Рукопись из тайной комнаты

Глава 1. Ева. Прикосновение к тайне
1.

Красный «гольф» уверенно двигался по шоссе. Смеркалось, и дорога через полностью облетевший по осени лес была совсем не весёлой. Однако водитель – молодая женщина с длинными светлыми волосами – вёл машину уверенно и легко. Путь, как видно, был хорошо известен. Только в одном месте, сразу после знака «Дикие животные», она несколько сбросила скорость, с которой красный «гольфик» катился уже второй час.
Ещё бы не сбросить. Никогда не забудет Ева момента, когда папа – лучший водитель её детства – затормозил так резко, что она, маленькая, улетела с сиденья вперёд и почти застряла между водительским и пассажирским сиденьями. Она было закричала от страха, но, когда папа повернулся к ней, сразу же замолчала, потому что стало гораздо страшнее от того, каким белым было папино лицо. Папа, большой и бесстрашный папа, был напуган так, что Ева боялась даже кричать, чтобы не напугать его ещё больше. Машина, тогда это был песочного цвета «Москвич», стояла не шевелясь. Вдруг впереди, почти из-под капота поднялся и, прихрамывая, ломанулся в чащу большой бурый зверь.
– Лось, – выдохнула мама.
А Ева подумала, что этот бурый зверь больше не только папы, но и их песочного «Москвича». И правильно папа остановился. Вообще папа, по мнению Евы, всё делал правильно, и не было повода обижаться даже за то, что больно стукнулась коленкой и носом, пока летела вперёд.
Она не знала, был ли тогда знак про диких животных, или его повесили позже, но с тех пор папа всегда притормаживал и очень аккуратно проезжал часть дороги, причудливо извивающуюся по «лосиному лесу». Вот и Ева привычно сбросила скорость, внимательно поглядывая в чащу, на которую не спеша надвигались ноябрьские сумерки.
Скоро, уже совсем скоро будет поворот направо от шоссе. Километр по грунтовке – и путь будет окончен. Издали покажется крыша с трубой, правда, пока – без дыма.
Ева никак не могла перестроиться и называть это место домом. Она жила здесь с марта, но по-прежнему в её голове название звучало, как «хутор тёти Густы». Да и как могло быть иначе? Хозяйкой этого места, сколько она себя помнила, была тётя Густа. Остальные родственники, так же, как и папа, и мама Евы приезжали и уезжали, а тётя Густа здесь была всегда.
«Гольф» уверенно приближался к повороту, и нужно было срочно решать, кто первый в очереди за внимание хозяйки. Дома Еву ждали сразу два живых существа – старожилка хутора, трёхлетняя коза Дора и «младшенький» - пятимесячный кавказец Ральф. Ральф по собачьим меркам был совсем малыш, даром, что вымахал уже чуть ли не в полметра в холке. Да и поднять его было уже нелегко. Но ребёнок есть ребёнок, хоть и собачий, и оставаться один дома щенок пока побаивался. Неизвестно, плакал ли он в отсутствие хозяйки, но, подъезжая, она ещё в машине слышала жалобный скулёж и стук хвоста по двери, возле которой ждал её Ральф. В прошлый свой отъезд, когда пёс был на целый месяц младше, он умудрился, видимо с утра, перевернуть свою поилку и просидел весь день без воды.
– Неизвестно, что этот собачий ребёнок натворил в этот раз, – бурчала Ева, сворачивая к дому.
Дора же была дамой с характером. Эта истинная дочь козы отличалась завидным упрямством, помноженным, кстати, на неплохой – для козы – интеллект. Она быстро обнаружила, что новая хозяйка – это вам не Густа, которая если что ; и поперёк хребта метлой протянет, а существо доброе и жалостливое. Доить себя Дора, конечно, позволяла, с этим проблем не было. Но отыгрывалась при любом удобном случае. А пренебрежение ею любимой в пользу какого-то там щенка – это очередной удобный случай с точки зрения козы. Последний фортель упрямой скотины, который был известен заранее, строился на расчёте веса её и хозяйки. Дора недавно обнаружила, что Еве трудно сдвинуть её с места. Обидевшись, коза упиралась рогами в дверь хлева изнутри, абсолютно не позволяя войти. В прошлый раз пришлось потратить больше десяти минут, чтобы открыть дверь, подпёртую прочными рогами этой настырной дочери козы.
– Опять я в скандинавский эпос ударилась, – хмыкнула про себя Ева, обнаружив в своих мыслях причудливые сочетания типа «собачий ребёнок» и «дочь козы».
Почему-то встречи с редактором, Ларсом Эрикссоном оказывали на Еву такое странное воздействие. Эта скандинавская неторопливость вкупе с особенностями речи герра Эрикссона как-то автоматически возвращали её к третьему курсу университета, где целый семестр был посвящён скальдической поэзии. Никак не причисляя себя к фанатам скандинавского эпоса, она тем не менее ухитрялась время от времени использовать его, что называется, в личных целях, для разговора сама с собой.
Запирая машину, она по-прежнему раздумывала, к кому же из ждущих первому направить стопы свои. С одной стороны, страшно не хотелось двигать эту чёртову козу. С другой стороны, Ральф – ребёнок, которому нужно внимание. Но, как всегда и бывает, чувство ответственности вновь победило лень, и Ева отправилась к дому, где сидело взаперти большое, но глупое и расстроенное собачье дитя.
Темно-серый колобок с большими лапами вертелся на самом пороге, никак не давая войти. Большие заплаканные глаза смотрели на Еву, а хвост Ральфа жил, похоже, своей собственной жизнью, мотаясь, как заведённый, из стороны в сторону с глухим стуком.
Наконец встреча состоялась. Ева умудрилась войти, удачно приткнуть за дверь сумки, быстро и крепко обнять радостно повизгивающего и подпрыгивающего щенка, получить шершавым языком большой и мокрый поцелуй на всё лицо и успешно увернуться от обрадованного питомца, который, наконец-то дождавшись хозяйку и выразив ей всю любовь, пулей вылетел во двор, чтобы поприветствовать поднятой лапой ближайшее дерево. Радость радостью, но природные потребности никто не отменял. Тем более что тебе уже пять месяцев, и ты знаешь, что делать лужи в доме – нехорошо.
– Ну раз уж я вошла, можно и переодеться, – решила Ева и пошла вглубь дома, волоча за собой привезённые сумки.
Переодевшись в домашнее, то есть такое, в котором можно безбоязненно общаться с козой, она направилась в хлев, дверь которого уже подпирала упрямая Дора.
– Дора, привет! – попыталась втереться в доверие Ева, поднимая щеколду и пытаясь толкать дверь.
Но нет, эта чёртова коза решила быть упрямой до конца. Дверь не открывалась. Толкнув её вторично, Ева решила зайти с другого конца.
– Ну и ладно, не хочешь, не надо, – сказала она и нарочно громко топая пошла прочь от хлева.
Не успела она отойти и пяти шагов, как до Доры дошло, что толкание двери на сегодня отменяется, и хозяйка уходит. Обида обидой, но быть запертой в хлеву по собственной глупости в планы его рогатой обитательницы как видно, не входило. Дверь в ту же минуту отошла от косяка, к которому только что плотно прилегала, и изнутри раздалось меканье. Видимо, непреклонная Дора решила выбросить белый флаг. Так что вскоре была обласкана и коза.

2.

