Серый квадрат

«СЕРЫЙ КВАДРАТ» (doc версия архивом: https://yadi.sk/d/ARcZ7Whqivn7G)

В сером квадрате безмолвие цвета,
Неоднозначность большого ответа,
Не разгоревшийся солнца фитиль,
Предзаблуждение, неразрешённость,
Дел накопившихся в папке бездонность,
Мелочность и затянувшийся штиль .



Пролог.
«Серый-серый-серый цвет».

Этот заурядный сентябрьский субботний день не вошёл в наш маленький город тихим шуршанием оторванных календарных листков. Не пришёл шелестящей, неспешной поступью по багряным опавшим листьям. Он вполз в полуночном сумраке, вместе с промозглым, сырым, густым туманом, подобным липкому холодному поту ночного кошмара.
Но реальность порой страшнее любых снов! Это избитое выражение сполна подтвердилось вчера. Те, кто успели уже приобщиться к страшной новости, на все лады обсуждают чудовищное, нелепое убийство, произошедшее в пятницу вечером. То есть, практически все жители нашего маленького, но вполне телефонизированного городка.
На крылечках у подъездов и на автобусных остановках. В рабочих кабинетах и на кухнях квартир. Даже на немногочисленных пока ещё городских форумах в сети Интернет. Потрясают две вещи – жестокость преступления и личность убийцы. Фраза: «Ну кто бы мог подумать?!» по частоте повторений скоро обойдёт привычные «Привет!» и «Как дела?»
Нет, мы не с Луны свалились. Россия, заря XXI века. Даже в нашем провинциальном городке, казалось бы, кровавой драмой уже никого не удивить. Как говорится, оказалось, что только казалось…

Больше всего на свете Егор ненавидит скуку. Меньше – много чего. Школу опостылевшую. То, что денег в семье пусть и достаточно, но не настолько, чтобы покупать многое из того, что есть у одноклассников. Мопед там японский, путёвку на море, крутые шмотки, плоский монитор. Потому что семья у них такая недостаточная – мать да он. Где отец? Отвалите!
Ещё Егор ненавидит богатеньких, сильно крутых. И неформалов волосатых. Эти вообще вызывают какую-то брезгливость. Откуда только выползли в нашем маленьком, здравом городке?! На «волосатых» они отрываются порой с друзьями. За всю мазуту, как говорится. Много чего он уже научился ненавидеть в свои шестнадцать лет – целый список составить можно. Взять и составить, раз всё равно заняться нечем? Сказано же – отвалите!
Осенний вечер. Дождь. Тоска. Егор привычно скучает один, в пустой квартире. Мать снова задерживается – рабочий день у работников уголовного розыска, как известно, не нормирован. Отец… Опять отец?! Спёкся тот отец, как на солнце огурец! Ещё когда Егору было года четыре, ушёл из дома – и привет. Насовсем ушёл. Где он ныне, в каких городах-весях – о том мама если и ведала, то сыну никогда и ничего не говорила.
Всё надоело. Решительно всё. Кабельное телевидение, где назойливая и частая реклама напрочь отбивала охоту смотреть даже самый забойный блокбастер. Компьютер с безлимитным интернетом. Игры, пройденные за самых разных героев, наверное, уже раз по десять-пятнадцать. Скажете, многие и этого не имеют, а тебе мать обеспечила, выцарапала из скудного семейного бюджета? Радуйся жизни, пацан! Чему радоваться, когда не жизнь – скукотища тошнотная. Отвалите, сколько можно повторять?!
 
Ничего не радует в этот серый дождливый вечер. Мерно стучат по жестяному подоконнику капли унылого осеннего дождя. Тоска смертная тоску. Весь мир, кажется, подёрнут какой-то серой пеленой. За ней меркнут все краски, растворяясь во всепоглощающей, хмурой, пепельной серости.
Егор елозит по старенькому дивану, нашаривая пульт от телевизора. Нажатие пальца – и надоевший ящик послушно гаснет. Даже любимый музыкальный канал сегодня уныл и раздражающе надоедлив. Особенно, когда клипы в сотый раз прерываются назойливой рекламой. «Поставь оригинальную мелодию вместо скучных гудков! Выделись из толпы!». Как же, выделишься. Эти «оригинальные» – у каждого второго! Только и ищут, козлы, с кого бы бабок срубить. Тоска смертная. И этот сон. Дурацкий, постыдный и прилипчивый. Чем сильнее его хочется забыть – тем ярче краски и всё назойливее проклятая память.

Ночью ему снился отец. Егор иногда скучал по нему, хотя помнил отца плохо – тот исчез из семьи, когда Егор был ещё совсем маленьким. Егор завидовал одноклассникам, когда те хвастались своими папками. А он даже лицо помнил смутно, как отражение в запотевшем зеркале. Но сегодня, во сне оно было таким ярким и выразительным. Не только лицо… Нет-нет, не вспоминать! Бред какой-то! Отец во сне был больше похож на демона. С бездонными колодцами чёрных глаз. Серая блестящая шкура, покрытая плотной чешуёй, сильные руки, каменная твёрдость мышц. Могучие колонны мускулистых ног – как у культуриста с плаката! А между ними, блестящий, вздыбленный, с ярким алым… Нет. Нет! Нет!!!
Дебильный сон. Даже не расскажешь никому. Отец во сне просто изнасиловал Егора, самым натуральным образом. Обхватил сзади, сжал в кольцо своих могучих, липких от пота рук – он помнил даже такие мелочи. Потом… Тьфу, пропасть! Жарко выдохнул ещё в ухо: «Мы с тобой одна плоть, сына!»
Потом, слава Богу, затарахтел сигнал будильника в дешёвеньком сотовом, и Егора буквально выбросило из цепких, липких объятий. Объятий ночного кошмара.

Сырая и промозглая погода явно загнала по домам всех друзей. Но вдруг кто трётся на площадке между первым и вторым этажами, возле скособоченных почтовых ящиков? Пару дней назад туда и девчонки с соседнего подъезда забрели на огонёк. В самом прямом смысле на огонёк. Мнящая себя без пяти минут взрослыми компания курила в подъездных сумерках дешёвый «Максим», под полтора литра такого же дешёвого пива и опасливое ворчание проходящих мимо соседских тёток. Пару вечностей назад. До дождя.
Который настырно шуршит и шуршит по стеклу. Словно шепчет:
«Серый мир. Серый день.
Сёстры скуки – смерть и лень
Потихоньку, день за днём
Все сгниём мы. Все умрём.
Все умрём…»

Хрень какая-то. Егор умеет ваять тексты для песен в стиле рэп. У них даже своя банда есть, самая настоящая. Они поют наикрутейший гангста-рэп, самый что ни на есть «пацанский»! Пару раз даже довелось выступить на открытой площадке перед городским дворцом культуры!
Да, именно что пару раз. На День молодёжи и на день родного города, Тихого. Тусовавшаяся на площади перед ДК вышеупомянутая молодёжь принимала, в общем-то, нормально. Малость похлопали, посвистели одобрительно. Но – не более того. Никакой жаждущий немедленно «раскрутить» юных дарований продюсер не ловил их после выступления за рукав, суля платиновые альбомы и баснословные контракты.
Размечтался тоже, контракты! Хотя бы самим худо-бедно сварганить нормально записанный диск и раздать приятелям. Но, как оказалось, даже на это нужны какие-никакие деньги, которых из маминой, пусть и не самой плохой по меркам родного Тихого зарплаты, не больно-то выкроишь.
 
И не с такими мерзкими текстами, если и выкроишь. Этот подошёл бы бледным «педикам» готам. Гоняли они недавно этих «чертей» в заброшенном городском парке. Весело было!
Было. Сейчас – скучно. Друзья попрятались в норы тёплых квартир. Компьютер и телевизор надоели до тошноты. На кухне, в такт унылой музыке осеннего дождя, бормочет что-то своё старенький холодильник.
Есть совершенно не хочется. Скорее спать. Но он, же не малыш детсадовский, чтобы так рано отправляться под одеяло!
Дверца холодильника, после небольшого усилия открывается с лёгким чпоком, являя взгляду серо-белое нутро, освещённое тусклой лампочкой. Греть суп лень, а последний шмат варёной колбасы он догрыз вместе с подсохшей на столе корочкой хлеба ещё часа три назад, 
В дверке притулилась в уголке початая бутылка водки – от мамы с подругой остались, после их «посиделок двух одиночеств». Егор, поморщившись, глотает холодной водки и сразу запивает чуть тёплой ещё водой из чайника. Оттуда же, из чайника, на глаз, восполняет потери. Когда ещё мама вновь достанет эту бутылку? Если и заметит «убыль» – решит, что выдохлась водочка, и все дела.
В надежде найти хоть кого-то из приятелей Егор спускается в подъезд. Водка не прогнала скуку – наоборот, нагоняет на него тягучую, злобную тоску. И противный шёпот в мыслях усилился, как будто кто ручку громкости повернул слегка. Нет, ну вот привязался же этот дурацкий стишок! Может, сон тому виной?
Как будто и не его мысли вовсе. Так посреди залитой солнцем поляны в аромат нагретых летом цветов и трав вдруг вползает тонкая, ещё еле ощутимая, но уже зазубренным крючком цепляющая обоняние струйка. Сладковато-тошнотворный запах разложения. Запах смерти.
Что там? Останки незадачливой пичуги, брошенные вспугнутой кем-то или чем-то кошкой? Труп самой кошки, который вот-вот оскалится из-под травы?
Всё-таки кошка. Чёрный вздувшийся бок – купол чёрного шерстяного небосвода шерсти с белыми точками звёзд –  ненасытных червей. Отвратительное, неправильное, такое же мёртвое, как и она, мрачное небо её личной, кошачьей преисподней.
Ты бежишь прочь с этой поляны, подавляя подступающие рвотные позывы. Но зазубренный крючок мерзкого запаха ещё долго не отпускает тебя. Улепётывай, рыбка! Не по твою душу приходил безжалостный костлявый рыбак на эту поляну. Не ты услышал шорох травы, звучащий в унисон его мерной, неотвратимой поступи. Последние звуки в маленькой кошачьей жизни. Но – только в этот раз, только в этот раз, мальчик. Когда? Завтра. Шучу. Да кто ж его знает, когда. Я знаю, но не скажу. Одно скажу – помни. Помни. Помни.
Запах скручивается в твоём истерзанном носу в тугую спираль. Не отстаёт и не отпускает. Ввинчивается в мозг, взрываясь головной болью, сплетая извилины в тугие узлы. Узелки на память. Помни, мальчик…

«Никакой надежды нет –
Всё задушит серый цвет.
Серый-серый-серый цвет…»

Откуда эти мысли? Откуда этот стих дурацкий?! Муть какая-то в голове, словно кувалдой в лоб заехали. Где она брала эту водку?!
  Привычными движениями Егор скинул с ног китайские шлёпанцы и сунул ноги в разношенные кроссовки. Стянул с вешалки куртку-ветровку, цапнул с телефонной тумбочки свою связку ключей и вышел в подъезд. Тишина. Но всё-таки он спустился со своего четвёртого этажа – раз уж вышел, можно хотя бы проверить почту.
Почты не было. Не было и никого из приятелей. Осенняя промозглая погодка, поди, «обломала» им всем малейшее желание выползать из уютных квартир.
Оглянувшись, Егор осторожно открыл нижний ящик в соседнем ряду с полустёртыми двойкой и единицей. Живущая в двадцать первой квартире одинокая бабка переписку ни с кем не вела и на сломанный замок ящика давно махнула рукой – счета за коммунальные платежи ленивые разносчики всё равно оставляли общей кучей, на замусоренном подоконнике.
Позавчера его мать была на суточном дежурстве. Поэтому когда одноклассник Димка предложил «кое-что прикольное» и достал из кармана тюбик с клеем, Егор ломался недолго. Благо, что он уже успел попробовать в компании не только пиво с сигаретами, но и самую настоящую «дурь», которую, кстати, принёс тогда в закрученных на конце «беломоринах» всё тот же Димка.
Поначалу действительно было прикольно. Ну а что случилось потом – о том, слава богу, мать всё равно не узнала. Ей, вернувшейся после суток только к обеду, хотелось лишь поесть, принять душ да завалиться на свою одинокую постель. Благо Егор, мучимый с утра тяжелейшей головной болью, успел уже съесть две таблетки анальгина из аптечки и более-менее прийти в норму.
Ни тюбика, ни чего ещё в их нехитром тайнике не было. Егор грустно потащился обратно на четвёртый этаж. Что ж за вечер-то такой?! Мамка опять застряла в своей «ментовке», даст Бог, чуть не до полуночи. Пятница – завтра никуда не надо. Куда только все подевались?!
Внизу хлопает подъездная дверь. Пацаны пришли, сто пудов! Сейчас как напугаю их! Егор прячется за грязную колонну мусоропровода. Ценный и весьма удобный элемент современной архитектуры, в принципе. Вот только…

Гражданам достославного Древнего Рима – белоснежное великолепие мраморных колоннад. Строгие квадраты основ , как шеренги победоносных легионов. Вычурное изящество венчающих колонны капителей, сродни вдохновенному полёту мыслей античного поэта, сочиняющего очередную оду прекрасному.
Детям державы, регулярно примеряющей  пожухлые лавры Третьего Рима – колонны иные. Ржавые изнутри и покрытые неопределённо-грязного цвета краской снаружи колонны мусоропроводов. Внизу которых не геометрическое совершенство основ, но неиссякающая свалка бытового мусора. Вместо бессмертного младенца-мессии античности – бессмертный в неиссякаемости своей мусорный выкидыш общества потребления. Вместо музыки выверенных отточенных строф – дурацкий стишок. Прилипший, как выброшенная кем-то прямо на серый пол подъезда жвачка – к рифлёной подошве дешёвых кроссовок.

Льётся с неба серый свет,
Серый пепел сигарет,
Час за часом, день за днём
Ближе к смерти мы идём
Хоть рыдаем, хоть поём
Мы – гниём, гниём, гниём…

Дурацкий стих, да ты уже достал!
- ЗАТКНИСЬ!!!

…Егор не сразу сообразил, что последнее слово он проорал на весь подъезд. Когда выскочил из-за мусоропровода – навстречу шагам. Напугал, называется. Нет, не друзей. Соседку с нижнего этажа. Пожилую и склочную тётю Тасю, постоянно выгонявшую их компанию из подъезда. Поднимаясь по ступенькам, она что-то искала в своей потрёпанной сумочке бормоча под нос. Вот так встреча! Во бля, ну что ж за гадство-то такое?!
Тетя Тася испуганно вжимается в облупленную стену. Узнала. Выругалась: придурок малолетний! И тут же зашмыгала своим длинным носом, подозрительно принюхиваясь:
— Да ты никак пьяный! Вот придёт мать – всё ей расскажу!
Егор торопливо выдохнул:
— Тёть Тась, не надо, ну пжалста. Я совсем чуть-чуть, честное слово!
Но в маленьких глазках соседки бледные искорки испуга уже окончательно вытеснил торжествующий огонёк злорадства:
— Скажу, и не упрашивай! Мать там горбатится, чтобы ты как сыр в масле катался, а ты ещё и водку жрёшь! Весь в отца своего непутёвого. Просто одна плоть с ним!
Егор отшатнулся к стене. Страх куда-то делся – так робкие язычки пламени враз исчезают под водопадом из ведра. Не просто воды – кровь словно обратилась в кипяток! Одна плоть?!
— Не смей трогать отца, что ты знаешь о нём, старая сука?!
 И подобно углям резко затушенного костра змеёй шипит противная тётка:
— Што-о-о-о?! Ах ты вот как! Ну вылитый папочка!
Егор судорожно сунул руку в карман ветровки – швырнуть в эту противную, крашеную харю тяжёлой связкой ключей!
Но ключи в этот день и час находятся в другом кармане…


Примерно за сутки до этого

…Вчера этот противный дождь только начинал накрапывать. Серые тучи принесло с гнилого угла только под вечер. День был синий-синий такой, солнечный, почти летний. Они сидели компанией, бандой в тесном, но таком уютном, пусть и открытом всем ветрам пространстве деревянной беседки на детской площадке. Пили пиво, гоготали над собственными шутками, обсуждали грядущий молодёжный фестиваль. Там-то они обязательно покажут пару новых, забойных тем. Обязательно зацепят народец, сто пудов! Дальше – больше. Чем меньше оставалось пива в пластмассовых «полторашках», тем смелее становились их наивные мечты. Кто знает, разве те же звёздные «Банд Эросы» не начинали вот так же когда-то, с маленькой покосившейся дворовой беседки в маленьком тихом городке?
Потом Ванька хвастался всем самой настоящей финкой с наборной рукояткой. Батя привёз. Спрятал на верхних полках в гараже, да и забыл со временем. Батя его работает контролёром в тюремной больничке за городом. В «тубике», короче говоря. Туберкулёзной больничке при колонии особого режима. Егор тогда ещё выпросил у него эту финку. Сам не знает, почему. Диск с новой игрой отдал Ваньке за это. Всё равно кряк от хитроумной защиты он уже нашёл и скачал из всезнающего Интернета. Завернул тонкое острое лезвие в носовой платок, чтобы не продырявило куртку и сунул финку в карман.

И снова пятница

…Вместо тяжёлой связки ключей в ладонь удобно легла наборная рукоять. Соскользнувший носовой платок остался в кармане. Смертоносная игрушка, сработанная безвестным уголовником. Серое, матовое жало, долго дремало на полках кооперативного гаража – как умудрённый опытом арестант, отдыхающий на казённых нарах. На погибель сработанное, оно ждало этого мига, как трепетный влюблённый – страстных мгновений тайного свидания. И сегодня дождалось. Соседка замерла, как напуганная мышь перед котом. Егор медленно поднял руку с оружием до уровня глаз.
Проклятый голос. Теперь это не просто навязчивый шёпот собственных неотвязных, несвоевременных мыслей. Голос обрёл плоть, тембр, звучание. Завораживающее и мерзкое одновременно. Торжествующее и умирающее. Сиплое. С придыханием. Так мог бы выталкивать звуки оживший покойник, умерший от туберкулёза. Гнилыми, изъеденными тлением полуразложившимися лёгкими:

«Есть, малыш, особый путь –
Серый цвет перечеркнуть.
Ты – особый, будь смелей
Перечёркивай скорей!
Сильной, твёрдою рукой,
Ярким, праздничным мазком!
Жизнь и смерть в твоей руке –
В алом, праздничном мазке!»

Алая пелена опустилась на глаза. Резко, как отточенный нож гильотины. Финка в его руке совершила молниеносный выпад. Резко и убийственно точно – прямо в толстую расплывшуюся шею. Потом ещё и ещё раз. В грудь, в плечо, в живот. Ещё и ещё раз. Ещё и ещё раз. Рот пошире тебе разрежу, стерва! Дохлая стерва. Скажи ещё что-нибудь плохое про отца своей поганой пастью! Про одну плоть, чтоб тебя! В глаз тебя! В твой маленький, свинячий глаз, всегда злобный и подозрительный. Когда-то злобный и подозрительный, миг назад – смертельно испуганный, а теперь – мёртвый! И сама ты теперь – мёртвая! Оседаешь вниз? На колени, свинья! Мёртвая и выпотрошенная свинья. На тебе! На, на, на!!
Алые струи крови. Нет – кровищи. Мазками безумного художника – на грязных стенах подъезда, на серых ступенях, алым ручейком. Сверху вниз. Алое поверх серого. Ещё одно движение рукой. Ещё брызги алого – во все стороны мрачного серого подъезда. Мазки алого. Крест-накрест. Поверх грязной, унылой, паскудной серости…
 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАССТАНОВКА ФИГУР.


1. Вячеслав. Белый слон.

Люблю поспать по утрам. Много чего люблю – родных, в первую очередь. Хороший футбол и хорошее пиво. Хороший футбол под хорошее пиво. Историю. Девушек красивых. Компьютерные игры умные – чтоб не просто тупо скакать героем, разя направо и налево. Прогулки по живописным местам. Интеллектуальные беседы люблю. И всё вышеперечисленное, особенно – если хорошо высплюсь.
Но как раз это удовольствие зачастую обламывают самым жесточайшим образом.
Лёня, шеф-редактор нашего новостного интернет-агентства «Тайга-медиа», буквально вырвал меня из сладких объятий утреннего сна. Не самолично, конечно, по телефону.
Явись он для такой экзекуции самолично, был бы хоть шанс треснуть его по упитанному загривку. Садист непотопляемый! А так – что поделать? Послать подальше? Так сон-то уже улетел, что клубы дыма от утренней сигареты – в форточку. Поди собери.
Да, дежурный я сегодня. В субботу. Поскольку в ярых адептах иудаизма не замечен, (да и вообще ни в каких адептах ничего – про свои взаимоотношения с религией изложу как-нибудь попозже), то изволь ногу в стремя, диктофон в зубы – и вперёд. Поскольку наклёвывается не тема, а самая что ни есть бомба термоядерная. И если эта бомба раньше рванёт у кого-нибудь из конкурентов…
Тогда я – не Вячеслав. Лучший журналист области последних двух лет. Шуточно прозванный коллегами Слоном. Вовсе не за габариты – они у меня средние весьма. За напор и способность прошибать любые стены. В переносном смысле, конечно. Ещё, скромно добавляю обычно я к словам коллег, за то, что разрабатывая «тему» я могу быть деликатным, что тот слон в посудной лавке. А как вы хотели? Журналистика – профессия суровая. Будешь миндальничать – добро пожаловать на лавку аутсайдеров. Вечных запасных.
Тема действительно грозила рвануть на весь наш Тихий с окрестностями. Впрочем, чего я скромничаю? На весь родной Дальний восток, если не на Россию – чего уж там.
Скромным у нас, кстати, тоже местечко на той самой лавочке уготовано. Причём лавочка эта расположена исключительно с той стороны дверей нашего офиса. Потому что мы – «Тайга-медиа». Оперативные, информативные, рыцари пера и клавиатуры без страха и упрёка. Не признающие никого и ничего на службе Ёе Величеству Информации…
…Примерно так задвинул я на последнем корпоративе, к восторгу Лёни и сотоварищей. И тост и острота в одном флаконе, так сказать. Впрочем, репутация зубастых и ершистых у нас тоже какая-никакая имеется.
Мысли скачут, вьют петли, подобно дымку всё той же сигареты. Теперь умыться, кофе покрепче – и в путь. Пока не забыл. Фамилия у меня – Солонов. С ударением на первое «о». От слов соль, солёный. Понимаете? Но почти все, прочитав её, делают ударение на «о» второе. Отсюда и растут «уши» моего слона. А пробитые стены, нахрап, бесцеремонность – это я так, для красного словца. Профессия у меня такая. Не обижайтесь. Нельзя на меня обижаться, потому что я – белый и пушистый.
Когда не за работой.

2. Руслан. Белый офицер.

Хотите возненавидеть вашу самую любимую мелодию? Поставьте её на будильник в своём сотовом. Что? Вы это уже слышали сто раз? А будильник вы сколько раз в своей жизни слышали? А в субботу, когда все нормальные люди отдыхают после трудовой недели?! Приходилось? Тогда ладно, можете поумничать.
Это мне по должностным обязанностям умничать не положено. Если верить ещё одному бородатому анекдоту про людей в погонах. То есть, про таких как я. Где служу? Скажем так, в органах. Меньше будете знать – крепче будете спать. Шутка. В городском отделе, дежурным. Суточная работа. Сволочная работа, между нами. Потому пространных рассказов о ней от меня не ждите. Окаянное у нас ремесло, поверьте. Про романтику в нём пусть вам киношники да журналисты бают, которые всю нашу неприятную специфику могут знать сугубо понаслышке.
За окном темно и тихо. Все условия для желающих отоспаться! Но не для меня. Мне такое удовольствие, как «дрыхнуть до обеда», сегодня никак не светит.
Ненавистная (когда-то любимая!) мелодия ещё звенит в ушах. Впрочем, «ненавистная» тут слишком громкое слово. К несчастному набору нот не очень-то подходящее. Ненавидеть можно что-нибудь посерьёзней. Врага например, который много горя принёс. Зиму можно ненавидеть или жару. Хотя это довольно нелепо. Уж зиме-то с летним зноем от нашей нелюбви, как говорится, не жарко не холодно.
Лично я вообще ненависть как правило держу в самых дальних хранилищах своей души. Знающие меня сейчас, наверное, недоверчиво покачали бы головой.
Потому как знают они меня, как человека весьма эмоционального. Да, такой я. Могу глядя матч футбольный выражаться нехорошо и тапки в экран бросать. Могу на работе, если завалив делами ещё сверху что срочное подбросят, кулаком по столу шарахнуть от души.
Но это всё – как вспышка молнии. Сверкнула и погасла. Максимум пять минут – и я всё тот же жизнелюб и оптимист. А ненависть… Ну её! Лень. У меня даже врагов-то нет, если честно. Точнее, я-то у них, наверное, есть. Нигде без этого не обходится, а уж в «погонной» системе – тем паче.
Строят небось планы какие-нибудь, злорадствуют, пакости всяческие измышляют. При этом старательно улыбаются мне при встрече в коридорах и кабинетах. Притворяются изо всех сил. Словом, тратят уйму энергии. А мне – лень. Да и глупо это, тратить время единственной драгоценной жизни на такую ерунду, как вражда со всякими маломозглыми.
Скажете, от последней фразы так и разит высокомерием? Может быть. Должен же во мне какой-то ещё изъян быть, окромя врождённой лени планетарного масштаба! И так на работе многие считают эрудитом, интеллектуалом, талантом и просто очень добродушным и отходчивым. Даже гипотетические враги небось за глаза добреньким обзываются.
На последнее я обычно афоризмом собственного сочинения отвечаю: «Я не добрый. Мне просто лень быть злым».
Ну шедеврально ведь, правда?
Просто я себя очень люблю. Надеюсь, в разумных пределах. Куда в современном жестоком мире без этого? Разумная любовь к себе, она как прививка от негатива. Особенно если очередную смену тебе выпало дежурить в субботу.

Впрочем, люблю я не только себя. Честно. Футбол люблю, о чём уже успел проговориться. Читать люблю. Игрушки компьютерные, особенно стратегические и всё тот же футбол. Закаты и рассветы люблю. Я их, можно сказать, коллекционирую. В своей памяти. Море люблю очень. Я родился и вырос в портовом городке. Поесть люблю, потому размеры служебной формы у меня те ещё!
Но больше всего – родных и близких своих. Родителей. Жену, Людмилу. Дремлет вон, умница красавица моя. Надеюсь, будильник не потревожил её сладкой субботней дрёмы.
За одно имя только можно было полюбить. Как, я ещё не представился? Руслан Кошкин. Майор. Пока достаточно, договорились?
Сами понимаете, в школьные годы чудесные, проведённые на родине великого Александра Сергеевича, слышал: «Русла-а-ан, где твоя Людмила?» не реже, чем звонок на перемену. Как только родные однокласснички выучились читать и дошли до прекрасных творений нашего всё.
Вот она, Людмила моя. Конечно, не за имя одно выбрал. Много за что. Но, как сказал один из наших дальневосточных поэтов:

…А если вздумает похвастаться женой –
То будет он уже дурак двойной!

Цитаты хорошие, кстати, тоже люблю. Не согласен с теми, кто считает это чуть ли не чужого ума заимствованием. Ну почему сразу заимствованием? Может, просто мысль эта в унисон моим попала? Пока я до всего этого доходил – кто-то из великих и известных уже ёмко и точно сформулировал. Я пользуюсь. Как вы пользуетесь изобретённым Беллом телефоном, а не придумываете его сами. Как вы пользуетесь… Ладно, задержался я что-то в семейной спальне, размышляя о всяком. Ну, попутно и на супругу любуясь. Разбужу ещё.
Спи, солнышко. Мужу на работу пора. Точнее, на службу. Которая и опасна и трудна, как поётся в известной песне.   
Если честно, я наверное и эти выходные дежурства люблю где-то в потайном уголке души. Здравствуй, утренний город. Каждый рассвет, он словно несёт в себе отпечаток того, самого первого рассвета. Первого дня творения. Чистого и свежего на чистой и свежей планете. Розовые солнечные лучи на серых стенах домов. Они же – яркие, алые, слепящие блики на тёмных утренних субботних окнах. Полупустой и полусонный автобус, который тихо катится по улицам городка. Пустые кабинеты горотдела.
Субботе не рад ты. Дежурство. Печально.
Зато, как награда – здесь нету начальства.
Да, я немного поэт. Так себе поэт, что не мешает упомянутому начальству нещадно эксплуатировать мой скромный дар на всякие юбилеи и празднества. В награду, как шутят у нас, благодарный взгляд перед строем. Впрочем, мне не жалко. Если дан тебе Создателем талант – надо его хоть как-то применять. Иначе не расцветёт он, а зацветёт. Зеленью и ряской покроется. Как ручей заболотившийся.
От кого дар поэтический унаследовал? Самому интересно. Вроде как в предках дворяне имеются. Может, усилия какого безвестного гувернёра воплотились наконец, спустя столько поколений?
Если так – спасибо вам, дорогие предки, за талант и ум ясный, по наследству передавшийся. Ведь если я, ваш потомок, где себя люблю и хвалю за что – так это ж и вас всех получается. А это уже никакой не эгоизм.
Что вот я только, такой умный и талантливый в провинциальных офицерах делаю, спросите? Для самого загадка. Впрочем, отгадка видимо простая и короткая. Всего из четырёх букв. Всё та же лень-матушка.
Хотя. А что, по-вашему, всем мало-мальски талантливым надо непременно из провинции в большие города собираться? Что ж тогда в этой самой провинции останется?!
Зато я честный и порядочный. Серьёзно. Мне из недостатков лени довольно. Ну самолюбование ещё. Иногда. Редко. Вспыльчивый порой. Так ведь и отходчивый. Не подумайте, что это значит, что в приступах ярости могу побить кого, а потом буду душевно извиняться. Не бью я людей. За всю службу – ни разу. Слово офицера.
 Благодаря мне, возможно, кто-то в нашем городке стал хоть немного лучше относится к людям «из органов». Думать, что не все у нас хамы и дубины, как молва народная рада припечатать.
А значит, я не самый худший из офицеров. Просто весь такой белый и пушистый.
Закольцовываю брюки ремнём. Хорошее такое колечко. Немаленькое. Ну и ладно – хорошего человека должно быть много. Ещё одна неплохая цитата. Куртка. Кепка. Как, я не сказал? Всем видам формы предпочитаю полевую, немаркую такую и с кучей карманов. В ней и садиться-нагибаться не в пример удобнее, нежели в тисках толсто тканой полушерстяной. Да и прилечь где на диванчике на положенные уставом не более четырёх часов тревожного сна в полевой несравнимо удобнее. Начальство, конечно, ворчит порой. Но во-первых, суббота. Во-вторых – даже самый ярый фанат классического стиля вряд ли почитает за удовольствие провести сутки в обожаемом смокинге или костюме-тройке. Так и здесь.
Погода вроде с намёком на дневное солнце. Обойдёмся, значит, без куртки-ветровки. Плейер в карман. Чёрные пуговки наушников, соответственно – в уши. Музыку я ещё хорошую люблю. Бардов, к примеру. До работы от силы минут пятнадцать неспешного хода. Утренняя прогулка с музыкой давно входит в мой список доступных и любимых удовольствий.
К взлёту готов! До встречи, уютный аэродром родной благоустроенной. Спи, хорошая моя. Я пошёл в этот большой и суровый мир – денежку зарабатывать. За субботы платят вдвойне. Ещё один плюс-цветочек, всходящий на органических остатках загубленного работой выходного.
Ну и не забываем про всё то же, ранее упомянутое отсутствие начальства. Никто не станет «тошнить» мне нотации о том, что форма и плейер не очень-то совместимы, товарищ майор. Для меня лично – прекрасно совместимы. Нащупываю кнопку. Play.

Сквозь какой-то там тыщу-лохматый год,
Протоптав тропинку в судьбе,
Полосатый, как тигр, корабельный Кот
Научился сниться тебе.
И ползли по норам ночные крысы твоих невзгод,
Когда в лунный луч выходил Корабельный Кот.
Он входил в твой сон, разгоняя страх,
Принося уют и покой,
И блестела соль на его усах,
И искрился мех под рукой.
И небесный вагон разгружал восход, и уходил пустым,
Начинался день - улыбался кот и таял как дым.

Хорошая песня для начала дня. Котов и кошек я тоже очень люблю – фамилия обязывает. Интересно, а что снилось мне сегодня? Забыл напрочь.

3. Вячеслав. Ход конём.

Подросток. Убил соседку. Ножом. Какое там убил! Просто выпотрошил, как курицу для чахохбили. Да, циничный я. С такой профессией без здоровой дольки цинизма сам станешь как выпотрошенный цыплёнок.
У Лёни на этот счёт теория простая, кстати. Миссия у нас, журналистов – трезвонить обо всём как можно громче. Как пожарный колокол. Чтобы общество не дремало и пожары всякие своевременно тушило. Ну а колокол, он что – просто инструмент. Никто его не обвиняет, что сообщая о пылающем доме звенит слишком громко и празднично, а бока блестят на солнышке. Это не потому, что колокол цинично рад. Это потому, что он цел и начищен. Такой колокол и слышен дальше, а значит – и толку больше.
Кстати, насчёт позвонить. Если официально – руководству УВД, горотдела там или в следственный комитет, то в настоящий момент это просто вариант быть посланным куда подальше. Набрать фразу «пока без комментариев» я могу и самостоятельно. Секунды за две.
Понять их можно. Наш тихий спокойный Тихий (тавтология, однако) не сегодня-завтра встанет на уши от такого громкого преступления. Руководство означенное тоже встанет. Только не на уши, а так, как их поставят. Они это осознают и в настроении от того пребывают препаршивом. Да и старая «совковая» привычка отпираться до последнего, кабы чего не вышло – она в таких структурах особенно видна. Записана на жёсткий диск генетического кода.
Впрочем, не у всех. Есть и приятные исключения. Например, мой друг Руслан. Позвонить ему? Ну как он дежурит сегодня? Впрочем, это уже будет просто сверхвезение. Прямо-таки джек-пот.
Сволочь я, конечно. Руся – он добрый. Хоть что-то, да скажет. Вперёд их официальной пресс-службы, которая обычно скупо потчует нас весьма и весьма подчищенными историям.
Скажет, а потом ещё и по шее получит за это. Правда, я лично постараюсь сделать всё, чтобы на него не подумали. Но всё равно подумают. Потому, что мы с ним – друзья, а городок наш – маленький.
Но я просто обязан узнать об этом происшествии всё. Самым первым. Потому что журналистика – это как игра в шахматы. Причём блиц и в состоянии жесточайшего цейтнота . Кажется, я знаю, каким будет мой первый ход. Попробую достать информацию прямо из-за высоких заборов официальных структур. Просто перемахну их, подобно скакуну на конкуре. Есть один способ. Я не просто хочу выцарапать всю информацию первым ради громкой сенсации – это ещё и моё личное, священное право, если хотите.
Потому что не каждый день происходит такое. В твоём родном подъезде.


4. Руслан. Дружба и служба.

Хрен тушёный! Только этого мне не хватало! Мобильник «Made in China» выдаёт забойный гитарный риф. Старый добрый хард-рок. Славик звонит. Дай угадаю, что тебе надо, дорогой. С одного раза угадаю.
В общем-то, я этот звонок предполагал. С первых минут своей, как представлялось мне ещё часа три назад, спокойной «безначальственной» субботней смены.
Начальства, кстати, с утра хватало. Странно, что меня по тревоге не дёрнули. Видимо понимали, что они потом всё равно по домам рассосутся, а мне ещё сутки лямку тянуть. Удивительная такая понятливость для нашего руководства. Обычно они шашкой машут в десять раз быстрее собственной мыслительной активности.
Впрочем, дело, видимо в ином. Люда опять поставила радиотелефон в «ночной» режим. Когда этак до десяти утра в выходные дни звонить бесполезно. Умный аппарат отсекает все входящие с решительностью старого вахтёра на проходной. Старого такого, вредного вахтёра. Полковника в отставке.
Люда частенько ворчит, что с моей работой покоя нет даже дома. Даже когда у меня выходной. Что является грубейшим нарушением моих же прав. И всё грозилась покопаться в настройках телефона. Хорошо, когда у человека слова не расходятся с делом.
Ещё хорошо, когда есть умная техника в доме. Телефон с кучей полезных функций. Стиральная машинка-автомат. Электронная книга. Вот она, в сумке, кстати. МР3-плейер. Спасибо за всё майорскому жалованью. Должны же в нашей окаянной работе быть хоть какие-то плюсы.
Выспаться вот получилось, благодаря оной технике. Чем не плюс? На сотовый же у нас позвонить как всегда жадничают.
Впрочем, вероятный факт недозвона мне любимому так и остался незамеченным в утренней суматохе. Всё-таки не каждый день в нашем Тихом происходят громкие убийства, простите уж невольную тавтологию.

Вовремя Славик названивает. Как чувствует. Ближе к обеду-то более-менее устаканилось всё. Зато с утра пораньше кто только не перебывал уже, добавляя стрессовых ощущений так и не подремавшему толком моему предшественнику по дежурке. Следователи, дознаватели, опера, комитетчики, эксперты. В общем все, кого вырвали из тёплых постелей. В отличие от меня. Смущённо покраснеть, что ли?
«Отметилось» и начальство. Раздало всем ворох ценных указаний и удалилось досматривать сны. Понимаю их. Прокуратура со следственным пока ещё раскачаются со всеми предписанными законом процедурами. У людей тоже суббота, понимать надо. В столицу доложили, полусонный дежурный по центральному управлению доклад принял. Что теперь-то? Разница во времени всё-таки неслабая – семь часов, будь благословенны бескрайние российские просторы. Когда и доложат Самым Главным – так не раньше трёх-четырёх пополудни. Впрочем, и после доклада вряд ли кто начнёт сильно страдать от нестерпимого трудового зуда.
В конце концов, не депутата же убили.
Много ещё какие мысли могли бы пронестись в голове под хищные металлические аккорды. Но свинство это – заставлять друга ждать. Не меньшее, правда, чем ломиться ко мне за информацией, через головы руководства. Ждать, нервничать, подозревая, что ничегошеньки ему с этого звонка не обломится.
Правильно подозревая, кстати. Вот что я за человек такой? Прекрасно понимаю, что начальство потом как следует даст мне по шее. За излишнюю «говорливость». Пусть и в переносном смысле, но чем, скажите, погоревшие где-то в закромах моего драгоценного тела нервные клетки лучше (или хуже) видимых синяков. Синяки заживают, а нервные клетки, как утверждает наука – нет. Точнее – да, но очень и очень медленно, практически незаметно.
Ладно, отвлёкся. Делов-то на пару секунд. Извиниться, отказать и снова закрыть мобильник-«раскладушку»...

