жизнь, и жизнь своих близких...  Такой я  и рисовал войну в дальнейшем.
Наш народ выстоял в этой беде и победил!
Низкий поклон всем, кто справился с ней.
И Бог судья тем, кто не смог...
 

                                  
РИСУЮТ МАЛЬЧИКИ ВОЙНУ. Песня
https://www.youtube.com/watch?v=nA61cZP5JME
                  9.05.2015 - 5.05.2017


Рецензии
Я помню этот день и эти слова - Никто не забыт и ничто не забыто.... Прошло столько лет, а государство до сих пор не захоронило своих защитников... Обидно за погибших... Много говорим о патриотизме, все это слова. Война не заканчивается, тока не будет захоронен последний солдат... Удачи и спасибо за память.

Александр Аввакумов   29.08.2018 10:31     Заявить о нарушении
"Никто не забыт и ничто не забыто"
Последняя строка эпитафии, написанной поэтом Ольгой Федоровной Берггольц (1910—1975) для центральной стелы Пискаревского кладбища (1960) в Ленинграде,
Фраза-символ благодарной народной памяти, которая, к сожалению, никогда не будет воплощена в реальность. Хотя приближаться к такому положеню дел надо стремиться и попытки делаются.
Обидно за погибших. Но ещё обиднеё за дядю Колю, скороспелого, сразу после 10 класса лейтенантика, "пропавшего без вести". Было принято так отписываться, чтобы родственникам офицерские пайковые не платить... На кого теперь пенять: на государство? на безответственных исполнителей? Нет разницы. Как, где? мы никогда уже не узнаем. Только помним...

Юрий Кутьин   29.08.2018 13:28   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 43 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.