Понадобился час или около того, прежде чем неотложные домашние дела были переделаны, и можно было наконец-то усесться с чашкой кофе недалеко от печки с уютно потрескивающими дровами, от которой по дому разливалось приятное тепло.
Немного странно смотрелось большое офисное кресло в сельском доме, но Марис настоял, чтобы рабочее место Евы было удобным, даже если ни кресло, ни стол, ни ноутбук не вписываются в старинный интерьер. А его пикап вместил всё, что прежде стояло в её городской квартире. Так здесь у окна появился и стол, и стеллаж с офисной техникой, и это самое кресло, и даже специальная подставочка для ног с регулируемым наклоном. В итоге интерьер получился, мягко говоря, несколько эклектичным, но Ева быстро поняла, насколько Марис был прав. Вряд ли она смогла бы столько работать, сидя в старом продавленном кресле времён шестидесятых. К тому же привычное рабочее место здорово помогало сосредоточиться, мысли не разбегались, а дисциплинированно работали в заданном хозяйкой направлении.
Даже герр Эрикссон заметил, что качество её работы ощутимо возросло. Еве было приятно получить похвалу от самого главного редактора. Это значило, что её работа замечена. Вряд ли главный редактор большого издательства читает все рукописи, которые переводятся не одним десятком переводчиков. Но герр Эрикссон специально пригласил её – молодого переводчика – на встречу и очень тепло отозвался о последнем романе. И директору рижского филиала, непосредственному начальнику Евы, оставалось только радоваться, что он нашёл такого замечательного специалиста.
Впрочем, ни похвала герра Эрикссона, ни премия, которую получил рижский филиал, не помешали ему тут же «наградить» Еву новым, довольно объёмным заданием. Вот его-то она, открыв ноутбук, и принялась изучать. Новый роман был действительно весьма внушительным. Вдобавок автор использовал сложные формы и фигуры речи, и, судя по тому, что Ева углядела, промотав колёсиком мышки несколько глав и наугад выхватывая фрагменты текста, потрудиться над ним придётся изрядно. Несмотря на то, что ноутбук был последней модели, Ева любила работать с мышкой. Это давало время подумать, посмотреть, найти нужную мысль или слово, пока палец лениво крутит колёсико. Она принялась бродить по рукописи, сживаясь с нею и примеряя её на себя. Это было обычной практикой. Прежде чем приняться за перевод, ей необходимо было некоторое время «пожить» с новым текстом, пропустить его через себя, приловчиться к стилю автора, да и к его героям. Ей не нравилось использовать подстрочник. Но зато было очень приятно, нащупав почерк автора, выписывать его мысли на другом языке, сохраняя стиль первоисточника.
Способность к языкам обнаружилась у неё в раннем детстве. Произошло это внезапно и совершенно неожиданно. Ева понятия не имела, что её мама ; преподаватель немецкого. Просто почему-то однажды, Еве не было ещё и четырёх лет, мама целую неделю брала дочку с собой на работу. То ли не работал садик, то ли был карантин, но она всю неделю отсидела на задней парте в мамином классе, куда приходили и приходили новые ученики с пятого по девятый классы. К девочке с белыми косичками, аккуратно рисовавшей что-то мелками в своём альбоме, быстро привыкли. Тихий, хорошо воспитанный ребёнок не привлекал к себе ничьего внимания ровно до того момента, пока мама-учительница не вызвала к доске большого мальчишку, до этого шумно пинавшегося под партой с соседом. Мальчишка ответа, похоже, не знал. Но он даже не думал это признавать.
– А вы это не задавали, – нагло, тоном заядлого скандалиста заявил он. – Никто не знает!
Класс, видимо привыкший к выходкам местного заводилы, солидарно молчал.
Вдруг с задней парты раздался тоненький, дрожащий от возмущения голос малышки с косичками:
– Все знают! Задавали. Это будет «gefragt»! («спрашивать»)
Класс, включая хулигана с отпавшей челюстью и оцепеневшую от неожиданности маму, молчал. А девочка, в праведном гневе на какого-то дурака, обижающего её маму, продолжала «Ich habe gefragt»! («я спрашивала»)
А закончив, села, как ни в чем не бывало, за парту и продолжила закрашивать мелками картинку с Котом в сапогах.
Урок мама конечно закончила. И законную двойку хулигану поставила. Зато дома Еве был учинён «допрос с пристрастием». Мама в присутствии папы, тоже неплохо знавшего немецкий язык, гоняла дочку по всему материалу, который изучали школьники с пятого по девятый. И хоть девочке явно не хватало слов, она бойко выдавала сложные формы немецких глаголов. Это было так удивительно, что папа предположил было, что она повторяет звуки без понимания смысла. Но эту идею Ева пресекла в зародыше. Потряхивая от негодования косичками, она очень твердо назвала слова и фразы сначала на латышском, а потом на немецком языках. И хоть голосок по-прежнему был тоненьким, тон не оставлял сомнений – эта девочка знала, что говорила.
Языки, казалось, сами поселялись у Евы в голове. Русский она выучила во дворе, немецкий и английский – в школе. А в университете к ним добавились шведский, норвежский и испанский. Причём уникальность Евы была в том, что ей, казалось, не составляло большого труда переходить с языка на язык. И особых трудностей в том, с какого на какой переводить, тоже не было.
Неудивительно, что шведское издательство было счастливо заполучить такого многостороннего переводчика, зарплата которого, к тому же, по шведским меркам была не особенно велика. То, что шведы в ней заинтересованы, было очевидным. Когда через год после начала работы она решилась на покупку квартиры, издательство тут же сделало ей очень выгодное предложение – беспроцентный кредит на десять лет, который погашается автоматически из её гонораров так, чтобы оставалась достаточно большая сумма на расходы. Единственное условие – уволиться в это время нельзя. Иначе, объяснил ей начальник, устанешь таскаться по судам. Зато через десять лет квартира твоя и без никаких процентов. Взвесив за и против, она согласилась. Работа ей нравилась, а то, что герр Эрикссон во время визитов в Ригу всегда находил время поинтересоваться, как у неё дела, было дополнительным приятным бонусом.
Кстати, этот ноутбук, раскрутой и навороченный, тоже был подарком издательства. Герр Эрикссон, приехав по весне в Ригу, не обнаружил Еву на привычном рабочем месте и потребовал встречи. Выяснив, что по семейным обстоятельствам Ева вынуждена работать на дому, а дом этот, к тому же, находится более чем в ста километрах от Риги, он тут же поинтересовался условиями труда. И через неделю её ждал в издательстве большой пакет, присланный DHL из центрального офиса. В пакете оказался этот самый ноутбук с кучей программ и лицензий, с красной беспроводной изящной мышкой и – зелёный, с белыми барашками, дорогущий натуральный плед от дизайнерской фирмы «Klippan». Похоже, герр Эрикссон знал толк в хороших вещах не меньше, чем в хороших сотрудниках. И ценил и то, и другое.
И сейчас она сидела перед этим самым ноутбуком, накинув на плечи зелёный с белыми барашками плед. Чашка с остатками уже выпитого кофе стояла на специальном «кофейном» месте, Ральф уютно посапывал под столом, касаясь лохматым боком её ноги в мягком тапочке, дрова прогорели, печь ровно дышала теплом, романтическая музыка Шопена мягко лилась из колонок музыкального центра, доставленного бескомпромиссным Марисом, а Ева читала и читала роман, который вскоре ей предстояло переводить.

3.