…День, дежурка, мониторы. Карта города на стене, с одного бока прикрытая выцветшей, когда-то ярко-жёлтой, шторкой. Огромный пульт с кнопками и лампочками. Массивная телефонная трубка. Звонок у неё, скажу вам, под стать самой трубочке! Громкий, из самой глубокой дрёмы мгновенно выдирающий. Труба судного дня и только. Многие эти звонки, впрочем, и приводили в итоге ко дню суда для кого-то. Но ближе к обеду, по традиции, более-менее тихо. Город у нас такой. Тихий. Чувствую, в свете вчерашнего уже уместно добавлять «был».
Славик умостился на соседнем стуле. В руках жёлто-белая кружка из комнаты отдыха с полустёртым рисунком. От дармового кофе он никогда ещё не отказывался!
Вот что я за человек? Почему мне так сложно произнести эти простые три буквы? Я про слово «нет», если что. А вы про какое подумали? Знаю, что опять на бородатый анекдот намекаю. Нервное это. Есть от чего понервничать.
Ведь собирался буркнуть Славке, что строго-настрого запретили нам кому бы то ни было рассказывать о происшествии. Даже жёнам и детям. Пока.
Но вам знакома эта предательская боязнь кого-то огорчить? Причём я бы даже сказал, не то чтобы огорчить. Того же Славку огорчить не так просто, с его профессией-то. Это скорее какая-то малодушная боязнь оказаться не-хорошим. Ведь с малых лет объясняют – невозможно быть хорошим для всех. Бабушка часто мне поговорку одну повторяла. Не будь, дескать, слишком горьким – выплюют. Но и не будь слишком сладким – съедят. Да. Опять цитирую. Запишите, кстати. Пригодится.
Жена вот не раз пилила за эту самую безотказность. Говорит, это сродни мелкой такой трусости, мужчины недостойной. За живое, в общем, брать пыталась. Без толку. Я ж толстокожий не только телесно.
Вот только стоит человеку о чём-то хорошо так и по-доброму попросить – вся эта броня куда-то испаряется, как капелька на печи. Особенно если просьба приправлена сладким сиропом похвалы, намёками, что без тебя просто беда, погибает всё и вся и больше никто помочь тут не сможет. А вам легко отказать в такой ситуации? Правда, легко? Завидую.
Откажу кому-то на работе, не подменю, например на дежурство – человек на меня обидится. Соглашусь – жена губы надует.
Люди, ну почему вы такие сволочи? Почему вы заставляете меня выбирать, психовать, тратить нервные клетки?! Ладно б между хорошим и плохим. Ведь, по сути – между хорошим и хорошим. Правильным – и ещё более правильным. И как ни выбери – всё равно кому-то сделаешь хуже. Чтоб вас!

В общем, дал я как бы добро Славику заехать ко мне на работу. Скорее всего даже не заехать – зайти. Горотдел от его дома в паре автобусных остановок. Даже если считать, что в трёх – минут за пятнадцать быстрым шагом дойти можно. Тихий вообще городок маленький. Народу и девяноста тысяч не наберётся.
Один вот набрался. Точнее, добрался. Жалуется на зверя-редактора. Говорит, что в нашей деревне всё равно помимо меня найдётся кому «слить» информацию. Не просто все в городке друг друга знают – родственники в органах практически у каждого найдутся. В том числе и у конкурентов «Тайга-медиа». И они, конкуренты эти, быстренько материал на первую полосу отправят. В теленовостях упомянут. На центральные сайты сбросят. Тогда зверь-Лёня с него семь шкур снимет.
Но не снимет. Потому что у него самый лучший друг сегодня как раз дежурит. Удачно так совпало. (Вот счастье-то какое, и не говорите!) Он, Слава, всё сделает так, что на меня даже никто не подумает. Даже сержант тот, который за тумбой у дверей сидит. Футбол мы вчерашний обсуждаем. И диски он мне принёс с матчами Английской лиги, которые брал когда-то посмотреть. Вот и диски эти самые, лежат себе на краешке стола.

Ладно, не в дисках дело. Я не только в любви к плейеру на шее «неправильный» офицер. Я много в чём неправильный. Чужеродный элемент просто. Кстати, никто из знавших меня с малых лет и не предполагал, что я когда-либо одену форму с погонами. Сам я не предполагал. Вот только когда институт закончил – вокруг такое творилось. Страна рушилась башней Вавилонской. Потому когда к нам в деканат пришёл в гости кадровик в погонах – почитай половина выпускников мужеского полу слушала его посылы и обещания с жадностью узревших пророка неофитов. Ну не в школы же тогда было юным педагогам подаваться, на зарплаты копеечные? Вру. Миллионные тогда зарплаты были. Вот только покупки на них можно было сделать не более чем копеечные. По «до-вавилонскому» курсу.
Люблю я размышлять. Не говорил об этом раньше? Видимо, задумался. Вот и сейчас мысли пошли цепочки вить. От одного – к другому, от бузины – к дядьке киевскому.
В общем, терпеть не могу я иные уклады в родных органах. Крысиные они какие-то. Или даже мышиные, под цвет шинелей форменных. Всё по углам, всё втихаря. Всё «как бы чего не вышло». Вечно у нас кто-то решает, что народу можно узнать, а что никак нельзя. Кто-то возомнивший себя сильно от народа этого отличающимся. Кто-то всё того же неприметного мышиного цвета и мышиного склада.
А я – человек. И вокруг меня – люди. В конце концов, все мы, как я говорю порой – просто набор костей, мяса и прочей органики. Хоть скотник с хутора, хоть Папа римский.
Скажете, идеализм это юношеский? Человеку, уверенно к сорока приближающемуся, никак не положенный? Кем, простите, положенный? Когда? Какими нормативными документами?
Вот не удержусь и ещё раз себя же, любимого, процитирую.
Я придумал на такие случаи следующий афоризм. Если в этом мире практически тождественно быть взрослым и быть сволочью, то лучше я подольше останусь ребёнком.
Нет, я не мизантроп. Обычно не мизантроп. Но фраза эта не от человеконенавистничества и происходит. Просто задумайтесь. Как часто честность, порядочность до конца, искренность, веру в идеалы норовят нынче обозвать чем-то юношеским, детским, наивным. Что ж тогда, получается, следует называть взрослым? Видимо, нечто противоположное. И что у нас в противоположностях оказалось? Вот то-то же!

Кофе допит. Краткая история произошедшего Славе – изложена. Иди, печатай свою новость, акула пера и дятел клавиатуры.
— Слушай, мне ещё бы парой слов с ним перекинуться – выдаёт это чудо с испанской бородкой – ну и сфотографировать.
Пистолет тебе табельный не дать – орехи поколоть? Только я из него застрелюсь предварительно. Слава начинает успокаивать меня. Дескать, всё вокруг задержанного он в фотошопе вычистит.
— Толку то? – пытаюсь отшить настойчивого друга.
Следом выясняется, что Егор этот, задержанный – Славкин сосед. Из одного подъезда. Поэтому на вопрос откуда взял фото, Слава найдёт, что соврать. И вообще, раз он сосед – то практически свидетель.
— Серёга – это я уже помощнику – пойду с другом побеседую. Он, оказывается, сосед этого уродца малолетнего. Может расскажет чего полезного. Позвонит кто из начальства – в место я отошёл энное. Сейчас позовёшь, мол.
— Нет проблем, Петрович! – ответил товарищ сержант.
Его б слова – да Богу в уши. Проблема вот, рядом. «Друг очень-очень попросивший» называется. Сергей-то ладно, не проговорится. Когда к нему, закоренелому холостяку, очередная девица «в гости» прям в отдел приходит – я ж не болтаю. Но вот молчаливый журналист, это из области фантастики. Ну почему я не мог просто не брать трубку?
— Кстати, Руся – вполголоса бормочет мне Славик – ты в курсе, что пацан этот – сын одной из ваших? Сельченко, из ГИБДД вроде. 
Хрен квашеный! То-то фамилия показалась знакомой. Да и начальство, поутру набежавшее, как-то вполголоса через раз эту фамилию упоминало. Точно! И она вроде как ждала их на крыльце. Бледная вся какая-то, поникшая. Я ещё подумал, чего коллеге с ГИБДД торчать тут поутру, «накосячила» чего что ли? Нет бы вспомнить её фамилию и сопоставить «а» и «б»! Только я могу быть таким «благодушным спаниелем» – прохлопать ушами важную мелочь. Тяжело мне с мелочами. Правда, ещё у меня память на имена не очень. Есть у неё, памяти моей, такая особенность.
Олег, зараза такая, при сдаче дежурства ни намёком не обмолвился. Или решил, что это и так уже все знают. Скорее просто мечтал совершить экстренный марш-бросок до подушки, так что подобная «забывчивость» простительна.
Подумал видать, угасающим сознанием, что и я уже всё знаю в подробностях. Оно конечно. Я и все сплетни-то управленческие обычно последним узнаю. Случайно. Всё ж в облаках витаю, по тропинкам Страны Мечты прогуливаюсь!
Впрочем, меня это сильно не тяготит. Моему мозгу и без лишних сплетен неплохо. Сплетни, они почти всегда грязью облеплены. А мечта, она вещь чистая и светлая. Что для «гигиены мозга» полезнее, а? 
Впрочем, гигиена моего мозга – это моя личная забота. А вот «гигиену» рядов у нас блюдут чётко. Бедная мать этого уродца! Выпрут сейчас со службы и благо, если пенсия уже заработана.
Вдвойне нежелательно, конечно, Славика на беседу туда вести, в свете открывшегося. Но ведь пообещал уже. Да и открыл мне это, собственно, сам Славка. Ладно, идём дальше. Пока наши господа из следственного управления да прокуратуры обеды докушают да соизволят сюда на повторные беседы заявиться – часик, думаю, ещё у нас в запасе есть. Заодно и сам это чудо получше рассмотрю. Раз пацан ещё здесь, значит все необходимые бумажные формальности уже уладили. «Деточек»-то сейчас больше трёх часов держать нельзя. Только если что-то совсем тяжкое. Как раз как в этом, всем очевидном случае. Впрочем, всё равно всю документальную гадость надо непременно нарисовать, подписать и скрепить печатью.
Раз отбыли все спокойненько на обед – значит бумажки сделали. Выходные опять же – время, к суете не располагающее. Пацан под замком, никуда не денется, а жертву всё равно уже ни воскресить, ни допросить, что называется. Цинично? Работа такая, не обессудьте.

Пара минут в полумраке коридора, мимо закрытых дверей. Вот и решётка «обезьянника».
Пацан этот, задержанный, примостился на краешке нар. Сжатые руки – между коленей. Голова низко опущена. Никак раскаяньем дитятко мается? Или банальным похмельем?
— Привет, Егор! – бросает на ходу Слава, приближаясь к клетке совсем уж на неуставное расстояние. Да и хрен с тобой, и так уже целый частокол инструкций перешагнул. Чай не маленький – отобьёшься, удумай он за шиворот тебя схватить.

Егор, впрочем, ведёт себя мирно. Вскинул голову. Узнал. Унылым голосом ответил на приветствие
— Здрасьте, дядя Слава.
— Пять минут тебе, дядя Слава, на общение с «племянничком»!
Это я уже пытаюсь хоть немного вернуться в статус строгого и принципиального дежурного. Слава задаёт вопросы. Спокойно так, будто на лестничной клетке с соседом этим встретился, а не у клетки тюремной. Недоросль этот ему отвечает. Диктофон Славин, кстати, тихо записывает. Я-то вижу огонёчек красный в нагрудном кармане. Ладно, если эта запись где вдруг выплывет – от души по шее надаю, не посмотрю на дружбу многолетнюю. Пока же молча слушаю. Самому интересно.
То, что слышу, впору конспектировать и бежать в какую-нибудь редакцию. Где книжки-ужастики издают. То ли Егор этот от содеянного умом тронулся, то ли давно уже такой, тронутый, был. Впрочем, становится всё интереснее. Стихи какие-то в голове. Стишок я попробую даже законспектировать. Ну и ещё что-нибудь законспектирую – вдруг да пригодится.
Разных психов я среди задержанного сброда перевидал, разного бреда от них наслушался, но что-то всё-таки в истории этого Егора есть интересное. Да.




5. Вячеслав. И кто из нас журналист, простите?

Неправильный «мент» всё-таки друг мой. Интернет рюмке водки предпочитает. Про баб, рыбалку и автомобили ему трепаться скучно до зевоты. Книги читает не про суперменов и крутых бандюков, а всё больше про параллельные миры да чтоб не просто экшн, а с философией какой, с идеями интересными. Нет, такие книги и я люблю. Но не настолько яро, как Руслан.
То, что сосед Егор тут мне нарассказывал – тоже, та ещё фэнтези! Смотрю, и Русю зацепило.
Фантасмагория какая-то. Парень несколько часов назад человека выпотрошил, а мы тут стишки конспектируем, да про подсознательные сигналы от зэковской финки беседуем.
Ладно я от своей работы журналистской совсем уже циничный стал. Впрочем, у Руслана-то работка ещё пожёстче будет. Перековывает и закаляет, видимо, даже таких вот, неправильных.
Зацепило друга. Умеет он с людьми разговаривать. Даже с теми, которых и людьми-то назвать уже не очень хочется. Не могу вот абстрагироваться от образа соседа Егора, выросшего практически на моих глазах. Но ведь если вспомнить то, что он натворил… Я хоть по профессии и гуманитарий, но в таких случаях очень даже за негуманный акт смертной казни.
Хотя и непросто представить, что пулю в лоб в полной мере заслужил не абстрактный маньяк из новостных колонок, а много лет знакомый соседский пацан.
Но Руслан-то каков! Он-то не знал этого недоросля столько лет. Однако ж беседует с ним, мило так, будто на скамеечке у подъезда пересеклись. Егор совсем из шока вышел. Болтает без умолку. Встретились, чёрт вас дери, психолог с рэпером. Что только в вашей компании журналист делает?

6. Руслан. Безумие бывает заразительным.

Всё-таки навыки по специальности «психология», в родном педагогическом полученные, не раз в службе ко двору приходились. Особенно практика «телефона доверия», когда порой приходилось сочувственно поддакивать совершеннейшей сволочи. Зато научались абстрагироваться от человека, не залипать на него. Без этого ты уже не психолог, а просто собеседник, будто случайный попутчик в купе поезда.
 По-хорошему, когда подробности происшедшего узнал, пожалел, что с нашей гуманизацией смертную казнь мораторием наглухо запечатали. Но одно дело прочитать отчёт и сказать: пристрелить гада этакого! Когда с этим самым «гадом» лицом к лицу пообщаешься… Не знаю, смог бы лично я нажать на курок. Даже фотографии экспертов перед актом расстрела пересмотрев. На которых то, что осталось от потерпевшей запечатлено.
Всё-таки здесь не один сумасшедший. Два психа. В компании третьего. Просто безумное чаепитие в домике Шляпника. Алисы не хватает до полного счастья. Впрочем, дама скоро, думаю, появится. Или я совсем уж ничего в материнских чувствах не понимаю.

Безумный бред этого малолетнего «чикатилы» просто затягивает. Попутно успеваю похвалить себя, какой же я всё-таки психолог хороший. Пацан только что про сон свой рассказал. С демоном-папашей и гомосексуальным инцестом. Просто находка для свихнувшегося голливудского режиссёра! Но чтоб подросток о таком взял и выложил начистоту.
Впрочем, может и поспешил я свой талант психолога нахваливать. Пацан, похоже, старается выговориться на четвёртой скорости, что называется. Словно убегая от того кошмара, который теперь навечно засядет в его памяти. Или отгораживаясь – частоколом произнесённых слов, живой изгородью из ярких колючих кустов неожиданных откровений.
Та-а-ак. Никак сопереживать уже начинаю этому малолетнему чудовищу?! Ещё немного, похоже, и фраза про трёх сумасшедших перестанет быть просто шуткой. Да и времени уже сколько прошло – вместо даденных мной же пяти минут полноценные полчаса уже натикало!
Пойдём-ка, Славик, на воздух свежий. Если кто из прокурорских окажется чересчур любопытным – полбеды. Беда будет в том, что тебя, друг мой папарацци, в нашем маленьком городке кто-то из них наверняка в лицо знает. Пересекались небось уже не раз по работе. Надеюсь, всё больше по твоей.
Вот тогда мне обычным выговором уже не отделаться.
Вот и гипотетическая четвёртая участница нашего «чаепития» нарисовалась на горизонте. Ладно, прочь ёрнические нотки. Бедная женщина, наверное, за эти часы на годы постарела.
Будет сейчас просить дать с сыном поговорить. Проклятье. Вторая просьба за это утро, которой не так-то просто отказать. Суровое испытание моего мягкого характера. Причём здесь вопрос не профессионального журналистского трёпа. Здесь…
Короче говоря, никому из знакомых не пожелал бы на её месте оказаться. Даже моим условным врагам.
Краем глаза отмечаю, что Слава шагает в сторону рынка. То ли домой, то ли в редакцию – разница для него непринципиальная. Идти в одну и ту же сторону, а компьютер с интернетом есть и там, и там.
 
7. Вячеслав. Холодный анализ под холодное пиво.

После этого необычного, напрочь сносящего крышу интервью, я прямиком потопал в «Полосатый слон». Не надо вот только намёков на моё прозвище. Бар этот просто почти по дороге в редакцию расположен.
Остро захотелось пропустить внутрь хотя бы пивка. Потому что в настоящий момент хочется поверить в какую-то мистику с перчёным привкусом чертовщины натуральной. Мне, дитю двадцать первого века, большую часть бодрствования проводящего в окружении ультрасовременных технических новинок. Да и сна тоже, собственно. Перчёная такая чертовщинка, острая, горячая. Аж в горле пересохло от этого перчика! Как бы её ещё до читателей донести-подать, чтоб не выветрилась, не остыла под ледяным дыханием редакторским? Лёня хоть сенсации и обожает, но и нисхождения до уровня бульварной «желтушки» избегает с маниакальным упорством.
Пусть пока мне ледяного пива принесут, а под него глядишь и мысли успокоятся, остынут, рассядутся по полочкам, что усталые парильщики в сауне.
Итак. Стихи эти можно объяснить с помощью книжки «Психиатрия для чайников», буде такая существует. Всё тогда можно объяснить будет книгой этой.
Но ведь я, чёрт побери, знал этого Егора много лет! Мама его меня небось с младшего ясельного возраста помнит. Я её – как минимум с младшей школы. Отца его… Так. А вот отца не помню. Я тогда как раз в эту самую младшую школу и ходил – разница у нас с Егором в возрасте от силы лет восемь-девять. Может кто и мелькал тогда в лифте. Они на четвёртом этаже живут, я – на шестом. Навряд ли какого мальчишку в младших классах волнует, с кем там пытается построить семью взрослая тётя-соседка. Вот и меня не волновало.
Вроде про папу пару вопросов я задавал. Прослушаю-ка верный диктофон:
 — Папу я не знал никогда. – грустно отвечает Егор на записи. – Слышал как-то, подруга одна пошутила, когда они за столом сидели. Мол, как в песне у тебя, Танька – полюбила вора дочка прокурора.  Но мама тогда на неё так заорала! Я аж от страха об ручку дверную треснулся.
— Обо что?! – дружно так, хором и я и Руслан.
— Об ручку дверную. Дверь на кухню с окном таким, стеклянным. Я под стекло приседал – подслушивал. А тут аж подскочил. Хорошо, не заметила она. Но я после этого навсегда испугался у неё хоть что-то про батю спрашивать.

Неужели действительно, как в заезженной теме дворовых шлягеров? Мама в милиции служит, а папа – уркаган в наколках. Вот бы в архивах их служебных порыться. Милицейских архивах то есть. Руслана и просить не стану – и так сегодня волком на меня поглядывал. Некрасиво, конечно, вот так дружбой пользоваться. Но я же на работе. Фотографию кстати, подходящую к новости, я всё равно сейчас в интернете искать буду. Что-нибудь в тему подростковой преступности. Реального «героя» истории до суда выкладывать – только проблемы сайту создавать. Это фото я только Лёне покажу. Пусть не забывает, кто у него самый ценный, инициативный и пробивной. Как боевой бронированный слон!

8. Руслан. Пикник на обочине с бомжем.
 
Вот и закончилась субботняя смена. Дитятко это ближе к вечеру перебросили в изолятор временного содержания. Именно что перебросили – ИВС с нами на одной территории располагается. Произошло это весьма вовремя, к моей вящей радости. Не то чтобы Егор этот какие-то проблемы создавал, просто аккурат к вечеру мама его к нам нарисовалась. Оббегала-обзвонила видимо начальство своё и наше, адвоката, всех, в общем, кого сумела выловить в субботний день – и пожаловала сюда. Останься Егор в «обезьяннике» - пришлось бы мне её просьбы о встрече с сыном выслушивать. Это с моим-то никчёмным талантом к решительным отказам.
Получилось даже прикорнуть часика на три. Снилась правда муть всякая. Почему-то шахматная доска. Огромная и пустая. Белые и тёмно-серые квадратики, уходящие к горизонту. Какие-то античные руины по бокам игрового поля. Я стою у края доски. Свинцовые грозовые тучи на горизонте. Кажется, кто-то стоит рядом, но не помню, видел ли я во сне – кто. Напротив, где по идее должен быть оппонент по игре, на фоне мрачного неба застыл какой-то нечёткий серый силуэт. Кажется в плаще и с торчащими из затылка длинными изогнутыми рогами. Кто-то из тёмных сил, что ли, предлагает в шахматы сыграть? Так мы и так этим каждый день на работе занимаемся. Живые «шахматы» с тёмным миром преступности.
 
Смена сдана, товарищ по несчастью впрягся в лямку, вынужденный посвятить воскресный день «горячо любимой» работе. Значит мне можно топать домой. Горячая ванна, горячий завтрак – и спать, спать, спать. Что такое крохотные три часа сна для здорового мужика тридцати восьми лет?
Можно, конечно, пройтись пешком, но обратно я чаще езжу на автобусе. Очень уж хочется побыстрее домой. Тёплая ванна, тёплый завтрак и тёплая жена под боком – три «кита» маленького домашнего Эдема, столь желанного после «шеола»   рабочих суток.

Остановка воскресным утром практически пуста. Пара каких-то бабулек в явно дачных, рабочих нарядах. Полусонный парень студенческого возраста. Небось с гулянки, счастливчик. Эх, где мои студенческие года, когда самая большая проблема - очередная сессия. Казавшаяся нам тогда просто суровейшим из испытаний, наивным. Где ж и ты, светлый и наивный взгляд на жизнь? Бродишь рука об руку со студенческой юностью?

Вытянувшийся вдоль остановки магазинчик обращён к ней неким подобием завалинки. На дальнем краю этой «завалинки» примостился усталый бомжик. Медленно приподнял голову, посмотрел на меня. Встал и решительно направился в мою сторону. Вот же денёк начинается! Форма даже не останавливает. Написано на мне крупными буквами, что ли: «кот Леопольд, добродушный и совсем не злой»? Начнёт сейчас мелочь канючить на опохмел. Пока ещё воскресным утром автобус появится и избавит от непрошенного собеседника. Краем глаза отслеживаю перемещения бомжа.
Бомж тем временем робко протянул руку, собираясь подёргать меня за рукав. Ах ты ж, хрен фаршированный, этого ещё не хватало! Руки, небось, в последний раз мыл ещё в том тысячелетии. Резко оборачиваюсь к подошедшему.
А интересный бомжик, кстати. Не сказать, чтобы совсем уж грязный и замызганный. Одежонка да, старая, штопанная-перештопанная. Но запахом их обычным, кисло-смердящим, в нос не шибануло. Длинная борода вовсе не спутана в неопрятный колтун, как и патлы волос, очерченные высокими лобными залысинами. Батюшку вполне мог бы в кино бомж этот сыграть, переодень его в рясу. Или даже писателя нашего известного, много лет в американском Вермонте прожившего .
Бомжик замер, ошеломлённый моим резким манёвром, набрал в грудь воздуха. Сейчас непременно начнёт с обращения «командир», а то и «начальник».
— Гражданин майор – довольно вежливо начал потенциальный попрошайка. Голос, кстати, тоже для роли батюшки довольно подходящий. Глубокий, звучный. Командный даже где-то голос.
— Одолжите на пиво, будьте так добросердечны – выдал меж тем мой собеседник – ну какой мужчина хотя бы раз не нуждался утром в глоточке холодного пива? И Вы небось…
— Небось, авось – недовольно оборвал я тираду – раз в году и на большой праздник. В выходной от работы день.
Слово «работы» выделил особо. Может, поймёт намёк и отвяжется. Не то чтобы денег жалко, но баловать дармовщинкой нестарого ещё, здорового мужика – увольте!
— Так ведь выходной вчера и был – упорно не замечая моих намёков продолжил бомж – святой день. Суббота. Шабат. Мне бы пивка маленькую баночку, гражданин майор. Ну совсем голова раскалывается.
— Ну раз святой день отмечал – так что тебе пиво? Жди, когда святой дух исцелит – отрезал я этаким вот кощунством и повернулся к весьма кстати подходящему автобусу.
— Ну вы же добрый человек, по лицу видно – заканючил в спину бомжик – неужели не чувствуете, как давит всё вокруг? Хорошие люди должны это чувствовать.
Давит ему! Раздавил вчера небось бормотухи какой сверх меры – вот и мается. Автобус затормозил дверями почти напротив меня, с лёгким шипением открылись створки.
— Серая пелена будто вокруг сгустилась и давит – отчаянно зачастил попрошайка – никакой надежды нет, всё задушит серый цвет!
Вот так сюжетец! В общем, автобус этот без меня ушёл.

— Что ты сейчас сказал? – спросил я, резко обернувшись к бомжу второй раз уже за это утро.
— Ну так это, пива бы холодного – с надеждой в голосе отозвался тот.
— Да не про это, про серый цвет.
— Серое всё вокруг, говорю, с похмелья-то. Давит, хоть ложись и помирай – гнул свою линию бомжик – словно в ухи нашёптывает: всё равно сгниём, умрём, от похмелья день за днём – показалось мне или нет, что промелькнула-таки во взгляде у бомжа хитреца какая-то?
Ох непрост ты, дяденька похмельный бомж! То, значит, «гражданин майор» на чистом родном языке, а тут в «ухи» ему нашёптывают! Чёрт с тобой, куплю пива. Направляюсь к двери круглосуточного. Слышу в спину:
— Ещё сосисочку бы какую в тесте. Или две. Кушать очень хочется.
А хрена тебе, в тесте запечённого, не надо?! Ну и кто будет спорить с аксиомой, что единственная награда за доброту – радостное залезание на твою шею?!

Сосисок в тесте взял целый пакет. Они здесь вполне приличные, сами на работе покупаем порой, а есть и самому охота, после суток-то. Ну и пива бутылку, да стаканчик одноразовый. Но это уже пусть он один пьёт – мне на супругу после службы солодом и хмелем дышать как-то не хочется. Вопросы начнутся неприятные.
Вот только сначала выложит всё, как есть. Откуда он строчки из того стишка знает, что Егор Славке в микрофон надиктовывал.

Бомжик явственно повеселел. Где бы с тобой побеседовать спокойно? Как-то попадаться знакомым или сослуживцам в такой странной компании желанием не горю. С другой стороны, вряд ли и его сотоварищи по теплотрассам такому зрелищу обрадуются. Запишут ещё мужика в стукачи, а ему потом доказывай, что с гражданином майором просто стихи обсуждали. Ладно, пойдём пешком, мимо залива. Есть там под берёзками пролёт лестницы бетонной – на нём и присядем.

Солнышко уже основательно вскарабкалось по выгнутой чаше небосвода. День действительно ожидается неплохой весьма. Даже жалко спать ложиться. Потерпеть до вечера, что ли? Вот и дорога в берёзовый лесок. Летом здесь почти каждый день народ пикники устраивает. Лес есть, залив под боком, всё в городской черте – что ещё надо для счастья? Наверное, и сегодня к вечеру поплывёт среди берёзок сизый дым костров. Съедутся компании – насладиться последним тёплом уходящего лета. И добавить в горы мусора свой «вклад», чтоб их.
Серая гладь залива основательно заросла за лето ряской и водяным орехом. С утра под берёзами никого, только на другом конце водоёма одинокий рыбак в резиновой лодке потихоньку перемещается от берега к берегу. Практически на обочине лесной дороги начинается старая бетонная лестница, упирающаяся нижним концом в песчаный берег. Она относительно свободна от пачек, упаковок, одноразовых тарелок, пустых бутылок и прочих следов отдыха «быдла современного среднестатистического». Обрывок газеты под одной из берёзок практически сухой и чистый. Вот и славно – мало желания штаны пачкать.
Дошли. Присели. Знакомимся.
— Зови меня – говорит – Васей-с-теплотрассы. Так меня все практически кличут.
— С теплотрассы или нет, но выглядишь довольно опрятно – похвалил я Василия.
— Так я ж стараюсь совсем не опускаться – важно кивнул в ответ на комплимент Вася – мужики тут есть, кочегары в котельной одной – он махнул рукой куда-то в сторону строящегося гипермаркета. Приду порой, уголёк за них покидаю, а они отдыхают себе. Зато и помыться разрешат, с горячей водичкой, и одежду состирнуть. Пока всё подсыхает на трубах – и чаем порой угостят, и бутербродом каким домашним, а то и чем покрепче чая. Всем хорошо.
Всё это интересно, конечно, но мне бы про стихи у него узнать. О чём и спрашиваю в лоб. Неужели, говорю, в пятницу в девятиэтажке нашей ошивался? Ну и пивом пока баловать его не спешу. Дал стаканчик «подлечиться», и хватит пока. Вот сосиски – это сколько угодно. Ровно половину пакета, то есть.
Вася своё нахождение в девятиэтажке решительно отрицал. Дескать, будь он там – не было бы его в живых вообще. Потому что там страшное преступление свершилось. От которого замкнулось кольцо. Начатое другим страшным преступлением. Замкнулось кольцо и потому началась решающая игра. И сейчас как раз фигуры на пустой доске начнут появляться.
Фраза про пустую доску, естественно, зацепила. Образы из короткого ночного сна забыться ещё не успели. Но в целом излагаемое бомжем походило на отборный бред. Неужели настолько проспиртованный уже, что с одного стакана пива крышу человеку напрочь сносит?
Вася-с-теплотрассы заметил моё недоверие. Печально вздохнул:
— Вы небось, гражданин майор, уже в сумасшедшие меня зачислить готовы?
Я, естественно, отрицательно покачал головой. Что ты, мол, ни в коем случае! Вася, так же естественно, не поверил:
— Готовы-готовы. Обидно очень. Я ведь не всегда вот таким был. Бомжем. Я ведь в некотором роде коллега ваш. Старший прапорщик ВВС, гражданин майор. Не верите?
Верю. Охотно верю. После того, что наша страна пережила в последние два десятилетия, прапорщик ВВС, оказавшийся на помойке – вовсе не фантастика. Документалистика скорее.
Вася тем временем вкратце излагал свою историю. Банальная вполне история для России последних двух десятилетий. Я не то чтобы угадал – я и не угадывал. Знал.
Вася действительно служил родной стране в авиации. Есть у нас, южнее Тихого, военные аэродромы. Крылатый щит Родины, так сказать, почти на самой границе с миллиардным Китаем. Вот только прохудился этот щит в последние годы изрядно. И не чужими источен – своими же «грызунами».
Сокращали у них тогда людей пачками. В том числе отправили за ворота части и нестарого ещё Василия. Старшего прапорщика, начальника одного из складов. Многое с этих самых складов тогда «большие погоны» очень выгодно в тот же самый Китай и спихнули. Денежки по карманам рассовали немаленькие. Васе же в карман легло только скромное выходное пособие. До пенсии ему тогда ещё оставалось много – как медному котелку, короче говоря. С работой тогда и в армии, и на гражданке не очень-то было. Мыкался, искал, та только долго найти ничего не мог. Тяжело было Василию, крепкому здоровому мужику, на шее жены сидеть фактически. Невыносимо. А работу никак найти не удавалось.
Зато удалось «найти» компанию буквально в собственном дворе. Один из бывших сослуживцев там оказался, успевший на пенсию уйти. Работы также найти не мог, да не сильно-то и искал. Зато нашёл новых друзей. Затянул он в тот круг и Васю. Новых русских богачей в компании той не водилось, но на выпивку находили всегда. Ну а после стакана-другого и полоса эта мрачная в жизни не такой чёрной казаться начинала…
Словом, история до банальности предсказуемая. Сначала жена просто «пилила», потом скандалы пошли. В итоге хлопнул Василий дверью и ушёл. Жене и сынишке всё оставил, не стал по судам за совместно нажитое крохоборствовать. Не такой человек он был. Да и работа тогда наконец-то нашлась, довольно неплохая в плане зарплаты. Вот только очень уж привык Василий в новой компании трезвым вечер не встречать…
Потерял он, короче говоря, быстро работу новую. Кто же вытерпит постоянно «срывающегося» сотрудника? И покатился Вася до той самой теплотрассы, которая ныне и в прозвище его пробралась.

Верю мужику. На все сто двадцать процентов верю, как говорится. Под историю да сосиски умудрился он у меня, кстати, ещё стаканчик пенного выпросить. Горло промочить. Пускай. Вроде всё-таки не сумасшедший, и голос трезвый вполне. Но по поводу стихотворения я его всё-таки допытаю!
И дальше Вася с теплотрассы начал излагать совершеннейшую фантастику! Я хоть и люблю книги с мистической приправкой, но всё-таки разделяю вымысел и реальность. Пусть Люда порой и говорит, что она почти уверена в обратном.
Первым желанием было всё-таки послать философствующего похмельного бомжика куда подальше и двинуть домой. Бог с ними, с сосисками и пивом. Попался я, до всяких мистических историй падкий, на враньё ушлого прохиндея и «развёл» он меня под шумок. Большего бы горя не было в жизни, как говорится!
Но откуда-то ведь стихи эти в его голове оказались. Да и параллели с ярким и странным сновидением моим – они откуда?
Поэтому я молча жевал сосиску, сидя на застеленной найденным куском газеты ступеньке и вникал в фантасмагорические россказни:
 — …Я всё-таки не спился окончательно – вещал тем временем Василий – но что-то видимо в голове сдвинулось от алкоголя, да от жизни такой. Я ж теперь вещами не отягощён лишними, существую аки пташка божья. Не «фонит» мне лишнее, волны свыше не забивает. Я, можно сказать, контактёром стал.
Ну-ну. Насмотрелись мы на «контактёров» таких. Особенно когда совместно с борцами с наркотой мероприятия проводили. Или когда кто из задержанных очень рьяно под психически ненормального «закосить» пытался. Но интересно излагает. Будет что потом друзьям на форумах в Интернете рассказать, Славке опять же. Домой-то я всегда успею. Вон он, дом – на другой стороне залива практически.
— Что-то происходит с городом – втолковывал мне Вася, наставительно вздымая руку с зажатой в ней сосиской в тесте – Какая-то гадость сюда из нижнего мира просачивается. Из мира, где ей сидеть да не высовываться надо, а она сюда лезет, плацдармы создаёт. Но что за гадость и откуда – мне пока не открыли.
Ну так пивко сейчас допьёшь, вечером какой-нибудь чистящей жидкости добавишь – глядишь и откроется – думаю.
Какой-то я злой совсем. От недосыпа что ли? День вон какой чудесный. Свежий ветерок ерошит волосы, совсем не холодный ещё, а так, в самый раз. Запах листвы такой осенний, пряный, специфический. В дрожащей под лёгкими порывами ветра ряби залива отражается небо, облака, дома на другом берегу. Всё это наталкивает на одну забавную мысль. Иронично комментирую:
— Из другого мира значит. Из Зазеркалья какого-нибудь.
Вася же словно и не замечает моего издевательски ироничного настроя:
— Можно и Зазеркальем его обозвать. Изнанка нашего мира, это точно. Вот оттуда будто серость какая-то на город наваливается. Серый туман какой-то. В людей проникает. Хуже и гаже их делает, хотя люди в массе своей серой и так далеко не ангелы. Кто же более-менее нормальный, на тех просто давит серость эта ползучая. Хорошие мысли душит, а плохие со дна на поверхность вытаскивает. Что тщетно всё, что всё равно помрём все, и ничего особо хорошего в жизни нет. Потому махни рукой – и плыви по течению. Вниз, как водопад. Это чтоб никто из нормальных помешать этой серой дряни не смог. Даже и не подумал сопротивляться.
Ну насчёт «ничего хорошего», это он через край хватил, конечно. Я своим непрошибаемым оптимизмом ещё в школе иных стервозных училок дико раздражал. Одна даже обозвала как-то «жизнерадостным идиотом». Педагоги, чтоб их.
Много очень даже хорошего в жизни моей. Небо вон синее какое, солнышко скоро пригреет. Берёзы ещё почти зелёные, залив у ног плещется, а в нём всё это отражается, умножаясь на два. Сиди себе да любуйся. Причём абсолютно даром. Дома жена-красавица ждёт. В отпуске в прошлом году по Питеру с ней гуляли, Петергоф посетили. До сих пор диск порой пересматриваем. Получится – и в следующем году на запад съездим. Ценить надо то, что дано и радоваться уметь этому. Не замечал я что-то таких мыслей депрессивных за собой. Даже когда в графике дежурство на выходной выпадает.
Вася загадочно понизил голос. Если вспоминать книжки, мной читанные, будет сейчас что-нибудь об особой миссии и о том, и только том, единственном, кто её выполнить способен. Причём этим «кем-то» всенепременно окажусь я. Добро пожаловать в любимую книжку, гражданин майор!
— …Но просто так никто этой серой пакости резвиться не даст. Да ещё и в мире людском. Когда-то запущен был этот мотор. Должно быть, преступлением каким-то очень громким. Жутким. Резонансным…
Последнее слово Вася торжественно произнёс по слогам. Театр по тебе плачет, товарищ прапорщик!
— Теперь же круг замкнулся. Вчерашним, то есть уже позавчерашним жутким убийством. Поэтому в игру теперь новые силы войдут. И новые фигуры на доске появятся, через которые эти силы будут злу противостоять.
Ну почти угадал. «Новая фигура» - это ж и про меня может быть. А что, в жизни всегда есть место подвигу. И наивным майорам, которых бомжи на сосиски разводят.
Всё-таки сонливость потихоньку берёт своё. Выпечка ещё, видать, кровь от мозга к желудку отвлекла. Слушать всю эту галиматью начинает-таки надоедать. Мог бы уже на белоснежной простынке вытянутся во весь рост, обнимая супругу! Ладно, пора и честь знать.
— Что ж ты по теплотрассам-то обретаешься, прапор ты мой пафосный – говорю – тебе бы книжки писать, да гонорары в кубышку складывать! Уже на «Кроуне» бы за пивом ездил!
— Кроун, кстати, это ворон по-английски. Это ты очень кстати сказал. – Непонятно к чему прокомментировал мою обличительную тираду Василий. 
— Ворона, – машинально поправил я – ворон по-ихнему будет как «рэйвен».
— Ну пусть ворона – миролюбиво согласился Вася-с-теплотрассы – но в данном случае это ворон!
Бомжик отщипнул короткими пальцами кусок сосиски и бросил куда-то под берёзу. Там нежадное угощение оперативно склевала огромная ворона, примостившаяся на выпирающих из земли тёмных древесных корнях. Ну или ворон, если верить моему собеседнику. И когда он успел там появиться? В смысле ворон, а не мой собеседник Василий.
— Это что ещё за «явление попугая Флинта?!» – изумился я.
— Гришка это! – Пояснил мне Вася-с-теплотрассы – И здесь меня нашёл, ты поди ж! Подкармливаю его, он же умный, как человек. Это он мне про встречу с тобой рассказал. Когда я спал. Он вообще мне много уже чего про то, что с городом творится, рассказывал, ну когда я сплю – так-то нельзя, ясное дело.
Нет, это уже определённо последняя капля! День, конечно, чудесный и байки твои, Вася, забавные, но с серьёзным видом выслушивать про ворон-прорицателей?! Найди-ка, мил человек, другие «свободные уши» для таких посиделок!

