Сингулярий-глава 7

7.Встреча
Что может быть хуже пасмурного утра понедельника, пробравшегося в комнату сквозь шторы? Особенно, когда сон еще крепок и снится что-то красивое и цветное. Зуммер заставляет  разлепить глаза и увидеть все в будничном свете . С тяжелым сердцем ты понимаешь, что впереди очередная рабочая неделя – пять кругов муторного ада до следующих выходных.
 В микроволновку на двухминутную экзекуцию отправлен бутерброд с сыром и колбасой, чайный пакетик в чашке ждет кипятка .Сборы занимают около  получаса, вот он уже звонко клацает входной дверью, идет к лифту.
Обычно до работы  Карабин добирался на маршрутке, но сейчас автобус был под завязку набит людьми, зато к его радости подъехал полупустой трамвай. Года три назад с проспекта убрали центральную трамвайную ветку, так что теперь дребезжащие красные вагоны катались по городской периферии и доживали свой век в пыльных трампарках. Ехать в исчезающем транспорте было хоть и медленно, но уж точно, не скучно: в двери  впрыгнул юный и звонкий разносчик газет, деловито прошелся по вагону и продав три экземпляра, выпорхнул наружу. Через остановку его  сменил слепой с женщиной- поводырем и с гармонью,  темной ночью и  свистящими над степью пулями ,вымагнитивший из кошельков пассажиров изрядное количество мелочи. На остановке возле Большого рынка  в трамвае появилось трио цыганят  . Двое чумазых пацанов  да смуглая девочка лет  девяти в цветастом до пяток платье и накинутой поверх него кожанке пискляво затянули  «Видно не судьба», но в их  исполнении песня  разжалобила только старика в коричневом плаще, да и то  копеек на пятьдесят, не больше. Трамвайные гастролеры закончились и Карабин, стал смотреть в  засеянное дождевыми каплями стекло. В  такую погоду на улицах было грязно  и количество  прохожих вполне поддавалось нехитрой пальцевой арифметике. Они суетливо обходили лужи и спешили по каким -то своим, неведомым ему делам.
    Бюро городской судмедэкспертизы  находилось  в десяти минутах ходьбы от трамвайной остановки. Заключенное между жилых домов, здание было отделено от шумной улицы полутораметровым  кирпичным забором.  Все:  бодро шагающие по тротуару , проезжающие мимо на дорогих иномарках, торгующие напротив с лотков, казалось, не замечали  розового двухэтажного дома , но каждый из них наверняка  знал: придет время и  судьба заведет их и в этот переулок. Карабин не сомневался, что   мысль о смерти , живущая  в человеке , словно глубоководное чудище на дне души-океана . Оно скрыто под илом прожитых дней, грудами   силлогизмов, острот , дурных привычек и кулинарных предпочтений. Его предпочитают не замечать, но с течением лет   страх , предчувствие или даже желание смерти,  начинают гнать чудище к поверхности разума ,мысль о ней становится  осязаемой и выпуклой , самой существенной среди сонма других мыслишек, некогда проносившихся  в угасающем сознании. Мысль ,ставящая единственный вопрос будет ли после остановки часового  механизма хоть что-нибудь, хоть какой-то симулякр жизни?. Ответ на другом берегу, но есть ли тот другой берег и как найти его бредущему впотьмах?
Карабин часто задавался вопросом про различия в  смерти ортодоксального атеиста  и человека глубокой веры. Обоих ли парализует страх  или  последние испускают вздох в спокойной,  блаженной уверенности в том, что тупика нет и напротив, впереди начало нового большого пути? Ответа на вечные вопросы работа в морге не давала, она лишь заставляла о них задуматься, но все ,что Карабин наблюдал изо дня в день, было весьма  далеким от идеалов смерти, воспеваемых всякого рода некроромантиками. Вынося ведра с органокомплексом , присутствуя при распиле черепа или накачивая труп раствором формалина ,трудно размышлять о посмертной эстетике, как о чем-то загадочном и прекрасном. Смерть была зримым и осязаемым гостем морга, неутомимой поставщицей мертвых тел .Со смертью, явись она в облике человека, можно было заключать многолетний контракт ,твердо зная что она никогда не подведет и не обманет. И тот , кто пытается играть со смертью в прятки, раз за разом, по счастливой случайности, избегая гибели,  совершенно не испытывают  ее железного терпения. Смерть – терпеливая кошка у которой в запасе вечность.