Марис всё-таки не утерпел.
Сколько раз они договаривались, что он не будет мчаться в ночь-полночь по лесным дорогам, а приедет с утра – выспавшийся и отдохнувший. Но, как и неделю, и месяц, и два назад, как и все последние три года, что они вместе, Марис при любом удобном случае всегда оказывался рядом с Евой.
Тогда, три года назад, он оказался рядом совсем случайно.
Ева ехала в Ригу от тёти Густы. И всё было бы хорошо, если бы не утреннее солнце, вовсю радостно бликовавшее на мокром от ночной росы асфальте. Только что купленный красный «гольфик» не подкачал, а вот она, неопытный тогда ещё водитель, растерялась. В результате она, а точнее потерявшая управление машина, оказалась на обочине.
Конечно, повезло, что в кювет смотрело только правое переднее колесо. Но доставание машины из кювета – не слишком подходящее дело для молодой и вообще для любой женщины. Обхватив себя руками, ёжась от утреннего холода, да и от испуга, Ева нервно топталась на обочине в надежде на помощь. Но утро было слишком ранним для оживлённого трафика. Проехали, правда, две машины, но не остановились.
Первый испуг уже давно прошёл, и теперь Евой владело стойкое чувство досады на собственную беспомощность и глупость. Ну кто её гнал в пять утра домой в Ригу? Так нет же! Ей не терпелось нахвастаться своим приобретением перед всеми в максимально короткие сроки. Два дня назад купленную машину пока видели только родители. Папа выступал в роли консультанта, а мама была первым – после папы – пассажиром.
Следующей в Евиной «табели о рангах» была тётя Густа. К ней-то она и примчалась вчера хвастаться. Понятно, что в машинах Густа в её восемьдесят пять лет ничего не понимала. Но Ева была любимицей, и Густа очень хорошо знала, что означает для молодой девочки первая большая покупка. Поэтому она вдоволь навосхищалась красными, блестящими на солнце крыльями машины, посмотрелась в боковые зеркальца и одобрила их, наохалась, когда Ева прокатила её до Кандавского универмага, благо хутор располагался километрах в пяти от города, в общем, расстаралась, как могла.
Вечером они с Густой долго сидели у окна, прямо под которое и был поставлен «гольфик», и беседовали «о смысле жизни». Именно так Ева с детства воспринимала их с Густой долгие разговоры. Почему-то её двоюродная прабабушка – а, судя по документам, родство было именно таким – была очень близким для Евы человеком. Удивительно, откуда у этой старой женщины брались такие важные для её «племянницы» мысли. Густа понимала её всегда, даже тогда, когда не понимали родители. Поэтому на первой в своей жизни машине она примчалась прямо сюда.
– Ох, не зря же писано, что тщеславие – смертный грех, – упрекала сама себя Ева, вот уже битых полчаса прогуливаясь по обочине. – Ну кто меня неволил подхватиться в такую рань!
Действительно, обижаться было не на кого. То, что Густа привычно поднялась спозаранку на утреннюю дойку, вовсе не было сигналом к скорейшему отъезду. Наоборот, Еве был предложен и сон, и отдых. Но... Здравый смысл в этот раз не победил. И в результате, вместо того, чтобы уже въезжать в Ригу, замерзшая, с мокрыми от росы ногами, злая и голодная, Ева продолжала мотаться по обочине.
А что оставалось делать? Звонить папе в полшестого утра – нарвёшься на воспитательный момент. Уж папа-то не упустит случая поругать за глупость. Да и мама встревожится. Попробуй-ка объяснить разбуженным родителям, что ничего страшного не случилось. И папа был вычеркнут из списка помощников. Была, понятно, парочка ухажёров, но как раз их-то Ева меньше всего хотела посвящать в собственные неприятности. Похвастаться и покрасоваться – да, а просить о помощи – ни за что! К тому же неизвестно, на самом ли деле кто-то решит приехать, или просто посмеётся и продолжит досматривать утренние сны.
– Не хочешь разочаровываться, не провоцируй людей, – мудро решила Ева и продолжила невольную утреннюю прогулку.
Она уже почти отчаялась, когда рядом остановился большой тёмно-синий пикап «вольво». Из него легко, слишком, как подумалось Еве, легко, вышел большой- пребольшой парень. Может он и не был таким огромным, просто она показалась себе очень маленькой в этот момент. Возможно, потому, что ей было жалко себя – голодную и мокроногую – и немножко страшно.
Но парень оказался не страшным.
– Привет! Что случилось? – довольно приятным голосом спросил он. – Давно стоишь?
– Вот, – показала она на колесо. – Уже давно.
– Понятно, – протянул парень, медленно обходя жалобно свисавший колесом красный «гольфик».
Он постоял немного, походил, зачем-то попинал остальные три колеса.
– Что в багажнике? – спросил он.
Ева разозлилась не на шутку. Какой-то бугай ходит здесь, пинает её колеса и ещё спрашивает, что в багажнике!
– А зачем тебе? – Она пыталась выглядеть храброй и опытной.
– Считаю, сколько весит, – непонятно ответил парень. И внимательно посмотрел теперь уже на неё.
– Я Марис, – он слегка кивнул, представляясь. – Будем вытаскивать.
И, повернувшись, пошёл к багажнику длинного «вольво».
– Как тебя зовут? – раздался голос из-под поднятой крышки.
– Ева.
– Вот, держи, Ева, – Марис вынырнул из багажника. В одной руке он держал ярко-жёлтый автомобильный трос, в другой – термос.
– Здесь кофе, свежий совсем. Выпей пока.
И, сунув ей в руки термос, Марис полез прилаживать трос к машинам. Поставив на капот «вольво» крышку от термоса, Ева налила в неё горячий, дымящийся, вкусно пахнущий напиток и, закрыв термос пробкой, сделала первый глоток.
Кофе был вкусный. Несладкий, натуральный чёрный, без всяких добавок, он бодрил и согревал. И когда Марис вынырнул из-под «гольфа», прицепив к нему свой жёлтый трос, она уже была вполне довольна жизнью.
– Отойди-ка на всякий случай, – Марис показал рукой, куда именно надо отойти, и Ева, прихватив термос, послушно выполнила команду.
Почему-то куда-то девались и злость, и страх. Немногословный Марис внушал уверенность, что будет полный порядок. Особенно если ему не мешать. И Ева спокойно стояла, где велено, и наблюдала, как большой Марис заводит большой «вольво», как медленно натягивается ярко-жёлтый трос, и её машина, красный «гольф», такой маленький рядом с большим пикапом, вздрогнув, начинает катиться назад, назад, и вот уже все четыре колеса стоят на по-прежнему пустой дороге, как будто ничего и не было. А Марис уже отцепляет и складывает в багажник так славно потрудившийся трос.
– Ещё кофе будешь? – вопрос застал Еву врасплох.
Оказывается, она так и стояла всё время, зажав в одной руке термос, в котором булькали остатки кофе, а в другой – пустую уже крышку.
– Нет, нет, спасибо. – Ева заторопилась отдать чужие вещи. – Сколько я вам должна?
– За помощь – ничего, – Марис улыбался до ушей. – А вот за кофе, я, пожалуй, плату возьму. Как насчёт посидеть в кафе после работы? Я сейчас на объект мчусь, а после шести – куда мне подъехать?
Так в жизни Евы появился Марис. Подъехав «после шести» однажды, он так и вошёл в её жизнь. И было понятно, что это – насовсем. Казалось, привычный ход вещей давно устоялся. Однако некоторые события, в результате которых Ева оказалась на хуторе в компании козы и собаки, смешали карты.
Так что именно звук машины подъезжающего Мариса и услышал чуткий Ральф, уже занявший место у входной двери, повизгивающий и молотящий хвостом от нетерпения.

4.