Я решительно поднялся со ступенек. Вася-с-теплотрассы сопровождал взглядом зажатую в моей руке бутыль с пивом.
— На, поправляйся – я сунул «полторашку» ему в руку.
— Не веришь, майор – печально сказал Вася – но я не в обиде. Я бы и сам не поверил, на твоём месте. Ты книжки научные читал когда?
Вот так поворот! От мистики – к науке. Ну-ну.
— Вот как в четыре года читать научился (так и было, кстати) – так и засыпал с «Наукой и жизнью» под подушкой – бросил я в ответ.
Если честно, «Науку и жизнь» я в школьные годы действительно почитывал регулярно. Фантастику там порой неплохую публиковали. Ну и статьи интересные. Но не с четырёх лет, само собой. Про четыре года, это не я уже сказал – это раздражение моё за меня говорило.
Василий ткнул горлышком бутылки в мою сторону:
— Тогда должен знать, что один и тот же сон двум людям присниться не может. Вероятность этого исчезающее маленькая.
— И что? – непонимающе спросил я. – Ворона твоя ещё кому-то снилась, под соседней крышкой люка?
— Нет. Пока ничего. – Ответил Вася-с-теплотрассы сразу на оба вопроса и жадно припал к бутылке.
Ах ты ж, хрен копчёный! Развёл ведь на пиво целого майора и даже не краснеет, сказочник с теплоцентрали, блин! Но откуда же стихи, чёрт бы их побрал?
— Видимо «сарафанное радио» уже понесло по городу историю про девятиэтажку. Больше суток миновало, всё-таки. – стал я рассуждать вслух – Вот и до теплотрасс уже новость добралась. Тут уж никаких почтовых ворон не потребовалось. Непонятно только, откуда же ты про стих узнал? Надо было бумаги проверить внимательно – может Егор этот ночью в обезьяннике с кем из ваших соседствовал, а поутру того выпустили, не до него было. Слушай, а может это ты там и был? – я обвиняющее указал на Васю.
— Так сотовую связь изобрели, когда я ещё в погонах, как и ты ходил – парировал тот – перезвони своим да спроси.
Вот делать мне больше нечего. Итак уже глаза слипаются. Убаюкали шелест берёзовый да солнышко ласковое. Ладно б делу все эти бредни помочь чем могли. Но там и без того дело ясное, простите уж мне каламбур невольный. Следователи итак легко один и один приплюсуют, да в суд результат представят.
Махнул, в общем, я рукой на этого бомжа-сказителя с его вещим птицем, да и потопал к дому. День хороший, Люда заждалась небось уже. Да и история у Васи всё-таки местами интересная, было что послушать.
В общем, применяю позитивное мышление на всех оборотах. Что же мне, из-за несчастной сотни с мелочью начинать выходной день с плохого настроения прикажете? Глупо. К тому же половину сосисок, честно говоря, я сам подъел, в процессе общения.
Подходя по дороге к нашему берегу залива, я всё-таки оглянулся на лестницу под берёзками. Василий, высоко задрав бутыль, заливал в себя остатки пива. Ворон доверчиво умостился на пару ступеней ниже – видимо, ждал очередной подачки. В стоящем на коленях пакете сосисок было ещё достаточно и для последующего ланча, даже на двоих с птицем-переростком. Всё-таки я сильно не жадничал, оставляя место под тёплый домашний завтрак.
Пикник вот подарил человеку в живописном месте в воскресное утро, кстати. Не такому уж плохому человеку – бывшему старшему прапорщику авиации. В детстве когда-то я сам лётчиком стать мечтал.
Вася оторвался от бутылки и помахал мне рукой. Я помахал ему в ответ. Ворон громко каркнул, будто и впрямь был дрессированным. Я невольно улыбнулся – Васе с птицем, солнышку, тёплому дню.
Всё-таки я, в некотором роде, доброе дело сделал. Накормил двух живых существ. А разве доброе дело – повод для плохого настроения?

9. Вячеслав. Маленькие журналистские секреты.

Вот и опубликована на сайте «заметка про нашего мальчика». Никто из конкурентов ещё и не почесался даже. Комментариев уже за полсотни, Лёня доволен.
Доволен и я. Всё-таки мать Егора, Татьяну, не один год знаю. Имена мы, естественно, изменили. Указывать на то, что спиртное парень дома взял, не стал. Просто сделал акцент на том, что парень до того был вполне положительный. Вопрос в теме подвесил риторический. Дескать, мать у парня вкалывала днями и ночами, а молодёжью у нас не занимается толком никто. Иначе преступность подростковая в разы ниже была бы.
Этим, кстати, тоже читателей зацепил. Спорят вон, обсуждают, есть людям чем время занять. Все довольны, короче говоря. Что же до мистической составляющей этой истории – естественно, всё это пришлось оставить «за кадром». Но для меня лично интересные вопросы остались. Придётся опять Руслана доставать. Но это уже в понедельник. Сегодня он всё равно дрыхнет.
Про Егора же у меня и без мистики не раз ещё повод написать появится. Открою вам маленький профессиональный секрет Интернет-журналистики. Если тема «горячая», резонансная, то так или иначе мы будем к ней не раз возвращаться. Не прямым путём, так окольными. Будет у нас молодёжный фестиваль, к примеру, а я в заметке о нём упомяну, что такая-то группа в этот раз не выступала, потому что их участник находится под следствием по делу об убийстве. По тому самому громкому делу, которое… – и ссылочку на материал о преступлении. Или, скажем, назначат Егору день суда – тоже обязательно коротенькую новость об этом опубликуем. Опять же, со ссылками. Подогреваем, так сказать, старые горячие блюда, чтоб ароматом народ завлекать. Народ заглядывает по ссылкам, что-то по второму-третьему кругу начинает обсуждать, спорят опять же. И всё это поднимает рейтинг сайта. Что, собственно, нам и требовалось.

10. Руслан. Кошкин и кошки.

Долго спать не получилось. Кто-то из подруг позвонил Людмиле, «попутно» разбудив звонком и меня. Зараза конечно, подруга эта, но с другой стороны и спасибо ей за то. Жалко такой чудный день взять и проспать.
Солнышко последних дней бабьего лета после полудня раскочегарилось почти до отметки плюс двадцать с хвостиком. Расположенную по соседству школу готовят к новому учебному году. Впрочем, стоп! Год-то уже почти месяц, как начался! Ну да, а доделать кое-какие мелочи у нас, как всегда, не успели.
Например, пузатую металлическую урну у крыльца. Рабочий только что докрасил её в ярко-зелёный цвет и перевернул «бочоночек» полукруглым дном вверх. Сохнуть. Две тоненькие ножки надёжно вмурованы в асфальт. Иначе – сопрут. Суровая российская реальность. Ножки того же празднично-зелёного оттенка. Напомнил лично мне сей бочоночек этакую маленькую, яркого салатового цвета, копию робота АР-2 из «Звёздных войн».
Робот мусоросборник стационарный. Основная функция – сбор бытовых отходов. Дополнительная функция – разграничение проходящих мимо субъектов с мусором на человекообразных и свиноподобных. Согласно их действиям.
Впрочем, возможно, дополнительная функция как раз является основной…

Выхожу на балкон с кружечкой кофе. Первый этаж, широкая лоджия, отделанная пластиком. Жаль, не утеплили ещё. В таком чудесном месте я бы и зимой с удовольствием кофеёк попивал. Наслаждался светом коротких зимних дней.
За открытыми створками – пешеходная дорожка, асфальт которой ежедневно утаптывают сотни спешащих на занятия учеников. Впрочем, если ничего с моих школьных лет не изменилось – спешат они скорее с занятий, а туда неторопливо движутся, отягощённые ранцами и портфелями.
Трава под балконом по-летнему зелена. Пусть глухая сторона дома и теневая – трава здесь держится до последнего, упрямо не желая становиться жухлой и жёлтой даже будучи густо усыпанной окончательно облетевшей листвой, а то и первыми снегопадами.
Слева выступает торцевая стена соседнего дома. Под ней - врезанный в наш неухоженный газон «окопчик» подвальной лестницы. Виден верхний край зарешеченного окошка. За ним – царство бездомных котов и кошек. Зову: «Кис-кис-кис!» Вылезайте, мохнатые малыши. Недавно рыбину большую разделывал, купленную на рынке. Целая чашка отходов получилась. Есть чем подкормить ваше бродячее племя.
Первым под балкон прибежал Черныш. Маленький отважный вожак подвального прайда. Не знаю, был ли Черныш хоть когда-то домашним котом. Судя по дикому, недоверчивому нраву – вряд ли. Тем не менее, это дитя подвала всегда выглядит настоящим дворянином кошачьего племени, разительно отличаясь от остальных то ли девяти, то ли десяти собратьев. Чёрный и лоснящийся, с узкой белой полоской на красивой мордочке и аккуратным белоснежным треугольником на груди, изящный и грациозный, как дикая пантера.
Черныш задрал мордочку к балкону и хрипло, требовательно произнёс: «Мя-а-а!»
Кстати, имя это ему дали мы с Людмилой, ну а потом уже подхватили остальные соседи. Из тех, кто тоже порой подкармливает бездомных кисок. Скажете, деньги людям некуда девать? Отнюдь нет. Но вот мы живём на первом этаже, то есть над подвалом. Как-то мыши, помню, умудрились гнездо чуть ли не в косяке межкомнатной двери устроить. Зато теперь, когда в подвале проживает целый взвод хвостатых мышеловов, про грызунов мы забыли напрочь.
Чернышу имя, видимо, понравилось, потому что он на него давно и охотно отзывается. Рыбьи потроха из чашки летят прямо на траву. Маленький прайд, включающий в себя и кошек, и даже пару подросших котят, спокойно и без стычек приступает к трапезе. Хорошая у тебя команда, Черныш. Вышколенная.
Лопайте, киски. Я же не мусорил сейчас под окнами, правда, маленький зелёный робот? Ведь всё скушают, до последней чешуйки.

Выходной день промчался, пролетел лёгкой белоснежной бричкой по грубому, серому асфальту будней. Я ни разу не пожалел о том, что телефонный звонок прервал мой сон. Съездили с Людмилой на рынок, погуляли вдоль набережной, посмотрели дома какое-то доброе кино. Сколько, оказывается, можно сделать за один единственный тёплый солнечный день. Спать же ночью надо. Снов, кстати, никаких не снилось особенных. Черныш, кажется, приснился.

11. Руслан. От дежа вю до дежа вю.

Для кого-то понедельник – день тяжёлый, а у меня – выходной. Зря что ли в субботу на службе горбатился?
Выспался. Солнце разбудило, просочившись сквозь неплотно закрытые шторы. Распахиваю их. Здравствуй, день, здравствуй, мир! Каких-то девять часов утра. Идеальное время для пробуждения – и ты уже отдохнул, и день ещё весь впереди практически. Люда упорхнула на работу, а я затеял сюрприз.
Стою у плиты, делаю оладьи. Непростые – золотые. Из золотистого цуккини. Тонкий кружочек кабачка, сверху фарш ровным слоем, а на фарше – смесь тёртого сыра с яйцом. Соль и перец по вкусу, как говорится, и до золотистого цвета. Люблю иногда готовить. Особенно, если приготавливаемое – с мясом.
Вот только почему когда вы готовите и звонит телефон, жидкое мыло из флакончика упрямо не желает выдавливаться? Не раз уже проверено на личном опыте – когда нет экстренной необходимости, мыло преспокойно добывается из носика, но стоит возникнуть подобной ситуации, полезное изобретение начинает вредничать! Руки-то в масле! Торопливо вытираю их полотенцем и включаю трубку радиотелефона. Утро начинается со Славы. Дежа вю.
Заметку он давно выложил, могу посмотреть. Комар носа не подточит, что называется – никаких намёков на визит в горотдел. Посмотрю, посмотрю. Вот только плиту выключу, чтоб не сгорело у меня ничего. Обломал сытный завтрак, друг называется! Не знаю я ли случайно, кто следователь по делу Егора? Случайно знаю. Серёга. Учились когда-то вместе.
Ну вот кто меня сейчас за язык дёргал, а?!
Ладно, заезжай в гости. Чаю заодно попьём. С оладушками из цуккини. Их всё равно целая кастрюля получилась, так отчего бы не подкормить набегавшегося с утра журналиста?

День, стол, монитор компьютера и Слава с кружкой в руке. Дежа вю номер два. Только кружка сияет чисто-белыми боками. Пригласить Люду как-нибудь на работу что ли? С её любовью к чистоте наши казённые кружки сразу начнут лучше выглядеть.
Статья действительно хорошо написана. Особенно хорошо то, что там действительно нет ни слова о субботнем визите. Держит слово друг Славка. Вот только приехал он ко мне не статьёй похвастаться. Нож ему вынь да положь. Причём якобы даже не для новостной заметки. Хочется человеку лично нож этот в руках подержать, и всё тут. Как будто это легко.
Ну да, ну да, новое здание следственного управления у меня чуть ли не во дворе – за соседним домом. И следователь – мой знакомый. Вот только откуда Славик знает, что я его не пошлю подальше с его просьбами? Может, у меня уже весь день поминутно распланирован! 
 
…Шагаем к зданию следственного комитета. Ладно, пусть будет как бы экскурсия. Это если опять позитивным мышлением воспользоваться. Я же там ни разу не был ещё. Немного, но интересно – как там коллеги-следователи на новом месте обустроились?
Удостоверение – как палочка-выручалочка. Помогает преодолеть пост охраны практически не задерживаясь. Записали быстренько в журнал – и добро пожаловать. Кто этот волосатый? Со мной, со мной. Клади, Слава, корочки свои журналистские на стойку. Эх, обеспечен мне непонимающий взгляд со стороны охранника. Впрочем, когда это майоров косые взгляды младшего состава волновали? Вперёд, дружище!

Искомый кабинет где-то на втором этаже. Сергей Косов, следователь по особо важным. Когда-то просто «Косой», в пору, когда мы вместе учились в местном пединституте, получали дипломы гуманитариев, внезапно ставшие в новой стране ещё менее престижными, чем в канувшем за годы нашей учёбы в лету Советском Союзе. Серёга тогда чуть ли не сразу же после сдачи госэкзаменов пристроился в милицию и поступил заочно на юридический. В нашей системе не зря значок юридического ВУЗа кличут «поплавком». В бурях-штормах реорганизаций и сокращений если и утонешь, то одним из последних. Зато в спокойной воде верный поплавок будет неуклонно тянуть вверх. Если, конечно, ты не совсем уж безголовый да бесталанный.
Сергей оказался явно не из таких. Потому и милицию однажды сменил на следственный комитет, и должность тут уже не самая последняя – даже кабинет отдельный полагается. Правда, человеку ныне и этого мало. Не сегодня-завтра, по слухам, собирается уйти на пенсию и заняться адвокатской практикой. Потому как человеку в жизни перспектива нужна, расти хочется. В данном случае, думаю, исключительно финансово. Если соответственно росту физическому, то у Серёги большое будущее. Мужик ещё к первому курсу на два метра с хвостиком вымахать успел!

Поздоровались. На что я не маленький – ладонь просто утонула в огромной Серёгиной лапище. Он и сам раньше был килограмм сто шестьдесят. Но нашёл в себе силы похудеть. В отличие от меня, увы. Выглядит теперь респектабельным баскетболистом в хорошем строгом костюме.
Познакомил со Славкой. Хотя в нашем маленьком городе они и раньше не раз пересекались. Пообщаться только случая не было. Теперь вот общаемся. Слово за слово, подходим аккуратно к теме ножа. Что интересно, Сергей не особо удивился.
— Тоже этого бреда от мальчика наслушались, да? – усмехнулся Серёга. – Тут у меня финка эта, в ящике, а то! Только отпечатки мне ваши на ней ни к чему, сами понимаете.
Краем глаза замечаю, как вытянулось разочарованно лицо Славы. Хе-хе, нечего друзей в личный выходной из дома во всякие госучреждения вытаскивать! Впрочем, Сергей оказался парень что надо. Каким и был всегда, ещё в годы учёбы. Вытащил откуда-то из ящиков стола две пары тонких прозрачных перчаток и бросил нам:
— Аккуратно только. Я пока чайник поставлю.
Ох, всё-таки зацепила Славу болтовня Егора бредовая! Взял осторожно финку, вертит её. Зажмурься ещё – ну как голос услышишь таинственный? Отодвинуться от него подальше, что ли, для собственной безопасности? Начнёт ещё тыкать во все стороны, приказам неслышным повинуясь! Ладно, ладно, это я уже так, ёрничаю.
За каким-то хреном тёртым друг удумал попробовать лезвие пальцем. И порезался, при этом зашипев рассерженным котом и резко отбросив финку из рук. Его пронырливому журналистскому высочеству, возможно, оно и полезно будет – в плане профилактики бредовых идей. Выйдут пускай, вместе с дурной кровью-то.
Вот только какого хрена нарезного я сам эту финку в полёте рефлекторно словил? Да ещё и за лезвие!
В общем, Серёга, обернувшись от подоконника, где у него начал закипать керамический электрочайник, узрел двух идиотов, потрясающих порезанными указательными пальцами.
— Мать вашу! – кратко прокомментировал ситуацию товарищ следователь по особо важным и опять полез в ящики стола. К счастью, не за увесистой дубиной, хотя мы оной и заслуживали – за аптечкой.
— Вот крови вашей дурной мне на лезвии не хватало! – взмахнул ручищами Сергей.
Вот от кого действительно стоит отодвинуться подальше, кстати. Кулаки-то – почти с мою голову. Ну как осерчает? Серёга аккуратно взял финку со стола. Как бы задумчиво посмотрел на нас, с щелчком раскрывая аптечку:
— Может, действительно не вытирать, а? Какое громкое дело перед пенсией сварганить могу, а то! Журналист и сотрудник «органов», майор целый. У нас же за такие вещи двойные плюсики ставят!
Спокойно смотрю на бывшего однокурсника. Слава сконфуженно уставился в стол. Я же типа такой весь хладнокровный, ни один мускул на лице не дрожит:
— Нас охранник записал, – ухмыляюсь – тебе только минусов перед пенсией нарисуют. Тройных причём.
Серёга ухмыльнулся в ответ, осторожно протёр финку кусочком бинта и убрал обратно в сейф. Потом катнул по столу пузырёк с йодом:
— Смажьте царапинки, экстрасенсы. И внутрь принять не забудьте, чтобы ранка в голове залечилась.
Внутрь, впрочем, мы приняли по кружечке ароматного эквадорского кофе. Сменил-таки Сергей гнев на милость. Попили, о жизни поговорили. Славка клятвенно пообещал ничего лишнего в Интернет не выкладывать, особенно пока следствие идёт. Ну и поиздевался Серёга, конечно, всласть, поупражнялся на нас в остроумии. Правда, и я периодически старался в долгу не оставаться. Всё-таки оба когда-то вместе в КВН играли, в годы студенческие.
В общем, распрощались мы, выйдя из здания, со Славкой, руки друг другу порезанные пожав. Про Василия я ему благоразумно рассказывать тогда не стал. Ну его, потащит ещё и бомжа этого разыскивать.

За оладушки Люда вечером похвалила. Разогретые в «микроволновке» они были просто чудесны. Посетовала только, что я умудрился при этом палец порезать. Я благоразумно промолчал. Оладушек я в этот момент сосредоточенно пережёвывал, а когда кушаешь, говорить неприлично, неправда ли? Так что я как бы и не соврал вовсе...

Ну а в конце понедельника был сон. Опять наполненный какими-то образами. Я опять увидел шахматную доску. Дежа вю номер три. Только в этот раз она была мне показана как бы сверху. И ещё там появились фигуры, две. Скорее даже не фигуры. Тёмно-серые выпуклые шашки, матовые, как стекло. Я бы не удивился, начни изнутри проступать какие-нибудь огненные письмена. Только лежали они не как в шашках, у края доски, а в самой середине – в квадрате четырёх центральных полей. На двух соседних по диагонали белых квадратиках.
Потом откуда-то сверху, из-за пределов моей видимости, упали две крупные алые капли. Кровь, что ж ещё! Постепенно капли трансформировались, как бы перетекая, в два белоснежных диска. Точнее, две белых шашки. Медленно переворачиваясь вокруг своей оси, они спланировали на доску. Всё в тот же центральный квадрат, только на серые поля, рядом с тёмными «шашками». Вся эта смесь из разных игр напоминала уже не композицию задачи, а скорее стартовое положение фигур при игре в реверси .
Приглядевшись (я именно приглядывался, во сне, чёрт побери!) я рассмотрел мелкие аккуратные рисунки на каждой из белых «шашек». Один из них изображал слона – грозно трубящего, задрав хобот, с башенкой на могучей спине. Второй – рыцаря в доспехах, с боевым топором в руках. На голове – остроконечный шлем характерной формы, хорошо знакомой по шахматным баталиям. Так что эту фигурку я бы скорее назвал не пешкой, а офицером. Были когда-то у соседей, помню, такие шашки – на них были изображены шахматные фигуры. Две игры в одной, что называется. Или три, если считать нарды. Сейчас моему взору предстало нечто подобное. Слон и офицер. По сути – одна и та же, только называемая по-разному фигура. В англоязычных странах её вообще епископом кличут.
Вот только не бывает в партии двух слонов-офицеров на полях одинакового цвета. Разноцветные они. Всё-таки реверси.
Какой-то монотонный, бесполый голос, источник которого находился всё там же, вне поля моего зрения, громко произнёс:
— Игра начата! Готовьтесь к жертвам.

12. Вячеслав. Что тебе снится?

Третий день из последних четырёх невольно начинаю со звонка Руслану. Что тут поделаешь? Леонид дал команду всячески подогревать интерес к «горячей» теме. Число обсуждений перевалило уже за две сотни! Ладно, укажу о переводе в ИВС, об открытии дела, что-нибудь от прокуратуры добиться попробую. Хотя бы пару официальных фраз-отговорок. Лишь бы тема вновь и вновь муссировалась, выплывала на свет божий на нашей постоянно обновляемой страничке.
Но разговор с другом начался не с моих шкурно-профессиональных интересов. Всё-таки положено сперва о погоде потолковать, об играх последних в сильнейших европейских лигах потолковать. О снах можно, хоть мы и не дамочки салонные. Сон просто очень уж интересный приснился сегодня. Сплошные спецэффекты. Доска шахматная, кровь в шашки превращающаяся. Красивые такие шашки, с рисунком резным – просто нэцкэ  японское. Одна из шашек причём со слоном. Просто намёк на моё прозвище, хоть к гадалке собирайся.
Сон я в общих чертах Руське и пересказал. Что тут началось! Сначала бравый майор аж язык проглотил. Потом зачастил. Я даже не все слова с первого раза понимал, переспрашивал. Когда же понял всё, что он мне излагает – тут уже моя очередь внезапно онеметь пришла. Сон-то нам совершенно одинаковый приснился! Мистика какая-то. 
В итоге в этот раз предложил встретиться уже сам Руслан.

13. Руслан. О вкусах не спорят.

Вот так блинчики-оладушки! Сам по себе факт того, что нам со Славкой приснился одинаковый сон, уже мог бы стать поводом для заметки в каком-нибудь «Вестнике непознанного». Но я-то, в отличие от Славы, владел ещё одним «кирпичиком» этой мозаики. Вася-то как раз во время нашего «пикника» намекал именно на такую ситуацию!
Придётся теперь выложить всё Славику про контактёра этого. Впрочем, почему «придётся»? Кажется, что-то из любимых книжек просочилось-таки в обыденную череду будней. Плеснуло яркой краской на серый квадрат картины повседневности! В общем, в крови какой-никакой адреналин, в голове – цветастые эпитеты, в документальном фильме моей жизни – намёк на неожиданные, мистические повороты. Если я и не мечтал о подобном, то уж готов к чему-то такому однозначно был всегда!

Встретиться мы решили в «Полосатом слоне». Славке с работы недалеко, а мне до центра города – минут десять на автобусе. Плюс к тому, нравится мне чем-то это заведение. Не хватает в провинции нашей заведений с чётко выдержанной концепцией! Назовут, к примеру, ресторан в честь рыцарского замка, а внутри – современный пластик да стекло. Или кафе как-то открыли – «Варяги». Хоть бы щиты-мечи игрушечные на стенах повесили. Так нет же – всё те же пластик и стекло, да столики стандартные.
В цивилизованных местах люди денежки готовы выкладывать за концепцию. Если, скажем, ресторан назван в честь з;мка – чтобы и оформление было в средневековом стиле. Деревянные столы и лавки, стены из грубых шершавых камней, факелы (или их достоверная имитация) в роли светильников. Для полного шика ещё и посуду глиняную подавать. Если это салун «а-ля Дикий Запад» – тоже чтоб была вся атрибутика соответствующая.
В таких местах человек охотно платит не только за еду-питьё, но и за «взаправдашний» кусочек чего-то необычного. Отличного от того, что примелькалось ему в сером постоянстве буден. Жаль, что у нас в Тихом ещё не осознают этот нехитрый постулат. Либо наоборот, слишком хорошо знают непритязательность местной публики, которой и без особых «излишеств» неплохо.

«Полосатый слон» в этом отношении выгодно отличается от других. Интересное довольно-таки оформление, каждый столик как бы ограничен своей отдельной мини-зоной, на полосатых стенах – кадры из мультфильма, откуда и взято название бара. Есть даже что-то неуловимое от американских ресторанчиков эпохи Сухого Закона. Недостаёт только массивного квадратного микрофона. Или пианиста в полосатом же жилете, чьи ловкие узловатые пальцы порхают по жёлтым клавишам, едва различимые в густом сигаретном дыму.

Славка хотел заказать пива, но я заупрямился. Должно же быть за все эти последние дни хоть что-то по-моему! Нет, в принципе я пива выпить могу. Иногда и водочки даже. Но вот в данный конкретный момент не хочу. К тому же, господин журналист, вы вообще как бы на работе, потому негоже вам зельем хмельным заливаться!
В общем, взяли мы блинчики в шоколаде и молочный коктейль. Как я уже сказал, пива или водки я выпить могу, если ситуация «требует». Но любить эти напитки меня никто не заставит. Ну невкусные они, и всё тут. Не смейтесь.

Историю про бомжа Славик «проглотил» практически меня не перебивая. Вот только по разгорающимся огонькам в его глазах я понял, что кажется, рванём мы этого Васю разыскивать прямо сейчас. С низкого старта, что называется. Как только блинчики доедим…

14. Вячеслав. О ВДВ, бомжах и зомби.

То, что Руслану по долгу службы с разной публикой общаться приходится – для меня не секрет. Но чтоб он ещё и в нерабочее время этим занимался! Примерно так подкалывал поначалу я старого друга. Но потом, признаюсь, увлёкся излагаемой историей. Если Руське не вздумалось меня разыгрывать – история-то интересная! Пусть и «неформат» для нашего новостного портала, но с какого перепугу я должен жить исключительно в рамках всяческих форматов?!
Слоны не любят рамок. Им там тесно.

Захотелось сразу же отыскать этого необычного бомжа. Вот только не по теплотрассам же нам лазить? Ладно я холостой, покидаю всё в машинку да пойду телевизор смотреть. А вот Русе потом Людмила не только стирку устроит, но и головомойку изрядную.
Руслан, правда, припомнил что-то про кочегарку, в которой этот самый бомжик периодически обретается. Жаль только, что не спросил друг тогда у этого Васи-с-теплотрассы, в какой именно. Впрочем, в том районе их не так уж и много. Город-то наш небольшой практически весь уже от местной ТЭЦ теплом и горячей водой «питается». Значит найдём. За гипермаркетом один лишь частный сектор с редкими вкраплениями деревянных двухэтажек. В таком пейзаже все трубы котельных издалека заметны.

Удачным оказался уже первый заход. То ли моя журналистская интуиция тут помогла, то ли Руськино чутьё милицейское. Дверь в приземистую котельную, снабжающую горячей водой (сезон-то отопительный пока не начался) двухэтажки, вытянувшейся напротив бесконечного забора Металлобазы на Конармейской улице, оказалась гостеприимно распахнута. Как только мы перешагнули порог и оказались в освещённом багровыми сполохами полумраке, Руслан легонько толкнул меня в бок – вот он, дескать, Вася этот.
Орудовавший длинной лопатой истопник повернулся к нам. Вася этот действительно походил на помесь писателя и священника.  Отложив инструмент он кивнул Руслану и сказал:
— А я ждал вас, ребята! Пойдёмте, чаю попьём.
Чаю так чаю. Сейчас, коктейль только ему место освободит. Где тут у вас дверка заветная? Руслан на ходу представил нас друг другу. Вася пошёл показать мне дорогу к дверке, сверкая правой ногой в разорванной сзади штанине трико. И где он умудрился её так порвать – будто ножницами разрезал?

Маленькая каморка кочегаров разделена надвое. Мы в некоем подобии кухни-столовой. Маленький стол-буфет с электрическим чайником и двухлитровой банкой в роли сахарницы. Вокруг стола – три неопределённого цвета табурета, над ним – плакат с одной из наших поп-звёзд, прилепленный сморщенными полосками скотча. За стенкой похрапывают сами кочегары, собственно. Их добровольный помощник тем временем разливает по чёрным закопченным кружкам самый настоящий чифирь .
Поглядываю на Руслана. Тот, зараза, оказывается, ухмыляясь косится в мою сторону. Ну конечно, вас, «ментов», таким чайком не напугаешь! Но и мы, журналисты, не менее неприхотливые. В конце концов, когда ещё я окажусь на подобном чаепитии? Надо, кстати, вообще на условия труда кочегаров посмотреть потом поподробнее. Ну как для будущих заметок пригодится?

Вася извлекает из старенького стола-буфета пакет с карамельками. Розовые, без обёрток, с крупинками сахара на дне пакета. Конфеты «Дунькина радость» в первозданном виде! Вася подмигивает Руслану:
— Вот и проставлюсь сейчас за пивко с сосисками!
Вот как. Об этом-то ты умолчал, друже – как малознакомому бомжу за свой счёт выпить-закусить выставил. Руся только машет рукой:
— Скажи лучше, где штаны порвать умудрился? – говорит.
Вася-с-теплотрассы невозмутимо оглядывает свои ноги. Будто только что заметил досадное недоразумение:
— Это мы, – говорит – с мужиками в теплотрассе за день ВДВ выпили. Ну я и сиганул с дерева, как настоящий десантник! Штаны вот об сучок зацепил и порвал. Удачно так – ноге хоть бы хны, только ткань пострадала.
— Погодь-погодь – непонимающе вскидывается Руслан – день ВДВ же ещё в августе был!
— Ну так то ж по календарю! – наставительно отвечает Вася – А день ВДВ, это не дата конкретная, это состояние души. Вот может сейчас какой бравый десантник чьи-то жизни спасает! Значит и сегодня – день ВДВ. И так в любой день. Я десантуру  уважаю, мало это для таких мужиков – один день в году!   
— Но ты же говорил, что из авиации! – не сдаётся Руслан.
— Ну да! – соглашается Вася – А лётчики с десантурой самые близкие родственники. Сказал же тебе – уважаю я мужиков. Потому и выпить за них не грех, и с дерева сигануть!
Указывать Васе на то, что он «летал» всё больше по вверенному ему складу Руслан благоразумно не стал. И правильно сделал, думаю. Не за тем пришли, собственно. Ну как обиделся бы человек?
Определённо, меня всё больше начинает забавлять эта ситуация. Но и увлекать – тоже. Вася, тем временем, посмотрел на нас, посмотрел, да и выдал чистосердечное признание:
— Ну ладно, привираю. С дерева я нормально сиганул. Это уже когда лазили у забора какого-то, пьяные, я гвоздь зацепил. Но с дерева прыгал. За родное ВДВ! Ладно, пойдёмте чай пить!

Сидим, пьём чай. Не такой уж и плохой, кстати. Вася пояснил, что такой чай называется «перевёртыш». Главный секрет тут в том, что заварку надо кидать в чайник, как только вода начала закипать. И сразу же чайник выключать, как только чаинки уйдут вниз и, вместе с пузырьками кипятка, вернутся обратно к поверхности. Перевернутся, короче говоря – отсюда и такое странное название напитка. Довольно приятного на вкус, оказывается.

Вася-с-теплотрассы поглядывает на нас поверх объёмистой кружки. Потом неожиданно выдаёт:
— Вас обоих в игру и втянуло. Уже. Вы где-то вместе кровь пролили, да?
Ошарашенный Руслан вкратце излагает Василию, как мы дружно порезались в кабинете старшего следователя. Потом про общий сон. Впрочем, ошарашенный сейчас тут не только он один.
В ходе его рассказа Вася прихлёбывает чай, размышляя о чём-то. Потом начинает задумчиво барабанить пальцами по столу.
— Живые вы, ребятки. Возможно, самые живые из живых в этом сером болоте. Не знаю даже – то ли позавидовать вам, то ли посочувствовать.
— Чего? – удивляется Руслан. – А остальные вокруг зомби что ли?!

15. Вячеслав. Эссе о ребёнке.

Вася вытаскивает из стола пачку «Примы», коробок спичек. Прикуривает. Вижу, что Руслан начинает уже потихоньку психовать. Делаю ему предостерегающий жест. Мне по-прежнему интересно, хоть от действий нашего собеседника и начинает отдавать некоторым позёрством. Вася затягивается сигаретой, шумно выдыхает облако сизого дыма и выдаёт:
— Видимо, скоро мой путь повернёт круто. Надо только рассказать вам кое-что важное. Я ведь не просто контактёр. Я свой опыт систематизирую. В виде размышлений, эссе о всяких вещах. Только не записываю. В голове всё хранится – чтоб не прочитал никто случайный! Но кое-что вам сейчас расскажу.
Ну как действительно сейчас явление жемчужины из мусорной кучи состоится?
— Можно диктофон включить? – спрашиваю.
— Валяй! – разрешает Василий.
Руслан косится на меня. Сообщаю сразу и для друга и для Васи, максимально дипломатично, что ли:
— Русь, а что? Диоген вон в бочке жил. Чем теплотрасса хуже? Чем там заниматься, как не философствовать?
Руслан пожимает плечами. Я-то что, дескать, общайтесь на здоровье, пиши.

Вася ещё раз глубоко затягивается и начинает излагать:
— До каких интересных вещей я у себя в теплотрассе дофилософствовался, говоришь? Вот слушай. Я бы назвал это «Эссе о ребёнке». Видео смотрел когда? Про зомби всяких?
— Смотрел – отвечаю.
— Ну так это всё детский лепет по сравнению с тем, что мы каждый день с тобой видим. На обычных улицах города. Я вот, как допёр до этого – каких самых настоящих зомбей я каждый день встречаю – аж жутко порой на улице-то показаться!
Вася опасливо косится на нас – ну как начнём смеяться, говорить, допился мол, до мертвяков розовых. Но я тактично молчу и продолжаю смотреть на него с интересом. Неподдельным интересом, кстати. Молчит и Руслан.
Василий снова глубоко затягивается, смакуя отравленный дымок, явно пытается пустить кольца, потом бросает это дело и продолжает:
— В каждом человеке, по идее, живёт ребёнок. То есть, сначала он сам ребёнок, а потом вырастает, но ребёнок как бы продолжает жить внутри. Читал небось про такое?
Киваю. Не излагать же сейчас, что вообще-то я книжки кой-какие по психологии почитывал. Руся вон вообще по диплому психолог. Тоже машет вон головой, кстати, с умным видом.
— Кивают они! А вот дудки! Не в каждом это дитя в живых осталось, понимаете?
— То есть?
— То и есть. Убивают многие в себе ребёнка этого. Сами. Своими руками. Вполне сознавая, что и для чего они делают.
— И для чего же? – спрашиваю.
Нет, мне реально всё интереснее, сам интуитивно доходил до чего-то подобного.
— Ну резон-то у каждого свой – вздыхает мой собеседник. – Но суть одна. Ради выгоды какой, для которой ребёнок этот только помехой будет. Дети, они же добрые. У них совесть ещё не отморожена. Врать не умеют. Погоди, не перебивай! Я не сказал, не врут. Я говорю – не умеют. У них враньё всегда белыми нитками шитое. Он и врёт, и словно кричит безмолвно при этом: я нехорошее делаю, обманываю. Разоблачи меня скорей, чтобы я не делал плохого!
Я задумчиво чешу затылок. Ладно б у детей – у меня, кажется, до сих пор это свойство никуда не делось. Вот не умею нагло врать, честно глядя в глаза. Порой это так мешает в моей работе…
— А всё это так мешает порой – вторит Василий в унисон моим мыслям. – Карьере успешной, богатства накоплению, чтобы не чужого человека из дома спокойненько вышвырнуть, м-м-мать их!
Так, это уже, кажется, личное. Бомжик тем временем продолжает излагать:
— Вот чтобы по жизни идти спокойно, совестью не мучиться, такие люди однажды убивают в себе ребёнка. Словно в жертву кому-то приносят. На алтаре. Ради того, чтобы дальше спокойно шагать – вверх и вверх, как им кажется. А по сути – вниз и вниз. В выгребную яму. Ходят такие вот «алтари на ножках» среди нас. Мёртвое дитя на камушке разлагается, мухи вьются над засохшей кровушкой. Мухи – это их желания и страсти жалкие, мелочные. Чего б урвать, кого б с пути своего спихнуть, кого б поиметь втихаря, разжиться чем. Любой ценой.
Мухи эти жалят их самих порой. Они эту боль за раскаянье принимают. Когда сильно припечёт – льют слёзы крокодильи, свечки в храмах охапками скупают. Потом мухи успокоятся, боль отпустит – и опять в грязь повседневную мордой, что свинья в корыто. Что делали – то и снова стократ сделают, будто и не они это слова говорили покаянные.
Пробормотали слова те без мысли и сердца, механически, как робот – и опять за старое. 
Вот где зомби-то реальные! Никакому Голливуду и не снившиеся.
Василий ещё раз затягивается почти потухшим огарочком.
— Они словно на конвейере недоделанные. На котором людей где-то ТАМ делают. Чего-то важного нет в них. Знаешь чего?
— Души? – машинально отвечаю я.
— Есть у них душа, вот в чём беда-то! Только, недоделанная какая-то. Без детали самой наиважнейшей.
— Как компьютер без процессора? – подсказываю.
— Ну пусть так – соглашается Василий – как компьютер без процессора. Крохотного такого квадратика. Мёртвый ящик с монитором, клавиатурой и бесполезно мигающей огоньками коробкой.
Вот как! Не так ты прост, Вася с теплотрассы. Сколько моих знакомых поначалу называли процессором весь системный блок. Слово мудрёное так нравится, что ли? Зато как объяснишь, что это всего лишь одна из деталек этого самого блока – не более коробка спичечного – рады-радёшеньки потом над такими же «грамотными» посмеиваться. Да ладно – сам когда-то так же называл…

Вася тем временем заканчивал речь:
— Детальки-то у них и нету. Без которой душа полноценная и живой право зваться имеет. А деталька эта в кармане коротких штанишек ребёнка того лежала. Маленьким таким цветным стёклышком…

Он умудрился ещё раз затянуться жалким остатком сигареты:
— Но вот ведь в чём, хрен её забери, главная гадость-то! То, что эти болваны детей в себе угробили, это полбеды…
— А в чём полная беда? – подталкиваю собеседника отвлечься от вымучивания последних капель никотина из крохотного окурка.
— Полный, гм, песец, это если на их жертвоприношение кто-то взял да и отозвался. И пришёл. И рычаги управления взял в свои лапы. Вот такие, мля, на всё способны. Их не жалеть – их бояться надо!