В горячие дни, после выходных или затяжных праздников 70-80  тел- -ждущих на каталках своей очереди , или   за нехваткой оных , сложенных в целлофановые кули прямо в секционных залах—были обычной нормой.  В такие дни отточенную до филигранности работу санитаров можно было сравнить  с единым  многоруким  роботом у конвейера. Санитары были слугами, неотъемлемой частью затеянного смертью  хоровода,  ее покорной свитой , деловито скрывающей следы и улики тления при помощи бальзама и грима, в гробах и катафалках. В этой круговерти нашлось место и Карабину, который к четвертому году работы в морге совершил, по местным меркам, головокружительный скачок в карьере.
Раньше он и не думал, что окажется здесь. Забросив, за два года до окончания,   исторический  факультет , он внезапно понял ,что совершенно не вписывается в модель стремительно менявшегося времени.  Обильно поглощая молоко матери в далеком  80-ом, Карабин вместе с ним впитал и вечные образы советской идеологии. К  трем  годам он всерьез мечтал о том, что однажды найдет волшебную палочку, поедет на поезде в Москву и оживит в мавзолее дедушку Ленина . В семь лет он рыдал возле телевизора, когда  Святкин —  Быков шел с гранатой на танки, или с криком «Ребята , будем жить!» советский летчик таранил вражеский эшелон. Через три года на его шею был повязан красный галстук, и хотя щеки пылали от гордости, своим десятилетним носом Карабин вдруг почувствовал, что до комсомола не дотянет. В стране начиналась перестройка и постепенно об идеалах прошлого стали говорить с плохо скрываемой иронией. Оказалось, что из под железного занавеса тянет вовсе не гнилью, а свежестью бесконечной свободы, ветром перемен к лучшему.   В итоге волшебная палочка превратилась в  монополию Гарри Поттера , а идею оживления  вождя мирового пролетариата  затмили другие , куда более насущные проблемы. Последние советские пионеры взрослели на глазах , погружаясь в яростную эпоху капитала , когда на смену гонке вооружений пришла гонка индивидуальной наживы. Вчерашние спекулянты дружно стали предпринимателями и  все разделились на выжидавших (как оказалось, у моря погоды) и  хватавших самые жирные куски советского пирога, при этом самые хваткие, зачастую, не брезговали ходить по трупам. Кое-кто из простодушных «совков» в поисках небесной манны, превратились в   горе-энтомологов погнавшихся с сачками за бабочками легкой наживы, кирпичиками своих кровных помогая возводить чужие пирамиды и вскоре обнаруживая , что никаких бабочек нет , а сами они, с пустыми карманами, давно стоят на поле дураков.
  Карабин поступал на исторический факультет с вялым энтузиазмом, ему казалось, что от профессии историка за версту несет старым музеем . Небольшой конкурс 3,5 человека на место он успешно преодолел ,но дальнейшее обучение доставляло ему мало удовольствия. Историю он считал одной из самых мутных наук, которую каждый трактовал на свой лад. Она ,как никто другой с элегантностью Кио вращала своими персонажами,обращая вчерашних героев в сегодняшних мерзавцев и наоборот. При чем уверенности в том, что через десятилетие не случится очередная  метаморфоза ,совсем не было. 
Горячую пору молодости Карабин провел на родительском иждивении, внутренне ругая себя за это , но вместе с тем и оправдывая , как щитом, прикрываясь  университетской  учебой. Родительских денег хватало на повседневные нужды (обед,проезд) да на пару походов в ночной клуб, где он без особого успеха пытался познакомиться с девушкой. Пару раз он жутко обломался из-за полутьмы на танцполе, разбавленной светом стробоскопов и те, что обманчиво были восприняты , как феи во плоти, в дневном свете теряли свое волшебство, пугая его то длинным носом, то косоглазием.  За некоторыми девочками из его группы  приезжали на иномарках коротко стриженые «пацаны» , а  тех, за кем пока не приезжали Карабин  водил в кафе , комкая в карманах тонюсенький пресс стипендии. Глядя на тронутое синевой щетины лицо, он уверял себя ,что вовсе неплох наружностью и даже вполне симпатичен, весь вопрос только в удручающей плотности его карманов. Впрочем, этот гнетущий душу факт все же  позволил завести несколько кратковременных романов без глобального продолжения. В его амурные сети попадали в основном   миловидные девушки из районных центров ,такие себе амазонки общежитий, лихорадочно ищущие своего городского принца.Конечно, он озирался на длинноногих нимф, снующих по проспекту, утопающих в чужих автомобильных салонах. Бывало, что от одного женского лица   сердце его волнительно замирало,  после чего стучало часто-часто, как у кролика. Но вот беда ,при вызывающей женской красоте ,которую Карабин определял в виде высоких скул, выразительных глаз-блюдец , прямого или чуть вздернутого носика, он терял все свое  красноречие и банально робел.