Холодное ноябрьское солнце, тем не менее, весело светило в окно, создавая иллюзию лета. Но это был обман чувств – небо было не ярко-голубым, а по-осеннему нежно-прозрачным.
Вставать не хотелось. Большое жаркое тело Мариса сладко согревало бок, и так уютно было лежать свернувшись клубком рядом с любимым мужчиной. Тем более что торопиться, в общем-то, было некуда. Да и тело хотело понежиться в сладкой истоме, оставшейся с ночи.
Марис приехал уже за полночь. Нельзя сказать, что Ева не ожидала его. Более того, она совершенно точно знала, что он приедет. Настолько точно, что бойлер был полон горячей воды, чтобы хватило на двоих.
Правда, сон Еву постепенно сморил, но стараниями Ральфа она проснулась вовремя, чтобы умело изобразить спящую красавицу, едва-едва готовую пробудиться для прекрасного принца. Принц с радостью поддержал игру, и Ева была осыпана поцелуями. Соскучившийся Марис был настойчив и неугомонен. Отказавшись и от ужина, и от душа, он не отрывался от Евы, пока, наконец, они оба не рухнули в полном изнеможении на мягкую перину большой и высокой кровати.
Полежав в полудрёме, оба поняли, что голод – не то, что подождёт до утра, и потянулись в кухню. Где к ним тотчас же присоединился не пропускавший любой возможности подкрепиться Ральф.
И вскоре на столе, накрытом клетчатой клеёнкой, стояли пустые уже тарелки и кружки с остатками травяного чая, а Марис внимательно слушал стосковавшуюся по общению Еву, время от времени кивая, хмыкая и поглаживая её узкую изящную руку.
Потом оказалось, что уже почти светает, и Ральф запросился во двор. А там уже и Дора, услышав, что хозяйка проснулась, требовательно заблеяла, гремя стоящим в хлеву ведром. Намекая, что неплохо бы её подоить.
И пока Ева сжимала торчащие в стороны козьи соски, тугие струи из которых звонко ударяли в стенку ведра, пока загоняла в дом никак не желавшего расстаться с очередным деревом Ральфа, Марис уже вовсю спал, вольготно раскинувшись на постели. Правда, когда Ева, перебравшись через него, устроилась в щели между ним и стеной дома, он, не просыпаясь, сгрёб её большой ручищей так, чтобы чувствовать всю её, и даря ей всего себя.
Она и не заметила, как уснула. И так и спала в уютном гнезде, под рукой своего мужчины, пока тело не отдохнуло и не готово было встретить новый день.
Марис лежал тихо-тихо, не шевелясь. И только дыхание выдавало, что он не спит.
– Не хотел тебя будить, – тихонько дохнул он ей в ушко. – Выспалась?
– С тобой выспишься, – фыркнула Ева.
Оба знали, что это – игра, и недовольство Евы – притворство чистой воды.
– Ну что, в душ? – спросил Марис.
И она почувствовала в этом предложении не только стремление к чистоте, но и к более тонким и глубоким материям.
Выгнав Ральфа, изумлённого тем, что вместо еды ему предлагается прогулка во двор, оба поспешили в душ. Надо ли говорить, что вышли они оттуда совсем нескоро, да и румяность, покрывавшая обоих, была вызвана не только горячими струями воды.
– Подожди, сейчас вкусное принесу, – Марис вышел во двор прямо в тапочках, подошвы которых захрустели по инею, покрывшему за ночь остатки травы. Из багажника пикапа – уже не синего, а тёмно-зелёного «вольво» – была извлечена огромная сумка с «вкусностями». Большой Марис всегда любил вкусно поесть сам и стремился накормить Еву.
– Здесь такого не купишь!
И правда, местный магазин никогда не видел ни креветок, ни лососины, которую обожала Ева. Да и мясом здесь если и торговали, то только с самого утра на местном рынке. Предусмотрительный Марис привозил запас на всю неделю.
В этот раз сумка была много больше обычной.
– Зачем так много? – удивилась Ева.
– Давай, завтрак готовь, потом вопросы задавать будешь, – с притворной серьёзностью парировал её любимый мужчина.
По интонации, по прищуру серых глаз она поняла, что вопросы задавать, действительно, пока не стоит. Субботний «американский» завтрак, состоящий из глазуньи с беконом и пышной стопки оладий, правда, не с кленовым сиропом, а с вареньем из алычи, которая в изобилии росла на хуторе, с огромной чашкой отличного свежесваренного кофе, был великолепен.
Наевшись, Ева не торопилась вставать из-за стола. Ей казалось, Марис хочет, но не решается что-то сказать, и она держала паузу, давая ему возможность собраться с духом, лениво крутила чашку, поглядывая иногда на складочку у него на лбу, то появлявшуюся, то исчезавшую.
Наконец он решился.
– Тут такое дело, – не спеша, «в духе Мариса», издалека начал он. – Мы конкурс выиграли.
Ева сразу почувствовала, что эта прелюдия – неспроста и радоваться не спешила.
– Да, какой? – аккуратно поинтересовалась она?
– Музей, – выдохнул Марис. – Художественный. Помнишь, я тебе проект показывал?
– Конечно! Здорово! – Она не на шутку обрадовалась. Марис будет занят на таком большом проекте. Это и стабильность, и опыт, и, возможно, карьерный рост. Настораживало только то, что сам Марис как будто был чем-то смущён
– Что-то не так? – на всякий случай поинтересовалась Ева.
– Всё так. Вот только... Ну надо же освоить всю технологию... – И Марис вновь замолчал.
«Ну когда уже ты скажешь, к чему готовиться!», – с нетерпением подумала Ева. Но зная по опыту, что торопить события бесполезно, молчала, продолжая крутить большую, белую в красный горох чашку.
– Мне надо уехать, – Марис решился, наконец, и пустился в бурные воды объяснения, как в реку с обрыва. – Там курс будет учебный и сертификация. Короче, в понедельник я уезжаю. – Он замолчал так же внезапно, как и заговорил.
– А когда ты приедешь? – вопрос прозвучал мягко и вкрадчиво.
Сердце её колотилось, вдруг он скажет, что через месяц, а то и два, а то и через полгода... К долгой разлуке она точно готова не была.
– Восемнадцать дней. И на дорогу туда день и обратно. – Марис виновато замолчал.
«Слава Богу, не вечность», – про себя перевела дух Ева.
– А когда выезжать?
– Завтра утром. До парома на Хельсинки мне часов шесть махать, – у Мариса был тон обречённого на казнь. – Воскресенье на дорогу, а в понедельник с утра уже учёба
Да, воскресенье хотелось провести как-то иначе. А если учесть, что Мариса не будет целых три недели, то... Вероятно, когда он вернётся, уже будет снег, и им так и не удастся пройтись по шуршащим жёлтым листьям. К тому же теплилась надежда, что до холодов Марис успеет утеплить хлев, в котором неугомонная Дора так и норовила проковырять отверстие своими небольшими, но острыми рожками.
Но, как видно, не судьба.
Марис и сам, Ева видела это ясно, был не слишком рад этой командировке. То есть, рад, естественно, – работу свою он любил и возможность узнать в ней что-то новое, разумеется, не могла не радовать. Но невозможность взять с собой Еву – вот что огорчало. И понимание того, что она никак не сможет просто так бросить хутор вместе с козой и щенком, а главное – нарушить данное Густе слово, несколько печалило. Он вообще был очень домашним, этот большой, с виду медлительный, но такой быстрый и в обычном состоянии очень весёлый человек. Когда он улыбался, уголки его серых глаз разбегались сетью крохотных морщинок, а на подбородке появлялась очаровательная ямочка. Еве захотелось, чтобы эта ямочка появилась прямо сейчас. Тем более что утром Марису придётся уехать.В связи с чем было предпринято нападение на крепость под именем «грустный Марис», а посуда на столе ещё долго оставалась немытой.

5.

Ураган начался в понедельник к обеду.
Сначала пришла радость, что ветер поднялся сегодня, когда Марис уже в Хельсинки. Сама она паромы не любила и была рада получить СМСку об успешном прибытии.
Но ветер крепчал. Его порывы усиливались на глазах, и верхушки соснового леса, подступавшие к хутору, немилосердно шатались. К ночи ветер принёс грозу. Лило как из ведра, а полыхало и гремело так, что молнии освещали окна, как днём.
Ральф страшно перепугался. Хоть и большой на вид, но он был сущим ребёнком. К тому же – собачьим, а значит, куда более подверженным инстинктам. Сначала он тихонько прятался на своём матрасике в сенях. Потом – перебрался в ноги к работавшей за столом Еве, где лежал, дрожа, повизгивая и поскуливая при каждом раскате грома. Вдруг, в какой-то момент, когда гром и молния, словно сговорясь, устроили светошумовое представление, казалось, прямо над крышей их с Евой домика, он сорвался и с громким воем понёсся по комнате, тыкаясь в углы в надежде найти убежище от этого страшного слепящего громыхала.
Она тут же бросилась спасать и щенка и имущество. Ухватив его крепко за холку, она уселась рядом на пол и прижала собачью морду к себе, поглаживая и что-то ласково приговаривая. Ральф притих, но дрожащее крупной дрожью тело, прижатые уши и глухое утробное рычание выдавали нешуточный испуг будущего Евиного защитника. Так они сидели, обнявшись, под пологом чёрных в ночи туч, изрыгавших то огонь, то громовые раскаты, и в безумной скачке гонимых по небу ураганным ветром.
И вдруг погас свет. Сначала лампочки заморгали-замерцали, потом вспыхнули неправдоподобно ярко, и – наступила тьма. Компьютер, столь непредусмотрительно оставленный Евой включённым, тоже принял участие в шоу. Что-то в нем щёлкнуло, зашипело, и он прекратил свою компьютерную жизнедеятельность.
– Так, приехали, – подумала Ева.
Первый порыв был – броситься и вытащить вилку из розетки. Но Ральф продолжал дрожать, хотя и меньше, чем при свете, и она не решилась бросить испуганного щенка. Так они и просидели в обнимку до середины ночи, когда неутихающий ветер умчал грозовые тучи куда-то на восток.
И стало совсем темно.
Ральф перестал подвывать и только мелко дрожал. В полной темноте – Ева не раз пожалела, что не запаслась спичками и свечами, то есть где-то всё это было, и в избытке, но не под рукой – она напоила собаку, выпустила на минутку во двор и, перетащив матрасик Ральфа в спальню и уложив его, сама в изнеможении повалилась на кровать. Видимо, она тоже дрожала, потому что тело вело себя, как после тяжёлой изматывающей работы.
Так, под удаляющееся громыхание и завывание ветра, и уснули все обитатели этого хутора.
Разбудил Еву свет. Не дневной, хотя утро, судя по всему, настало уже давно, а – электрический. Вдруг, заморгав, зажглась люстра, а холодильник сердито заворчал в кухне, тоже получив свою порцию энергии. Очевидно, за волнениями ночи она так и не выключила ни один выключатель, Просто что-то, возможно, обрушенное ураганом дерево, повредило линию электропередач, вот свет и погас. А заступившая на вахту бригада электриков-ремонтников как раз в этот момент вновь починила провода. Жизнь налаживалась.
Ральф, уже давно выспавшийся, нетерпеливо скрёбся в сенях, требуя визита к дереву, да и Дора уже давно, небось, «стучала в бубен», то есть громыхала ведром, требуя утренней дойки. Надо было вставать и приниматься за дела.