Руслан словно выходит из оцепенения:
— А ведь реально классно! Сам порой размышлял о чём-то подобном. Ну ты, земляк, реально Диоген! Я вот афоризм в своё время придумал на ту же тему: если стать взрослым означает стать сволочью, то я горжусь, что всё ещё называют ребёнком!
Вася кивает, показывая Руслану большой палец. Я жду ещё пару мгновений, потом выключаю диктофон и возвращаюсь в беседу:
— Да, теория интересная. Мне понравилась. Но причём она к ситуации. К Игре этой, про которую ты всё говоришь?
Вася вздыхает в ответ:
— При том, что вы оба из тех, кто не стал в себе этого ребёнка убивать. Совсем. Потому и самые живые вы, как я уже говорил. А чтобы с мёртвым воевать, самые живые из живых как раз и надобны. Потому и втянули вас в игру. Вот только не бывает игр без потерь. Без жертв, про которые во сне вам сказали.
Руслан шумно поставил на стол кружку:
— Опять страсти-мордасти какие-то, Вася! Каким таким «мёртвым»? Давай взвесим, что мы вообще имеем. Только общий сон на двоих, который ты каким-то чудом предсказал заранее. Прикажешь на основании одного этого поверить в какую-то игру со смертью, в которую нас уже втянули, разрешения не спросив?!

Вася только кивнул в ответ:
— Хорошо ты сказал, Руслан. Именно, что каким-то чудом. Это ещё одна особенность детей – они в чудо верить не разучились. И ты где-то в глубине души уже веришь. Боишься поверить, потому и нервничаешь.
Руся только возмущённо фыркает в ответ, Вася же спокойно продолжает:
— Вся жизнь, она и есть игра со смертью. Всех нас она в конце игры ждёт. Таков порядок. Непорядок, когда мёртвое начинает на территорию живого лапы тянуть. Сеять отраву свою. Людей заражать. Это ведь к большому злу ведёт. Люди, заражённые, таких вещей могут натворить, о которых и сами не подозревали. Потому как живыми мертвецами станут просто… 
Василий задумчиво потянул из пачки ещё одну сигарету. Остановился на полпути:
— Скоро вы сильнее поверите. Только ценой жертвы, боюсь. Даже знаю, кто этой жертвой окажется.
— И кто же? – в унисон спросили мы.
— Я! – просто ответил Вася-с-теплотрассы – Говорил же, путь мой скоро резкий поворот сделает.
— С чего бы? – недоверчиво возражаю я. – Не пей гадости всякой, да маши себе лопатой в котельной. Рано ещё в твоём возрасте о смерти задумываться!
— О смерти никогда задумываться не рано. – не согласился Вася. – Она ведь не просто концом жизни должна быть, а чертой финишной. У которой итоги подводятся. А мои итоги уже подведены.
Взгляд его голубых глаз неожиданно стал невыносимо пронзительным. Будто он уже смотрел на нас откуда-то оттуда, из-за последней черты:
— Есть много миров и много дорог, ребята. Всё, что должен, я уже сделал и сказал. Не значит ли это, что меня уже в другом месте судьба ждёт? А её заставлять долго ждать нельзя!
— Тихо-тихо! – вмешался Руслан. – Ты чего же, товарищ старший прапорщик, никак удавиться удумал?! Это глупо…
— Я – удавиться?! – возмущённо прервал его Василий – Да как можно! Жизнь – это же дар нам от Создателя! Бесценный дар! Как можно дар от Него вот так неблагодарно отталкивать?! Это же ещё хуже и гаже, чем подарок от лучшего друга на его глазах в ведро выбросить!
— Ага, то есть ты просто предвидишь свою кончину скорую. Неминуемую. Лютую – иронично скривился Руся.
Свет небесной синевы исчез из Васиного взгляда так же неожиданно, как и появился. Перед нами стоял самый обычный, усталый, потрёпанный жизнью бомжик. В рваных штанах. Вася печально обвёл нас взглядом и тихо произнёс:
— Скорее всего лютую. Как ты и говоришь. У огня вот людям служу – от огня и смерть приму. Скорее всего.
Руслан только чертыхнулся на такие признания:
— Пойдём отсюда, Славка, на свежий воздух. А ты – обратился он к Василию – не пей и близко к топке не подходи. Особенно после очередного «дня ВДВ». И всё нормально будет, кроме головной боли.
Я вслед за другом потянулся к выходу.
— Постойте! – окликнул нас Василий.
Я замер. Руслан нехотя обернулся. Вася зачастил:
— Я главного ещё не сказал. Помнишь, я говорил тебе на заливе, что просачивается что-то в наш мир из того, потустороннего? Ты ещё его Зазеркальем обозвал.
Руслан медленно кивнул.
— Помню. Дальше что?
Вася энергично продолжил:
— Намекнули мне, где оно просачивается. Окно где-то есть, рядом с местом, где жизнь упрямо спорит со смертью. Вы это окно тоже увидеть сможете. Если на фотографии – там оно сразу заметно будет! Отличаться. Там вход-выход между мирами, оттуда и тянет, как сквозняком.
— И что? – спросил я – Закрыть то окно надо?
Вася отрицательно помотал головой:
— Этого мало уже. Там что-то посерьёзнее завертелось. Пострашнее. Там не просто сквозняк этой серости мерзкой в наш мир просачивается. Стоит за ним кто-то. Разумный и опасный. Назовём его «Серый Владыка». Там уже не окно закрыть – там его «закрыть» надо. Иначе такое начнётся – всему городу мало не покажется!
Руслан покачался с пятки на носок, уперев руки в бока.
— А мы, значит, мессии-освободители? – потянул он – Ты извини, Василий, но пока стрелка моего прибора на шкале между «бред» и «реальность» просто липнет к первому.
Вася-с-теплотрассы лишь грустно улыбнулся в ответ:
— Есть много дорог и много миров, Руслан и Слава. Где-то и наша реальность показалась бы той ещё бредятиной! Обсудим это, когда снова встретимся.

Но это была наша последняя встреча… 
   
16. Руслан. Разрешите объясниться.

Вам знакомо это чувство – смесь нарастающего раздражения со стыдом? Причём стыдом не за себя, а за кого-то другого.
Помню, решил я как-то Славку приобщить к красоте регби. Как раз чемпионат мира проходил, должны были мои любимые англичане играть. Стадия ранняя, соперник так себе и я ждал лёгкой, «проходной» победы. Поболеть, позитивом подзарядиться, может быть друга к болению приобщить. В общем, вечер обещал сплошь приятные эмоции.
 Собрались у Славика, я по такому случаю даже пива прикупил. Естественно, с английским бульдогом на этикетке. Сели, включили трансляцию. Я широким жестом указал на экран. Дескать, шоу начинается, готовьтесь получить истинное наслаждение.
Но любимая команда вдруг начала этот матч безобразно сливать. Вот казалось бы, при чём тут я? Я не один из игроков, не тренер им, не менеджер. Но почему-то в каждом взгляде Славки в мою сторону я видел ироничный упрёк. Дескать, это и есть твои любимые и непобедимые? Видел и бесился, как будто это действительно я сам облажался по полной. В итоге психанул и попросил выключить трансляцию. Приобщения к регби, само собой, не вышло.

Что-то подобное описано Оскаром Уайльдом, когда герой романа приводит своих друзей в маленький театр, оценить гениальную игру актрисы. Но та, уже влюблённая в героя, теперь отдаёт всю себя не в мире виртуальных сценических страстей – она вся отдана новому чувству. Друзья героя видят обычную бесталанную актриску бедного театра с окраины, не понимая, что же такого нашёл в ней их друг. А сам герой готов провалиться под землю одновременно от стыда и от ярости .   
Что-то подобное я испытывал и тогда, когда Вася перешёл к рассказу про игру, Зазеркалье и прочее. Спич про жертвоприношение ребёнка мне очень понравился, кстати. Но вот дальше…
Просто безумие какое-то. Причём такое заразительное. Внимать на полном серьёзе сказкам бомжа из котельной?! На глазах у Славки? Пусть он даже и старый друг.
Вы думаете те, кто любит всякое мистическое-фантастическое,  меньше бояться тронуться умом, чем какие-нибудь приземлённые фанаты «сурового реализма»?
Поверьте – как раз наоборот. Мы боимся этого гораздо, гораздо больше.

17. Руслан. В смешанных чувствах.

Через пару дней, аккурат после дежурства, я сделал поутру небольшой крюк по пути домой – в котельную. Будний день, Люда на работе, поэтому можно было не спешить.
Васи в котельной не было. Кочегары сначала изрядно перепугались, увидев человека в милицейской форме. Как-то я не подумал об этом, собираясь сюда. Ладно, я после суток, мне простительно.
Пришлось затратить определённые усилия, дабы убедить обалдевших от такого «гостя» мужиков, что никаких противозаконных дел их знакомый не совершал и вообще мне с ним просто поговорить надо. Не знаю, что они при этом подумали, надеюсь, не о том, что Вася-с-теплотрассы втихаря сотрудничает с «органами».
Вася, со слов работников котельной, не появлялся здесь уже дня три. Просто пропал, без каких-либо объяснений. Видимо, опять в запой ушёл – предположили кочегары.
Жаль. Всё-таки чувствовал я себя немножко неудобно, пусть и считал по-прежнему излияния Василия смесью пьяного бреда и ненаучной фантастики. Всё равно хотелось повидать его, просто удостовериться, что с человеком всё в порядке. Кто бы сказал раньше, что я буду испытывать такую гамму чувств из-за какого-то там заросшего чудаковатого бомжа?
И кто бы мне сказал тогда, что буквально через несколько дней к ним добавиться мучительное чувство вины?

18. Ход с той стороны. Смерть в огне.

Трое подростков быстро шагают по вечерним улицам Тихого. Чёрные спортивные «олимпийки». Нет, это сумерки обманывают взгляд. Одна из курток – тёмно-синего цвета. Тёмные спортивные штаны с лампасами. Белые кроссовки. Бритые головы у двоих прикрывают плоские кепки из кожзаменителя. Внешне ничем не отличаются от легиона таких же вот представителей «интеллектуального большинства», то есть мелких уличных гопников.
Но в душе эти парни считают себя чуть ли интеллектуальной элитой. Они не какая-то там уличная шпана. Они – скинхеды. Уже почти три месяца.
В движение их вовлёк Сергей – самый старший из троих.
Нервный, сухой и высокий – под метр восемьдесят. Сергею скоро семнадцать, он учится в ПУ. Точнее, в механическом колледже, как принято говорить в последние годы. Высокий и стройный, он вполне мог бы нравится девчонкам. Если б не одна неприятная деталь. Точнее две. Его уши. Они по-прежнему торчат в стороны, как у сопливого первоклассника. Вечный предмет насмешек друзей и однокурсников. То слоником обзовут, то Чебурашкой, то попутного в паруса пожелают. Ну какие ту могут быть девчонки?!
Девчонок Сергей всё больше смотрит по интернету. Пару раз даже пришлось из небольших карманных денег отдавать компьютерщикам за чистку машины. Вирусов на порносайтах – что блох на дворовой собаке. А не почисть – отец потом эти самые уши разве что не оторвёт. Плевать ему, что сыну уже по закону самому жениться можно и своих детей заводить. Что сын уже плечом к плечу с батей три вечера в неделю в автомастерской подрабатывает. Что не так – оттаскает за уши да затрещин навешает, как сопляку несмышлёному! Любит его батя лишний раз показать, кто в доме всех «дерёт и кормит», по его же любимому выражению, слегка правда тут смягчённому.
Ещё отец обожает порассуждать о политике. Особенно когда «под мухой». А это у него, хозяина частного автосервиса, случается не так уж и редко – после каждого более-менее «хлебного» дня.
Батя точно знает, кто виноват во всех бедах. Чёрные, жиды и продавшаяся им власть. Вот если бы Сталина на них вернуть! Или хотя бы фашистов каких поставить к власти – чтоб позаботились наконец-то о родном народе, о людях русских. О том, что Сталин сам вроде как из этих самых «чёрных», отец почему-то не вспоминал, а сын по этому поводу предпочитал от комментариев воздерживаться – подвыпивший батя в сто раз страшнее трезвого, между нами говоря!
Сам Сергей ещё одного чёрного, пусть даже такого «крутого» как Сталин, у власти видеть не очень-то хотел, а вот идеи про националистов казались ему интересными. После одного из таких разговоров Сергей решил поискать в интернете сайты этих самых фашистов. Благо, что про скинхедов по новостям что-то там слышал. Нашёл пару ссылок, познакомился, завязалась переписка. Серому стали присылать на электронный ящик всякие интересные листовки, брошюры, статейки.
Там простым и ясным языком разъяснялось, почему русские люди так плохо живут и кто в этом виноват. Мысли эти во многом повторяли батины, поэтому Сергей всё это, что называется, глотал не жуя. Ещё там было много интересного про историю Руси-России. Настоящую её, истинную историю. Потому что в школах рассказывают туфту всякую. Учебники пишут продажные жиды-профессора, а они всячески стараются скрыть и вымарать наше великое прошлое. Чтоб, значит, совсем в скотину превратить и дальше нами управлять спокойненько.
Сергей давал почитать кое-что из присланного двум друзьям, с которыми приятельствовал ещё чуть ли не с детского сада, Косте и Виталику. Пацаны они здравые, не из богатеньких, родителям тоже пришлось хлебнуть горя в лихие девяностые. Идеи им пришлись по душе и вскоре Сергей отписал в Москву через интернет, что в городе Тихом теперь тоже есть ячейка настоящих патриотов СС. То есть славянских скинхедов. Организации, на которую когда-то вышел Сергей.

Теперь они собирались с Костей и Виталькой не просто попить пива, они ведь теперь не какие-то тупые малолетки из криминальной шпаны. Дружки разговаривали о судьбе всей России. О её великом будущем и как они могут его приблизить. Особенно запала в душу теория «внутренней очистки», изложенная в одной из брошюрок.
Говорилось там о том, что начинать великий процесс очищения России надо не с других народов – со своего. Почему нам садятся на шею всякие там кавказцы? Потому что мы им это позволяем. Они дружные, здоровые. Друг за друга стеной стоят. Мы же слабые, спиваемся, боимся слово лишний раз сказать. Все эти «чуреки» и евреи-олигархи сидят на шее русской, как крепкий здоровый клещ на больном ослабшем звере. Ноги у зверя уже подкашиваются, силы уходят, тяжело ему выпрямится и сбросить с себя паразитов. Что ослабляет его? Каждый, кто называет себя русским и слаб при этом. Пьяница, наркоман, просто хилый и трусливый слабак.
Называя себя русскими они позорят нашу арийскую нацию. Делают её слабее самим своим существованием. Поэтому сначала надо будет очистить Родину от них. Как могучий красивый лес – от больных и заразных деревьев.
Они не раз обсуждали с друзьями проблему спивающейся арийской русской расы. Что характерно – под неслабое количество пива. Идея перейти от слов к делу просто витала в прокуренном, провонявшем пивными парами воздухе…
 
…Василий забылся тяжёлым, пьяным сном на паре старых, засаленных, наполовину выпотрошенных диванных подушек. Это не сладкая дремота от бокала благородного вина. И даже не осоловелое сытое забытьё после «полторашечки» пахучего пивка. Даже не лёгкий нокдаун после нескольких рюмок хорошей водочки. Отключка от дешёвого суррогата подобна глубокому нокауту. Даже не от боксёрской перчатки – от резкого удара по затылку чем-то вроде массивной железнодорожной шпалы.
Сны Василия под стать его состоянию – тяжёлые, засасывающие подобно болотной трясине, с физически ощутимым утробным липким чваком. Где-то на бесплодных иссохших окраинах истерзанного суррогатным алкоголем подсознания Василий слышит что-то похожее на скрежет. В его сне это открываются ворота ангара в старом аэропорту. Почему-то почти насквозь проржавевшие, в хаотичных разводах серо-коричневой жирной грязи. С неба начинает накрапывать холодный дождь. Противные струйки сразу стекают за шиворот. Порыв ветра доносит от ангара резкий запах керосина.
Василий проталкивает пальцы в приоткрывшуюся щель и сильнее сжимает створку ворот. Нервно озирается. Бетонная полоса взлётного поля не в лучшем состоянии. Местами разбитая, с торчащей изо всех щелей и ям грязно-жёлтой осенней травой. Василий горестно вздыхает – довели любимый аэродром в эпоху «новых русских» до ручки, капиталисты проклятые! Небо над полосой по вечернему сумеречно. Из-за приоткрывающейся створки, напротив, вырывается багровый свет. Но это не свет ламп под потолком. Стоящие в ангаре самолёты пылают, пожираемые ярким ненасытным пламенем. На переднем плане этого инфернального пейзажа мечется Степаныч – механик, некогда сослуживец Василия, дюжий детина под два метра ростом и за центнер – весом. Ныне уже года четыре как покойничек. Кстати, на пожаре и погиб. Прям на дежурстве – пытался спасти остатки самолётного парка их почти уже загнувшегося аэродрома.
В правой руке Степаныча маленькое конусообразное ведёрко, какие встречаются ещё на пожарных щитах.
— Василий! – радостно ревёт он во всю мощь своих обширных лёгких – ну наконец-то! Давай, дуй на подмогу! Пять минут тебе на всё про всё.
— На что про всё? – недоумевает Василий и дёргает сильнее створку ворот, чтобы раскрыть её хотя бы на ширину своего тщедушного тела. Створка неохотно подаётся с громких противным скрежетом. «Что я делаю? Сейчас ведь и воздух хлынет сюда потоком, раздувая пламя» – успевает подумать во сне Василий.
Наяву же это скрежещет крышка люка, отодвигаемая двумя парами нервных юных рук.
 
— Эй, грязный бомж! Ты воняешь! Вот тебе духи. Хи-хи-хи – мерзкий голосок откуда-то сверху. Обладателю его вряд ли исполнилось даже сладкие шестнадцать лет.
Василий тяжко, словно из объятий вышеупомянутой трясины, выныривает из такого странного и яркого сна.
Что льётся сверху. На одежду, лицо, волосы. В ноздри сквозь сковывающую ещё тело пьяную дрёму пробивается резкий запах растворителя.
— Ф-фу! – недовольно морщится Вася. Голос спросонья хрипл и непослушен. – Вы чё, мля, наркоманы что ли?! Чё забыли тут? Убирайтесь, не мешайте спать человеку!
— Ты что ли человек?! – ещё один голос сверху. Если его обладатель и старше первого, то не сильно.
— Это не мы наркоманы. Это ты – грязный бомж! Но мы тебя очистим. ОГНЁМ!!!
Сухой, резкий чирк. Охотничья спичка слетает на обильно политую растворителем одежду. Хмельной, усталый и грязный человек вспыхивает, подобно факелу.
Василий ещё не проснулся до конца. Как не проснулся и его страх – безотказный будильник самого древнего и могучего нашего инстинкта. Инстинкта самосохранения.
Страх только начинает пробиваться сквозь липкую паутину алкогольного дурмана резкими толчками, как землетрясение через толщи горных пород. Слабое, но неуклонно набирающее смертоносную силу.
«Я горю!» – начинает доходить до помутнённого сознания. Василий мечется в тесном квадрате серого бетонного короба. Пламя уже перекинулось на вонючие подушки, волосы вспыхивают трескучим факелом. Наконец-то приходит боль. Страшная. Запредельная.
Запредельная для его изношенного жизнью бомжа сердца. Разорвавшись, оно милостиво избавляет своего хозяина от боли.
Последнее, что успевает услышать и воспринять мозг умирающего – второй голос сверху:
— Ты позор русской расы! Я, Арий Стерх покарал тебя!

Первое, что видит Василий – уже не глазами, каким-то иным взором – ангар в таком родном и подзабытом старом аэропорту. Степаныч суёт ему в руки тёмно-красное ведёрко.
— Дурень ты старый, механик! – выпаливает Вася и бросается к пожарному гидранту. Степаныч ошарашено наблюдает за тем, как бывший сослуживец ловко разворачивает шланг и поворачивает вентиль. Он готов чем угодно поклясться – не было тут ещё мгновение назад никакого крана. Да и шланга тоже не было. Все эти четыре долгих года…

…Троица малолетних скинхедов переводит дух в нескольких кварталах от извергающего густой чёрный дым люка теплотрассы. Рукотворный вулкан. Знак последних дней нашей сходящей с ума провинциальной Помпеи? Тишину позднего вечера вспарывает отдалённый вой сирены.
— Арий Стерх – ржёт Костян, – ну ты сказал, как блеванул!
— Да. Я – стерх. Карающая птица на руке арийского бога! – с вызовом отвечает Сергей. – Я очистил нашу расу от этого грязного недочеловека.
— Мы очистили – с какой-то мрачной гордостью добавляет Виталий.
— Во, так и скажешь следователю, когда заметут – пытается нервно хохмить Костя, за что получает чувствительный тычок под рёбра от «карающего стерха».
— Если среди нас нет болтливых придурков, то никакие следователи нас никогда не найдут. Ясно?! – шипит Сергей, ухватив друга за воротник.
Виталий примирительно кладёт руки им на плечи:
— Да никто болтать не будет, успокойся, Серый. Да и вообще, не станут менты из-за ссаного бомжа землю рыть. По-любому не станут!
Сергей пару раз шумно выдыхает, успокаиваясь. Вот что друг Виталька всегда мог, так это спокойствие вернуть в компанию. Он и сам такой – широкий, неспешный и спокойный, как удав обкуренный.
Вокруг тоже спокойно. Не воют больше сирены, не кричат истошно люди. Словно и не оборвалась только что в огне жизнь человеческая. Дружки окончательно успокаиваются. Осознают, что от волнения и адреналина в горле совсем пересохло.
Компания шагает к ближайшему круглосуточному – за пивом, пошленько шутя и нервно похохатывая.

Сумерки сгущаются. Ни троим дружками ни кому из случайных прохожих, пугливо ускоряющих шаги от их шумной компании, не заметить, как странно клубится воздух в тёмном проёме между двух металлических гаражей, стоящих напротив въезда с улицы во двор. Дрожащее тёмное марево будто складывается в тёмно-серую, в сумерках – практически чёрную человекообразную фигуру. Силуэт водит пальцами в пространстве, вырисовывая причудливые арабески линиями непроглядного мрака. Потом замирает. Кажется, удовлетворённо кивает чему-то. Что за длинная тень в правой руке его? Меч? Силуэт напоследок проводит призрачным остриём по металлической стенке одного из гаражей, рисуя неровный контур квадрата.
Скрежет едва слышен в приглушённом гуле звуков вечернего города – моторов редких авто, перестука поездов с железной дороги, дежурного бормотания телевизоров в квартирах. Но дети, занятые своими вечерними играми, готовящиеся ко сну – дети, все как один тревожно замерли на несколько мгновений. Ибо их юный мозг, не забитый ещё под завязку суетными знаниями взрослого мира, как радиоэфир в магнитную бурю – помехами, ещё не разучился реагировать на то, что он УСЛЫШАЛ. Тревожно завертелись, залаяли псы в квартирах, заставляя хозяев раздражённо прикрикнуть на них, добавить еды в нетронутую миску или начать обречённо собираться на позднюю прогулку.
Домашние коты и их уличные собраться тихо шипят, нервно поджимая уши. Коты нутром чувствуют смертельную опасность. Им страшно, но они готовы отчаянно драться.
Тень никак не реагирует на них. Коты ей неинтересны. Силуэт неспешно сливается с вечерней мглой, то ли исчезая, то ли становясь её неотъемлемой частью, сущностью её.
 
Появившиеся на стенке гаража глубокие царапины впоследствии не желали надолго скрываться даже под качественными заграничными красками, как будто упорно выныривая на поверхность. Впрочем, хозяин гаража пытался закрасить их всего раз. Потом вся его жизнь резко пошла под откос. Умница-красавица жена начала изменять. И с кем! С его стареющим дядей. Пустились во все тяжкие безудержно, всё более пьянея от чудовищной мерзости творимого. Без малейшей осторожности, потому быстро застигнутые супругом. Чуть раньше вернувшимся с любимой им охоты.
Он тогда прямо в спальне разрядил в них верную двустволку, щедро нашпиговав чёрным «перцем» крупной дроби постанывающий на родном семейном ложе «сэндвич» из переплетённых в животной страсти нагих тел. Кровь прилила к голове и вскипела от увиденного. Поэтому следующая порция смертоносного «перца» логичным завершением приправила его сварившийся мозг. Прямо из обоих стволов, ещё дымящихся и горячих, слегка припекавших губы и дёсны, пока стволы вставлялись поглубже, в так и не закрывшийся от изумления рот. Выстрел, как сигнал умной плиты о готовности дьявольского деликатеса, сюрреалистическими мазками украсившего стены, пол, потолок.   
Разметавшиеся по всей комнате мозги были безнадёжно мертвы и не могли уже вспоминать. Например, о том, что не далее как в начале месяца дядя и жена перебирали подсохшую картошку, готовя мешки к спуску в подвал. Пока он партиями возил урожай с дачного участка. Мирная картина в мазках тёплого, солнечного сентябрьского дня, с зайчиками светлых пятен на круглых, очищенных от земли боках картофелин. И всего лишь с небольшим серым квадратом тени, густыми штрихами, вместо заднего фона. Серого квадрата гаражного нутра, в обрамлении распахнутых дверей. У которых и рассыпали по целлофановым полосам круглобокую свежевыкопанную картошку.

…Троих начинающих «очистителей» взяли прямо в магазине. Проезжавший мимо патруль по какому-то странному наитию решил заглянуть именно в эту торговую точку. Подростки, попахивающие ацетоном, вызвали обоснованные подозрения. Хотя бы как потенциальные наркоманы.
Опытный дежурный по городскому отделу, получивший уже достаточно полную картину о произошедшем в теплотрассе, легко сложил два и два в логической цепочке.
Обнаруженной у одного из троицы в сотовом телефоне дёрганной видеозаписи могло, в принципе и не потребоваться. Впрочем, с подобной уликой – оно как-то надёжнее.

19. Интерлюдия. Ещё один сон на двоих.

Огромная доска. Сверху, кувыркаясь, летит тёмно-серая шашка.  В центре её – рисунок, в реализме своём более схожий с объёмной голограммой. Движущейся голограммой. Словно где-то внутри диска ревёт, бушует, стараясь вырваться на волю, неистовое пламя. Три его выделяющихся языка напоминают гротескные человеческие силуэты. Диск падает на поверхность доски около центральных четырёх квадратов. Зажатые им белые шашки переворачиваются тёмной стороной. На доске – подавляющий перевес серых.
Ход сделан!

20. Вячеслав. Утро суффиксов.

Понедельник. Будильник. Чайник. Холодильник. Именно так начиналась для меня очередная трудовая неделя. Мама сегодня на дежурстве, а значит завтрак сугубо холостяцкий – бутерброды с чаем.
Мобильник. Ещё один «-ик». От этого  впору действительно начать икать. Или бутербродом подавиться. Звонит, падла, в самые неподходящие моменты.
Начальник? Кто кроме него способен потревожить меня с утра пораньше? Ну конечно, Леонид, кто ж ещё?! Я весь внимание. Вот и «горяченькое» к завтраку. В виде очередного громкого преступления. Закон парных случаев? Или этот Руськин знакомый прав и город действительно превращается в филиал геенны огненной?
Чёртик табакерочный! Молнией промелькнувшие мысли про огненный ад оказались прямо-таки пророческими! Человека в теплотрассе сожгли заживо. Скинхеды в нашем Тихом нарисовались. Тут уже не просто новость-бомба, тут целый ядерный арсенал! И откуда только Лёня так быстро информацию получает?! Действительно не привирает видимо, когда похваляется, что у него везде есть свои источники.

Коврик. Именно на него я чуть не выронил из рук сотовый телефон. Удержал. Лёня продолжал вводить меня в курс дела. Бомжа какого-то несчастного облили эти выродки бензином или чем-то подобным и спалили. Кажется, я совершенно точно знаю – какого…
Столик. В «Полосатом слоне». Не удивлюсь, если Руслан предложит встретиться первым. Кстати, кажется он сегодня опять заступает на дежурство. То ли по графику, то ли поменялся с кем-то. В этот раз придётся обойтись без его помощи. Будний день, горотдел полон народу, так просто не заявишься. Попробую кого-нибудь из верхних эшелонов потеребить, по другим каналам прозвонить ситуацию. Лёню попрошу, в конце концов. Часто злоупотреблять дружбой – это  тоже разновидность свинства. Сварганю быстренько новость, а завтра уже попробую выкроить время для посиделок в баре.
Пунктик. Из числа запланированных на ближайшее будущее мероприятий, обязательных к исполнению. Встретиться нам необходимо. От всей этой истории уже ощутимо разит адской чертовщиной. Не знаю, что там насчёт запаха серы, но жар пламени явственно ощутим.

21. Руслан. Человечное чувство вины.

Сутки и без того в будний день тянутся, как резина – пока ещё все коллеги разойдутся по домам, особенно из числа начальства. День-то у нас, как известно, ненормированный. Как любят повторять с высоких трибун: «Вы погоны носите!». Универсальная отговорка, кстати, не только на логичные трудности службы, но и на трудности прочие, вызванные как раз дурошлёпством вот этих самых, на высокие трибуны взбирающихся.
Сутки, которые начались с преступления (вот «везёт» же мне на такие смены в последнее время!), можно смело считать за двое. Особенно если твоё состояние близко к депрессивному. Из-за гложущего чувства вины.

Не спасла даже скупая похвала начальника. Когда закрутилась вся эта карусель оперативно-следственных мероприятий, я, что называется, сунул свой нос в чужую «епархию». Проявил инициативу, сообщив о том, что доводилось пересекаться с потерпевшим на службе. Тут я почти не соврал.
Сообщил коллегам, что погибший – не «безвестный бомж», знаю, что зовут его Василием и когда-то он служил в Старом Аэропорту, на должности начальника склада. Хотя бы это я мог сделать для человека – чтобы он не ушёл безвестным.
Шеф тогда ещё сказал всем, что вот таким и должен быть настоящий дежурный – с широко открытыми глазами и ушами, запоминающий всю информацию, которая однажды может оказаться жизненно важной.

Слова одобрения от руководства, естественно, были приятны, но вывести меня из мрачного состояния неспособны. К несчастному Василию слово «жизненно» теперь было неприменимо ни в каком ракурсе.
Кто бы сказал ещё недавно, что я буду так скорбеть по едва знакомому бомжу? Наверное, тот, кто считает меня достаточно человечным, несмотря на годы службы в весьма способствующем огрубению душ месте.
Что ж, я рад, что оправдал надежды этого гипотетического кого-то. Сохранять в себе человеческое – это хорошо. Как бы пафосно сие не звучало. Пусть даже все эти «рад» и «хорошо» и являются лишь продуктами всё того же позитивного мышления.

Из мрачных размышлений о степени моей вины в гибели Василия вывел только один эпизод. Когда эту троицу уводили из «обезьянника»  в изолятор временного содержания. Старший из них, всё обзывавший себя каким-то стерхом, неожиданно завопил на весь коридор:
— Игра началась! Готовьтесь к жертвам, смертные!!! 
Сказать, что я при этом оцепенел – это всё равно что ничего не сказать. Я тогда, кажется, даже звонок нашего «судного» телефона упорно не желал услышать, пока помощник не поднёс трубку к уху.
Подойти за утро к задержанным я так и не удосужился – там народу и без меня хватало. Тут пахло не просто убийством, дело могло обрасти, что называется, политической подоплёкой. Скинхеды в маленьком провинциальном Тихом, да ещё и начавшие убивать людей – это, извините, чуть ли не повод для приезда кого-нибудь из Москвы, с телевидения. И не только с телевидения, к вящему ужасу городской верхушки…
В общем, сидел я в то утро в «аквариуме» дежурки, как в окопе на передовой. Только успевал приветствовать валом повалившее большое начальство.
Сотовый отключил от греха подальше. Не думаю, что у Славы хватит ума названивать, но если всё же хватит – резко обрывать разговор с другом как-то не хочется. У него своя работа, в конце концов, и свои задачи. Вот только решает он их в этот раз пускай без моей помощи.
Пообщаться же с этой троицей захотелось пуще прежнего. Придумать бы ещё – как? Прогуляться в ИВС? Так я же не опер. Скорее наоборот, привлеку ненужное внимание этой службы, призванной, как известно, следить не только за всяким преступным элементом, но и за своими же коллегами.
Ладно, загляну туда вечером. Скажу, что был этот Василий когда-то соседом моим. Когда в ВВС служил. Об этом-то, небось, к вечеру все знать будут – слухи у нас быстро распространяются. Даром, что львиная доля личного состава –мужчины.
Тогда же, вечером, надо бы и сотовый включить, позвонить Славику. Сюда я его на пушечный выстрел не подпущу, а вот встретиться завтра не просто очень хочется – кажется, в этом назрела прямо-таки первостатейная необходимость! 

Пообщаться с местными горе-скинхедами получилось уже перед самым отбоем по ИВС. Легенда про бывшее соседство с погибшим была вполне правдоподобна и, кажется, местную дежурную смену вполне удовлетворила.
Вот только ничего стоящего эта беседа не дала. Главарь их, по имени Сергей, гордо выпячивал подбородок, обзывал себя «карающей птицей на длани арийского бога», но про игру, которая началась, то ли действительно ничего не знал, то ли умело притворялся несведущим. Дружки его вообще были самым натуральным пушечным мясом, материалом, весьма востребованным вождями и идеологами всех времён.
Пообещав напоследок этим бритоголовым выродкам, что в тюрьме им тщательно обреют не только головы, но и задницы, я пошёл обратно на пост.
Самое время было созвониться со Славкой.

22. Вячеслав. О работе и о душ;.

Как я и предполагал, Руслан вечером вышел на связь и предложил встретиться завтра в «Полосатом слоне».
Получить что-либо по поводу произошедшей в выходной трагедии было очень трудно. Официальные лица, что называется, воды в рот набрали. Ту бы воду – да на огонь, в котором человек живой сгорел! Пришлось оправдывать своё старое прозвище. Где напомнил про закон о печати, где просто постарался донести до сознания собеседников простую мысль о том, что мы, «Тайга-медиа», всё равно никак не можем игнорировать ЧП такого масштаба. Поэтому материал в той или иной форме на сайте появится уже сегодня. На сайте, который почитывают не только простые граждане, но и большие чины из краевого центра. Интернет ведь не знает ни границ ни расстояний. Вопрос теперь лишь в том, ЧТО они там прочитают.
После этих доводов, пусть и со скрипом, но кое-какую информацию мне дали. Дальше уже дело было за вышеупомянутыми «простыми гражданами», которые, сокрытые за анонимностью псевдонимов, соображениями о необходимости тщательно взвешивать каждое слово особо себя не стесняли. Мы, не добавляя ни слова к официальной информации, пока никак не упоминали о принадлежности  убийц к так называемым «скинхедам». Это сделали за нас дорогие читатели. Или читатели-писатели, учитывая данную им возможность оставлять комментарии.
Комментарии, кстати, множились со скоростью бактерий. Новость поползла по Рунету, цитируемая на других ресурсах (порой вместе с некоторыми комментариями). Тихий в тот день упоминался в сети, наверное, не реже матушки-столицы.
Скорбел ли я о погибшем? Бесспорно, хотя и виделся с этим человеком всего один раз. Но работа требовала бесстрастной подачи информации и такого же холодного и расчётливого поддержания неугасающего интереса к ней.
Душа же требовала скорейшей встречи с другом, поэтому спать я завалился рано, не став даже тратить время на любимую онлайн-игрушку. Думаю, Руся тоже мечтал, чтобы смена закончилась поскорее. Одно дело любить книжки обо всяком сверхъестественном и совсем другое – оказаться на пороге, у распахнутой двери в его пугающий сумрак, где перепутаны сон и явь.
Сон мы, кстати, вчера опять одинаковый увидели. Потому душа моя ещё и была не на месте, что называется. Она, душа, вновь получила доказательства своего существования, пусть и косвенно – вместе с предвидением, наличием параллельных реальностей и прочими сверхъестественностями.
Так что засыпал я в тот вечер долго. Мысли всё кружились и кружились вспугнутыми воронами, залетая в какие-то совсем уж сюрреалистические дали.
    
23. Руслан. Совесть, мысли и Черныш.

Кажется, в этом баре мы скоро какие-нибудь карты постоянных клиентов получим. Я даже отсыпаться домой не поехал с утра – поговорить со Славкой хотелось намного больше даже, чем спать. Отзвонился Людмиле, что в связи с громким преступлением могу задержаться. В принципе, я и задержался в связи с преступлением, а на работе или нет – она же не уточнила. Зато, думаю, обрадовал известием, что она может спокойно собираться на работу и с завтраком особо не заморачиваться – по приезду сам чего-нибудь соображу.
Соображали за меня в итоге повара «Полосатого слона». Что ж, для них это работа. Для меня – удовольствие. От хорошей такой яичницы с парой внушительных котлет. Как говаривали предки – завтрак съешь сам. Про десерт, правда, не упомянули.
Когда я добрался до чашечки с капучино и блинчиков, напротив за столик плюхнулся Славка, выпалив скороговоркой:
— Вот и я! Как бы на задании. Блинами поделишься?
Поделюсь. Ещё и кофе закажу. Почему бы материально защищённому государством майору не подкормить бедного журналиста?

— Что мы имеем, друже? – начал я с места в карьер, как только Слава сделал пару глотков кофе – Первое. Нам опять приснился одинаковый сон. Опять эти долбанные реверси.  Второе. За то, что мы считали полнейшим бредом, убили живого человека. Сожгли живьём причём. И кто? Сопляки безмозглые, которые ещё от папиного ремня под кровать прячутся!
Следом я выложил другу о том, как вожак этих горе-скинхедов выкрикнул фразу из нашего сна.
Славка ненадолго задумался, потом изрёк:
— Стоит ещё ту концепцию Васину вспомнить. Применительно к этим же «скинам». Вот они как раз как бы уже убили в себе ребёнка того. Хоть и сопляки ещё, как ты сказал.
Я продолжил эту мысль:
— В принципе, дети тоже бывают жестокими. Тут ещё кое-что из слов Васиных припоминается. О том, что люди будут как бы «заражённые», творить начнут такое, о чём раньше бы и не помыслили! Тоже словно про этих выродков сказано. Ну про живых мертвецов когда он говорил, помнишь?
— Помню! – вздохнул Слава. – Надо было и дальше диктофон тогда не выключать.
— Бог с ним, с диктофоном – успокоил я друга. – Каждую секунду своей жизни всё равно с ним никто не ходит. Вот здесь у нас диктофон имеется! – я выразительно постучал себя по лбу. – Мозги называется. Надо бы ими пошевелить слегка. Тебе – за двоих, поскольку я с ночи. Заодно и блинчики отработаешь – не удержался я от маленькой «шпильки».
— Тут и гадать нечего, – отмахнулся Славик, – надо нам окно то отыскать для начала.
— Ага, – подхватил я, – кроличью норку в Зазеркалье.
Слава криво ухмыльнулся. Моей маниакальной любви к Англии и многому английскому он как-то не разделял.
— Что же за место такое может быть, где жизнь упорно со смертью спорит? – размышлял вслух друг. – Лично мне ничего кроме больницы на ум не приходит.
— Если честно, мне тоже – ответил я. – На том и порешим. Возьмёшь редакционный фотоаппарат, ты как-то говорил, что он просто продукт следующего десятилетия, и общёлкаешь нашу больницу со всех сторон. У вас же окна редакции практически на неё выходят, если не ошибаюсь? Потом снимки и посмотрим.
На том, собственно, порешили пока. Помянули Василия – я взял-таки пару бокалов пивка, разобрали детально общий сон – аналогии там были более чем прозрачные.
Славик сказал, что переведёт Васино эссе в текст, я попросил сразу скинуть мне по сети копию. Можно было, конечно, и звуковой файл попросить, но лично мне было бы не по себе слушать голос буквально вчера ТАК погибшего человека. Тем паче, что в этой гибели я всё-таки усматривал немалую долю своей вины, как ни пытался Славка сейчас убедить меня в обратном. Я понимаю, что Вася-с-теплотрассы с его образом жизни и так постоянно рисковал. Что я его знал меньше недели, а он таким не один год сформировывался, да и пить не вчера стал и явно без моего в том участия. Но всё равно кошки на душе скребли. Как выразился один остряк – то ли просто царапались, то ли это самое загребали. 
 Под второй бокал припомнили ещё кое-какие теории о параллельных мирах и разбежались. Я – спать, а Славка – устраивать в процессе рабочего дня фото-сессию. Впрочем, этим он и на работе часто занимается, так что тут и флаг в руки, как говорится.
Даже хорошо, что с пива в сон не просто тянет – просто волоком волочёт. На работе я так толком и не поспал – угрызения совести душу поедом ели.