Третий курс состоял из студенческих вечеринок в общежитии и бесчисленных прогулов. Неудивительно , что к летней сессии он обнаружил свою фамилию в списках на отчисление. Гул ветра в карманах, неурядицы в семье (мать как раз разводилась с отцом), создавали ощущение, что жизнь его уверенно идет под откос. От алкоголя Карабина часто тошнило, повседневная трезвость была еще хуже, чем выпивка и по воле одного местного «шамана» ( кажется тот учился на биофаке), он впервые попробовал психоделики. Пристрастие  к  конопле Карабин хранил до сих пор,  а  вот опыты с кетамином ,тареном и сенсимильей остались в студенческом прошлом. Все это способствовало  интроверции, находясь под кайфом он   болезненно воспринимал уличный шум, общаться с людьми не хотелось и Карабин предпочитал одиночество.
  Его первой взрослой профессией стало место принимающего ставки  в одной из букмекерских контор(этому предшествовала серьезная ссора с родителями и съем отдельной квартиры). Поначалу работа была интересной, он всерьез увлекся игрой на  тотализаторе, надеясь на свою интуицию и , как следствие, на хорошие барыши. Он принимал и  выдавал деньги сквозь узкое железное окошко , его глаза были красны, а взгляд  сосредоточены . В интернете Карабин  завел собственный счет , и поначалу  испытал чувство легкой эйфории, когда за месяц тотального везения на счету оказалось шесть тысяч гривен. Часть он благополучно прогулял , а часть вернул виртуальному Молоху конторы, когда везение закончилось.
  В конторе платили немного и сидя в тесной каморке Карабин очень часто задавался вопросом : что дальше? Перспектива просидеть здесь лучшие свои годы, серьезно пугала, как вдруг, в один судьбоносный день в окошко просунулся строгий орлиный нос , а из тонких губ загромыхало смутно знакомым басом. Игрок не видел Карабина, для него он был чем-то вроде компьютерной флешки . Глаза игрока были уставлены в лист бумаги, а губы твердо чеканили:
-136-первая с форой, 142-меньше, 157-удаление нет ( и т.д).
-Хороший у тебя аппетит, как я погляжу-проговорил Карабин , уже не сомневаясь ,что орлиный нос и тонкие губы принадлежат его давнему товарищу по дворовым играм Мише Козыреву. Когда-то они учились в одной школе , правда Козырев был на два года старше. Карабин не видел его  лет «надцать» , правда слышал , что после окончания школы Миша продолжил учебу в столице, в одном из престижных киевских вузов. Стартовые позиции у них были совершенно разные: папа Козырева всегда держал нос по ветру, так что смена эпох врасплох его не застала. Сейчас он твердо числился в городской номенклатуре ,эдакий серый кардинал одно время даже исполнявший обязанности губернатора. Впрочем это обстоятельство , как считал Карабин, мало отразилось на характере сына. Веселый ,искрометный  в девятом классе проколовший ухо и носивший золотую серьгу ,Козырев -младший меньше всего напоминал мальчика-мажора. Скорее он пытался выглядеть припанкованным нонконформистом , хотя , как думал Карабин ,нельзя быть панком, приходя в хорошо обставленную квартиру и треская  приготовленные домработницей котлеты. 
  С Козыревым Карабин особо не дружил , но то что они были хорошими приятелями , это факт. Миша нравился девочкам , в школе слыл ловеласом и втайне Карабин ему завидовал, так как Миша встречался с его одноклассницей, в которую Карабин был безнадежно влюблен. Такой вот любовный недотреугольник , в котором две стороны совершенно не подозревали не только о мыслях , но и о существовании третьей. Зависть Карабин ненавидел, считая ее считал катализатором человеческой подлости, но когда тайная возлюбленная перешла в другую школу,  ему стало полегче.