6.

Когда наконец все были обласканы, накормлены, напоены, а некоторые – даже подоены, когда хозяйка, проверив содержимое холодильника и убедившись, что урон продуктам не нанесён, сварила себе кофе и соорудила красивый бутерброд, настала пора посмотреть, что творится в мире.
А поскольку современный мир устроен так, что весь помещается на экране ноутбука, то Ева и попыталась его включить. Ни первая, ни последующие попытки успехом не увенчались. Техника и не думала оживать. Поэтому, едва допив кофе, она принялась названивать в ближние и дальние мастерские.
Трубку там брали охотно, но, выяснив, что за модель у Евиного ноутбука, с огорчением разводили руками. Этот жест был прямо виден с той стороны телефонной линии. Судя по симптомам, сгорела материнская плата. Сгорела навсегда. Что случилось с остальными частями, выяснить, пока она не установлена, было никоим образом невозможно. Одна беда – не так много в Латвии навороченных Макинтошей, поэтому запчасти к ним по углам мастерских не валяются. Вариант оставался один – звонить в редакцию и просить, чтобы головной офис расстарался и прислал эту злосчастную плату. Тем более что все наброски к переводу романа надёжно хранились в памяти безвременно умершего агрегата.
Редактора сама мысль о том, что роман не будет переводиться из-за какой-то непонятной технической поломки, совершенно не обрадовала. И по этой причине на голову и без того расстроенной Евы обрушились дополнительные громы и молнии. Но поскольку никакими криками оживить ноутбук не удалось, руководство взялось решить вопрос со скорейшей доставкой необходимой запчасти само.
Правда, через пару часов секретарша сообщила расстроенной Еве, что пока решения для этого вопроса не найдено. Возможно, завтра информации будет больше.
– Ну что же, день пропал, – лениво подумала Ева. Да, она могла бы начать срочно что-то предпринимать, озаботиться поисками другого компьютера, но, взвесив все за и против, решила не суетиться. Во-первых, полдня уже прошло. Пока она доберётся до Риги, уже будет вечер. Это при условии, что дорога нигде не будет перегорожена упавшим деревом. А если будет? Судя по вчерашней ночи, это было более чем вероятно. Во-вторых, все её материалы и наброски покоились в чреве утратившего трудоспособность ноутбука. А делать заново всю эту работу готовности не было. К тому же, вероятнее всего завтра вопрос с реанимацией Мака будет решён, и а потому смысла метаться она не видела.
И Ева решила взять себе выходной.
Когда текущие домашние дела были переделаны, со вкусом приготовленный обед съеден, и больше не видно было никаких необходимых дел, оказалось, что бездельничать – скучно. И она стала оглядываться по сторонам в поисках, чем бы себя занять.
Так она оказалась в комнате тёти Густы.

7.