Перед домом меня поджидал Черныш, дисциплинированно сидевший у подвального окошка. Такое ощущение, что у него где-то на стенке подвала пришпилен график моих дежурств – не раз уже поутру кот встречал меня подобным образом.
Б;льшая часть соседей уже убыла на работу или на занятия, поэтому осторожный подвальный житель в это время часто позволял себе погреться на солнышке, у самого подъездного крылечка.
Наши попытки подружиться с Чернышом потихоньку давали результат. Маленький вожак прайда бродячих кисок уже не боялся заходить в подъезд и даже подниматься на несколько ступенек первого лестничного пролёта – почти к нашей двери. На одну из этих ступенек я обычно и ставил пиалу с едой. Стоило ей звякнуть дном об бетон – Черныш уже был тут как тут. В последнее время недоверчивый котофей даже позволял недолго погладить себя, пока он неспешно насыщался. Этим достижением я немножко гордился – других энтузиастов подкармливания бесхозных кисок Черныш по-прежнему подчёркнуто сторонился.
Вот и сейчас кот милостиво позволил погладить себя по голове, почесать за ушами. Кому как, а лично мне нравится это ощущение мягкой пушистой шерсти под пальцами. Успокаивает, что ли.
Теперь можно и на боковую – день завершён добрым делом. Пусть даже моё «вчера» и заканчивается нынче почти в полдень.

24. Вячеслав. Фото-сессия в миноре.

Два бокала пива для молодого здорового мужика – что слону дробина. Опять, скажете, на прозвище своё намекнул. Прозвище – не прозвище, а Лёня даже не заметил ничего. Да и не до того ему было – золотая жила горячей темы требовала новых изысканий. И чем больше «взрывов» при этом прогремит в виртуальном пространстве – тем лучше для нас, для «Тайга-медиа» то бишь. Ну а поскольку начал разрабатывать этот «Клондайк» я, то мне и кайло с динамитом в руки.
Кое-что про этих скинхедов мы уже, как оказалось, можем в сеть выложить. «Шило» оказалось таким большим и острым, что утаить его в «мешке» всеобщего умалчивания более было невозможно. К нашей, журналистской, радости. Мы вообще не любим излишне молчаливых – если все такими станут, наша древнейшая профессия окажется под угрозой вымирания!
Вот и славно. Имена этих гадёнышей у меня есть, информация о том, что их перевели в изолятор – тоже. Достаточно для короткой новости. Управившись минут за пятнадцать я известил Лёню, что «пошёл за сюжетами», вытащил из стола фотоаппарат и убыл. Надеюсь, импортная жвачка оправдала рекламные обещания и никакого пивного амбре над рабочим местом я после себя не оставил.

Пасмурное осеннее небо, факт того, что для меня погибший был не просто именем из милицейского протокола, безликим «информационным поводом», а хоть немного, но знакомым человеком – всё это настраивало на минорно-философский лад. Ну и пиво, конечно же.
Неспешно выхожу из здания, где квартирует редакция. Практически у дверей – переход через дорогу. Несколько старых трёхэтажных «сталинок» – и налево, мимо «Детского мира».

Дальше, по улице, областная больница. Огромный дом скорби, боли, страданий и… любви.
Часто запоздалой, облачённой не в воздушное одеяние романтика, но в серое рубище кающегося грешника.
Сколько её внезапно обретено здесь, у казённых узких больничных коек с родными и близкими? Казалось, навсегда утраченной в ежедневном бытовом колесе. За его тонкими, но, порой, бритвенно-остро отточенными спицами мелких обид и ссор? Крутятся-вертятся, отпугивая жалящим металлическим блеском. Тонкие и хрупкие, но сливающиеся во вращении в мерцающую, жалящую стену. Протяни руку – и не избежать новых, кровоточащих, болезненных ран.
И – не протягиваешь. Крутишься-вертишься, вместе с суетным колесом будничных забот. Всё откладывая и откладывая такой простой и нужный вам обоим разговор на потом. Отделённый от далеко не чужого тебе человека этим призрачным, ажурным сплетением.
Не сейчас. Не в этот раз. Я ещё не готов. Боль обид ещё свежа и снова тяпнет не за руку – за самое сердце. Попозже. Ведь, казалось, это ежедневное коловращение будет длится ещё долго. Почти вечность. Значит, успеется ещё.
Только казалось. Всё это внезапно осознаёшь здесь, когда снова такой родной и близкий человек прикован болезнью к узкой казённой кровати. Мечется маленькой, беззащитной рыбкой, пойманной на крючок безжалостным рыбаком в текучей реке жизни. Вытащит ли в этот раз на бесплодный берег смерти, или нет – одному Богу теперь только ведомо.
Сорвётся ли «рыбка» на этот раз, дабы уйти в спасительную глубину, зализывать раны. Или – всё…
Богу, но не родным и близким, для которых этот, изнурённый болями тела, с душой, изъеденной страданиями, что червивое яблоко человек, слава Богу ещё живой, и такой родной и любимый, оказывается. Где вы, недомолвки, обиды и ссоры? Незаметно унесла, шурша, лента будней, как багажный транспортёр в аэропорту. Далеко и навсегда.
А с другой стороны по этой ленте также незаметно подъехала Её Величество любовь. А может, и не подъезжала она ниоткуда? Тихо стояла за плечом, роняя безмолвные слёзы. Ждала, когда же найдётся на неё время.
Теперь – нашлось. Теперь вы готовы найти время, деньги, что угодно. Готовы упрашивать, увещевать, задабривать всеми мыслимыми дарами усталых врачей, для которых ваш уникальный и единственно неповторимый случай – сотый или тысячный за практику. Совсем рядом, в соседних палатах, на соседних кроватях – точно такие же. Единственные и неповторимые.
Да, доктора сделают всё. Они непременно отыщут где-то в полутёмных больничных коридорах, среди облупленных стен и не ремонтированной с прошлого тысячелетия мебели, заплутавших сестрёнок твоей запоздалой любви – веру и надежду. Заставят их подставить свои хрупкие плечики, держа тебя изо всех сил, вместе с тобой противостоя уже, возможно, неотвратимо надвигающемуся горю. Выстоите ли?
Бывает, что да. Случай, рулетка, судьба – вот что роднит дорогое сукно игорного дома и латанные перестиранные казённые простынки больничных палат.
Но не менее часто бывает, что и нет. Потому и роняет печальные, светлые слёзы твоя запоздалая любовь. Она хорошо помнит, что «запоздалый» слишком часто восходит к слову «поздно».

Захваченный печальными размышлениям, тем не менее, добросовестно запечатлеваю огромный больничный комплекс со всех сторон. Фотографии нам в любом случае пригодятся – в небольшом Тихом новости всё равно вертятся вокруг одних и тех же мест, и областная больница не последняя в их списке.
Несколько раз щёлкаю окна второго этажа – там, насколько помню, разместилось реанимационное отделение. Вот уж где точно жизнь упрямо спорит со смертью. Каждый день практически. Ещё, я полагаю, в операционных. Там тоже надо пощёлкать с разных ракурсов. Ну и огромный новенький корпус родильного отделения.
Разумная и трезвомыслящая составляющая меня скептически наблюдает за всей этой фото-сессией откуда-то со стороны. Неужели на кадрах действительно проступит что-то неординарное?
Вернулся в редакцию. Скинул в компьютер. Просмотрел тщательно на экране. Ничего эдакого не проступило, увы. Несколько помарок на кадрах, которые можно отнести на счёт пятен на старых стенах. Одно из них даже, при наличии хорошего воображения, можно сравнить с распластавшимся вниз головой на стене человеческим силуэтом. Будто какого-то младенца-переростка из окна за ногу свесили. Но только на первый взгляд. На следующем снимке, немного с другой точки – просто сырые пятна на штукатурке, и больше ничего, хотя бы отдалённо напоминающего какое-то подобие ворот…

25. Руслан. Устами супруги…

Подремать особо не вышло. Люда нечасто заглядывала на обед, всё-таки её работа почти в другом конце города. Где? Я действительно ещё не говорил это? Бухгалтер она, в профессиональном училище.
Сегодня, как раз к перерыву, Люда поехала в Казначейство, а это в самом центре.
Я только-только вылез из ванной, просмотрел в интернете результаты воскресных матчей в Европе и собирался наконец-то немного подремать. Не тут-то было!
Сотовый вкрадчиво наигрывает что-то из «Пикника». Лапушка моя. Обречённо жму зелёную трубочку на телефоне:
— Не спишь? – спрашивает. Конечно нет, раз с тобой разговариваю! Только пришёл, говорю, нет, не сплю. В ответ поступает предложение пообедать вместе где-нибудь в кафе.
Честное слово, предложи она «Полосатый слон» – я бы, наверное, мобильник из рук выронил.
Но нет, место встречи – один из китайских ресторанчиков. Специфика нашего региона вообще и Тихого в частности: найти заведение с китайской кухней намного проще даже, чем банальную пирожковую. Блюда у них довольно большие и по цене скромного завтрака в «классическом» ресторане в китайском заведении можно до отвала накормить человека четыре, я не преувеличиваю.
Специфическая, конечно, кухня у них. Типичный обед по-китайски:  мясо в сладковатом вишнёвом соусе, соевые ростки с древесными грибами в роли салата и какие-нибудь яйца в карамели на десерт. Но народ быстро привык. Кому-то очень даже понравилось. Людмиле моей ненаглядной, например.
В принципе, я тоже не возражаю против такой кухни. Хорошее мясо и вишнёвой подливой не испортить. Особенно, когда его много.

После обеда я провожал супругу на автобус. В принципе, делов-то было: обогнуть здание первой школы, ныне опустевшее и предназначенное под снос, и всё. По пути мы миновали пешеходный переход. На заборчике, отгораживающем газон от проезжей части, уже второй год, наверное, висит венок. Девочку здесь машина сбила, буквально в двух шагах от школы. То ли ребёнок на занятия сильно торопился, то ли водитель козёл (я лично склоняюсь ко второй версии) – если честно, подробности того дела я не узнавал, хотя и мог бы. В принципе, весь город тогда практически это обсуждал и почти все придерживались той же версии, что и я. Вроде бы выводы следствия были аналогичными. Хотя, может и нет – не помню.
Для любых родителей смерть ребёнка – огромное потрясение. Но здесь, очевидно, случай особый. Периодически выцветавший венок заменялся новым и каждый месяц, в то же число, что и день её смерти, у заборчика появлялись живые цветы. Длилось это, как я уже сказал, около двух лет.
Неспешно бредём в сторону остановки. Времени ещё достаточно. В квадратах окон опустевшей школы отражается бледно-серое небо. День обещает встретить заступающий ему на  смену вечер мелким, прохладным, осенним дождиком. Настроение потому соответственное – лёгкая философствующая печаль.
Я подумал о том, что очень скоро на месте школы не останется даже руин – на кусочек земли в центре города однозначно найдётся не один претендент. Целые поколения выпускников смогут в будущем увидеть свою альма-матер только на фотографиях да в видеозаписях. А ведь эта школа старше города! Она появилась, когда здесь была только небольшая железнодорожная станция – наследница казачьей станицы. Пусть я лично в первой школе и не учился, но когда уходит частичка истории – это всегда немного грустно.
Люда всё больше поглядывала в сторону дороги, чтобы не прозевать удобный для себя автобус. Проходя мимо  пешеходного перехода, она задумчиво посмотрела на венок. В этот самый момент откуда-то с деревьев громко каркнула ворона. Люда вздрогнула, поёжилась и вдруг выдала:
— Бедные родители, они так и не примирились с этим. Словно упрямо спорят со смертью!

Оно конечно, супруга моя, привыкла, чтобы я её целовал. Я охотно делаю это много и часто. Но чтобы вот так, с воплем: «Ты гений, милая!» и прямо посреди улицы…

26. Вячеслав. Зримое доказательство.

В моём сотовом поёт хор английских болельщиков. Выводят в тысячи глоток «Боже, храни Королеву!» Нет, я не решил сменить подданство – это всего лишь означает, что звонит Руся. Поставил в своё время на него такой вот рингтон. Чтобы человеку приятное сделать. В принципе, мне это пение тоже нравится – умеют на стадионах туманного Альбиона болеть. Хором, слаженно и безо всяких матов. Вот бы нашим научиться! Даже если и с матами, кстати – всё равно, красиво поют.
Неужели выспался уже? Или не терпится узнать результаты моего рейда вокруг больницы? Но тут уж извини, порадовать нечем. Опять холодной змеюкой в душу вползает скепсис. Вдруг просто совпадение, с гибелью этой? Нет никаких ворот, владык серых. Просто мы тут с перепугу поверили  невесть во что.
Не угадал. «Облом» с больницей Руслана ничуть не расстроил – голос его прямо-таки звенел от нескрываемого торжества. Кажется, друг что-то накопал.
То, что излагал Руслан, было не лишено некоторого изящества. Я почувствовал, что заражаюсь от него этим по-детски непоседливым, неуёмным оптимизмом. Неужели всё так просто? Обидно будет, если опять результат окажется отрицательным, но Руся, кажется, даже теоретически не допускает подобного итога. Придётся опять совершить небольшой марш-бросок с фотоаппаратом. Негоже заставлять друга ждать. Да и погода, похоже, вот-вот испортится окончательно.
Первые снимки мы просматривали прямо на экранчике фотоаппарата, тут же, около школы. Кажется, прохожие аж прижались к заборчику у газона, когда после очередной смены кадров Руся торжествующе завопил во весь голос:
— ЕСТЬ! ВОТ ОНО!!!
На одной из фотографий стены, обращённой к местному Арбату, я захватил окна последнего, четвёртого этажа. Самое крайнее, левое, было заметно лишь благодаря тому, что я делал снимок с противоположной стороны улицы – выступающее слева от центрального корпуса трёхэтажное крыло, переходящее в спортзал, изрядно перекрывало обзор.
Но никакой тенью от крыла не объяснить то, что было явственно видно даже на маленьком экране фотоаппарата! Серый квадрат окошка обрамляла самая настоящая корона, подобная солнечной. Только – бледная, едва различимая, дымчатого аквамаринового оттенка. Сквозь «лучи» хорошо просматривалась стена школы розовато-телесного цвета.
Случайный сбой, шалость импортной техники? Но на двух последующих кадрах – та же картина!
Мы с Русланом опять перешли улицу и сделали ещё несколько снимков. Тщательно рассмотрели их на экранчике. Аквамариновая «корона» отобразилась на всех без исключения.
Руслан потрясённо посмотрел на загадочное окно. В реальности никаких лучей не наблюдалось. Невооружённым глазом, что называется. Но мы-то пришли во всеоружии! Вот оно, «оружие» наше, ненавязчиво подмигивает красным индикатором. Подзарядить аккумулятор надо, кстати, а то Лёня орать будет, как будто это не фотоаппарат, а его дородные телеса на голодный паёк посадили. Руслан ещё раз пролистал «аномальные» фотографии и выдохнул:
— Это она! «Кроличья норка» в наше Зазеркалье! Знать бы ещё, какой «сим-сим» сказать надо, чтоб туда попасть? Как-то не верится, что достаточно просто сигануть в окошко это...
Напоследок мы прошлись до того самого злополучного люка, где оборвалась жизнь Васи-с-теплотрассы, бывшего старшего прапорщика военно-воздушных сил. Молча застыли у места трагедии.
Закопчённый люк зиял доступной тёмной пустотой – до сих пор никто не перекрыл для Васиных товарищей по несчастью доступ к спасительному теплу труб. Равно как и для новых «очистителей», когда-то по недоразумению произведённых на свет.
Чёрная дыра, закопчённая бетонная пасть, в те ужасные минуты подобная раскалённой глотке дракона. Заглотил огнедышащий червяк жизнь человеческую и не поморщился!
Я помотал головой, отгоняя прочь цветастые аналогии. Они даже не для статьи хороши – для комментариев под ней, где ножницы редактора щёлкают совсем уж в крайних случаях.
Не так давно на одном из посещаемых мной форумов обсуждали мы с приятелями стихи одной девушки.
Сама автор, как оказалось, с детства страдает аутизмом. И при этом создаёт просто гениальные вещи! В этом сошлись мнения многих форумчан, таких же, как и я тружеников пера и клавиатуры и просто неравнодушных к творчеству людей.
Одно из четверостиший, запавшее тогда в душу, на мой взгляд, просто идеально подходило для настоящего момента. Я быстренько пролистал ссылки в своём мобильном и вполголоса прочитал прямо с экрана:
Что заставляет уходить в бессмертие,
Мельчайшие частички бытия?
Их разделяют звёзды и столетья
И вместе с ними исчезаю я.
Но исчезая, во Вселенской книге
Я оставляю чёткие черты.
И в каждом атоме, и в каждом миге
Меж мной и вечностью наведены мосты.
Рядом сопел Руся. Когда я дочитал стих, он подытожил:
— Его многие, небось, за отребье посчитали бы. Но он в миллионы раз меньшее отребье, чем эти трое. Жаль мужика. Сколько таких перемололи наши чёртовы «перемены»! Сгорел человек в итоге и в прямом смысле. Как в глотке драконовой.
Я ошеломлённо уставился на друга. Никак у нас кроме снов ещё и «мысли на двоих» теперь появляются?

27. Руслан. Встреча во сне.
 
Небо похоже на зонтик. Правая половина его – яркая, бирюзовая. Левая – непроглядно чёрная. По её туго натянутой, тёмной поверхности дождём барабанят звёзды. Большая часть отскакивает обратно и замирает рисунком созвездий, но некоторые словно прожигают вибрирующую от соударений ткань, летят к земле яркими болидами и неожиданно гаснут на полпути. Под зонтом, начинаясь от моих ног и до самого горизонта – широченное устье реки, переходящее в морскую гладь. Слева и справа стеной вздымаются горы. Справа их склоны тёплых золотистых оттенков, слева – холодный спектр, от тёмной синевы до всё того же чёрного. Что там, за горами, от взгляда сокрыто. Зависшее посередине горизонта Солнце освещает, почему-то, только правую часть «зонта». В левой царит ночная мгла, периодически расчерчиваемая яркими траекториями падающих звёзд.
Посреди устья, в месте впадения реки в море прямо из воды вздымается высокая пирамидальная гора. Свет и тьма как бы разделяют её на две контрастные половины.
Низко нависающее над горизонтом Солнце начинает прятаться за гору. И тут его луч словно прошивает монолит в центре основания – у самой воды, в середине горы оказывается есть сквозная пещера. Узкая сверкающая дорожка протягивается по глади реки к моим ногам. На краткий миг что-то заслоняет свет, бьющий из пещеры. Прямо из горы выплывает корабль!
Больше всего он напоминает тростниковые лодки древнего Египта. Вырывающийся из-за корабля луч закатного Солнца слепит глаза, поэтому различим лишь силуэт корабельщика на корме, ухватившегося за массивное рулевое весло. Парус свёрнут вверху, но лодка всё ближе и ближе. Странно, ведь по логике вещей она сейчас плывёт против течения!
При всём том лодка ещё и как-то странно, неправильно увеличивается в размерах – судя по пропорциям с горой и устьем это должно быть что-то габаритов океанского лайнера, но практически приблизившееся уже ко мне судно не больше средней шлюпки.
Теперь окончательно ясно, что я сплю. Сплю и во сне смотрю на солнце, ни на секунду не зажмуриваясь.
Лодка прижимается к правому, «солнечному» берегу. Всё-таки я стою не в реке, она по левую руку от меня, а ощущение, что река выходит чуть ли не из-под моих ног – не более чем иллюзия. Лодка уже передо мной, я поневоле слегка оборачиваюсь к реке, солнечный луч смещается вправо.

Капитан (он же штурман, он же единственный пассажир) парусника поворачивается в профиль. Знакомый такой профиль с густой бородой и всклокоченной шевелюрой, резко переходящей в купол абсолютно лысой макушки. Профиль Васи-с-теплотрассы, пару дней как мученически погибшего в ацетоновом пламени.
— Вася! – радостно ору я.
Вася сбрасывает за борт подобие якоря и машет мне рукой, радостно улыбаясь. Какие у него во сне безупречные белоснежные зубы!
— Привет, ребята! – обращается он почему-то во множественном числе. Впрочем, если это опять «сон-на-двоих», ничего удивительного. Странно только, что я и Славка не видим друг друга в подобных сновидениях.
— Вы быстро нашли это окно, – сообщает меж тем Василий – и совершенно мудро поступили, не став лезть туда сломя голову. Надо сделать ещё кое-что, чтобы врата пропустили вас.
— Рад, что у тебя всё в порядке! – отвечаю я невпопад.
Вася знакомым жестом показывает мне большой палец:
— У меня всё отлично, не скорбите сильно, ребят. У нас мало времени, поэтому молчите и слушайте.
За спиной Василия – угольно-чёрная тьма ночной половины. Оттуда неожиданно налетает резкий порыв холодного ветра. Да-да, я явственно ощущаю этот пробирающий холод даже во сне. Лодка вместе с Василием подёргивается рябью,  будто изображение на экране телевизора, напрочь забитое помехами. На какой-то миг они вообще исчезают и остаётся лишь пустая водная поверхность, но сразу же появляются вновь.

— Мало времени! – повторяет Вася. – Запоминайте всё!
Я весь внимание. Думаю, Славка где-то там в своей параллельной сонной реальности – тоже. Нос лодки в паре десятков шагов от меня. Пытаюсь подойти ближе, но почему-то не могу сдвинуться с места.
— Дальше нельзя, – предупреждает Василий, – опасно!
Опасно так опасно. Это в любой древней культуре, религии мировой, я думаю, есть – что опасно вот так вот запросто болтать с умершими о том, о сём.
— Окна в потусторонний мир не так уж редки, но пройти в них совсем не просто, – вещает тем временем Василий, – нужна жертва…
Видимо, даже во сне вся гамма чувств отразилась на моём лице.
— Не человеческая! – поспешно добавляет Вася. – Человеческие жертвы темны по сути! Подойдёт обычный кот. Желательно чёрный, или почти чёрный. Ты уже знаешь, где его взять. – Вася ткнул пальцем в мою сторону.
Как будто по заказу – про Черныша! За что ему такая доля?!
— Что с ним делать? – обречённо спрашиваю.
— В такое окно надо шагнуть с улицы. И когда ты будешь пересекать границу – резко сверни коту голову. Только очень быстро, чтобы он практически не мучился.
— По-другому никак? – ну скажи есть вариант, ну пожалуйста.
— Никак. – печально отвечает Василий. – Сказано же было: готовьтесь к жертвам. На кону, может быть, судьба всего вашего города. Если можно избежать многих жертв ценой одного маленького кота, возможно это и не цена вовсе. Может, это для вас испытание. Для вашей веры, серьёзности намерений. Впрочем, выбор за вами, ребята.
Я даже во сне ощутил, как сжал кулаки. «Одного маленького кота»! Одного живого, славного кота, совсем не чужого уже для нас с Людой! Бедный, несчастный Черныш. Неужели мне придётся убить тебя вот этими вот руками?
— Здесь нет времени, но время нашего разговора на исходе! – голос Василия гремит раскатами грома, эхом отражаясь от склонов гор. – Помните, выбор за вами!
Опять по лодке и Василию пробегает рябь. Они словно мерцают, появляясь и пропадая на доли секунды. Потом, в один краткий миг, исчезают совсем. Громовое эхо Васиного голоса ещё звучит в воздухе, сотрясает купол небесного зонтика, ударяется о склоны гор и вдруг разом возвращается ко мне сразу отовсюду, накатывает настоящим звуковым цунами, всё ближе и ближе, и неожиданно превращается в противный дребезг будильника, вырывающий из чудного мира приснившейся реальности. Но, кажется, я успеваю обернуться и посмотреть, что же за спиной.

28. Руслан. Башня Мироздания.

Образы сна стремительно уходят, уплывают, тают, подобно льдинке, неожиданно оказавшейся на раскалённой железной июльской крыше. Сознание бросается в отчаянный рывок по исчезающим льдинкам – туда, на другой берег реальности, расположенный в изменчивом измерении Зазеркалья. Успеть, ухватить что-то важное, из категории вопросов жизни и смерти.
Зажмуриваюсь изо всех сил, буром ввинчиваю сознание обратно в сон. Оно, сознание, торопливо скачет по стремительно исчезающим льдинкам, проваливается по колено в воду реки, разделяющей берега реальности, но успевает-таки добуриться до ценного самородка, выхватить из-под толщи наползающих слоёв мыслей пробудившегося мозга образ, который смутно начал проступать где-то на краешке так неожиданно оборвавшегося сна. Я успел-таки увидеть то, что находилось за спиной! Находилось же там…
Вот те раз! Образ этот – известная практически любому соотечественнику Останкинская башня. Только – почти чёрного цвета, вытянувшая свою иглу на исполинскую высоту. Этажи-сегменты теряются где-то за облачным слоем.
Знание просто врывается в мозг, как нефть, хлынувшая фонтаном из пробуренной скважины. Только успевай осознавать!
Каждый из уровней испускает волны – на своей, уникальной частоте. Чем выше уровень, тем тоньше и неуловимее эти волны. Чем ниже – тем грубее, вещественнее. Звук верхних уровней – нечто совсем тонкое, едва уловимое на «этаже» нашего грубого материального мира.
Наш тварный мир, кстати, не подножие башни, но очень близок к нему. Ещё ниже – уровни совсем удалённые от света небесной выси. Низкие, «тёмные» уровни. Их волны – такое же низкое, грубое  звучание. Сродни инфразвуку, сотрясающему всё нутро разрушительными колебаниями. Низкому и грозному, как рык Зверя, дремлющего на нижних уровнях души у каждого из нас.
Все мы – суть волны, всё сущее – волны. Именно потому и не мог Вася долго находиться на одном уровне с нами. Даже во сне. Видимо, коробочка казённого гроба стала для него сродни кабине скоростного лифта этой башни, унёсшего дух Василия куда-то совсем уж в заоблачные выси.
Не мог я полноценно принимать его «передачу», как не может настроенный на длинные волны приёмник поймать передачу коротковолновой станции. Шум, помехи из необъятного эфира, какие-то отголоски – да, но не более. То, что удалось услышать столь много, уже надо считать большой удачей.

Мысли начинают аккуратно укладываться по полочкам. Как-то естественно, что после Василия они пошли в направлении всех ушедших. Потому-то и не можем мы спокойно пообщаться с ними. Хорошо бы, если б была такая возможность – словно в соседний город позвонить. Хотя бы раз в год. Но – нет. Как бы нам того не хотелось.
Ушедшие не забывают о нас, не становятся внезапно чёрствыми и жестокими. Просто они теперь – в другом диапазоне. Редкие сны, в которых то ли наш разум причудливо блуждает по закоулкам памяти, то ли действительно некая высшая сила милостиво разрешает более-менее синхронизироваться нам и им на некоей нейтральной, усреднённой волне – они чаще лишь выматывают душу своей призрачной эфемерностью, неожиданными «обрывами связи», непонятными нам образами. И – случайностью, непредсказуемой редкостью своих приходов. Но это не потому, что у ушедших нет времени на нас.
Там просто нет времени. В нашем понимании. О чём, собственно, Василий и сказал.

Можно ли нам самовольно сменить «частоту», перевести свой приёмник в другой диапазон? Именно это, видимо, и присуще тем, кого мы потом величаем гениями. Их «приёмники» способны вырываться за узкие рамки отведённых нам частот. Уловить отголоски звучания высших сфер, кусочки музыки творения и донести их до нас в творениях своих, россыпью сказочных сияющих драгоценностей.
Ещё – сумасшедшие, подобные неисправным, напрочь разболтанным приёмникам, улавливающим обрывки каких-то неведомых, не предназначенных для нашего «этажа» реальности трансляций. Далеко не всегда с верхних этажей, кстати.
И первые, и вторые кровно родственны в жесточайшем, разрушительном напряжении, которое обрушивается на их «трансляторы» и «микросхемы» от таких вот запредельных настроек на запредельное. За-предельное.
Не потому ли так зыбка эта грань, между гениальностью и безумием?   
Видимо, наркотики и подобные им вещества тоже способны «сбить настройку». Вот только уверен – исключительно вниз, в спектр разрушительного инфразвука. К гибели.

Последние ниточки, тоненькими лесками паутины протянувшиеся из мира снов, лопнули окончательно и бесповоротно. Я проснулся весь и целиком, что называется. Но образ из сна-контакта не ускользнул вослед, сорвавшейся рыбкой. Остался на этом берегу. Трепещет, уложенный в дырявый, но прочный ещё садок памяти.
Домысливаю уже чисто на уровне сознания. Интересно, а где же Творец всего сущего? Неужели где-то там, на самой-самой верхушке? Может, и он тоже – волна? Впрочем, почему бы и нет. Некая изначальная, первичная волна, от которой всё собственно и пошло быть. Разошлось кругами во все стороны, всё более отдаляясь и искажая первоначально задуманное. Но – всё равно продолжающее нести в себе отпечаток изначального импульса. Не потому ли древние книги и предупреждают, что не можем мы, смертные, общаться с Творцом напрямую, без погибельного урона для себя. Максимум – через ретранслятор в виде сна. Или куста горящего. Именно из-за того, что сохраняется в самой сути образ абсолюта, первой волны. Тот самый образ и подобие, который при встрече с Прообразом рискует войти в  разрушительный резонанс.
Кстати, а если кто-то услышит звучание сразу всех уровней, сплетающееся в одну, Творцу лишь ведомую мелодию? Не это ли будет та самая «музыка сфер», о которой говорил Пифагор?

Тут словно потянуло сквозняком от раскрытого окна. В мозаику обретённых знаний лёг ещё один «кусочек». Тёмный такой, ледяной, со смертоносно острыми краями.
Башня сама – как огромный диапазон, шкала волн всего мироздания. И если на вершине – чистое и светлое звучание абсолюта, то на дне…
Там, под основанием, во мраке, расплющенный весом всего сущего вгрызается в плоть башни красный червь, Владыка Дна. Волна его – предел искажения, за которым только хаос, гибельный для всего живущего. Волна разрушения и гибели.
Волна эта, в уродливых, искажённых пиках и впадинах своих, и подобна судорогам терзаемого муками исполинского червя. Её низкие, гибельные отзвуки прокатываются по уровням башни, отзываясь различными катастрофами, войнами, приходом мрака в сознания людей, помрачения их. Наступлением времён смерти, ненависти, войн и разрушения.
Потому что всё живое, увы, отмечено отпечатком и этой, искажённой волны, как уродливым безобразным клеймом, и потому тоже может войти с ней в резонанс.

Эти роковые отзвуки докатились и до нашего маленького Тихого. Пусть он лишь крохотная бусинка на карте – кто знает, чем грозит выбивание этого «кирпичика» из плоти Башни? Какая может последовать цепная реакция?

Ситуация по-прежнему походит на смесь бреда и дешёвого пафосного боевика с элементами фантастики. Вот только жертвы уже были не киношные – самые настоящие. Человек заживо сгорел, безо всякого пафоса.
Уподобляться древним жителям Помпеи, до последнего не внимавшим зловещим знамениям, мы не будем. Иначе получится, что человечество так ничему и не научилось за десятки веков. Доказано будет на нашем со Славиком примере.
Значит, завтра же мы пойдём к этому самому окну и шагнём через него в измерение Зазеркалья. Видимо, это же окно и нас как бы синхронизирует с волной той реальности, позволив находиться в ней. В крайнем случае, ввалимся в пыльную комнату заброшенной школы, даже шишек не набив – ехидно подсказывает скептически настроенная часть моего «я».
Пойдём на разведку, а если это будет разведка боем – я ж человек в форме, в конце концов! Если где-то в той реальности созревает для нашего Тихого свой персональный «Везувий» – найдём и заткнём его. Даже если придётся для этого усесться прямо на жерло. Ну вот, потянуло-таки на пафос. Опять нервы?
За окном – солнечное утро, обещающее ещё один безмятежно-ласковый день затянувшегося в этом году «бабьего лета». Видимо, климат реально меняется. В мыслях моих – потемневший, серый небосвод. Небо беды. 
Василий был прав. Его гибель словно сдёрнула с наших  глаз липкую пелену неверия. Казавшееся эфемерной, бредовой конструкцией обрело плоть жестокой действительности. Обгорелую, обугленную плоть жестоко убитого человека.
Значит, мы обязаны хотя бы придти к тому окну и шагнуть через него. Какой бы фантастикой нам не казалось всё это. Особенно сейчас, в тёплый солнечный день.

Интересно, а какое небо там – в той реальности? Впрочем, поживём – увидим, как говорится. Осталось три (волшебное число!) беспокоящих меня вопроса. Первый: кто же представляет противоположный лагерь? Второй: единственные ли мы игроки из команды «хороших парней»?
Ну и третий, последний. Где найти в себе волю и решимость так поступить с несчастным Чернышом?

29. Интерлюдия. Заметки на полях доски: Егор.

Довольно скоро Егора перевели в соседний краевой центр. В следственный изолятор, поскольку в Тихом открытие собственного СИЗО пока что откладывалось. Откладывалось к вящему неудовольствию тех же следователей, которым не очень-то удобно было периодически мотаться в командировки.
Пусть до столицы края и было всего-то пару с небольшим часов на машине – пока собрались, пока добрались, пока разобрались, тут уже и день долой. А ведь надо ещё и обратно в Тихий как-то вернуться. Чтобы снова увидеть его исключительно при искусственном свете, только теперь уже вечером.
Для сотрудников краевого СИЗО подследственные из соседнего Тихого тоже были не желаннее, чем внезапно нагрянувшие домой бедные родственники. С учётом же того, что после опьяневших от свободы и вседозволенности девяностых годов прошлого века, Тихий вместе с областью выделился в отдельный федеральный субъект, само сравнение с родственниками в некотором роде превратилось в архаизм.
Теперь сидельцы из Тихого были представителями когда-то отколовшихся от края соседей. Со всеми вытекающими.
Так же, как и их настоящие родственники.

В силу ряда личностных особенностей некоторых начальников некоторых ведомств краевого центра, взаимоотношения между представителями, казалось бы, ещё вчера родственных служб, были далеки от идеала. И это ещё мягко сказано.
Например, инспектора дорожной службы безо всякого пиетета относились к сотрудникам службы уголовно-исполнительной, или, как их называли патрульные между собой – к «тюремщикам». В конце концов, ведомство последних тоже, всё в те же девяностые, вышло из под крыла Министерства внутренних дел, превратившись из смежной конторы если не в соседей, то в очень и очень дальних «родственников».
Наслаждавшееся нежданной свободой от местных милицейских начальников, руководство «тюремщиков» порой не упускало случая послать тех куда подальше, памятуя о прошлых годах, когда не раз приходилось, стоя навытяжку, на коврах  высоких кабинетов краевого ОВД, давать отчёт о работе. В свою очередь большие начальники из ОВД, естественно, не питали тёплых чувств к вчерашним подчинённым.
Отдувались же за всё, как обычно, чины куда помладше. Например, сотрудники уголовно-исполнительной системы, предпочитавшие передвигаться не пешком, а на собственном автомобиле. Будучи изловленными инспекторами на дороге за малейшие нарушения, они получали, что называется, на всю катушку. В то время, как оштрафовавшие их инспектора получали за «нарушителей в погонах», как говорится, лишние баллы в глазах руководства.
Естественно, что и служители тюремного ведомства тёплых чувств к представителям дорожной милиции не питали.
Все эти «столкновения атмосферных фронтов», бушевавшие в верхах и выпадавшие на «низы» холодным колючим осадком скрытой взаимной вражды, отразились в итоге на судьбе Егора, причём почище любого реального стихийного бедствия!

Попавший в руки сотрудников СИЗО сын сотрудницы ГИБДД из соседнего региона был просто идеальной мишенью для мести за все обиды, причинённые на дорогах её коллегами. Кроме того, было ясно, что парнишке за такое преступление светит максимальный срок – десять лет . Значит, можно было попытаться повесить на него ещё пару-тройку безнадёжных «глухарей» (Уголовных дел, по которым уже не осталось надежды найти виновных). Пацану всё равно, а следователям и оперативным работникам – лишние «плюсы» за раскрываемость. Что и как рассказывать, то они парню объяснят досконально. Ну, а чтобы он сам неожиданно «захотел» вдруг сознаться в преступлениях, никогда им не совершённых – для того достаточно поместить его в одну из специальных камер. На жаргоне преступного контингента (впрочем, среди сотрудников СИЗО – тоже), подобные камеры именовались «пресс-хатами». Потому что «прессовали» помещённых туда такие же как они арестанты. С санкции сотрудников оперативного отдела, прикормленные ими и наученные – от кого и каких «признаний» добиваться.
Справедливости ради, этих неофициальных помощников администрации другие подследственные не просто не любили – ненавидели лютой ненавистью. Потому на прогулки сидельцев из «пресс-хат» выводили в другое время, иначе пришлось бы держать суровый отчёт за тяжкие телесные повреждения, а то и за трупы. Знали об этом прекрасно и сами обитатели «пресс-хат», потому понимали, что терять им в этой жизни уже нечего…

…Уже на второй день конвоиры приказали Егору собрать вещи и увели его из камеры, расположенной в отделении «малолетки», куда-то вверх по этажам и вдаль по бесконечным коридорам огромного СИЗО. Взвалив на плечо матрац, и подхватив спортивную сумку с пожитками, Егор покорно проследовал за инспекторами. Вслед ему неслись пожелания сверстников-сокамерников. Егор благоразумно скрыл от них, КАКУЮ форму носит его мама.
Четырёхместная камера в конце коридора, дверь которой в итоге распахнулась перед Егором, была занята всего лишь одним-единственным «постояльцем». Среднего роста коренастым мужиком лет пятидесяти, с основательно облысевшей макушкой, отсутствие волос на которой с лихвой компенсировалось на остальном теле. Жилистые татуированные  руки крепко сбитого дядьки напоминали лапы гиббона. Густые заросли волос вразнобой выглядывали из выреза тёмно-синей футболки.  Жёсткие косматые пучки торчали даже из ушей и из ноздрей широкого, приплюснутого носа.
— Опачки, начальничек! – с деланной жизнерадостностью  завопил волосатый человек прокуренным голосом – Никак мальца на стажировку ко мне определил?!
Егор попробовал было возразить, что он, дескать, по закону должен содержаться с несовершеннолетними. Заросший волосами хозяин камеры ему сразу не понравился. Более того, Егора он просто пугал. Это заросшее рыжей шерстью существо более походило на какого-то сказочного гоблина или на научившегося говорить орангутанга, чем на человека.
В ответ Егор получил чувствительный тычок в спину, от которого буквально перелетел через порог камеры, чуть не врезавшись лицом в закреплённый посередине, между нарами и окованный железом стол. Со смехом посоветовав ему позвонить адвокату, инспектор с лязгом захлопнул массивную дверь, проскрежетал огромный ключ, закрывая замок.
— Ну здравствуй, ментовской сынок! – поприветствовал Егора жуткий хозяин камеры.