-КарабИн, ты?-глаза оторвались от листка , а тонкие губы растянулись в приветливой усмешке-вот это номер! Это точно на фарт!Смотри , совсем не изменился , такой же заточ как в школе.
-Да иды ты, заточ…посиди тут с моё за компом! – усмехнулся Карабин
Тот день совершил переворот в его судьбе, вспоминая памятную встречу  он думал: а не покажись в окошке орлиный нос Козырева, неужто я до сих пор бы принимал ставки? Хотелось думать , что нет , но внутренний голос предательски гнусавил : возможно, возможно...
Тот день они закончили в ирландском пабе , набравшись под завязку горько-сладким «мурчачо» , прянным коктейлем  на основе абсента. Это был вечер под названием «вспомнить все», когда по мужски перетирались кости дворовых друзей , одноклассников и одноклассниц. «А этот где? А у Шелеповой уже двое детей, прикинь?А ты знаешь, что Сердюк скололся , видел его на Малом , сидит на лавочке куняет...»
  Коснулись и личной жизни , и здесь Пистолетов ошарашил Карабина известием о своей женитьбе .
-Ну как же Маша Котова из твоего класса, не помнишь?Да ладно , не прикидывайся , я  помню какими глазами ты на нее смотрел ...Но боюсь, братец, у нас с ней на всю жизнь . Да, да, старик, и такое бывает...
Карабин, конечно, от прошлой любви отнекивался , хотя известие о женитьбе приятеля застало его за очередным глотком мурчачо. Огненная смесь пошла не в то горло, выдавила из глаз слезы и сиплый, натужный кашель, успокоенный ударами ладони товарища по его спине .
Вообще  жизнь у Козырева кипела, как вода в чайнике и на этом фоне Карабин ощутил себя Акакием Башмачкиным в заскорузлой шинели, а заодно и человеком в футляре. О чем ему было рассказывать?О брошенном университете ,о вялых амурных победках , не приносящих ничего кроме сиюминутного удовлетворения похоти? Или про то как в черных очках он часто шагал по залитому солнцем проспекту , покачиваясь от кетаминового трипа  , с удивлением взирая на прохожих из своего невидимого другими кокона ? Но нет, глядя на хмельную, улыбающуюся физиономию Козырева , Карабин понимал , что говорить об этом не стоит. Какой может быть кетамин или конопляное молоко , когда по другую сторону Машенька Котова , новая «ауди» и четко отлаженный быт украинского буржуа? Тогда впрочем он не знал, что в тихом идиллическом омуте иногда водятся легкие наркотические бесы…
Перелом в его судьбу Миша внес внушительным монологом:
-Ну вот смотри, просидишь ты в своей конторе год-два , как дрыщ...Заработаешь в лучшем случае астигматизм , в худшем геморрой . И что ?Расчет на то , что выиграешь в тотализатор теоретически может и верен, но практически первый серьезный куш ты можешь сорвать лет эдак в семьдесят, когда , сам понимаешь, душа должна думать о другом. Универ ты кстати зря бросил, я вот на второе образование иду...
Козырев по садистки озвучивал собственные мысли Карабина . Тот пьяным взглядом изучал стопку с мурчачо на свет , словно пытаясь увидеть в ней хоть какую-то перспективу.   
-Ну давай, трави душу , Штольц-проронил Карабин.
-Кто , кто?-не понял Козырев , слегка сбитый с толку.
-Ты все правильно гутаришь , мой товарищ Штольц. Это говорю тебе я , Обломов -на последнем слоге Карабин икнул.
-А-аа , я понял . Это ты кстати  меня на книги присадил , за что по гроб тебе благодарен. Правда сейчас на них  времени нет. Все больше по специальности…
Карабин снова икнул , качнув потяжелевшей головой. Он вообще-то почти не пил и вот теперь с непривычки ощущал все «прелести» алкогольного передоза .
- Ну так , надо пхнуть-, заключил Козырев , нажимая кнопки мобильного –я тебя завезу домой, но наш разговор не закончен. Вот тебе моя визитка ,завтра  жду твоего звонка, есть кое-что интересное.
Его слова Карабин воспринимал сквозь туман , мысли его были колючими  и обрывочными, к горлу подкатывал ком тошноты..
-Хотя нет- Козырев озадаченно посмотрел на товарища- лучше я сам тебе позвоню…


Рецензии