Ева давно здесь не была.
То есть время от времени она заходила, чтобы протереть пыль со старых вещей, но не задерживалась. Уж больно тягостными были воспоминания, жившие в этой комнате. Комнате тёти Густы.
С самого детства, сколько она себя помнила, вход в неё был запрещён. Никому из детей, из всей кучи двоюродных и троюродных братьев и сестёр, каждое лето до упора заполнявших хутор, не разрешалось переступать порог этой загадочной комнаты. Ни маму, ни тётей, ни дядей Густа ни разу не пригласила на свою территорию. Только однажды, лет десять назад, Ева увидела, как из комнаты Густы вышел папа. Что там происходило, за плотно закрытой дверью, он так никогда и не рассказал. Но было понятно: родители обсуждали, как забрать в Ригу уже почти восьмидесятилетнюю Густу. Видимо, папа и отправился уговаривать властную хозяйку хутора переехать под их рижскую крышу.
Ей действительно становилось нелегко управляться с хуторским хозяйством. Сначала она отказалась от свиней. Ежедневно рубить и таскать вёдрами пареные овощи стало слишком трудно. Потом, какой-то осенью, исчезли коровы. В конце концов из живности на хуторе остались куры под предводительством огромного белого петуха Бонапарта и несколько коз.
Очевидно, по мнению родителей, Густу ничто уже здесь не удерживало.
Но, как видно, родители знали не всё. Густа наотрез отказалась переезжать. Неизвестно, насколько причиной тому был здравый смысл, а насколько старческое упрямство. А возможно, были какие-то скрытые мотивы, только папа вышел из убежища Густы в крайней задумчивости и никогда более к этому предложению не возвращался.
И в комнату Густы тоже не заходил.
Еве, правда, пришлось этой весной практически неотлучно находиться здесь с тётей Густой. Та уходила очень тяжело. Сильная, властная, она всячески сопротивлялась телесной немощи. Может быть, если бы дело было только в возрасте, Густа бы продержалась дольше. Но то, что случилось в марте, подкосило её окончательно. Ева не могла понять, как кому-то в голову пришло нападать на лесной хутор, где проживала одинокая старая женщина. Какие богатства он намеревался тут найти? И как вообще можно было так злобно напасть на старуху?
Но что случилось, то – случилось. И Густа, всю жизнь бескорыстно выращивавшая бесконечных племянников и их детей и внуков, никогда не то что не просившая, а практически не принимавшая ничьей помощи, вдруг оказалась полностью зависимой от Евы.
Почему-то, по неясной ни для кого причине, только Еву она хотела видеть рядом с собой в это тягостное для себя время. Ева была её любимицей с детства. Это уже знали все, и никто из двоюродной-троюродной родни даже не пытался сместить её с пьедестала, воздвигнутого Густой для одной из своих многочисленных правнучек. Так что именно Еве пришлось нести тяжкую ношу заботы за уходящей восьмидесятивосьмилетней старухой.
Хорошо, что переводчик может работать где угодно, и Еве не пришлось бросать так любимую ею работу. Она облюбовала под спальню вторую из трёх комнат сельского дома и устроилась так, чтобы быть всегда рядом с тётей. Старенький ноутбук и потрёпанное кресло на три месяца стали её рабочим местом.
Ушла Густа только в начале июня.
До самого конца она полностью осознавала происходящее. Ева не раз замечала, как Густа внимательно наблюдает за каждым её шагом, что-то оценивает и рассчитывает. Незадолго до печального, но ожидаемого конца Густа попросила Еву поговорить с ней. Указав на табурет, стоящий рядом с кроватью и служивший удобной подставкой для стаканов с водой или тарелок, Густа тихо, но властно произнесла:
– Садись. Я хочу, чтобы ты меня выслушала.
Разумеется, отказа не последовало.
Разговор получился не очень долгим, но запомнился практически дословно.
–Ты знаешь, что ты – любимая моя внучка?
Ева кивнула.
– Но не знаешь почему. Никто не знает. Из ныне живущих, надеюсь, никто. Тому есть причина. Важная причина. Много лет хранила я эту тайну, но уносить её с собой – не хочу. Я так и не смогла сказать это твоему отцу. Передай ему, что мне очень жаль.
Старуха отдышалась, ей было тяжело говорить. Тем не менее попытка Евы отложить разговор встретила столь твёрдый и властный взгляд, что противиться ему было невозможно.
– Ты заслуживаешь того, чтобы узнать правду. Но...
Тут Густа вновь откинулась на подушки. Собравшись с силами, она устремила свой взгляд, казалось, в самое сердце Евы:
– Ты можешь пообещать мне одну вещь? Она не будет для тебя лёгкой, но ты справишься. Это важно. И для моего спокойствия: я хочу, чтобы Боженька не отверг меня за грехи мои. И – для тебя. Ты та, на ком тайна, хранимая столько лет, должна закончиться.
– Чего ты хочешь, тётя Густа? Что я должна тебе пообещать?
Ева искренне была готова сделать то, что так важно для умирающей.
– Нужно, чтобы ты, когда я уйду, осталась здесь.
Густа встретила непонимающий взгляд Евы:
– Я отписала на тебя хутор. Его нельзя продавать. И чужие здесь жить не должны. Только ты. Это очень важно.
– Почему, тётя?
– Не спрашивай. Пообещай, что ты сделаешь это. Ты должна здесь жить. Не приезжать на лето, а – жить. Как я. Каждый день. Тогда тайна сама откроется тебе. Я не знаю, что ты с ней сделаешь. Надеюсь, у тебя хватит ума, чтобы справиться с этим знанием. Но ты должна узнать правду. Эта правда достойна тебя, а ты – достойна её. Ты та, на ком закончится ложь.
Густа еле дышала, откинувшись на подушку. Её губы побелели, так трудно ей далась эта речь.
Ева сидела не шевелясь, потрясённая и самим требованием, и напором Густы, и её аргументом о правде, которая должна наконец-то прекратить ложь. В какой-то момент она представила, что должна будет навсегда оставить свою, с тщанием выбранную и с любовью обставленную квартиру, оставить привычный ход вещей и перебраться сюда, под полог соснового леса. И как вокруг неё не будет ни одного живого существа, кроме единственной оставшейся козы Доры. А что будет с Марисом? Они фактически жили семьёй. И хоть никакие подписи и печати не зафиксировали брак, Ева знала, что пока они вместе – это неважно. Вместе. А тут, она будет жить на хуторе, а что Марис? Как он отнесётся к такому повороту судьбы? Она почувствовала, что счастье её висит на волоске, который того гляди оборвётся, обрушив безжалостно все её чаяния и надежды.
Густа словно читала мысли Евы:
– Если любовь настоящая, он поймёт. И примет твоё решение. Жизнь сама разложит всё по местам. А если нет, так зачем он тебе...
Умом Ева понимала, что Густа права. Но согласиться на сельскую жизнь... в ней боролся инстинкт самосохранения, кричащий: «Не соглашайся!» и – чувство глубокой любви к умирающей старухе, зачем-то обрекающей её на это испытание.
– Да, Ева. Это – испытание. – Густа читала мысли. – Но ты справишься. Так надо.
Взгляд Густы буквально прожигал насквозь, прося и требуя согласия. И столько мольбы и надежды на понимание было в этом взгляде, что ни отказать, ни солгать было невозможно.
– Хорошо, тётя, – голос Евы звучал тихо и отчётливо. – Не волнуйся. Я обещаю.
Это было сказано так искренне, что Густа не только услышала, но сердцем приняла это согласие. Она как-то сразу вся расслабилась, обмякла и стала тем, кем никогда не была – просто старой женщиной.

8.