30. Егор. Под прессом «пресс-хаты».

Егор почувствовал, как ему буквально отказались служить ноги. Подкосились в самом натуральном смысле, как будто кто-то резко рассёк все отвечающие за них нервные окончания. Позвоночник превратился в длинную остолбеневшую ледяную сосульку. Сердце ухнуло куда-то к подошвам лишённых шнурков кроссовок. Бдительные сотрудники СИЗО неслучайно изымали у прибывших этапом всё, с помощью чего те могли вскрыть вены, повеситься или каким иным способом попытаться лишить себя жизни. До смерти напуганный Егор сейчас, наверное, был морально готов без промедления наложить на себя руки. Если бы, конечно, руки в тот момент его хоть чуточку слушались.
— Ну чего остолбенел, пацан? – обратился к нему волосатый человек. – Я тебе не «беспредельщик»  какой! Проходи, познакомимся, как у людей положено, за житьё-бытьё побазарим, чайку попьём! Кто там мамка твоя и где она погоны носит, за то ж ты не в ответе, если по-людски рассудить-то, а, пацан? Давай, говорю, не робей, присаживайся...

…Как ни странно, «дядя Игорь», как велел называть себя обитатель камеры, оказался совсем и не страшным. Где-то даже весёлым. После приветствия он более ни разу не попрекнул Егора родством того с сотрудницей милиции, угостил крепким чаем с конфетами и печеньем, и даже про жизнь Егора расспрашивал вполне доброжелательно, без излишней навязчивости. Вскользь поинтересовался Егоровым преступлением, но на подробностях вроде как и не настаивал.
Уже через каких-то полчаса дядя Игорь окончательно расположил к себе подростка. Они наперебой вспоминали какие-то анекдоты, дружно над ними хохоча, пытались найти общих знакомых – дядя Игорь, как оказалось, когда-то не один год прожил на окраине Тихого.
К вечеру Егор уже укрепился в мысли, что тюрьма – совсем не страшное место и здесь тоже люди живут. Например, такие забавные добродушные люди, как дядя Игорь. «Тюрьма – не член, садись, не бойся!» – так говорила одна из арестантских «мудростей», поведанных Егору словоохотливым сокамерником.
«Так и есть!» – подумал Егор, запивая крепким чаем самую настоящую шоколадную конфету, и улыбнулся своим мыслям.      
 
Вечером дядя Игорь осторожно подкрался к двери и высунул через глазок в коридор «мартышку». Так здесь называли маленький кусочек зеркала, закреплённый на палочке. С помощью этого нехитрого приспособления можно было прямо из камеры проследить, есть ли в коридоре контролёры.
Убедившись, что сотрудников поблизости нет, дядя Игорь заговорщицки подмигнул Егору и просунул руку куда-то за светильник, укреплённый за крупной решёткой прямо над дверью в камеру. Егор уже знал, что здесь такой светильник называют «луной». Осторожно, чтобы не обжечь пальцы о раскалённую лампочку, дядя Игорь извлёк длинный тонкий свёрток и предложил Егору «курнуть настоящей дури, с родины».
Егор сразу понял, о чём идёт речь. Коноплю ему уже доводилось пробовать, тюремная обстановка несмотря на все анекдоты и конфеты по-прежнему действовала на него угнетающе и потому на предложение нового приятеля Егор согласился не раздумывая.
Что было потом, Егор помнил смутно, как бы частями. Как будто вспоминал сюжет фильма, во время просмотра которого периодически отлучался в другую комнату.
«Дурь» оказалась куда крепче той, что перепадало порой курнуть с друзьями. Мозги как будто стали жидкими и стекли куда-то вниз черепа, вяло колыхаясь от малейшего поворота головы большой, расслабленной медузой. Было прикольно – весело и беззаботно, как будто и не в тюрьме он находился, а в родном любимом доме.
Потом дядя Игорь предложил убить время за игрой в карты. Вовсе ни на какие ставки, на просто так – успокоил он вяло насторожившегося Егора. В некоторые игры Егор уже играл раньше с друзьями, поэтому правила того же «двадцати одного» ему объяснять нужды не было. Через какое-то время дядя Игорь раскурил ещё одну папиросу «с начинкой» и всё стало просто «в кайф». Глупо хихикая над собственными картами, Егор ощущал себя уже просто заправским арестантом. Дядя Игорь охотно подхватывал его дурманный хохот и вскоре их камера превратилась в самую настоящую  «комнату смеха»…

…Очнулся Егор от неприятного ощущения холодного шершавого цементного пола под голыми коленями. Отяжелевшая от дурмана голова покоилась на жёсткой казённой подушке, торс наискосок примостился на узких нарах, не поместившиеся бёдра свисали вниз. Голые ноги ощутимо протянуло неприятным сквозняком. Кажется, кто-то стягивал с него трусы, натужно пыхтя. Егор вяло дёрнулся и тут же получил чувствительный удар по затылку тяжёлым мосластым кулаком.
— Не дёргайся, сявка! – хрипло прошептал в спину изменившийся до неузнаваемости голос «дяди Игоря».
Егор попытался рвануться сильнее, начиная осознавать, ЧТО же сейчас с ним произойдёт и был безжалостно оглушён сильным расчётливым ударом дном эмалированной кружки…
В следующий раз Егор очнулся от того, что тело его пронзила дикая боль. Казалось, что в его задний проход с размаху вогнали толстенный стальной лом и начали ритмично раскачивать, буквально разрывая им нежные внутренности.
Егор задёргался, завопил и ему тут же грубо заткнули рот всё той же жёсткой подушкой. Потом ещё раз чувствительно приложили по затылку и тут же в ухо упёрлось что-то, по ощущениям тонкое, стальное, похожее на одну из маминых спиц для вязания.
— Будешь дёргаться и орать – башку проткну, что мозги вытекут – прохрипел ему в другое ухо дядя Игорь и слегка надавил спицей. Егор только зашипел, стиснув зубами грязную ткань наволочки.
Дядя Игорь сдавленно хрюкнул в ответ и продолжил ритмичные движения, раз за разом впечатывая лицо Егора в серый квадрат жёсткой казённой подушки. Егор, резко протрезвевший и с ужасом осознающий, что сейчас над ним сотворяет сокамерник, съёжился, тщась отодвинуть беззащитное ухо подальше от страшной узкой спицы. Казалось, что дядя Игорь с каждым разом всё глубже вгоняет в него свой твердокаменный гигантский член, который вот-вот проткнёт насквозь худое тело подростка и вылезет где-то под животом, грубо прорвав тонкую бледную кожу…

Со следующего дня жизнь в СИЗО превратилась для Егора в настоящий ад. «Дядя Игорь» доходчиво объяснил подростку, что всё вчерашнее произошло с ним в уплату карточного долга. Что играть «на просто так» как раз и означает игру с такими вот последствиями и это обязан с первого дня знать каждый арестант, поэтому Егор должен винить в произошедшем себя и  только себя.
Потом начались муки и унижения. Ещё вчера добрый и смешливый «дядя Игорь» безжалостными пинками загонял Егора под нары, заставлял спать прямо на холодном полу, лакать еду из тарелки без помощи ложки, как собаку. Жестоко избивал по любому поводу, намекая, что Егор может сразу же прекратить побои, стоит только ему «немножко поработать ласковым ротиком». Но Егор упорно отказывался, получая новые безжалостные удары. Согласиться на ЭТО было для него последним рубежом, ниже которого падать станет уже некуда.
Да, он стал теперь «обиженным» – представителем самой низшей, презираемой и унижаемой касты неписанной тюремной иерархии. Но его изнасиловали, соглашаться же на подобное добровольно, причём ТАКИМ способом – нет, он лучше умрёт. Егор, кстати, не раз задумывался в те дни о смерти, но в отсутствие шнурков, ремня и хоть каких-либо заточенных предметов реализовать эти замыслы не представлялось возможным. Особенно в тесном пространстве с «дядей Игорем», с утра до вечера развлекавшим себя придумыванием всё новых и новых унижений. Где же его мучитель прячет стальную спицу Егор не имел ни малейшего представления.
В этом маленьком четырёхместном зарешёченном аду Егор напрочь потерял счёт дням и ночам, поэтому он не смог бы ответить на вопрос, через какое время «дядя Игорь» вдруг заговорил с ним более-менее по-человечески. Через неделю, две или за узким тюремным окошком незаметно пролетел уже целый месяц? Разговор с «дядей Игорем» был коротким. Тот якобы милостиво сообщил Егору, что если тот начнёт давать оперативникам показания по ряду чужих дел, согласится взять их на себя – его сразу же переведут из этой камеры, быстро осудят и отправят обратно в Тихий, где есть детская колония.
Надо ли уточнять, что Егор сразу же ухватился за эту «спасительную» возможность избавиться от ужасного сокамерника и, вызванный на допрос в кабинет оперуполномоченного, охотно подписывал бумаги, заучивал подробности чужих нераскрытых преступлений и давал клятвенные обещания подтвердить всё это перед любыми судьями и адвокатами?
Его действительно перевели в другую камеру, к таким же «отверженным», как и он. Егор замкнулся в себе, мучительно переживая произошедшее с ним, и вскоре его стали оттеснять на самое дно даже обитатели «обиженной» камеры. Особенно после того, как один из инспекторов во время прогулки как бы невзначай сообщил им, где работает мама Егора…
            
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПЕРВЫЕ ХОДЫ.

Каждый из нас стать бриллиантом мечтал
Ярко сиять в драгоценной огранке,
А в результате  – лишь мутный кристалл
Буднями втиснутый в серые рамки…
          
31. Вячеслав. Читайте, завидуйте, я – холостяк.

Я собираюсь на дачу к Руслану. Помочь подготовить кое-что к зиме. По крайней мере, так я объяснил маме. Больше никаких вопросов она не задавала.
Что с того, что я, мужчина «под тридцать», до сих пор живу с матерью? Всё равно куда чаще завидуют мне, чем я – кому-либо. Мама давно уже признала мою «взрослость», в жизнь мою без приглашения не вторгается, а жизненного пространства нам двоим в трёхкомнатной квартире вполне достаточно. Даже если на какое-то время нас и становится трое – должен же молодой перспективный журналист пытаться свою личную жизнь устроить? Правда, устроить пока никак не выходит, потому в настоящее время в трёхкомнатных «хоромах» мы снова вдвоём.
Зато я могу спокойно не ночевать дома, уехать на несколько дней в другой город или собраться в путешествие по иным измерениям, как сейчас. Без мучительного придумывания правдоподобных историй и проникновенных оправданий!
В отличие от Руслана, например. Он, кстати, сейчас тоже «на дачу» собирается. Только ко мне. Домик мы с мамой в соседней с Тихим деревеньке прикупить вздумали. Якобы.
Скажете, разницы в наших сборах-оправданиях никакой не замечаете? Зря. Я-то отделался одной короткой фразой, а вот Руслану, небось, пришлось целую повесть на ходу сочинить. Вплоть до списка запланированных работ и строительных материалов для нашего гипотетического домика.
Вот где бы ещё отыскать список предметов первой необходимости, необходимых для путешествия в Зазеркалье?

32. Руслан. Домик в Зазеркалье.

Ни за какие коврижки я с Людмилой не расстанусь. Но всё-таки, положа руку на сердце, иногда завидую холостякам. Тому же Славке. «Идём к первой школе завтра рано-рано утром!»  – и всё тут. Ему легко говорить. Поставил маму в известность, что называется – и свободен шагать на все четыре стороны. Хоть на ту сторону, как в нашем случае.
Любящая жена же, она порой бдительнее самой заботливой мамочки! «Куда», да «зачем», да «когда вернёшься». Вот честное слово, чувствуешь порой себя несмышлёным дошкольником, в соседний двор собравшимся!
Я, конечно, ей потом всё-всё расскажу. Обязательно. Ведь между любящими людьми не должно быть недомолвок. Но – потом, когда она будет готова. Попозже как-нибудь.
Пока и без того забот хватает. Например, придумать достоверно, куда же я, собственно, собираюсь подальше от семейного очага да ещё и в незанятый дежурством субботний день! Спасибо Славке, что подсказал идею с домиком в деревне, который они якобы прикупили. Как же другу не помочь, тем более, что дом этот когда-то вместе выбирали?
В селе Раздольном, у реки, с хорошим участком. Бревенчатый дом такой, добротный, два сарая есть. Вот подлатаем его со Славиком – будем ещё с тобой, дорогая, на пикники туда выезжать!
Дом я описывал одного знакомого отцовского. На пикники он нашу семью, кстати, всегда рад видеть, согласно его же горячим заверениям. Так что я как бы не совсем и соврал. Так, приврал чуть-чуть. И вообще, вдруг Слава в ближайшее время действительно домик в деревне приобретёт?

Состояние «верю – не верю» стало для меня прямо-таки перманентным. Да, сон у нас со Славиком опять был общий. До мельчайших деталей практически. Но всё равно червячок сомнения нет-нет да и поднимет свою голову-крючочек в моей душе. Благо, переход этот не посреди площади многолюдной – не произойдёт ничего, так хоть смеяться над нами некому будет.
Хотел немного пошарить в Интернете, но отказался от этой затеи. Вряд ли даже во всезнающей сети сыщется толковый путеводитель потустороннего мира. Или список полезных советов – что брать, как одеваться. Интересно, а дышать там можно? Впрочем, где я в провинциальном городе скафандр найду? Тут даже до ближайшего моря километров семьсот, поэтому и с водолазным снаряжением как-то не очень.
Ладно. Оденусь как будто действительно на дачу собрался. Случись что с одёжкою – хоть Люда меньше ворчать будет.
Будильник часиков на шесть. Нет, лучше на полшестого. Ну и сумку старую в прихожей приготовлю. Вот только как Черныша изловить и в неё засунуть? Ладно, утро вечера мудренее. Эх, котик, котик, прости меня, если сможешь...

 33. Руслан. Красные муки совести.

Типичное субботнее утро провинциального городка. Пустынные улицы. Тёмные ряды окон в серых типовых пятиэтажках, с редкими вкраплениями жёлтого. В основном – на кухнях. Такие же, как и я, путешественники. Или те, чей график предполагает субботний труд. Тоже как и у меня, впрочем.
Черныша удалось изловить без особых проблем. Услышав звяканье миски об ступеньку кот прибежал к самой двери. Разрешил себя погладить, не чуя опасности. Правда, когда я неожиданно для котика подхватил того на руки, он превратился в стальную пружину, покрытую мехом, завопив, к моему ужасу на весь подъезд. Пришлось спешно запихивать его в сумку, ставить миску на полку прихожей и бегом ретироваться на улицу. Пять этажей разбуженных соседей в мои планы не входило, а пробуждение Люды могло и вовсе порушить оные планы к чертям кошачьим. Гадко я себя при этом чувствовал. Как будто друга предавал. Останется вот на память длинная царапина на правом запястье. Пока не заживёт. Чего не скажешь о глубокой царапине на совести.

Утреннее небо – этюд в сине-серых тонах, с намечающимся золотистым пятном восходящего солнца. Выстроившиеся на горизонте горбатые тучи пока ещё скрывают дневное светило. Но свет солнышка уже пробивается сквозь их серую гряду, лучи его позолотили края вытянувшихся по куполу неба узких облачков. Это художества гуляющего вверху ветра, его широкие длинные штрихи на картине начинающегося дня.
Никаких тебе знамений, роковых знаков, кроваво-багровых туч. Как будто никто в этот час в маленьком Тихом и не собирается в уникальное путешествие, ранее, если верить легендам, совершённое лишь Данте, Орфеем да ещё несколькими героями древних эпосов.
Рассветы я тоже очень люблю. Есть в каждом утре что-то изначальное, чистое, неискажённое ещё и неизгаженное. Так и шёл бы да любовался. Вот только Черныш не даёт расслабиться, беспокойно дёргаясь в сумке и периодически оглашая окрестности хриплым, громким «Мя». Хорошо ещё, что от дома моего до школы можно пешком дойти минут за двадцать. Везти в автобусе бешено мечущегося в тесной сумке и вопящего кота, ловя взгляды озирающихся пассажиров – уж лучше пешочком. Да и поди дождись его, рейсового автобуса, раньше шести часов субботнего утра.
Вода залива сегодня не похожа на зеркало. Мелкая рябь покрыла всю его гладь, подобно сильным помехам на телеэкране. Берёзы тихо шелестят пожелтевшей листвой. Скоро в спячку вам, белоствольные. Чтобы весной снова пробудиться к жизни. Как и рыбам, прячущимся где-то на дне залива. И только живому существу, испуганно дёргающемуся в наглухо застёгнутой сумке, сегодня, кажется, суждено умереть. Существу, доверявшему мне, возможно единственному из всего нашего вероломного человеческого племени.
Славка небось уже к школе подходит, а то и ждёт меня, поглядывая на часы. Только из-за этого не разворачиваюсь обратно к дому, плюнув на всё. Хотя и очень этого хочется.
Подумалось, что зря я, наверное, не взял с собой плеер. Кто его знает, как среагируют на среду иномирья его тонкие микросхемы? Впрочем, вряд ли я стал бы отгораживаться музыкой от настойчивого мяуканья. Подло это как-то было бы, что ли. Телефон, кстати, в кармане. Но это уже, думаю, у всех моих современников-соотечественников на уровне рефлекса. Потерянным каким-то чувствуешь себя без привычной «мобилы». Чуть ли не сродни голому на морозе. Или без фонарика в сгущающихся вечерних сумерках, где-нибудь в лесу.

Утренние сумерки тем временем расползаются по тёмным углам, изгоняемые прочь медленно, но верно поднимающимся светилом. Доброе, щедрое Солнце, восходя, протягивает свои лучики из-за облачной стены. Как будто гладит меня по голове, то ли утешая, то ли успокаивая. Не успокаивая и не утешая.
Улицы города в этот утренний час практически пустынны. Бесполезные пока светофоры исправно меняют красный на зелёный и обратно, послушные заложенной в них программе.
Просто им в жизни этой, светофорам. Выполняй себе программой предначертанное, регулируй движение. Кто куда идёт, зачем едет – добро ли несёт кому или зло и горести – нет до того дела светофорам. Потому и мук совести они, думаю, никогда не испытывают.
Совсем уже бред какой-то в голову лезет. Совесть у светофоров! Но уж лучше о чувствах бездушных механизмов размышлять, чем в собственные углубляться. На внутреннем «светофоре» моей души у меня сейчас красный человечек ярко горит. Красный от стыда.

34. Вячеслав. Ночь и одиночество.

Толком уснуть мне в эту ночь не довелось. Сначала клеил детали на модель танка. Я ещё не говорил? Модели – моё хобби. Не надо смеяться, указывая на второй смысл фразы. Я знаю анекдот о том, что фраза «мальчик склеил в клубе модель» совершенно по-разному воспринимается нашим поколением и поседевшими детьми шестидесятых.
Если честно, тех моделей, которые ходят по подиуму, я бы тоже с удовольствием коллекционировал. Но о моих взаимоотношениях с противоположным полом давайте в другой раз, хорошо?
Прав был тогда Василий – жив во мне ребёнок, ещё как жив. Именно он, ребёнок этот, останавливает порой взгляд на витринах магазинов игрушек. Вздыхает с завистью. Эх, в моё бы, частью советское, детство всё это разнообразие!
С детства обожал военные игрушки – солдатиков, технику. Причём не абы какую, а чтоб похожа была на реальный свой прототип. Осталось это обожание во мне и поныне. Хожу по сайтам единомышленников, краску специальную в Москве заказываю. За немаленькие деньги, между прочим. Ищу среди аляповатых «танчиков» и «самолётиков» на батарейках коробки с моделями, выписываю их из всё той же столицы. На полке над компьютерным столом уже целый уголок «реальности в миниатюре» – часть окопа из настоящей земли, аккуратно выкрашенные солдаты Красной армии и Вермахта, деревья из веток, камушки, тщательно вырезанные «брёвна» и «доски». Теперь вот осталось добавить танк – и получится панорама сражения. Точнее, одного из его эпизодов. Досохнет танк, подкрашу, потом немного запачкаю для «грязного» эффекта. Тогда можно будет сфотографировать и похвастаться на сайте. А самому заняться моделью штурма средневекового замка.
Психоаналитик, наверное, сказал бы, что меня что-то не устраивает в реальном мире, раз я настойчиво создаю миниатюрные участки своего, настольного. Но мог бы и не сказать – среди «модельеров» на нашем сайте, насколько мне известно, есть и психоаналитики…

Пока подсыхал клей, пробежался по паре форумов, естественно зашёл и на родной «Тайга-медиа». Народ продолжал горячо обсуждать убийство Васи. Уже вовсю приплели политику, экономику. Оппоненты с разных сторон крыли друг друга на чём свет стоит, кто отстаивая «светлое советское прошлое», кто не менее яростно охаивая его. Посередине была не истина. Посередине виртуально присутствовала могила несчастного бомжа. Нет, в первую очередь всё-таки не бомжа – человека. Могила с дешёвым казённым столбиком, на которой ещё земля не высохла. И уже явно задвинутая участниками дискуссии на задний план.
В такие моменты я почти ненавижу свою работу. Правильно Лёня как-то сказал по пьяни. Родственники мы шутам и гладиаторам. Удовлетворяем ненасытную жажду маленького серого обывателя глазеть, ахая от смеси ужаса и восторга, обсуждать, смаковать подробности. Месим грязь где-то там, внизу, действительно подобные лицедеям на грязно-кровавом песке Колизея. Больше жути, больше крови – в угоду алчущим зрелищ плебеям и во славу Его Величества Рейтинга.
Раздражённо закрыв страничку нашего сайта я предпочёл вернуться к танку. Доведу модель ещё немножко до ума. Заодно и успокоюсь. Потом долго играл по сети. Опять же, в «Танки», пока рука на компьютерной мышке не налилась свинцовой усталостью.
Покурил, созерцая с балкона ночной город. Хороший вид с шестого этажа. Наш девятиэтажный жилой дом в Тихом – единственный в своём роде. Болотистая почва не позволяет безопасно возвести что-нибудь выше стандартных пяти, но в нашем случае всё-таки рискнули. Теперь один только вид с балконов нашего дома, подобно башне вознёсшегося над окрестными кварталами, должен как минимум на треть стоимость наших квартир увеличивать, в сравнении с прочими!
Табачный дым извивается пепельно-серым змеем, поднимаясь в тёмное небо. Ночь – самый лучший декоратор на свете. Не видно  стандартно однообразных домов, куч мусора в соседнем скверике, смятых коробок у дверей магазина.
Обыденность дня ночь, как по волшебству, обращает в таинственность сказки. Параллельные ряды уличных фонарей с их «мохнатыми» ореолами тёплого света, убегают куда-то вдаль. Золотистыми искорками сияют звёздочки освещённых окон, рядом, то в одном, то в другом месте другие окна мерцают тускло в такт экранам работающих телевизоров. Завтра суббота, неспящих полуночников не так уж и мало.
Начавшие облетать деревья уже не скрывают гладь реки, довольно неплохо видимой с шестого этажа. Оттуда ощутимо веет ночной свежестью – предтечей скорых зимних холодов. Лунная дорожка рассекла водную рябь серебристым мостиком. Рядом, по мосту обычному, периодически урчит моторами рабочая скотинка больших городов – трудяги-автомобили, чьи глаза-фары рассекают темноту парными жёлтыми лучами. Спешите, железные лошадки, везите водителей и пассажиров поскорее к дому. Выходной день лучше встречать с родными тебе людьми.
Как Руслан, например. Как бы я не похвалялся прелестями своей жизни холостяцкой, но в такие минуты я ему дико завидую. Когда тошнит уже и от телевизора, и от компьютера, отдельная комната давит безлюдностью камеры-одиночки, а название разложенного для сна дивана – «двуспальный» – звучит как утончённое издевательство.
Слишком многое случилось в эти дни, чтобы считать всё, о чём мы теперь знаем, лишь бредом и случайными совпадениями. Начиная с соседки, тёти Таисии. Сейчас, когда светило ясного и здравомыслящего дня ; Солнце, уступило место бледной царице ночи Луне, все эти истории о потустороннем словно обретают плоть и вещественность. Как сказал однажды Руслан: было бы скучно, если бы в этом мире существовали только законы химии и физики. Вот только наличие в мире «чего-то ещё» вряд ли окажется сугубо поводом для веселья.
Ну как неприветливо и опасно Зазеркалье это самое? И кому горевать обо мне, случись что? Только мамке моей, да брату в далёкой Москве. Впрочем, Руся тут бы, думаю, поспорил. Дескать, это ему как раз хуже – переживать, как бы жену вдовой не оставить. Не спорю, есть в этом своя правота.
В одном только нет никакой правоты. Ни капельки. Вот в таком вот ночном одиночестве. Поверьте человеку, достаточно хорошо убедившемуся в этом на собственном опыте…

35. Вячеслав. Сумрак школьных этажей.

Первая школа находилась практически в самом центре Тихого. Напротив, наискосок через перекрёсток – единственная, не считая маленьких частных отелей, городская гостиница. Её окна и балконы на задней стене смотрят прямо на центральный рынок. За рынком – парк, филармония, дом детского творчества, высокое массивное здание областного телецентра. Чуть далее – дворец культуры и кинотеатр. Наискосок в другую сторону от гостиницы и за угол – оба вокзала, железнодорожный и авто. В общем, место весьма людное. Потому-то и решили мы придти сюда как можно раньше, в выходной день.
Школа этак, кстати, даже старше, чем сам Тихий. Она появилась ещё когда он носил статус маленькой железнодорожной станции, наследницы казачьей станицы дореволюционных времён. Высокая и просторная – детям в те годы действительно старались давать всё самое лучшее. 
Однако, восемь десятков лет – это уже слишком. В Тихом за эти годы понастроили почти полтора десятка школ, какие-то из них получили утончённый статус лицея. В новых школах оборудовались классы, спроектированные по столичным чертежам, разбивались садики, современные спортплощадки. И только Первая, оказавшаяся в самой сердцевине выросшего за прошедшие десятилетия города, оставалась живым памятником далёким довоенным годам.
В итоге в прошлом году школу переселили в новое здание – примерно в одном квартале от старого закончили наконец целый школьный городок, с бассейном, спортивными площадками и несколькими учебными корпусами, соединёнными в один огромный лабиринт классов и коридоров. Здесь же ожидало своей судьбы пустое здание, земля под которым, думаю, в силу своего местоположения была просто золотой, да ещё и золотоносной в придачу. Плюс к тому, снос четырёхэтажного толстостенного строения на перекрёстке оживлённых улиц требовал тщательного расчёта и подготовки. Временно эту процедуру отложили – пока не будут просчитано всё до мелочей, а в родной державе, как давно известно, нет ничего более постоянного, чем временное.   

Руслана пришлось немного подождать. Я-то, забывшись ненадолго тревожным сном, подскочил на первых же нотах будильника. Быстренько перекурил, одним глотком влил в себя чашку кофе – и в путь. Друг, судя по всему, ещё и чёрного котика ловил. Удачно ловил. Вон как сумка в руках дёргается!
Руслан подошёл со стороны парка. Оглядели друг друга. Действительно, наряд как раз самый что ни на есть дачный. Оба в потёртых кожаных куртках. Руся поутру ещё и свитерок старый одел. Джинсы всё той же, «курточной», степени потёртости. Для завершения костюма у меня в кладовке сыскались короткие кирзовые сапоги. Отец когда-то подрезал голенища, помню, и сказал, что теперь у него есть универсальная обувь на все случаи жизни. Что ж, проверим. Хотя вряд ли папка, царствие ему небесное, предусмотрел и такой вот случай.
Руське проще. Им периодически на складе выдают всякие полезные штуки, по закону положено. Достал небось из шкафа пару старых ботинок, с толстой подошвой, так называемые «берцы» – и готов маленький двуногий танк на шнурованных гусеницах. Хотя, проще ли? Сапоги-то воду точно не пропустят, а вот голенища его зашнурованные – не знаю, не знаю. Как не знаю, есть ли там вообще вода. Потому бутылку с дешёвой «минералкой» прихватил. Руслан, судя по округлому боку кармана на сумке – тоже. У дураков мысли сходятся, как гласит одна поговорка. Что ж, проверим.
— Если нежить какая попрёт, голыми руками брать будешь? – иронично спрашиваю.
— Щас, а как же! – буркнул в ответ Руся и свободной рукой вытянул из-за пояса чёрный туристский топорик.
Ну конечно. Универсальное оружие. Меч-кладенец просто! Впрочем, чего тут иронизировать? Моё немногим лучше. Хотите смейтесь, хотите – покрутите пальцем у виска, но я захватил с собой… строительный пистолет! Такими дюбеля в бетон забивают. Купил с рук в прошлом году, когда мы с мамой капитальный ремонт в квартире затеяли. Та же самая «воздушка» , если вдуматься. И боезапас какой-никакой остался. Более ста патронов – я тогда сдуру две коробки взял.  Маркировки К-6, мощность – до 500 джоулей «с хвостиком». Если дюбель в стену залетает, как миленький – значит и против неведомого чудища потустороннего как-нибудь, да выдюжит!
— Ясно последнему ёжику, этим мы и вобьём гвоздь в гроб неведомой серой нечисти! – мрачно пошутил Руся, оглядев мой «шотган».
— Но сначала сколотим этот гроб твоим топориком! – парировал я. – Что в сумке? Словил-таки бедную животину?
Руслан слегка приоткрыл застёжку-молнию. Оттуда сразу же высунулся розовый кошачий нос, пытающийся немедленно расширить щель. Послышалось жалобное: «Мя!».
— Черныш это! – глядя куда-то в сторону печально проинформировал Руся.
— Что, Кошкин, кошки на душе скребут? – посочувствовал я другу. Всю наигранную весёлость уже как ветром сдуло.
— Не то слово! – обречённо вздохнул друг. – Пошли уже, мля!
Мы двинулись вдоль дощатого забора, огораживающего место будущих «ломать-не-строительных» работ, который месяц уже откладываемых на неопределённое время. Руся пробормотал под нос:
— Как сказано умным человеком, если у тебя кошки на душе скребут, не исключено, что это они нагаженное загребают!

Кто-то, наверное, приглядывал за опустевшим зданием. Но как-то очень ненавязчиво. Территория вокруг школы хоть и  огорожена, но какой-либо сторожки на ней не наблюдается. Забор, опять же, разобран уже в нескольких местах. Разве что табличкой «добро пожаловать» не оборудован. Что ж, мы и пожаловали. Думаю, абсолютно незамеченными – улицы по-прежнему пустынны. Если же какой излишне рьяный патрульный экипаж и заметит нас – Руслана-то  должны знать. На самый крайний случай, думаю, в кармане у него лежит удостоверение. Спрашиваю – так и есть.
Тяжёлый замок на двустворчатых входных дверях способен не остановить, а только позабавить. Окна рядом давно уже освобождены от стёкол то ли рачительным завхозом школы, то ли не менее рачительными безвестными соотечественниками.

Ещё раз осматриваюсь вокруг. Никого. Забираюсь через окно, принимаю у Руслана сумку. Теперь внутрь аккуратно просачивается Руся – с его габаритами это сделать посложнее.
 Когда-то ярко освещённый и разноцветный храм знаний ныне пуст и уныл. Основной цвет теперь – серый. Цвет вездесущей цементной пыли. Утренний свет, просачивающийся через окна, робко ложится на грязно-серый пол коридора бледными нечёткими квадратами. Под ногами хрустит всяческий мусор. Практически каждый шаг поднимает вверх облачка всё той же чёртовой пыли. С потолка свисают обрывки проводов, какие-то куски металлических конструкций из толстой проволоки. Похоже, остатки длинных светильников – бывших ламп дневного света, освещавших когда-то классные комнаты.
Заглядываем в один из классов. На стене выцветший прямоугольник – след классной доски. Под ним чернеют пустые выемки от розеток. Целый ряд, четыре или пять, как незакрытые кружки биатлонных мишеней.
В сумке у Руслана опять беспокойно завозился Черныш. Завыл, загнусавил хриплым голосом.
— Как чует, бедняга – тоскливо выдохнул Руся.
Лестничные проёмы также завалены какими-то палками, обломками кирпичей, серо-бурыми комками ссохшейся штукатурки. Приходится внимательно смотреть под ноги – большая часть перил просто вырвана с мясом, можно кувыркнуться с серьёзными для себя последствиями. Сзади чертыхается Руслан, периодически сталкивая вбок со ступенек ни в чём неповинные кирпичи.
На верхних этажах царит полумрак. Двери классных комнат здесь почему-то практически все уцелели и большинство из них закрыты. Становится немного не по себе. Вспоминаются фильмы в жанре «Земля после глобальной катастрофы». Опустевшая школа в безлюдном городе, стены которой ещё хранят эхо детского смеха. Это эхо – единственное, что осталось в обезлюдевшем мире. Утренняя тишина за окнами добавляет нарисованной воображением картине жуткого реализма. В общем, для искомых врат в потусторонний мир место самое подходящее.
Мы проходим мимо тёмного проёма в еле освещённое пространство коридора третьего этажа. Тут я действительно слышу приближающийся откуда-то из глубины коридора детский смех. Волосы на загривке ощутимо встают дыбом. Смех где-то на грани слышимости, как будто коридор вытянулся не на одну сотню метров. Звук, по-прежнему едва различимый, становится ощутимо ближе, при этом оставаясь всё в том же диапазоне – на грани различимости. Всё ближе и ближе. Волосы как будто ерошит лёгкий, но студёный ветерок и тут же смех стихает. Несмотря на прохладу осеннего дня и ощутимую могильную стылость пронёсшегося над макушкой воздуха я, кажется, вспотел. Словно вокруг – душный июльский полдень.
Сразу после того, как оборвался призрачный смех, как по команде, в сумке Руслана тоскливо завыл кот. Жутко так и безнадёжно.
— Ты это слышал? – почему-то шёпотом спросил я у друга.
— Черныша? – непонимающе откликнулся Руслан.
— Да нет же, смех детский! – повышаю я голос.
— Да, кажется, – неуверенно отвечает Руся. – Я ещё подумал, дети где-то в соседних дворах играют. Хотя какие игры в шесть утра?! – озарило наконец друга.
— С нами это кто-то в игры играет – ответил я. – Ладно, пошли, один этаж остался.
— И то верно! – согласился Руслан. – Раз уж собрались, эфемерным смехом нас эта падла не остановит!
Коридор четвёртого этажа так же сумрачен. На окнах – толстый слой пыли и грязи. Двери кабинетов закрыты либо слегка приоткрыты. Если мы правильно сориентировались – загадочное окно где-то в самом конце коридора. Полутёмного, пыльного и грязного. Кот подозрительно притих и нас сопровождает только еле слышное эхо собственных шагов.
БА-БАХ!!! – это резко захлопнулась дверь на лестницу коридора. Кажется, я вскрикнул от неожиданности. Вместе с Русланом, впрочем, и коротко рявкнувшим что-то больше похожее на лай котом. Руся матерно выругался и переложил сумку в левую руку, крепко ухватив правой короткое топорище:
— Рог вам носорожий в печень, глюки долбанные! – обращаясь непонятно к кому выдал Руся. – Порублю на хрен, как щепки!
Ответом ему стал нарастающий шёпот всё в том же диапазоне от «едва слышимый» до «а не кажется ли мне всё это?»
Слов в этом призрачном шипении было не разобрать, был только повторяющийся, монотонный ритм, похожий на что-то вроде:
— Приш-ш-шли, приш-ш-шли, приш-ш-шли! – но я не уверен на все сто, что голоса невидимок повторяли именно это.
Не сговариваясь, мы рванули к концу коридора. Руся тяжело топал позади, Черныш в болтающейся сумке опять завопил на все лады, кляня свою судьбу-злодейку. Пресловутым шестым чувством, спинным мозгом просто чувствовал я, что сзади волной накатывает какая-то зловещая сила, неведомая и от того ещё более страшная.
Потом, вспоминая этот забег по тёмному коридору и разобравшись в своих ощущениях, я был готов с ещё большей уверенностью заявить: нас сзади действительно что-то настигало. Вопрос лишь в том, собиралось ли оно действительно нас догнать или же ему был нужен исключительно наш страх?

36. Руслан. Следуй за белым кроликом.

Не люблю я бегать. Габариты не те. Но как только Славка сорвался вперёд, крикнув мне: «Беги!» – я покорно рванул следом. Вот столько себя настраивал: пусть только протянет свои лапы гадость какая потусторонняя, я ей сразу лапы те холодным железом пообрубаю! Железа-то, если вспоминать поверья наших предков, всякая нечисть опасается.
Но – рванул, как будто зачёты по физ. подготовке сдавал. Да и некому там было, если честно, лапы рубить – не шепоткам же неосязаемым! Ощущение, что что-то зловещее накатывает сзади, подобно прибою – было. Но вот если сон мой последний про Васю и башню вспомнить тогда, трезво да на спокойную голову – не страх ли и требовался пугавшему нас невидимке?
Страх, как волны, которые входят в резонанс с его породой призрачной и тем силу ему дают. Потому как без этого страха, уверен, нет у всякой дряни потусторонней ни власти над нами, ни силы реальной в мире этом.
Вот только куда ж эта трезвая спокойная голова девается, когда тебе в ухо истошно заорут?

Кабинет, в который мы дружно заскочили, на полноценный класс размерами никак не тянул. Скорее всего, там раньше была какая-то лаборатория. Окно её, кстати, абсолютно целенькое, выходило как раз на крышу. Вот и славно. Повозившись с засохшими рамами – будить жильцов дома через дорогу звоном выбиваемых стёкол как-то совсем не хотелось – мы выбрались на волнистый, побуревший от времени и грязи наклонный шиферный скат. Искомое окно находилось аккурат по соседству, справа, если смотреть с улицы.
Напрочь лишённое не только стёкол, но даже рамы, оно манило своей доступностью. Делов-то – сигануть с крыши в здоровенный проём, на расстояние, дай бог, в метр. Правда, на высоте четвёртого этажа. Я нервно огляделся – не хватало ещё, чтобы на нас пялились снизу какие-нибудь зеваки. Никого. Как вы прелестны этим, маленькие провинциальные городки – своей утренней субботней тихой безлюдностью!
В раскрытой створке окна лаборатории отражался соседний дом. Я присмотрелся и поневоле улыбнулся. Следующий год, согласно восточному календарю, являлся годом зайца. Ну или кролика, если угодно. Растянутый на глухом участке стены дома рекламный плакат обещал сказочные новогодние скидки чуть ли не с первых чисел октября. Изображённый на плакате белоснежный символ года как раз и был прекрасно виден в поверхности оконного стекла.
 — Всё-таки Зазеркалье! – бодро отрапортовал я Славику. – Следуй за белым кроликом, брат!
Друг непонимающе уставился на меня. Пришлось объяснять подробно.
— Да иди ты, англофил хренов! – беззлобно отмахнулся он.
Фил, не фил, а двум «Алисам» мужеского пола сейчас как раз предстоит повторить вояж известной героини Льюиса Кэрролла. Если, конечно…
Впрочем, какой уже может быть скепсис?! Совпадений может быть и два, и три и четыре, чтобы там не утверждала старушка теория вероятности. Но вот коллективные слуховые галлюцинации – это всё-таки досужий вымысел.
Интересно, а может быть шагать в эту нору-окошко надо было непременно в полночь? Впрочем, сейчас проверим это на практике.
Кролик слегка подрагивал на мутном стекле окна, в такт лёгким порывам ветра. Будто дрожал от нетерпения, ожидая, когда же мы, наконец, решимся.
Что у нас там дальше, по первоисточнику? Разумные гусеницы, пляшущие мыши и птица додо, волшебный сад с розами? Кто знает. Кот там, кстати, ещё был, улыбчивый такой. Чеширский. И год следующий, между прочим, не только зайца-кролика, но и кота. А мне тут предстоит в ближайшие минуты нашему Чеширу-Чернышу собственноручно шею свернуть. Совсем печально наша сказка начинается.

— Я иду первым! – уведомил я Славика. – Ты прыгаешь сразу за мной.
— Да-да! – быстро закивал тот. Реально нервничаем. Не верим ведь по-прежнему до конца, но – нервничаем. Может, в том числе и от того, что боимся поверить?
Я достал из карманов куртки старые кожаные перчатки, надел их на руки. Пристроил топорик за поясом. Осторожно приоткрыл замок на сумке. Черныш сразу же попытался рвануться на волю, но я вовремя перехватил его за голову и слегка прижал шею застёжкой-молнией. Зажав сумку с котом под мышкой, я пристроил ладони на шее и голове Черныша. «С первого раза суметь надо!» Как будто я когда-то в своей жизни кому-либо шеи сворачивал!
Короткий разбег по крыше. Шаг. Второй. Прыжок в серый квадрат окна. Правую руку я плотно прижимаю к голове Черныша. Обхватываю мохнатую кошачью голову пальцами и…


37. Руслан. Чудеса и метаморфозы.

Я обхватил голову Черныша пальцами, не давая тому вырваться из сумки, прыгнул в окно и в прыжке осторожно погладил зверька. Глухой шлепок подошв об что-то твёрдое, совсем не похожее на заваленный строительным мусором пол, скорее на скалу. Не удержавшись, падаю на колени, выставив перед собой руку с топором. Тот громко звякает. И не топор это уже вовсе, а…
И тут в меня врезается Славка! Что-то звякает, как будто друг прихватил с собой мешочек с монетами, мы валимся на каменный пол. Черныш, воспользовавшись моментом, яростно протискивается из сумки на волю и стремительно срывается к выходу. К выходу из пещеры.
Пол тут действительно каменный. Равно как и стены с потолком, до которого, кстати, метра два с половиной. Мы в самой настоящей пещере, руку протяни – и упрёшься в тупик. Наверное, это правильно назвать гротом. Метров пятнадцати в длину грот, далее виднеется кусочек серого неба. Выход. Падающего оттуда света достаточно, чтобы осмотреться. Поднимаемся на ноги. Славка несильно тыкает кулаком в бок:
— Ты это, ты в кольчуге! – сообщает он.
Оглядываю себя, насколько это возможно. Действительно, куртка моя превратилась в самую настоящую кольчугу. Хорошую такую, двойного плетения, длиной почти по колено. Широкие просторные рукава свисают до локтей. Джинсы так и остались подобием самих себя – плотные чёрные штаны с мощной, двойной боковой прострочкой грубыми нитками. «Берцы» вообще практически не изменились, только, подобно штанам, стали как-то грубее в исполнении, что ли. Ну и топорик, конечно же. Теперь это самая настоящая секира, грозно поблёскивающая в сумерках пещеры. Остро отточенное лезвие вытянуто к низу длинным, хищным клювом нижней оконечности.
Любитель исторического фехтования собрался на природу, в общем. Кстати, я много лет этим самым фехтованием и занимался, поколесив с единомышленниками от Енисейских столбов до Тихого океана. Вот оно как тут, в Зазеркалье, отобразилось-то. Славик ржёт вполголоса:
— Илья Муромец, блин!
Я тут же парирую:
— На себя посмотри, ковбой Джон Элефант! 
Самый настоящий ковбой, между прочим. Только шляпы с загнутыми полями не хватает! Джинсы у Славика, как и мои, особых изменений не претерпели, зато вместо «кирзачей» на ногах друга теперь самые настоящие сапожки в стиле Дикого запада. Кажется, даже шпоры сзади поблёскивают. Ну а куртка-то, куртка! Вытянулась, родимая, превратившись в широкополый ковбойский плащ чуть ли не до пят. Ох, смотри, дружок, не запутайся на бегу!
Что до строительного пистолета – вместо него у Славы в руках теперь роскошное помповое ружьё-короткоствол. Калибром эдак с трубу добротного немецкого пылесоса.
— Хорош! – кратко оценил я. – Видимо, пока я увлекался средневековыми «бродилками», ты «шутеры»  предпочитал.
Подняв бывший топорик с пола я залюбовался его изящными формами:
— Оружие должно иметь имя. Я буду звать его Бердыш. – сообщил я Славке.
— Подожди, но бердыш выглядел несколько иначе!
— Знаю! – ответил я. – Но мне так хочется!
— Ну Бердыш, так Бердыш, – согласился Слава – тогда я назову своё оружие: «Шотган».
Пора было, в принципе, топать к выходу из пещеры, но тут Слава придержал меня за рукав. Валявшаяся на дне сумка выглядела в этом мире как заплечный мешок. Почти пустой, только в одном углу топорщится что-то округлое. Уверен, это бутылка с водой превратилась в кожаную флягу – у Славки вон такая же на поясе. Ткнув стволом шотгана в сторону мешка Слава спросил:
— Так ты, значит, не стал убивать котейку?
Я возмущённо фыркнул:
— Чтобы Кошкин, да кота убил?! Хреном им протёртым по всей харе!  Вспоминай, когда сон последний обсуждали, что ты мне тогда сказал?
Слава нахмурил брови и выдал через пару мгновений:
— Я тебе что, стенографистка, разговоры запоминать?
Пришлось напомнить.
Слава тогда выдал в процессе разговора фразу, ставшую в моём понимании если не гениальной, то ключевой в дальнейшем развитии событий. Когда мы вспоминали детали сна, он сказал:
— Ты явно больше должен был увидеть и услышать! Ты же, получается, ближе к Васе стоял, у самого берега, практически в глаза ему смотрел.
В этот момент одолевавшие меня мрачные мысли о предстоящем убийстве несчастного Черныша словно все разом перевернулись белой стороной. Как фишки в реверси!
В глаза! Сначала они у «Васи» из сна были небесно-голубые, как и при жизни, но после того загадочного мерцания изображения превратились в тёмно-серые…
— Словно вклинился кто-то на нашу волну и подменил картинку! – объяснил я Славе. – Тогда-то я и понял, что это был ложный Вася, а значит где-то в его словах ложь! Кстати, и сам египетский антураж неплохой такой подсказкой был, если вдуматься. Египтяне древние-то на кошек молились просто, им бы в голову не пришло – шеи им сворачивать!
— И ты ещё тогда всё сообразил? – удивился друг. – Но ты ж до последнего вёл себя так, будто собираешься удавить несчастное животное!
— И вёл, и думать об этом старался. Не зря ведь говорят, что мысли материальны! Хотя они и нематериальны – я наставительно поднял указательный палец. – Очень уж быстро кто-то перехватил наш «сеанс связи»! Значит, мы однозначно «под колпаком» у неведомых сил.
— Вам виднее, товарищ майор, – вставил реплику Слава.
— Скорее всего, под колпаком у пресловутого Серого Владыки – продолжал я тем временем. – Раз он тоже из потустороннего, нематериального мира – кто знает, вдруг он может читать мысли? Ну или хотя бы улавливать их общий фон. Он, они – хотели, чтобы я убил кота – об этом я всё время и думал, убеждая сам себя. Чтобы никто нам препятствий не чинил, думая, что всё идёт так, как он и запланировал.
— Думаешь, это было так важно? – усомнился Слава.
— Очень важно! – неожиданно включился в нашу беседу третий голос. Звучный, хрипловатый кантанте .
         
38. Вячеслав. Кот, туман и лестница.

Мы как по команде обернулись на голос вместе с Русланом. И на какое-то время сами потеряли дар речи. Думаю, подобное произошло бы с любым. С любым, кому повстречался бы говорящий кот, да ещё и размером с хорошего телёнка. Ладно, насчёт телёнка я в первые мгновения преувеличил. С ослика, где-то так. В общем, Черныш вернулся подросшим и говорящим.
Кот медленно поклонился Руслану:
— Спасибо, что дал мне имя, голокожий.
— А? Ага. Пожалуйста то есть. – ошеломлённо пробормотал Руся. Вид у него был… Как у меня, наверное. Дурацкий в общем и ошарашенный.
Кот уселся напротив нас, грациозно обернув лапы хвостом.
— И много спасибо, что догадался жизнь не брать. Было бы очень, очень плохо.
— Сюда не попали бы? – наконец пришёл в себя я.
— Вы попали бы. Но плохо бы началось всё. – кот склонил голову на бок, потряс, будто отгоняя невидимое насекомое:
— Подождите, сейчас возьму из вас нужные слова.
— Что? – изумился Руслан – Ты читаешь наши мысли?!
Кот, отрицая обвинение в телепатии, энергично замотал головой. Это выглядело немного комично.
— Нет. Не читать. Брать слова. Знать слова. Понимать слова. Но не знать мысли. Это плохо. Это мы не можем. Нельзя!
Руслан то ли нервно, то ли задумчиво облизнул губы:
— Как мы берём из Интернета информацию? Со страниц сайтов-энциклопедий. Но не переписку или чьи-то пароли. Если, конечно, делаем всё законно и не воруем. Да? Копируем просто.
Черныш некоторое время смотрел Руслану куда-то в область лба, потом согласно кивнул:
— Да. Не понимаю ещё, но понимаю, что как-то так. Чувствую.
Я поспешил уточнить насчёт «плохо началось».
— Вы попали бы сюда. – повторил Черныш – Но плохо. Стражи отвернулись бы от вас. Не помогали. Вы могли быстро сгинуть. В Почве много опасного. Везде.
— Какой почве? В земле здешней? – уточнил я?
— Какие стражи? – эхом отозвался Руслан.
— Стражи – это мы. – Лаконично ответил Черныш. – Потом. Пошли вниз. Она ждёт уже. Поговорим, когда больше пойму. Скопирую, как ты сказал.
Словно сговорившись, ни я ни Руслан почему-то не стали уточнять, кто же такая «Она». Наличие говорящего кота-переростка тоже в тот момент принялось как-то само собой.

Вот и выход из пещеры. Само собой, мы задержались, чтобы оценить открывшийся сверху вид – пещера располагалась примерно на той же высоте, что и соответствующее ей в нашем мире школьное окно. На уровне четвёртого этажа.
Зазеркалье встречало пасмурной и туманной погодой. Небо светло-пепельных тонов, то ли утреннее, то ли вечернее. Низко висящая пелена туч, скрывающая солнце, была какой-то монолитной. Как купол из светло-серой ваты. До горизонта, по всем обозримым направлениям, клубился густой грязно-серый туман. Ближе к нам в нём угадывались какие-то высокие контуры – то ли здания, то ли скалы. Чуть лучше было видно только строение напротив. Уж не дом ли из нашего мира это так здесь отображается? Что-то похожее на здание с улиц средневекового городка. Только тогда, по-моему, выше трёх этажей их не строили, здесь же было классические пять, если прикинуть высоту тумана. Остроконечная двускатная крыша, крытая тёмной черепицей свекольного цвета. На вершине крыши примостилось то ли низколетящее облако, то ли высоко забравшийся плотный сгусток тумана.
Деревянные рейки чётко разделяют дом на равные сегменты – бледно-серые квадраты шершавых оштукатуренных стен. Вдоль реек из стен выступают крупные кирпичи «классического» ржавого цвета. Окна, все до единого, наглухо закрыты плотными ставнями. Перед домом, полускрытые туманом, неподвижно застыли силуэты деревьев. Осень, похоже, в этом мире то ли ещё не наступила, то ли вообще отсутствует напрочь. Вот только листва здесь какая-то странная, цвета тёмной хвои.
Больше, собственно, ничего разглядеть не получалось. Туманная ширма добросовестно укрывала от нас декорации Зазеркалья. Только сейчас в голове завозилась-заворочалась запоздалая мысль о том, что мы вообще-то дышим. Не испытывая при этом никаких затруднений.
— Почва – коротко бросил Черныш – пошли вниз.
Я посмотрел под ноги. Прямо от выхода из пещеры начиналась лестница, ступеньки которой представляли собой большие плоские камни. Без какой-либо видимой опоры висящие в воздухе! Словно в какой-то компьютерной игрушке для детей. Вот только в играх подобные камушки обычно позволяли только шагнуть на них и сразу же прыгать на следующие, потому как тут же норовили рассыпаться в прах.
Руслан явно думал о том же, не спеша шагать на лишённые видимой опоры камушки. Черныш бодро запрыгал вниз, остановился примерно через три ступени и обернулся к нам:
— Пошли. Она ждёт. – Ни одного лишнего слова, однако.
Руслан осторожно шагнул на первую ступеньку. Потом, осмелев, подпрыгнул на ней и ободряющим тоном сообщил:
— Если меня держит, то твой бараний вес – тем более!
— Сам ты баран, только тяжёлый! – огрызнулся я и шагнул на плоский каменный кругляш.
Ступени лишь слегка проседали под моими шагами, но самую малость. Как кнопки на компьютерной мыши, разве что щелчков не было.
Мы начали спуск в клубящийся седой туман.


39. Заметки на полях доски. Катенька.

Катенька очень спешит. Ведь она опаздывает в школу! Проспала. Катенька бежит к пешеходному переходу, где зелёный человечек вот-вот начнёт мерцать и перескочит в верхнее, круглое окошко, став ярко-красным. Но она непременно успеет!

Катенька вчера легла спать ещё до одиннадцати. Как и положено хорошим, воспитанным девочкам в её возрасте. Приготовила уроки, посмотрела познавательную передачу, умылась. Спала, в общем-то, крепко и безмятежно, набираясь сил на новый учебный день. И всё равно – проспала.
Нет-нет, будильник в маленьком сотовом телефоне был поставлен с вечера, на нужное время. Просто Катенька отчего-то проснулась ровно за сорок минут до его звонка. Разве можно просто взять и отказаться от сорока минут утренней дремоты, самой сладкой и затягивающей обратно в сон? Вот так взять и выползти из-под одеяла, съёжиться от утренней прохлады. Когда нежная кожа вмиг покрывается мурашками, становясь похожей на шкурку от сала, которое так любит папа.
И что он нашёл в нём, в этом сале? Жирное, перчёное и всегда пересоленное. Ну его! Лучше подумать о чём-то более приятном. О шоколадном батончике, который дожидается её на полочке дверки холодильника. Аккуратно припрятанный под пакетиком с горчицей. Папа очень любит сало с горчицей, но по утрам его никогда не ест – не хочет «плохо дышать» на работе. Мама порой ворчит, что вот на неё с дочкой «плохо дышать» он ни капельки не боится.
Ну вот, опять про сало! Лучше думать про батончик. Катенька обожает батончики, пусть мама и ругается порой, что они вредные для её детских зубов и какие-то калорийные. Что такое «калорийные» Катенька понимает очень смутно. Зато точно знает про батончики одно – они вкусные.
Вчера мама отправила Катеньку в магазин за мелкими мандаринами. За целым килограммом. Мама их очень любит. Самой Катеньке они кажутся кисловатыми. Не то что шоколадные батончики!
Эти мелкие яркие мандаринки, похоже, любит в их районе не только мама. Катенька забирает последние, оставшиеся в деревянном ящике, стоящем на мутном стекле шкафа-витрины с замороженной рыбой. Все, до последней совсем махонькой мандаринки. Остался только выложенный плотной обёрточной бумагой серый квадрат пустого ящика, посреди которого прилёг отдохнуть тёмно-зелёный продолговатый листочек, проделавший пусть с далёких рощ юго-восточной Азии.
Ярко-красные циферки электронных весов показывают около восьмидесяти рублей. Продавщица, взяв сотенную купюру, начала жаловаться, что у неё совсем нет десяток. Вот все буквально на сдачу выгребла. Но может быть девочка возьмёт вместо них шоколадку?
Мама не разрешала Катеньке купить шоколадку. Но ведь это не Катенька попросила дать ей такой желанный батончик в шуршащей обёртке! Просто у продавщицы, такой же, как её мама взрослой серьёзной тёти, нет десяток на сдачу. И тётенька очень просит взять вместо них шоколадку. Не сама Катенька просит её об этом – совсем наоборот. Разве плохо – отказать в просьбе человеку, помочь ему?
Катенька положила мандарины в холодильник, а батончик аккуратно спрятала на полочке, в дверке. Под папиной горчицей. Потому что даже если папа вдруг обнаружит его там – он ничегошеньки не скажет. Папа добрый. Поэтому батончик непременно лежит сейчас там, на том же самом месте.
Но даже его дразнящая сладость не выманит сейчас из кровати. Она только прикроет глаза. На минутку-другую. И чего было просыпаться? Может, приснилось что-то? Но Катенька совсем не помнит сна. Какие-то смутные образы. Маленькое мысленное усилие, и образы начинают обретать некоторую чёткость. Она спешит в школу, торопится на урок. Перебегает улицу по пешеходному переходу. Только переход почему-то весь засыпан еловыми веточками. Веточки мягко пружинят под ногами. Белые полоски перехода прочные и надёжные. Серых нет. Вместо них сквозь частокол белых прямоугольников проглядывает ночное звёздное небо. Веточки лежат краями на белых полосках, прикрывая звёздную черноту.
К чему бы это? Новый год давно уже прошёл. По небу вообще ходить нельзя, только в мультиках. Ну или если оно нарисованное, как на её коврике. На уроки Катенька не опоздает – она наоборот, проснулась даже раньше, чем нужно. Можно ещё понежиться в тёплой постели. А телефон, с его громким будильником – под подушку. Она и там его услышит, ведь она же совсем не собирается спать, только полежит…

…В квартире совсем тихо. Мама и папа уходят на работу рано – чтобы успеть на такой удобный для них прямой автобусный рейс. Катенька в это время может ещё спокойно поспать. Почти полчаса. Это и стало когда-то последним доводом в пользу того, чтобы папа всё-таки купил в салоне связи такой желанный мобильник.
За окнами светает. Рано как-то светает. Или… Так и есть! Будильник, наверное, честно надрывался под подушкой. Но утренние сны – они такие сладкие. На маленьком экране телефона четыре цифры без слов сообщают о том, что до уроков менее получаса.
Катенька пулей вылетает из тёплой постели. Нашаривает ногами стоящие на прикроватном коврике тапочки. Тёмно-синий прямоугольник коврика разрисован золотистыми звёздами. Маленький кусочек ночного неба. Что нужно делать, если идешь по звёздам? Не знаете? Не смотреть вниз! Эту загадку Катенька придумала сама, совсем недавно. Благодаря коврику. Смотреть вниз, впрочем, нужды нет. Тапочки там, где Катенька аккуратно поставила их вечером. Ноги сами справляются с их поиском. Теперь можно смело ступать на холодный линолеум.
Она успеет! Она непременно успеет. И даже попьёт чаю. С шоколадным батончиком. Школа совсем рядом, в двух шагах. Точнее – в двух домах. Она непременно успеет. Пусть надо умыться, причесаться, одеть отглаженное платье, висящее на плечиках, на дверке шкафа. Катенька всё успеет.
Она вовсе не неряха и не относится небрежно к своей внешности. Просто не научилась ещё тратить долгие часы единственной, бесценной и неповторимой жизни на долгие прихорашивания перед зеркалом. Она только начинает постигать эту сложную, древнюю как мир науку женского кокетства в свои одиннадцать с небольшим лет.

Часы на кухне показывают, что до уроков ещё больше двадцати минут. Можно, конечно, быстренько достать сделанный мамой омлет из микроволновки и налить в стакан остывший вчерашний компот из стоящего на столе графина. Но ведь электрочайник вскипит буквально за минуточку. Даже если Катенька опоздает на пару минут – она ведь никогда, совсем никогда в жизни не опаздывала на уроки. Разве Маргарита Сергеевна будет её сильно ругать за один-единственный раз?
Катенька пару мгновений колеблется, размышляя над дилеммой и смешно морща высокий чистый лобик. Потом решительно нажимает кнопку электрочайника, вытаскивает из микроволновки прозрачную кастрюльку с омлетом, разворачивается к столу. Тарелка ни к чему – посуду мыть точно времени нет, омлет можно поесть прямо из кастрюли.
Чайник выключился. К тому моменту от омлета остались одни крошки. Мама ругается, если Катенька быстро ест. Говорит, что нельзя глотать, как утка. Но сейчас её рядом нет.
Чашка чая и батончик. Это стоит пары минут опоздания и ма-а-аленького замечания от Маргариты Сергеевны.
Частички орехов, вперемешку с карамелью, застревают среди зубов. Таких редких, что Катенька стесняется улыбаться на фотографиях. Зубчатые края обёртки прекрасно подходят для того, чтобы выковырять вредные частички, застрявшие между зубами. Выковырять и проглотить, слегка размазав языком по нёбу, чтобы ощутить крохотную сладость этих крохотных кусочков. Саму обёртку надо бросить в ведро. Но при этом лучше её спрятать – вдруг мама заметит?
Банка из-под сладкой кукурузы (вчера мама захотела сделать салат) – самое подходящее место. Катенька осторожно тянет за крышку кончиками пальцев. Она знает, что об острый зазубренный край можно легко порезаться. В банке уже тесно и без её обёртки. Две смятых пачки из-под сигарет, целлофановый пакет, жирный от сала. Папа всегда старается не класть в ведро пустые банки, не наполнив их предварительно чем-то ещё. Чем дольше наполняется ведро, тем реже приходится его выносить, говорит он. Ну и ладно. Она выкинет обёртку в урну около школьного крыльца. Не останавливаясь, на ходу. Пока же пусть та полежит на полочке в прихожей, рядом с её связкой ключей. Теперь можно быстренько умыться и собираться в школу.
Вроде бы всё было сделано быстро. Очень быстро. Но если верить часам – до урока каких-то четыре минутки. Четыре минутки и два дома. Плюс переход через дорогу. Она, может быть, даже вообще не опоздает. Надо лишь быстро добежать. Это совсем даже не задача для резвых детских ног.

Первым уроком согласно расписанию, висящему на первом этаже школы номер один, стоит рисование. До звонка чуть больше одной минуты. Большая часть класса уже достала лёгкие картонные коробочки. Сегодня рисуем карандашами – предупредила их Маргарита Сергеевна.
Лёгкий нажим синего карандаша – это утреннее небо, начавшее уже приобретать свой дневной, бирюзовый оттенок. Мягкие, широкие завитки жёлтого – лёгкие, воздушные пёрышки облачков, подсвеченные золотом солнца. Проходящую под окнами школы дорогу можно заштриховать простым карандашом. Потом растереть штрихи кусочком бумаги, тогда получится самый настоящий асфальт. Серый и шершавый. Надо только не зарисовывать прямоугольники пешеходного перехода. Или аккуратно подчистить их ластиком.
Дома тоже серые. Как и большинство машин, замерших у перехода. В маленьком Тихом теперь тоже бывают свои пробки. Только маленькие. Почти напротив школы – бывший сквозной проезд. Начало главной городской улицы. От гостиницы, мимо рынка и до Дворца культуры. Этот её кусочек теперь превращён в пешеходную зону, чтобы у провинциального городка появилась своя достопримечательность. Водители теперь вынуждены объезжать этот участок по одной из параллельных улиц. Ставший теперь трёхсторонним перекрёсток возле школы – место, где потоки с обеих параллельных улиц возвращаются на центральную городскую магистраль. Возвращаются долго и с частыми остановками у светофоров. Маленькие пробки маленького городка, маленькая нервотрёпка в начале рабочего дня. Но это для взрослых людей за рулём. Дети спокойно готовятся к уроку рисования. Счастливчики, сидящие на первом ряду, глазеют в окна на утреннюю городскую суету.
В одеждах прохожих тоже много его – серого, практичного, немаркого цвета. Ритуального цвета деловой раскраски племени «человек городской, трудоустроенный». Поэтому цветные карандаши могут пока полежать в коробочках. Достаточно будет и неброских штришков простого карандаша.

Яркий синий «Ланд-Краузер» возвышается над простыми легковушками, как воплощённое торжество Цвета над Серостью. Цвета, существующего, наверное, только в дикой природе, далеко от строгих серых квадратов городских микрорайонов. Цвета синевы воды на глубине вымоины холодного озера, в которое низвергается могучий ревущий водопад. Могучий и ревущий, как мотор джипа, штурмующего крутой горный склон.
Ярко-синий джип, созданный покорять, швырять под свои широкие колёса нетореные километры дикой природы. Задыхающийся в расчерченном пространстве запруженных транспортом городских улиц. Как могучий горный водопад, втиснутый в ржавую трубу водопровода.
Водитель, средних лет мужчина по имени Олег, кожей чувствует мощь и нетерпение своего стального коня. Прошли уже первые утренние часы пробудившегося городка, когда потоки автобусов и машин спешат, развозя проснувшихся горожан к рабочим местам, учебным партам, аудиториям колледжей и вузов. На дорогах ощутимо свободнее, чем ещё какой-то час назад. С восточной окраины города, где стоит уютный коттедж Олега, и практически до приближающегося центра города он уже не раз разгонял своё ярко-синее сокровище до приличной скорости. Помехой хорошей езде с ветерком служили разве что понатыканные чуть ли не на каждом шагу светофоры. Город – за полчаса из конца в конец пересечь можно, а светофоров уже, небось, как в миллионном мегаполисе! Вот ещё один, перед самым центром, пялиться на Олега круглым стеклянным глазом, налитым запрещающей краснотой. О, нет, подмигнул. Значит сейчас требующая непременной остановки (как они бесят, эти мелкие задержки!) краснота сменится желанной зеленью разрешающего сигнала. Лети, мой верный мустанг! Мы проскочим этот долбанный перекрёсток перед долбанной пешеходной зоной на всех парах!
Джип мчится к перекрёстку. Ярко-синий, как коврик у Катенькиной кровати. Блестящий. В его полированных боках и тонированных стёклах отражается сияние вывесок, непотушенных ещё светильников в окнах. Огоньки стремительно проносятся по зеркальной поверхности, будто падающие звёзды.
Чтобы добавить этот джип на картинку, наверное, придётся нарушить слегка условия урока и достать из кармашка портфеля новенький синий фломастер. Уверенными, широкими линиями закрасить контур могучей машины, оставив в нужных местах незакрашенные точки – так лучше всего можно передать матовый блеск его роскошной полированной поверхности.

Катенька знает, что на красный свет бежать нельзя. Но на «мигающий» зелёный, если очень быстро, то можно. Маленькие ножки бодро топочут по зебре пешеходного перехода. Рюкзачок с учебниками легонько колотит по спине, в такт шагам. Словно рука большого сильного друга, силящегося догнать тебя, остановить. Постой, подожди, не спеши! Но Катенька очень спешит. Зажатая в кулаке обёртка от батончика предательски выскальзывает где-то по середине перехода. Летит обратно, в сторону дома. А из-за угла вылетает огромный ярко-синий джип. Водитель громко сигналит.

Олег сразу заметил задержавшегося пешехода. Маленькую девочку, лет десяти-двенадцати. Она почти уже добежала до тротуара. Олег резко давит на клаксон, но в какие-то доли секунды успевает понять, что машина едет слишком быстро и ребёнок всё равно сейчас окажется под колёсами. Руки, кажется, сами мгновенно принимают верное решение. Олег резко заворачивает влево, на встречную полосу. О возможном лобовом столкновении думать некогда – надо спасать ребёнка! Но кто бы мог предположить, что ребёнок тоже рванёт влево?! И это когда до спасительной пешеходной дорожки оставалась буквально пара шагов…

Катенька слышит сигнал вылетающей из-за угла машины и пугается. Просто панически. Она сделала неправильно, она побежала почти что на красный свет. Дяденька за рулём громко сигналит, как будто ругается на неё! Паника прокатывается через Катеньку взрывной волной. Вот сидел маленький человечек за пультом управления собственным телом, где-то сразу за широко распахнутыми глазами – и нет его. Словно вынесло из пилотского кресла, швырнуло куда-то, к правому виску. Превратив из водителя в бессильного, обездвиженного шоком наблюдателя. Тело же, без руля и ветрил, действует сейчас на некоем подобии автопилота. Только «автопилоту» этому всего лишь одиннадцать с небольшим.

Если бы Катеньку потом спросили, почему она развернулась и побежала назад, вряд ли бы она смогла подобрать точный ответ. Стремление исправить, отменить её «противозаконный» забег через дорогу? Вернуться назад, на исходную позицию, как будто никто ничего и не нарушал? Инстинктивное желание убраться с пути многотонной машины? А может, попытка догнать и схватить ускользнувшую обёртку? Ведь бросать мусор на улицах, это тоже неправильно, противозаконно. А Катенька очень воспитанная девочка.
Но спросить её об этом смог бы разве что кто-нибудь из медиумов из известного телешоу. Если не врут они, медиумы эти медийные.

Визг тормозов. Глухой удар детского тела об капот. Катенька взлетает в воздух и в этом временном состоянии невесомости впечатывается в лобовое стекло автобуса. Водитель автобуса тоже вывернул на встречную полосу, стараясь избежать столкновения с массивным джипом. В салоне люди, и их надо спасать.
Но вряд ли что-то спасёт маленькую девочку одиннадцати с небольшим лет. Отлетев от прочного огромного стекла автобуса она резко приземляется на низкую, узкую решётку заборчика, отгораживающего пешеходную дорожку от трассы. Практически прямо сверху. В данном случае узкая решётка забора подобна ножу гильотины. Странной, неправильной гильотины, падающей на жертву снизу вверх, вопреки всем законам физики.

Сломанной куклой Катенька повисает на заборчике. В это время джип и автобус, влетают друг в друга. Почти по касательной, но только почти. Сцепляются, как задиры-хоккеисты в принципиальном матче. Сила удара разворачивает обе машины почти перпендикулярно разделительной полосе. Скрежет сминаемого металла. Звон и хруст битого стекла. Испуганные крики пассажиров.
Над всем этим кружит, подхваченная завихрениями воздуха, блестящая обёртка от шоколадного батончика. Чёрная, как маленькая птица ; вестница беды, спешащая к месту трагедии. Мятая и ещё чуть влажная от сжимавшей её потной детской ладошки.

Алая кровь, медленно растекающаяся по серым и белым полоскам пешеходного перехода. Тут понадобится залежавшийся на дне коробочки красный карандаш. Осторожный, но уверенный нажим. Только придётся слегка послюнявить кончик, для придания яркого, «влажного» оттенка.

Катенька не понимает, что происходит с ней. Она рванулась с перехода прямо в класс. Каким-то волшебным образом оказавшись прямо на подоконнике окна на четвёртом этаже. Одноклассники буквально прилипли к стёклам, заворожено наблюдая за происходящим внизу, на улице. Маргарита Сергеевна, бледная как мел (никакой штриховки, только обозначить тонкими линиями контуры лица и руки, закрывающие разинутый в немом крике рот).
Её, Катеньки, парта. Первая во втором ряду. Пустая. Катенька рванулась в класс, но что-то не пустило её. Стекло? Но ведь нет никакого стекла. И за окном, почему-то, уже не классная комната. Там – тёмно-синее ночное небо и звёзды. Чтобы идти по звёздам, главное – не смотреть вниз. Но они повсюду, бескрайняя звёздная бездна, в которой нет ни верха, ни низа. Поэтому шагать туда страшно. Страшно вообще спуститься вниз, в любую сторону. Ведь это – четвёртый этаж. И Катенька пока остаётся на подоконнике…



40. Руслан. Маленькая привратница.

Висящие вот так вот в пустоте каменные ступени пугали своей кажущейся ненадёжностью. Но только до того момента, как ты на них ступишь. Под ногами они самую малость проседали, но в целом сразу создалось ощущение, что ступени эти довольно надёжны и обстоятельны, несмотря пребывание в подвешенном состоянии.
Зато применительно к собственному состоянию я сейчас вряд ли смог бы подобрать подобные эпитеты. То, что люди обычно ассоциируют у себя с крышей, когда говорят, что она, несчастная, куда-то там поехала – у меня сейчас стремительно выходило на околоземную орбиту. Говорящие коты, левитирующие ступени, средневековые дома и  непроглядный туман от неба до земли. И это только начало, как говорится!
Хотя с непроглядным я ошибался. Как ни странно внизу, в тумане, видимость была совсем не нулевой. Словно кто-то волшебным образом раздвинул её пределы. Как человек, выросший у моря, я ожидал, что мы окажемся в самом настоящем «ни зги не видно» тумане, в котором придётся брести чуть ли не на ощупь. Однако ж, какие-то контуры начали проступать, стоило шагнуть на землю с нижней ступеньки.
Деревья в этом мире оказались обычными и необычными одновременно. Не бывает у нас, в обыденном измерении повседневности таких вот деревьев. Преувеличенно могучих и толстоствольных, или раскидистых, или могучих, толстоствольных и раскидистых одновременно. С грубым, чётким рисунком коры, равномерным расположением широких, чётких чёрных вкраплений на белом – это я о берёзах. С тёмно-зелёной листвой, цвет которой более подходит для сумрачного ельника. На картинах у художников-романтиков, мистиков каких-нибудь бывают такие роскошные деревья. В жизни – нет. По крайней мере, не все поголовно, если можно так выразиться применительно к представителям хвойных и лиственных.

Черныш одним прыжком оказался на могучей ветви местного необъятного тополя. Только что шёл впереди нас, и вдруг словно молниеносно перетёк, как ртуть – и уже лежит себе на широкой ветке, созерцая нас с высоты.
— Ну вот и Чеширский кот! – пробормотал я. Слава только вздохнул где-то за спиной. Опять ты, дескать, со своим Кэрроллом!
— Черныш, так… – начал было я, но кот пресёк все расспросы, совсем по-человечески прижав лапу к своему рту, дескать, тс-с-с!
— Потом! Она пришла. Познакомитесь, говорите. Я возьму больше слов. Потом поговорим. – Сообщил сверху кот.
Я чуть было не ляпнул, кто же, собственно, «она», но тут заметил, что нас под деревом уже трое. Я, Славка и маленькая девочка лет двенадцати. То ли она тихонько вышла из-за дерева, то ли просто соткалась из местного туманного воздуха –я, честно говоря, и не заметил. Думаю, второй вариант в этом мире представляется не менее реальным, чем первый.
Высокий чистый лобик, широко распахнутые голубые глаза-глазищи, длинные русые волосы убраны в причёску конский хвост. Розовая куртка-ветровка, длинная строгая юбка. 
Девочка, как девочка. сотни таких ежедневно садятся за парты в городских школах. В классах пятых-шестых, максимум – в седьмых. Ну разве что посимпатичнее среднестатистического большинства, должна лет через пять-шесть вырасти в настоящую красавицу. Упс! Судя по тому, что она находится здесь – ни в кого бедняге уже не вырасти… 
— Здравствуйте, ребята! Я – Катенька. – представилась обитательница Зазеркалья чистым и грустным детским голосом. Смешно наморщила нос, словно принюхиваясь, удивлённо вскинула тонкие брови и сообщила нам:
— Вы – живые! От вас пахнет жизнью.
Сразу вспомнилось из детской сказки: «человечьим духом пахнет!» Только там их говорила страшная Баба Яга, а никак не маленькая девочка.
— Да, живые – просто ответил я – прошли через окно в первой школе и оказались здесь.
Катенька недоверчиво переводила взгляд с меня на Славика  и обратно.
— Живые. Оттуда. Здесь. А я… ; и замолчала, уставившись в землю.
Слава кивнул головой в сторону левитирующей лестницы:
— Это ведь тебе венок, там, на заборе у школы? 
Катенька печально кивнула:
— Да. Это мама и папа. Я чувствую их. Даже слышу немного. Им было очень плохо, когда я… ушла сюда. До сих пор плохо. Они никак не привыкнут к этому. Они постоянно думают обо мне. Поэтому я здесь.
Сложив в уме «а» и «б», что называется, я спросил:
— По той же причине здесь и ворота между мирами, да? Они как бы завязаны на тебя.
— Как-то так. – Снова кивнула Катенька – Наверное. Я точно не знаю, если честно. Не знала, что сюда вообще можно придти людям… оттуда. Ведь стена. Вы первые, кто вот так пришёл сюда.
Девочка горестно вздохнула:
— Вот только я не могу пройти туда. Никак.
И заплакала. Совсем по человечески. Если это и призрак, то не ощущал я никакого леденящего дыхания, потустороннего холода, замогильного ужаса и прочей лабуды. Девочка, как девочка. Очень грустная и несчастная.
Я осторожно погладил Катеньку по спине. Просто ребёнок. Пальцы не прошли сквозь призрачную плоть – обычная детская спина, содрогающаяся от рыданий. Ну, может, холодноватая слегка. Так ведь и не май месяц. Может, это просто куртка такая холодная?
С другой стороны присел Славка, так же осторожно взял Катеньку за руку. Бросил быстрый взгляд на меня. Неужели и ладонь девочки холодна, как лёд?
— Простите. Сейчас успокоюсь. – Всхлипнула Катенька.
¬— За что простить-то? – с деланным недоумением спросил друг – Может это нам прощения просить надо? Вломились тут без спросу, понимаешь, кота здоровенного с собой приволокли.
— Кота? – недоверчиво переспросила Катенька.
— Так вон он – я указал вверх, где на разлапистой ветке умостился Черныш.
Кот тут же, как по команде, спрыгнул-перетёк вниз, мягко отёр меня в сторону и потёрся лобастой мордой об Катенькино плечо, громко урча.
— Киса! – восхищённо выдохнула девочка, вмиг забыв о слезах – Можно погладить?
— Да, можно – проговорил-проурчал Черныш.
— Редко вы здесь бываете. – грустно сказала Катенька, обращаясь к коту. Тот только молча выгнулся, подлаживаясь мохнатой головой под движения детской ладошки.
Мы со Славиком переглянулись. Несмотря на обилие вопросов, теснившихся в голове, кажется, сейчас уместнее всего было бы немного помолчать. Что мы, собственно, и сделали.




41. Вячеслав. Явление Злюки.

Кот подействовал на Катеньку просто волшебным образом. Девочка успокоилась и сама предложила нам задать вопросы. Предупредив только, что она знает не так уж и много.
Задавала вопросы и сама Катенька. Например, про родную школу, в которой стало непонятно пусто, ведь до каникул ещё оставалось много времени. Пришлось рассказать ей, что школа давно уже предназначена под снос.
Где-то на краю сознания тогда ещё мелькнула мысль: интересно, а не связан ли так надолго затянувшийся снос здания с наличием этого самого «окна-между-мирами»? Словно некие эманации потустороннего мира отводят пока внимание от этого вопроса. Хотя здесь всё-таки, как мне кажется, не меньше роль самых обыденных причин – от привычного отечественного разгильдяйства до всяких «подковёрных» мотивов борьбы за выгоднейший кусок земли в самом центре.
Мы не были знакомы с её родителями, поэтому могли рассказать только про городские новости. Впрочем, некоторые из них для Катеньки оказались вовсе не новостями. Информация по какой-то одной ей ведомой логике просачивалась из нашего мира в этот, и что-то девочка знала куда лучше нас, живущих под Солнцем. Но в каких-то вопросах оказалась  на удивление несведущей.

Наша беседа в режиме своеобразной взаимной викторины продолжалась минут пятнадцать. Катенька лишний раз подтвердила мои вчерашние опасения о том, что этот мир может быть очень опасным. Как говорил Руся, мысли нематериальны, но материальны. Потому появлялось тут порой такое! Девочка, правда, никогда не уходила далеко от портала, но даже туман не мешал разглядеть порой самых настоящих монстров.
Но их существование было кратковременным. Как, видимо, у породивших эти образы мыслей или сновидений – другого объяснения я пока подобрать не мог.
Куда более живучими, агрессивными и опасными, как оказалось, могли быть наши собратья. Из числа, скажем так, недавно покинувших тварный мир. Очень скоро мы в этом убедились на собственной шкуре.   