Эта комната вызывала воспоминания.
Но время уже прошло, и Ева почувствовала, что она готова принять то, что Густа считала самым важным делом своей жизни, тайну, хранительницей которой она была.
Зайдя в комнату, она внимательно огляделась по сторонам.
Комната казалась не слишком большой. И, несмотря на то, что здесь уже несколько месяцев никто не жил, по-прежнему выглядела обжитой.
Кровать, аккуратно застеленная самодельным лоскутным одеялом. У кровати – домотканый зеленовато-коричневый коврик, а вдоль одной из стен тянется и тянется большая, от потолка до самого пола, яркая жёлтая в какие-то белые и зелёные горохи занавеска, скрывающая, как подразумевалось всегда, полки с вещами Густы.
Только сейчас, когда прошло немало времени, она обратила внимание на вещи, которые прежде не замечала. Привыкнув видеть Густу, повязанную большим фартуком и торопливо снующую по хутору, Ева совсем забыла, что когда-то тётя Густа была ещё и школьной учительницей.
Вещи выдавали свою хозяйку. Например, письменный стол. Не большой, с тумбами, а, скорее, – бюро с красивой столешницей и парой выдвижных ящичков. На столешнице ; настольная лампа под давно выцветшим, но некогда зелёным абажуром. И эта занавеска... Ей впервые пришло в голову, что шкаф, пожалуй, как-то великоват для вещей одной старухи.
И она отправилась на поиски той самой тайны...
Для начала она уселась на стул перед бюро. Сразу бросилось в глаза, что столешница – не просто не новая, а едва ли не антиквариат. Это была очень старая вещь. Дерево сильно потемнело, а в одном месте даже выглядело слегка обугленным, как будто на него поставили что-то очень горячее. Возможно, то был какой-то другой светильник, а не настольная лампа.
Ева аккуратно выдвинула правый ящичек бюро. В нем, прямо сверху, лежало завещание. Оно аккуратно торчало из открытого конверта, словно приглашая его прочитать. Ева развернула документ. Он был заверен нотариусом, красная печать ярко выделялась на белой бумаге. Согласно завещанию весь хутор, принадлежащий Августе Лиепа на правах единоличного владения, а также всё движимое и недвижимое её имущество завещалось Еве Петерсоне. То есть – ей, Еве. На завещании стояла дата – 2005 год. Ей тогда едва исполнилось 17 лет. Еве было странно, что с тех пор Густа ни разу не обмолвилась об этом почти до самого конца. Ещё больше удивили подписи свидетелей. Оказывается, ими были оба её крестных – тётя Мара, лучшая мамина подруга, и её муж, дядя Ивар.
– Интересно, как Густа их отыскала? – подумала Ева.
Нотариус, судя по документу, был из Тукумса. Вытащить двух рижан в такую даль наверняка было непросто. Значит, и папа и мама были в курсе. Такое дело требовало подготовки.
– Да, Густа, как видно, давно приняла решение, – опять удивилась она. – А тётя Линда против не будет?
Тётя Линда – папина троюродная сестра – тоже приходилась Густе внучатой племянницей. И если у папы Ева была одна, то с той стороны всевозможных троюродных братьев и сестёр было множество.
Ева не слишком хорошо разбиралась в законодательстве. Но ей показалось, что тётя Линда если и не будет возражать, то может обидеться. И было решено непременно съездить к нотариусу и обязательно поговорить с папой и тётей Линдой. Пусть и не самая близкая родня, но ссориться точно не следовало.
Адрес и фамилия нотариуса были прописаны чётко, и Ева запланировала через недельку съездить на консультацию. Тем более что к тому времени запасы, привезённые Марисом, должны были подойти к концу.
Вопрос завещания на этом этапе был решён, и был открыт левый ящичек бюро.
В нём лежал конверт. Этот конверт был, в отличие от первого, запечатан. Адресатом, как, впрочем, и следовало ожидать, была указана она сама.
Она повертела конверт в руках. Даже сквозь жёлтую плотную бумагу явно угадывался тяжёлый металлический предмет, свободно перемещавшийся по конверту. Предмет был поразительно похож на ключ.
– От чего ключ? – мелькнула мысль. – Бюро не заперто, а больше никаких ящиков и не видно.
На всякий случай пришлось заглянуть под кровать, вдруг там притаился какой-нибудь сундучок. Но под кроватью не было даже пыли.
Поскольку никаких видимых причин тянуть время не было, она решилась вскрыть конверт.
Действительно, в конверте оказался ключ и письмо. Оставив пока ключ в покое, Ева развернула адресованное ей письмо и буквально остолбенела. Письмо, без всякого сомнения, было предназначено ей. Это явствовало из обращения. И подписано оно было Густой. Августа Лиепа – значилось на нем. Но! Письмо было написано не по-латышски. Это был явно немецкий язык, с несколько устаревшим написанием слов, но зато – каллиграфически выведенный готическим курсивом.
– Вот так тётя Густа, – только и смогла выдохнуть Ева, вчитываясь в мелкие ровные готические строки и заново открывая для себя такую родную и любимую, но такую, оказывается, неизвестную двоюродную прабабушку.
«Дорогая Ева», – начиналось письмо.
«Ты, вероятно, удивишься, но то, что ты узнаешь, является чистой правдой». – Сам стиль и слог выдавали образованного человека.
Из письма следовало, что на самом деле то, что она до сих пор знала о тете Густе, – не являлось по-настоящему правдой. И это может и должно оказать большое влияние на Еву и её жизнь. А ключик – как оказалось, это действительно ключик от сундучка – откроет Еве то, что тётя Густа тщательно скрывала всю жизнь.
– Да, – пришла мысль, – возможно, наличие тайны как-то объясняет те странности, которые до сих пор не имели никакого разумного объяснения.
А странностей хватало. Например то, что Густа наотрез отказалась покидать хутор, несмотря на явное угасание сил.
И то, что за последние несколько лет хутор трижды подвергался нападениям. Кому и зачем могло понадобиться влезать в старое, довоенное строение, хоть и подновлённое в 60-е, но явно – не дворец.
Да к тому же этот последний случай, когда неизвестный грабитель так ударил Густу, что она даже не могла сама встать. Благо, после первого случая папа настоял, чтобы Густа всегда носила при себе мобильник. И в этот раз он оказался в кармане неизменного фартука. Хорошо, что случился под рукой мобильник, хорошо, что у Густы хватило сил набрать номер и хорошо, что и у папы, и у Евы есть машины. Они тогда успели примчаться, когда уже уехала вызванная папой скорая, Густа уже лежала в постели, а полицейский заканчивал писать протокол. Второй полицейский бродил по двору, снимал какие-то следы, но было ясно, что куда бы ни умчался злоумышленник, лес его надёжно прикроет. Ведь никто не будет ради хуторской бабки вызывать ни мобильную группу, ни кинологов с собачками.
Для этого точно недостаточно побитой старухи и жестоко, ножом, убитой Блэки, большущей чёрной кавказской овчарки, бывшей, казалось, надёжным охранником хутора.
И то, что даже после этого Густа отказалась уезжать, и то, что взяла с Евы такое странное обещание, возможно, имело какой-то смысл.
Ева почувствовала себя очень неуверенно. Ей очень захотелось, чтобы Марис, большой, сильный и надёжный, оказался рядом. Но Марис в Финляндии учился строить подземные сооружения.
– Хорошо, что он хотя бы Ральфа привёз, – вздохнула Ева.
Она прекрасно понимала, что пятимесячный Ральф – пока совсем не защита. Но с ним было как-то веселее.
На всякий случай она выглянула во двор. Но ничего подозрительного не обнаружила. Дора, привязанная к колышку, мирно паслась на хорошо просматриваемом пригорке, а Ральф, которому строго-настрого запрещалось даже думать о том, чтобы пытаться выйти со двора, носился вдоль хорошо укреплённого Марисом забора, гоняя драный мячик.
Привычная и совсем не опасная картина несколько сняла напряжение. И Ева вернулась в комнату Густы. На всякий случай она задёрнула тяжёлые шторы, висевшие по обе стороны окна, и включила люстру. Вновь покрутив в руках ключик, она осмотрела комнату в поисках того, к чему же он может подойти.
Кровать, бюро, стул, табурет, и – за занавеской – шкаф.
И она решительно направилась в сторону занавески.
За занавеской действительно оказался шкаф. Там были простые деревянные полочки с вещами и самая обычная штанга, на которой висело несколько платьев, составлявших весь небольшой гардероб Густы.
И ничего, что хоть как-то бы запиралось.
Ева вторично осмотрела комнату, вновь заглянула под кровать, но ничего нового не обнаружила.
Вылезая из-под кровати, она, однако, заметила какую-то странную тёмную полоску в глубине шкафа за парадным платьем тёти Густы. Платье не доходило до полу, но, поскольку горела люстра, отбрасывало тёмную тень. Еве показалось странным, что тень не только не заканчивается там, где ей, казалось бы, положено было уже закончиться, но и становится какой-то узкой и очень тёмной
За неимением других идей Ева полезла в шкаф.
Сдвинув платья в сторону, она обнаружила некую щель на задней стенке шкафа. Стенка была не такой, как все стенки в доме. Какие-то стенки, совсем старые, довоенные, были серыми, каким и должен быть старый высохший брус. А какие-то стены ; она знала, потому что однажды в детстве из любопытства проковыряла гвоздиком дырочку в стене, ; были кирпичными – белого силикатного кирпича кладки 60-х годов. Это дедушка Евы когда-то перестроил и нарастил часть дома. Почему не весь дом, а только часть, она не знала. Да, собственно, никогда не задумывалась об этом. Как не задумывалась, почему перестройке не подверглась именно комната тёти Густы.
Итак, стенка была совсем не такой. Она была деревянной, но не из бруса, а – из гладких, хорошо пригнанных друг к другу полотен. Видимо, они просто чуть рассохлись от старости и отошли. Она просунула в щель мизинец. Полотно оказалось толстым, больше чем фаланга пальца.
– Странно. Зачем в шкафу, где дверцы из жёлтой занавесочки, делать такую массивную заднюю стенку? – подумала Ева.
И тут у неё мелькнула некая мысль. Она открыла дверь в комнату и, встав на пороге, ещё раз посмотрела на шкаф. Вот оно! С отдернутой занавеской несуразица бросалась в глаза – шкаф должен был быть намного-намного глубже!
– Фальшивая стенка! – пронеслось в переполненной новостями голове.
И, закрыв дверь, она ринулась на штурм очередной тайны.
Быстро выгрузив из шкафа немногочисленное тряпье, она обнаружила, что, казавшиеся неказистыми полочки имеют секрет. Они – складывались. Штанга тоже легко вынималась, и вот задняя стенка предстала перед Евой без декора и прикрас, такой, какой и должна быть потайная стенка.
Слегка подёргав и потолкав её, Ева обнаружила, что полотна не прибиты намертво, а скользят вдоль по каким-то направляющим, как в современных стенных шкафах. И она храбро принялась сдвигать их.
Открывшееся пространство было не совсем уж пространством. Всё его занимал огромный-преогромный, почти до потолка, старинный книжный шкаф. Точнее, два шкафа, сдвинутые вместе и образовавшие некий большой Шкаф. Тёмный и от возраста, и, видимо, от пребывания в темноте, он казался каким-то невероятным хранилищем целого сонма тайн, одним своим видом внушая робость и уважение.
Но отступление было уже невозможным! Она должна была во что бы то ни стало докопаться до сути. И она принялась храбро открывать все дверцы сразу.
Шкаф оказался доверху полон книгами. Большие старые книги тоже внушали уважение. Готические буквы на корешках – книги были, насколько могла судить Ева, сплошь немецкими, вызывали желание их потрогать. Но она отложила это на потом. Потому что на нижней полке шкафа действительно стоял сундучок. Довольно современный, во всяком случае, намного моложе мебели, хотя, скорее всего, старше самой Евы, он стоял себе внизу и манил отверстием, к которому непременно должен был подойти тот самый ключик из конверта.
Нет, само наличие такого количества тайн было больше, чем она могла вынести.
Теперь она понимала, почему Густа никого не пускала даже на порог. И была полна решимости докопаться до сути вещей.
Но посмотрев на часы, Ева поняла, что её домочадцы вряд ли будут с ней солидарны. Выглянув в окно, она обнаружила, что на улице не просто сумерки, а практически уже вечер. И несчастная Дора, белым пятном выделявшаяся на тёмном пригорке, того и гляди станет жертвой какого-нибудь ночного хищника. Её надо было срочно спасать.
И Ева, поспешно заперев дверь в комнату Густы, единственную в доме комнату, снабжённую запором – теперь-то понятно почему, быстро, босиком запрыгнула в резиновые сапоги, накинула куртку и, захлопнув калитку перед носом удивлённого Ральфа, помчалась выручать жалобно блеющую козу.
Вымолив у Доры прощение и подоив её, она отправилась кормить сбитого с толку нарушением распорядка Ральфа. Щенок был действительно обескуражен. Он как будто чувствовал, что что-то происходит, и силился, но не мог понять, что именно.
Она наполнила его миску, но он не кинулся, как обычно, жадно глотать, а, посмотрев на Еву, подошёл к ней и требовательно затявкал.
– Что с тобой? – попыталась она угомонить щенка.
Но по его взгляду поняла: Ральф отказывался есть один и хотел, чтобы хозяйка составила ему компанию. Ева и сама вдруг почувствовала, что проголодалась. Сварив себе большущую кружку кофе и накрутив бутербродов с лососиной, она уселась за клеёнчатый стол. Ральф внимательно следил за всеми приготовлениями и направился к миске, только убедившись, что она приступила к еде.
– Да ты прямо как моя мама, – усмехнулась Ева. – Тоже хочешь, чтобы я была сыта.
И она перестала торопиться.
Едва закончились кофе и бутерброды, зазвенел мобильник.
– Что случилось? – голос Мариса звучал так, будто он находится рядом, а не в сотнях километров. – Я тебе писал, ты не отвечаешь!
Она совсем забыла! Компьютер-то накрылся... Вот Марис, видимо, со вчерашнего вечера безуспешно пытавшийся достучаться ей на почту или в скайп, и бегает по стенкам от тревоги. Пришлось рассказать ему о проблеме с Маком.
Марис рвал и метал. Если бы он был рядом, этого конечно бы не случилось. Он бы выключил компьютер. Он бы защитил Еву. Он бы справился со всем, только чтобы его женщина ни о чем не волновалась.
Бедный Марис! Он даже не представлял себе, о чем его беззащитная Ева волнуется в этот раз. Она поняла, что для Мариса на сегодня достаточно проблем. Ей самой казалось, что поломка компьютера случилась когда-то очень давно, месяцы, а то и годы назад. Это было – очень далеко.
А вот совсем близко был ключ от сундучка, который буквально жёг карман её джинсов. Так что Ева дала обещание сообщить, как только будет найдена отсутствующая деталь и после заверений в любви выключила телефон и решительно направилась в комнату Густы.
Ральф недоуменно проводил её взглядом, но поскольку все были сыты, и всё было в порядке, он простил хозяйке странности поведения и, умаявшийся, пошёл в сени на свой матрасик.
Она уже привычным движением включила свет и закрыла дверь Ей хотелось, чтобы даже Ральф не знал о существовании ни шкафа, ни тем более сундучка. Она хотела быть сегодня единоличной открывательницей тайн.
Ключик подошёл сразу. Было очевидно, что им пользовались часто, ключ поворачивался легко и бесшумно. И вот сундучок более не заперт. Осталось только открыть крышку и, что бы там ни было, оно тут же станет явным.
Ева минутку помедлила, собираясь с духом. Наконец, справившись с волнением, она решилась и открыла крышку.
В сундучке были тетради. Точнее, большие амбарные книги.
Сверху лежала современная, в светло-коричневой обложке. Вспомнилось, как несколько лет назад Густа попросила папу отвезти её по магазинам, и Ева увязалась с ними. Перед глазами сама собой возникла сцена – Густа у кассы расплачивается за эту большую светло-коричневую тетрадь. На короткий момент мелькнула мысль «зачем тете такой большой альбом?», но быстро умчалась, вытесненная куда более интересными для молодой девушки новинками книжного магазина.
Она осторожно открыла тетрадь. Да, тот же готический шрифт, те же немецкие буквы. Аккуратно проставленные даты ясно показывали – это дневник. Дневник старой латышской хуторской крестьянки, пусть даже и сельской учительницы, написанный изысканным шрифтом на немецком языке... Этого не могло быть. Но это – было.
Она решительно выгрузила из сундучка ещё несколько толстых тетрадей. Самая нижняя была самой красивой. Это была не просто старая канцелярская тетрадь, обтянутая потемневшей от времени коричневой с золотым тиснением кожей, а скорее – настоящее произведение искусства
Это был самый первый дневник.
И перебравшись поближе к зелёной настольной лампе, Ева принялась его читать.

9.

Пробуждение было странным.
С одной стороны, она по-прежнему оставалась самой собой – Евой, со всей её биографией и вытекающими оттуда правами, обязанностями и отношениями. А также – проблемами.
С другой стороны, то, что хранил в себе сундучок, и то, что с таким трудом открывалось ей в стройных рядах готических букв, аккуратно выведенных более семидесяти лет назад, превращало жизнь в какой-то запутанный роман. А её – в героиню романа.
От этой двойственности было не по себе. Каким-то образом требовалось создать некий баланс между сегодняшним днём и событиями, участницей которых, а позже – хранительницей семейной тайны, стала поневоле Ева.
Пока руки механически доили козу, кормили Ральфа, варили кофе, сама она как бы отсутствовала. Её голова тщетно пыталась принять хоть какое-то решение, как совместить сегодняшнюю обычную жизнь с прошлым.
Наконец после двух чашек кофе она приняла решение. Оно могло бы показаться странным, но это было лучшее решение, которое у неё получилось. Ей нужно время. Время, чтобы узнать то, что так долго было покрыто мраком, и время, чтобы это осмыслить.
– Торопиться не надо. – Слова из какого-то старого фильма сами всплыли в голове.
Оценив положение дел, Ева пришла к выводу, что судьба, похоже, на её стороне. А что? Макинтош – не работает, детали к нему нет, значит, редактор не сможет требовать с неё переводов. Марис будет на учёбе чуть больше двух недель, значит, ей не придётся скрывать от него то, что она и сама пока не очень поняла.
– Ха! У меня есть две недели, а то и больше, чтобы прочитать дневники, – созрело решение.
Сама мысль о том, что карты фортуны легли так, чтобы освободить ей время, вдохновляла. И Ева решила не сопротивляться. Она позвонила в редакцию, где получила крайне неутешительную, но очень своевременную информацию, что головной офис помочь с «мамой» для Мака не может. Редактор был нейтрализован. Следующий звонок был адресован Марису:
– Ты можешь в Хельсинки достать эту чёртову «маму»?
Она знала: Марис будет страдать, если не сможет помочь. Теперь же, получив задание, он перероет не только Хельсинки, но при необходимости и всю Европу, но достанет, спасёт, сделает.
Расчёт был прост: редактор не ругается, Марис – при деле, а материнская плата для пострадавшего Макинтоша окажется на месте только вместе с Марисом, то есть через две недели с хвостиком. Всё по-честному, все при деле, никому не надо врать, но у Евы есть две недели свободного времени, чтобы наконец-то разгадать тайну тёти Густы.
И Ева, сварив очередную чашку кофе, принялась за толстые тетради из секретного сундучка.
Она читала, и жизнь Густы открывалась перед ней.

Продолжение книги можно скачать по ссылкам:
Эл. книги http://napisanoperom.ru/Internet-magazin-Napisano-Perom/
Бум. книги


Рецензии
"водитель – молодая женщина с длинными светлыми волосами – вёл машину" - и всё-таки - ВЕЛА:-)

Александр Курчанов   17.06.2017 18:59     Заявить о нарушении
Вы правы, конечно.
Здесь опубликована рукопись еще до редактуры.
После редактуры и правки я бумажную книгу выпустила.

Елена Корджева   25.06.2017 20:23   Заявить о нарушении