Что-то не стыковалось в нашем разговоре с Катенькой. Я бы сказал, не укладывалось во временные рамки. Объяснение этому могло быть только одно – иной ход времени, если даже не его отсутствие в привычном для нас контексте. Я хотел уже задать наводящий вопрос на эту тему, но тут нас отвлекла картинка, появившаяся прямо на стене плотного тумана – будто кто-то включил за нашими спинами мощный кинопроектор. На импровизированном «экране» появилась всё та же доска с партией в реверси. Только вид был откуда-то сверху, так порой демонстрируют в новостях позиции из партий на шахматных соревнованиях. И тут, заняв почти весь экран, неожиданно появилось изображение шашки, сначала белой стороной к нам. На поверхности фигуры мы различили чётко вытисненное изображение кота, в нём без труда угадывался наш знакомый – Черныш. Шашка как бы падала, удаляясь от нас и переворачивалась в полёте. Оборот – и мы увидели серую сторону, с рисунком лежащего, мёртвого кота. Лично я разглядел в рисунке барельефа даже оскаленные в предсмертной гримасе зубки. Ещё оборот – живой кот на белом фоне. Ещё оборот…
— Наш местный кот Шредингера! – усмехнулся Руслан.
Шашка ожидаемо приземлилась белой стороной, благодаря чему перевернулись соседние, оказавшиеся между другими белыми фигурками. Что ж, аналогия ясна – сохранив жизнь котику, Руся склонил чашу весов на сторону света. Вот только ход теперь, по правилам, за противоположной стороной…
   
Я поёжился, как будто неожиданно оказался на сквозняке. Подождите, сквозняк-то самый настоящий!
В потусторонней реальности ветра не было вообще. По крайней мере, пока, за всё время нашего присутствия. Поэтому внезапно налетевший леденящий порыв сразу заставил нас насторожиться. Черныш вскинулся, глаза превратились в два ярко-жёлтых блюдца, шерсть встала дыбом. Распушившийся хвост более подошёл бы не коту, а какому-нибудь еноту. Кот оскалился и громко зашипел.
— Злюка! – ахнула Катенька.

Прямо из середины проецируемой на туман доски вырвался тёмно-серый силуэт, отдалённо напоминающий человеческую фигуру. Только два бледных глаза светились гнилостным болотным светом на подобии лица и круглая дыра распахнутого под ними рта являла миру угольно-чёрный мрак. Вытянутые руки силуэта извивались, как рассерженные змеи, удлинённые призрачные пальцы шевелились, подобно толстым серым червям с отрубленными головами. Тень рванулась было к Чернышу и тут же отпрянула, тонко и пронзительно завизжав. Кот в ответ завопил дурным голосом и рубанул воздух перед собой могучей лапой с растопыренными длинными когтями.
Руслан стоял, широко расставив ноги и крепко вцепившись обеими руками в топорище. По лезвию пробежал невесть откуда взявшийся золотистый блик. Вот оно как! Тень сделала лёгкое полудвижение в сторону Руси и тут же откачнулась назад, блик полыхнул ещё ярче. Тень коротко, тоскливо взвыла и повернула круглую башку с гнилостно светящимися бельмами в мою сторону. Срань носорожья! Я судорожно перезарядил шотган и резким движением вскинул ствол. Тень резко дёрнулась ко мне.
БА-БАХ!!! Отдача подбросила ствол, направив его куда-то в небо, но я не промазал! Огромная сквозная дыра с рваными краями в туловище силуэта обозначила место попадания. Серый призрак завизжал противным, «бабьим» голосом что-то вроде:
— Стрелять в женщину, ****ь?! Скотина!!! – и, налетев, облепил меня, как может облепить тело сохнущая на верёвке простыня, пав на тебя под резким порывом ветра.
На меня потоком обрушились чужие мысли и воспоминания…
 
…Холманских Светлана Григорьевна, пятидесяти четырёх лет. Была убита этой ночью, сожителем.
Нигде не работающая, получавшая пенсию по инвалидности. Жила на одной из городских окраин, квартира досталась от матери. До этого долго проживала там с ней. Рано вышла замуж, быстро развелась. Муженёк оказался слабоват в интимном смысле и не вынес её постоянных издёвок по поводу своей несостоятельности. Получил штамп о разводе и удрал куда-то на Урал, поднимать родное танкостроение. Об этом любила, как бы невзначай, сообщать бывшая свекровь, жившая по соседству. Игорёк, как она нежно называла своего сыночка, пошёл там в гору и даже дослужился до начальника цеха. Видимо, расходуя весь нерастраченный пыл исключительно на карьеру. Хотя вроде как даже парой сыновей обзавёлся, но тут небось сосед какой поспособствовал – не сам же её бывший муженёк никчёмный сподобился, честное слово!
Жизнь самой Светланы Григорьевны тем временем тихо покатилась вниз. Наслаждение обретённой свободой, новыми партнёрами, сменявшими друг друга всё чаще, алкоголем, и –     перманентная грызня с матерью на этой почве, вот что стало ступеньками её лестницы на дно.
Матери не стало три года назад. После этого жизнь понеслась, как телега с горы да ещё и по ухабам. Пьяные загулы потянулись нескончаемой чередой. Пропила мебель, вещи и даже унитаз. Очередной «мил дружок» сожительствовал с ней, сильно постаревшей и огрузневшей, исключительно ради дармовой двухкомнатной жилплощади. Отсидевший за кражу, перебивавшийся случайными заработками, он фактически сидел на шее у поистаскавшейся сожительницы. Редкий секс случался только по пьяни и то он занимался им через силу, практически не скрывая своего отвращения.
Очередная беспробудная пьянка закончилась скандалом. Причина банальна – кому идти за бутылкой. Сожитель, Саша, попытался выпроводить за новой дозой «пойла» хозяйку, на основании того, что он вообще-то мужик и бабе полагается его всячески ублажать и слушаться.
Роковой стала ответная, сдобренная отборным матом язвительная реплика Холманских о том, что она-де готова была бы и на другой конец города сбегать, будь он хоть чуточку похож на мужика, хоть где-нибудь.
В приступе слепой, пьяной ярости Саша схватил со стола сковородку с остатками кое-как прожаренной на маргарине картошки и со всей силы заехал ей по голове хозяйки жилья. Потом ещё раз, ещё и ещё, превращая макушку сожительницы в кровавое месиво из осколков костей, жирных кусочков картошки и спутанных, немытых волос. Какой из ударов оказался смертельным – в том, наверное, не разберутся потом даже эксперты…

Говорят, перед человеком в последние мгновения пролетает перед глазами вся его жизнь. В ту минуту перед моим мысленным взором пролетела-просвистела жизнь чужая, гадкая,  бестолковая и беспросветная. Как будто вставили шланг в ухо и прогнали через голову мутный, зловонный поток помоев.
Я судорожно дёрнул правой рукой. Оказалось, что зажатый в ней шотган как раз вошёл в им же проделанную рану – тень словно бы напоролась на ствол. Я резко опустил ствол вниз, как бы расширяя дыру, разрывая призрака на две половины.
Тень, ещё вчера бывшая Светланой Григорьевной, истерично завизжала и быстро сползла с меня куда-то вверх, устремляясь ввысь. Оказалось, что вокруг меня уже вовсю вытанцовывает Руся, высматривая, куда бы шарахнуть своим Бердышом и при этом не повредить мне. Неожиданно лезвие топора просвистело прямо над головой. Видимо, выпад друга был удачным – призрак злобно взвыл, осыпая нас сверху потоком отборной брани. Как настоящий заправский ковбой, я вскинул ствол ружья вертикально вверх и нажал на спуск.
БА-БАХ!!! Сверху яростно завизжали. Черныш, поджав уши, припал к земле, возбуждённо виляя всем телом и готовясь к броску, но под пули и топор благоразумно не бросался.
Катенька во время нашей короткой стычки успела отбежать к парящим ступенькам и уже стояла где-то посередине летающей лестницы. Тень убиенной алкоголички неожиданно оставила попытки напасть на нас и прянула в сторону маячившего вверху крутой скалы (вот ты как выглядишь тут, заброшенная первая школа!) входа в пещеру.
Катенька вскинула руки на уровне плеч, раскрытыми ладонями в сторону Тени и начала как бы наносить «отстраняющие» удары по воздуху – так дети бьют по водной глади, резвясь во время купания. Однако же, Тень с каждым из этих эфемерных ударов ощутимо отбрасывало назад. Получив с дюжину таких вот «оплеух на расстоянии», Тень отлетела к деревьям и тут мы с Русланом стали свидетелями ещё одного чуда потустороннего мира. Дерево, похожее на исполинский тополь, резко прянуло в сторону тени, согнувшись, как от сильного ветра, и наотмашь заехало ветками по парящему в воздухе призрачному силуэту. Тень тоскливо завыла и поползла обратно в туман, оставляя за собой мелкий шлейф, как будто распадаясь на ходу. Вдруг вой резко оборвался – тень замерла в воздухе, бешено дёргаясь, пытаясь сдвинуться вперёд. Потом создание, бывшее ещё вчера Светланой Григорьевной, дико завизжало. Нечто, удерживающее её, словно бы начало втягивать в себя распадающийся призрак. Такое ощущение, что к бесплотной Злюке, примерно посередине и снизу подвели трубу мощного пылесоса, и теперь труба эта неумолимо всасывала в себя эфемерное существо, постепенно исчезавшее из этого уровня реальности куда-то в иной, более жуткий.
— ТЫ ЖЕ ОБЕЩА-А-А-АЛ!!! – отчаянно заголосила тварь и окончательно исчезла. Серая завеса тумана лишь слегка колыхалась своей рыхлой плотью, на первый взгляд такая же, как и была – никакого намёка, что где-то тут была на дыра-пылесос в другую реальность. Катенька медленно сошла вниз по ступеням.

Руслан потряс в воздухе топором и издал дикий торжествующий клич. Понимаю, у меня сейчас тоже адреналин в крови бушует, как газ в основательно растрясённом шампанском. Но я-то – журналист, мне привычно и во время самого азартного матча, и после горячей дискуссии быстренько остужать свою голову. Чтобы чётко формулировать и задавать вопросы. Которых ныне только прибавилось. Особенно после прощальных выкриков твари. Вкратце изложив всем информацию о личности призрака, я начал с самых простых:
— Что такое «Злюка»? Ты знала её раньше? 
Катенька отрицательно помотала головой:
— Нет. Они разные. Злюками я сама их назвала. Это когда умирают злые и глупые люди. Или ненормальные и злые. Но не реже и те, кто прожил плохую жизнь. Они не помнят имя своё…
Вот так-так! Я уже открыл было рот, но тут Черныш, видимо основательно уже «накачавший» из наших мозгов словарного запаса, вставил свою реплику:
— Я бы даже сказал, жизнь никчёмную, как безмозглый слизняк под камнем.
— Да-да! – согласилась Катенька – Они после смерти даже на людей толком не похожи. Такие вот серые злобные тени.
— Похоже, выражение «утратить человеческий облик» имеет гораздо более глубокий смысл – пробормотал сбоку Руслан.
— Они злые и тоскливые какие-то. Не могут никак успокоиться. Не помнят себя. Прилетают иногда сюда, к проходу, словно тянет их – продолжала тем временем Катенька. – Но они какие-то… Как едва-едва склеенные. Или как будто песком набиты, но сами с дырочкой, и песок этот из них сыпется, а они словно сдуваются. Тают постепенно. Ещё они почему-то могут иногда как бы просачиваться и в живой мир. Они эти, неупокоенные – вспомнила девочка
— Призраки, привидения, «барабашки», полтергейст всяческий ; наконец, взял я слово – зато я сейчас очень даже узнал имя её. Равно как и судьбу, вкратце, блин!
Заинтересованный Руслан потребовал подробностей. Все молча выслушали мой краткий пересказ.
— Несут в себе, а сами не помнят. Бедные – вздохнула Катенька. Раньше никогда не было чтобы они тут нападали, к воротам рвались – озадаченно добавила Катенька – Сунутся сюда, я словно просыпаюсь. Отгоню их. Они сразу улетают прочь. Или уползают. Только плачут, тоскливо так. Жалко их.
— Сами бы себя иногда жалели, когда жизнь единственную на дерьмо перерабатывали! – скривился Руся.
— Тебе кто-то сказал отгонять их? – спросил меж тем я.
Катенька снова энергично замотала головой:
— Нет. Я просто знаю, что нельзя им туда. Нельзя и всё. Откуда-то знаю, но не знаю – откуда.
— Но ведь неупокоенными бывают и хорошие люди. Кого убили например, особенно если мучительная смерть была или внезапная – то ли сообщил, то ли спросил Руслан ; ну если верить тому, что говорит мифология о всяких там призраках.
— Бывают – грустно согласилась Катенька – когда они не могут никак принять свою смерть. Или их смерть не могут принять, как у меня. Они тоже как бы застревают тут, в Почве. Но сохраняют свой облик. Помнят себя.
— Значит ты хороший человек – сделал девочке комплимент Руслан, благоразумно опустив слово «была».
— Спасибо – прошептала Катя.
Я задумчиво поскрёб небритый с четверга подбородок:
— Так, что мы имеем? Ты словно бы застряла в этом мире, потому что родители очень сильно любят тебя и думают о тебе...
Катенька легонько кивнула головой. Я продолжал:
— Из-за того же, собственно, и появились эти ворота. Ты как бы завязана на них, они – на тебя. Ты стала в некотором роде их хранительницей, пусть никогда в жизни и не просила ни о чём подобном.
Катенька ещё раз тихонько кивнула. Совсем печально так.
— И последнее, – сказал я – стоило нам появиться, как сразу же здесь нарисовалась эта тварь. Раньше ведь ничего подобного не было, верно?
— Верно – согласилась Катенька.
В разговор вклинился Руся:
— Вот тебе и насчёт «под колпаком», дружище. Стоило нам только нос высунуть! Жаль, что это была пьянь мелкая. Я уж в первый момент подумал, что это Серый Владыка. Не ему ли она орала под конец, кстати?
Катенька и Черныш быстро переглянулись:
— Что вы знаете о нём? – озабоченно спросил кот.
Руся вкратце пересказал историю нашего короткого знакомства с Васей-с-теплотрассы.   
— А что знаете о нём вы? – закончил спич Руслан.
— Ничего. Честно. – ответила Катенька. –  Но как будто что-то знакомое. Ах, да! Я же видела того Васю, о котором вы говорите. Он… Он просто показался на тумане, как вот сейчас фигурки на экране. Сказал, что вы придёте. Я хотела уже сказать вам про это, но тут Злюка прилетела. Да, он и сказал мне, что должен быть где-то здесь Серый Владыка. Но он сам не знает – где.
— Ясно. – констатировал я. Кажется, несчастный сгоревший Василий взялся нас опекать тут всерьёз. Но он-то погиб буквально на днях, а Катенька здесь уже много месяцев! Но что-то она не договаривает. На пару с Чернышом.
— Котик наш славный, а ты что слышал про этого самого Серого? – адресовал я вопрос Чернышу.
— Ещё меньше, чем она – ответил кот – честно, поверь мне. Мы, стражи, слышим порой что-то, чувствуем. Словно в воздухе что-то есть такое, будто ветер шепчет. Но это всё, что я пока могу тебе сказать.
Вот и понимай его последнюю фразу как хочешь!
— И ты даже не представляешь, в каком направлении он может быть? – спросил я у маленькой привратницы.
— Нет, извините, ребята – помотала головой девочка.
— Странно – поднял брови Руся – ты ведь здесь два года почти. За это время весь город обойти сто раз можно.
— Два года?! – широко распахнула глаза Катенька и села прямо на землю.

Вот так подтвердилась читаная нами на сайтах теория о том, что ТАМ (хм, применительно к нам в данный момент стоит, наверное, сказать – ЗДЕСЬ) времени не существует. По крайней мере, в привычном для нас понимании… 
Катенька переводила взгляд с меня на Русю и обратно, видимо не в силах до конца осознать услышанное.
— Два года… – потерянно пробормотала девочка – Я чувствовала, когда сюда приходили мама и папа. Я буквально видела их, слышала мысли обо мне. Я думала, как же часто они ходят ко мне, бедные мои, милые мои.
Катенька задумалась, наморщив высокий лобик:
— Когда вы ещё сказали, что школу закрыли, я подумала, что ж так быстро-то? Так значит я тут как бы сплю, и просыпаюсь когда рядом мама и папа или когда сюда очередная Злюка прилетает. Ну или вот когда вы пришли. – подвела она итог размышлениям.
Катенька тихо ахнула, прижала ладони к щекам и враз севшим голосом сообщила нам:
— Знаете, а ведь я, наверное, и этого Серого Владыку встречала. – Почти прошептала она.

42. Вячеслав. Волны нематериальны!

— То есть? – уточнил я.
— Иногда я просыпалась, когда не было рядом мамы и папы, Злюки не было, котиков не было. Никого не было. – всё тем же полушёпотом проговорила она. – Но я всё равно как будто была не одна. Что-то было неподалёку, там, в тумане. Я чувствовало, что оно ходит вокруг и как будто разглядывает меня. Я думала, что теперь, когда я умерла (тихий вздох), мне уже нечего бояться. Но мне было очень, очень страшно. Оно ходило там, в тумане и задумчиво смотрело на меня. Очень большое и сильное. И чем-то похожее на меня. – Неожиданно закончила она.
Интересная картинка! Катенька, существующая здесь вне времени, получается, была как бы «приложением» к созданному из-за неё же порталу. Как компьютерная программа, активирующаяся в ответ на запросы и словно бы дремлющая всё остальное время. Если это нечто, Серый Владыка, похоже на неё – это тоже кто-то умерший, получается?
Но эти вопросы, видимо, придётся задавать кому-то другому. Сейчас же стоит выяснить, как часто Катенька вот так «активировалась» и что ещё происходило в это время, пока вокруг шастал Серый. Может, разберёмся хотя бы, в каком виде всякая дрянь просачивается в наш мир?
Тут у меня зазвонил сотовый.
— У меня зазвонил телефон! – сообщил я всем очевидную вещь. Не думал, что буду так ошарашен банальным звонком!
— Кто говорит? Слон! – эхом откликнулся Руся. Конечно, плоских шуток, их в голове куда больше помещается!
— Волны нематериальны! – прошептал тем временем мне на ухо Руслан.
На экране лаконично светилось «Леонид», только… В ЗЕРКАЛЬНОМ ОТОБРАЖЕНИИ! Как и всё остальное на экране, собственно. Я нажал кнопку:
— Алло! Слушаю, босс.
Нематериальная по сути своей связь, действительно, работала почти без помех.
Я практически угадал, что сейчас сообщит мне Лёня! Вчера вечером какой-то безработный, бывший зек, по пьяни забил сковородкой свою сожительницу. Чуть не ляпнул в ответ, что только что с ней лично повстречался! Слава небу, вовремя спохватился.
Лёня тем временем вещал, что он помнит, что у меня сегодня выходной и я собираюсь на дачу. Но я же у нас фактически ведущий специалист по криминалу и если мне не трудно задержаться в городе часа на два, то…
Первой мыслью было предложить разработать этот сюжет Наталье. Но опосля, согласно поговорке, пришла мысля хорошая:
— Не поверишь, Лёнь, но я уже знаю, как зовут её, её сожителя и причину, по которой произошла ссора. Как раз собрались на дачу с другом из милиции, а он уже в курсе всей этой истории.
Лёня восхищённо присвистнул в трубке. Руся хулигански показал мне язык.
— Сейчас оформлю всё прям на сотовом, короткой заметкой, и сброшу на ящик сайта, а ты выложишь! – инструктировал я тем временем собственного начальника. Обалдевший от моей оперативности Леонид ничуть не возражал.
Вот и славно. Я и так уже вырвался в негласные лидеры нашего маленького журналистского коллектива, почему бы не увеличить отрыв? Не тщеславия ради – вдруг да пригодится когда? Вот только, чёрт возьми, уходят ли в наш, реальный мир, сигналы и сообщения отсюда? Ладно, где наша не пропадала!
Руслан, Катенька и Черныш в три пары глаз смотрели на меня. Я опять посмотрел на экран сотового, вызвал список номеров из телефонной книги. Забавно. Как-то я вставил сим-карту в аппарат китайского производства. Все номера из списка тогда благополучно отображались, а вот вместо имён была какая-то абракадабра. Здесь же с точностью до наоборот – имена, пусть и в «отражённом» виде, остались на месте, а вот цифры номеров заменили ряды крохотных серых квадратиков! Зазеркалье, что с него взять? Связь в порядке, значит, по идее, Интернет тоже должен работать.
— Мы, наверное, не договорили о многом, – обратился я к собравшимся – а я тут заметку уже написать наобещал. Извините, привычка.
— Не за что извиняться. – Подал голос Черныш – Раз этот звонок случился, значит так надо. Здесь, в Почве, ничего не случайно! Пиши свою заметку, а мы пока поболтаем с Русланом.
Поболтаете, конечно же. Ты вон как уже болтать наловчился! Надеюсь, «скачанный» словарный запас ты просто копируешь, не обворовывая наши бедные головы! Не то скоро жестами с Русей объясняться будем, или мычанием первобытным! Я уселся на ступеньку, активировал экранную клавиатуру и стал строчить заметку. Набирать текст в «зеркальном» порядке поначалу, конечно, было не очень-то удобно, но я быстро наловчился. Такие мелкие преграды слона не остановят!

43. Руслан. Цветные сны Зазеркалья.

Славка скрючился над своим навороченным телефоном, а я пока был предоставлен своим, мягко говоря, необычным собеседникам. Пришедшая в себя после известия о двух годах Катенька просто засыпала меня вопросами. Хотелось, конечно, задавать и свои, но отказывать даме? К тому же даме, так легко отгоняющей призрачных тварей голыми руками!
Если честно, мне просто не хотелось потом задавать вопросы по второму кругу, в присутствии Славика. Или самому пытаться пересказать другу содержание услышанного. Лень мне это делать, и всё тут. Побуду пока в роли источника информации – как Славка дострочит заметку свою, так и вернёмся к ипостаси вопрошающих. Заодно интересно – уходят ли сообщения по сотовой связи ОТСЮДА?
Задал я всего один вопрос, да и то не Катеньке, а Чернышу. Очень уж он мне покоя не давал, вопрос этот:
— Что ты понимаешь под словом «почва»? - спросил я кота.
— Этот мир – Почва. – Коротко ответил Черныш. Как будто и не пополнял всё это время словарь свой! Пришлось задавать наводящие вопросы.
Судя по тому, что я понял из ответов кота, получалось «всё чудесатее и чудесатее», как говаривала девочка Алиса из бессмертной дилогии. Под словом «почва» следовало понимать не просто землю под ногами, но всю сущность того, что я поначалу именовал Зазеркальем.
Во-первых, в почву всё уходит. Люди, например, когда истекает срок их жизни. Но из неё же, почвы, всё и рождается! Цветы умирают по осени, но они оставляют семена. Попавшее в землю семя даёт росток – жизнь, ушедшая в землю, возвращается из неё же!
Такой вот круговорот миров. Или симбиоз между нами и Зазеркальем, Почвой, если хотите. Что-то вертелось в голове, пока Черныш излагал мне информацию. Надо бы покопаться потом во всезнающем Интернете. Я достал свой сотовый, чтобы  записать короткую памятку в черновики. Не одному Славке тут техническими новинками хвастать! Вот оно как! То ли шлейф у моей «раскладушки» барахлит, то ли в этом мире действительно всё словно в зеркале? Надо посмотреть, что там, на экране Славкиного аппарата.

Славик как раз заканчивал набивать свою заметку. Может теперь с полным основанием говорить, что работа его и на том свете достанет. Всё-таки «зеркальность», похоже, связана с этим миром, а не с гипотетической поломкой шлейфа. Вот и славно – значит на ремонт тратиться не придётся. Надеюсь. Интересно, уйдёт ли всё-таки его заметка в наш, «реальный» мир?
Кажется, ушла. Следом Славка отзвонился своему шефу. Дошла заметка. Вот это ещё интереснее! Нематериальная информация, равно как и волны, спокойно курсирует между мирами. Это означает, что из нашего слоя реальности сюда может много чего просачиваться. Равно, как и в обратном направлении, о чём теперь надо не забывать.

Катенька сложила руки перед собой – ни дать ни взять, примерная ученица готовится отвечать у доски, и сообщила:
— Вася ещё говорил, что заглянет в свою эту… котельную. Наверное, чтобы я вам это передала?
Слава сразу решительно «взял быка за рога»:
— Значит, туда нам и надо! В нашей реальности это не так уж и далеко, кстати. Тихий здесь как-то соответствует Тихому в обычном мире? – Славка не сказал «в нашем». Наверное, из соображений такта. Оно и верно – зачем ребёнку душу лишний раз бередить?
— Вокруг школы – да. Где улицы – там и дороги. Где здания –  там дрожащие дома. Бывает вообще почти как тот, настоящий город. Но тут всё меняется постоянно – разъяснила нам Катенька.
— Отражение, в некотором роде. Значит всё-таки Зазеркалье. – Подытожил я. – Значит, не заблудимся.
— Конечно, не заблудитесь! – откликнулся Черныш – У вас ведь будет проводник. – И стал многозначительно вылизываться.

Я поправил суму за спиной. Что-то подсказывает мне, что даже если тут и встретится какая вода – не стоит её пить, ох не стоит! Никогда легенды не говорили доброго про реки и источники из мира мёртвых. Мы ведь, пора уже назвать вещи своими именами, оказались именно там. И, кажется, я припоминаю, как ещё называется эта реальность, которую Черныш по-простому величает «почвой». Вот вернёмся – основательно покопаюсь в Интернете. А мы как-нибудь, да вернёмся! С топором-то, да с шотганом!

Показалось мне, или туман стал действительно реже, но «средневековый» дом напротив школы стал виден до самой крыши. Мы со Славкой, как по команде, задрали головы вверх, заворожённые открывшейся картиной.
Как будто крыша дома одновременно стала дном огромного аквариума, с которого поднималась вверх вереница гигантских пузырьков. Ярких, разноцветных, неожиданно контрастирующих богатством оттенков с серым туманом потустороннего мира. Каждый такой «пузырёк», казалось, содержал внутри себя целый мир. Или ворота, уводящие в другие миры. Буйство красок просто завораживало.
В одном из «пузырьков» я разглядел ярко-зелёный луг, уходящий за горизонт, сливаясь там с бирюзовым солнечным небом. Маленький мальчик бежал по лугу, догоняя красную большекрылую бабочку. В другом таком «пузырьке» девочка летела среди пушистых белоснежных облаков, созерцая сверху наш маленький Тихий. В третьем пузырьке была обычная, типовая квартира. Два нарядных человека, парень и девушка, ели руками арбуз, целовались, перепачканные розовым липким соком, смеющиеся, счастливые до зависти!

— Это сны живущих в доме – пояснил Черныш.
Конечно. Суббота. Раннее утро. Многие ещё спят. Особенно дети, не разучившиеся ещё видеть всё в ярких красках. Влюблённые тоже. В смысле, и спят, и видеть краски не разучились.
Пузырьки поднимались всё выше и выше, просачиваясь сквозь серую плоть облачного небосвода, но на их место тут же от крыши отпочковывались новые.
— Извне какая-нибудь дрянь туда может пролезть? – практично поинтересовался Слава.
— Это не так просто, – успокоил Черныш – эти прозрачные стены достаточно прочны. Если изнутри не источены.
Вот и понимай его, как хочешь.
— Во снах человек здесь и он же далеко-далеко. – добавила Катенька. Ещё понятнее стало, что называется! Заметив наше недоумение, Катенька продолжала:
— Во сне можно побывать на разных уровнях, в разных мирах. Это волшебное состояние. И сон, словно окно туда, но очень хорошо защищённое. Днём, когда люди проснутся, тут будет очень шумно – мысли, воспоминания. И у них уже нет такой прочной стенки.
— Слушай, все, кто попадают сюда, знают об этом, даже маленькие девочки? – поинтересовался Слава.
— Не знаю. Наверное. – Смутилась Катенька – Но я сказала вам, как будто всегда знала это. Хотя ещё минуту назад будто бы не знала. Вы понимаете, о чём я говорю?
Я неуверенно кивнул. У самого такое бывало, кажется. Когда просто приходит знание, откуда-то. Никакого тебе гласа свыше в голове, знамений чудесных. Просто знаешь, что знаешь, если я понятно выразился.
 
— Пойдём, ребята! – прервал нашу беседу кот – Живым в Почве долго находиться не следует. Это силы вытягивает. Скоро сами почувствуете.
Не следует, так не следует. Попрощавшись с Катенькой, мы двинулись вокруг школы.

44. Вячеслав. Тайны кошачьего племени.   

В нашем мире, если завернуть за школу и пройти метров семьдесят, ты оказывался на перекрёстке. Там начиналась улица Чапаева, по которой можно было дойти практически до Васиной котельной. Призрачное и туманное Зазеркалье, видимо, всё же было каким-то образом привязано к местности мира нашего. Потому заблудиться мы не боялись. Наш первый экскурс по этой реальности получался не более километра. Жаль, конечно, что Катенька осталась у ворот – её умение шугать Злюк могло оказаться далеко не лишним даже в процессе такого короткого марш-броска через потусторонний Тихий. Кстати, раз уж я волей-неволей принял навязанное Руськой название – Зазеркалье, может для удобства различения и эту ипостась родного городка назвать соответственно? Йихит, например. Имечко, конечно – язык сломаешь. Но это только если с анаграммой Санкт-Петербурга не сравнивать, к примеру.

— Черныш, ты обещал нам поподробнее о себе рассказать, как слов из нас «накачаешь» – напомнил Руся нашему спутнику.
— Не о себе. Вообще о нас. – уточнил кот – Что ж, слушайте.

Рассказ Черныша тянул на громкую, сенсационную статью в журнале. Вот только журналы, которые согласились бы её взять, и без того привычны были своих читателей «откровениями» баловать. То про динозавров в центре земли, то про инопланетян в правительствах, то ещё про каких-нибудь призраков из Атлантиды.
В таких журналах статью про разумных котов-стражей охотно могли бы в номер поместить. Одна беда – доверие таким источникам среди серьёзных, здравомыслящих людей встречалось не чаще, чем упомянутые призраки атлантов. Подбрасывать же такую информацию людям неадекватным, право же, не стоило. И без того бездомному кошачьему роду-племени несладко живётся в нашем жестоком мире.

Поведал же Черныш нам вот что.
На заре истории, когда человечество было ещё частью Матери-природы, как одно из деревьев в огромном густом лесу, и были приручены коты. Впрочем, состоялось тогда даже не совсем приручение. Совсем не приручение, если уж на то пошло. Договор, вот что было бы вернее.
Наделённые способностью чувствовать эманации тонких реальностей, коты идеально подходили для охраны рода человеческого, жилищ его от незваных гостей ОТТУДА. Независимые и свободолюбивые, они не в услужение пошли к человеку, скорее стали его партнёрами. Стражами и чистильщиками одновременно. Оберегали «экологию» незримой, духовной реальности, чистили её при необходимости. Помогали человечеству противостоять всяческой гадости, пытающейся просочится на наш слой с нижних уровней получая от благодарных людей за то кров и пищу. В итоге Стражи стали жить сразу в обоих мирах, но их разумная, б;льшая часть сместилась в этот, потусторонний. Что, впрочем, устроило всех участников древнего договора.
Но люди менялись. Теряли ощущение иных реальностей, начинали бояться тех, кто не утратил изначально заложенного дара. Просто бояться всего непонятного, а непонятного становилось тем больше, чем меньше оставалось у человека знаний о сокровенном. Дичали и тупели предки наши, если уж называть вещи своими именами. Вырождались самым натуральным образом. Видел я, кстати, график в одном научном журнале – с первобытных времён мозг человека только меньше становился, словно усыхал, несмотря на все достижения научного прогресса. Но вернёмся к рассказу Черныша.
Где-то в те времена начинающий деградировать человек и приручил собак. В отличие от котов, псы уже не имели такой свободы воли, раздражавшей, а где-то и пугавшей начинавшего тернистый путь к самому себе присвоенному титулу «царя природы» человека. В псах была заложена, просто вшита, как базовая программа, преданность Хозяину. А вот тонкий мир они только чувствовали, сознательного Альтер-эго там не имея.
Вот только хозяин мог оказаться как достойным человеком, так и отборнейшей сволочью. И тем, и тем собаки подчиняются не рассуждая – такова заложенная в них суть.
— Собаки, это уже не стражи, а всего лишь сторожа! – презрительно фыркнул Черныш.
— И в чём ключевая разница? – спросил я.
— Вот что вы представляете при слове «страж»? – вопросом на вопрос ответил кот.
— Благородный воин такой, в кожаной безрукавке, с мечами за спиной, благородным и суровым лицом! – бодро отрапортовал Руся и подмигнул мне. Да я сам уже понял, что хочет сказать Черныш, не думай, что один такой умный!
— М-м-м, ну да! – согласился кот после секундного раздумья – А при слове «сторож»?
— Полупьяный дед, с ружьём и в тулупе! – рассмеялся я.
— Вижу, что смог объяснить вам свою мысль, – довольно кивнул Черныш – вот в том, собственно и разница.
— Потому и недолюбливаете друг друга? –это снова Руся.
— Не совсем, но в целом – да. – Ответил Черныш – За что любить тех, кто живёт не умом, а чувством благодарности за миску еды?!
— Ну без миски и вам никак. – улыбнулся Руся. Кот лишь тихо и возмущённо фыркнул, но возражать, однако, не стал.
— Я только до конца не понял, почему ты здесь большой и говорящий? – задал новый вопрос Руслан.
— Так повелось с изначальных времён. – поведал в ответ Черныш – б;льшая часть у Стражей ; здесь. Здесь наша сила.
— Стражи лучше получаются из таких, как я, из бездомных. – перешёл кот к новой части своего повествования –Мы не стиснуты рамками привязанностей.
— Ага, всё-таки они у вас тоже есть! – вставил я реплику.      
— Есть, – согласился Черныш – Разве плохо уважать и любить в ответ достойного человека, который уважает и любит тебя? Но долг стража может позвать тебя в самый неподходящий момент, потому домашнему коту и сложнее.
— В смысле? – спросил Руслан.
— У вас когда-нибудь было такое: кот пропал и не можешь найти его по всей квартире. Зовёшь, ищешь, а потом думаешь, что наверное он незаметно убежал на улицу? – спросил Черныш.
— Было! – сразу согласился Руслан.
— А потом кот выходит к вам, как ни в чём не бывало. Но вы точно знаете, что проверяли тот угол, из которого он вылез. Может быть даже не один раз. – поведал нам Черныш. Руся только кивнул в ответ. – Это значит, кот ходил сюда, в Почву, по долгу Стража! – торжественно закончил он. – Но чаще мы оказываемся тут, когда спим. Как и вы, только мы осознаём себя здесь полностью. Потому коты и спят так много.
— Ты говоришь: «Кот, коты», а кошки? – решил уточнить я.
— Дело кошек – рожать детей и выкармливать их! – с достоинством ответил Черныш – Разве у вас не так?
— У нас, котик, порой ТАК, что я и не знаю, какой из миров верней было бы Зазеркальем обозвать! – криво усмехнулся Руся.
— Неудивительно. – Ответил Черныш – Потому и гадости вы больше всякой порождаете, что и не справиться порой!
— То есть, не только окружающую среду засоряем, но и тонкий мир потихоньку загадили? – спросил я?
— Потихоньку?! – возмущённо фыркнул кот – Если бы!

Дальше мы узнали, что действительно мысли нематериальны и материальны одновременно. Весь негатив, что порождало наше двуногое племя, сгущался, оседал вниз. Логично, ведь место тьмы и грязи внизу. Башня, Руськой увиденная, тоже к тому вспоминается.
В домах людей негативные эманации не только отравляли квартиры их порождающих, но и, оседая, незримо скапливались в тех же подвалах. Концентрируемая зависть, злобность, раздражение, гнев и прочие проявления отрицательных эмоций – всё это как бы налипало, сползалось на мышей. Неслучайно человеку так противен их запах, а кто-то реагирует на этих грызунов даже «мышиной болезнью».
Посетила в тот момент забавная мысль – не потому ли женщины так на мышей реагируют? Они ведь, женщины, всё-таки испокон веков хранительницы дома, очага.
Черныш тем временем продолжал вычитывать нам краткий курс тайн кошачьего племени.
Эманации «посерьёзнее» – лютая ненависть, жажда убийства, всякие пожелания смерти, болезни и прочее подобное  – всё это сползалось уже на «старших братцев» мышей – крыс.
С ними-то, серыми грызунами и воюют уже столько веков наши маленькие пушистые стражи. Впрочем, это-то факт, известный каждому.

Мне вспомнилось прочитанное о средневековой Европе. Точнее, про время уже на рубеже Средневековья и Эпохи Возрождения, если быть совсем уж дотошным. Процессы над ведьмами и еретиками, пытки и костры инквизиции. Страх и ненависть тёмного, прибитого к земле человечка тех веков перед всем непонятным. Куда более тёмного даже, чем его предшественник из Древнего Рима, вовсю пользовавшийся водопроводом и канализацией!
Жизнь тогдашняя представляется мне существованием под тёмным, удушливым покровом мрака. Взаимные подозрения, нелепые обвинения, жестокие казни. Повсеместное невежество, только умножающее ненависть и страх. Превознесение уродства умственного и телесного и гневное обличение красоты тела.
Какие там римские термы?! Ревностное соблюдение личной гигиены и то иными «просветлёнными» почиталось чуть ли не страстью пагубной, потаканием греховной природе людской. Отвлекается, понимаешь ли, такой человек на мытьё-стирку от высоких материй! То ли дело всякие подвижники юродивые, власяницами нестиранными дьявола от себя отпугивающие (стойким запахом дерьма и немытого тела, по-видимому!)
Врачи и учёные ставились зачастую на одну доску со всякими греховными колдунами да чернокнижниками. Вряд ли это способствовало развитию медицины. В общем, сцена для выхода на неё массовых эпидемий была заботливо приготовлена и обставлена.
И тут ещё досталось ни в чём не повинным котам и кошкам. Какие-то свихнувшиеся от самоистязаний и воздержания полуграмотные «святоши», объявили их чуть ли не пособниками сатаны! И полетели в огонь костров несчастные зверьки, жертвами нарастающей по экспоненте трусливой и агрессивной человеческой тупости.
Дальше была уже банальная биология. Поредевшее кошачье племя не могло серьёзно противостоять крысам и мышам, плодившимся во все тяжкие. Не без помощи подвезённых с востока путешественниками голохвостых собратьев.
Вместе с теми «подоспели» и смертельные болезни из заново открытой «цивилизованным» человечеством, то есть европейцами, Восточной Азии. Чума, холера, чёрная оспа, пляски святого Витта – всё это прокатывалось по Европе подобно исполинским цунами.
Вымирающие города и страны и сопутствующий этому апофеоз ещё более нарастающих ненависти и страха. Поиск неведомых отравителей, ужас заразиться, из-за которого готовы были убить и предать огню даже близкого или родственника.
Смерть лихо отплясывала на сцене европейского «театра» адский канкан, в сопровождении целого кордебалета неизлечимых медициной того времени заболеваний. Вот только зрительный зал стремительно пустел…
Если добавить к этому узнанное сейчас от Черныша – та ещё картинка получается! Картина сгущающегося мрака, злобы и ненависти. И жиреющие в этих, благоприятных для них условиях, крысы, ставшие полновластными хозяевами обезлюдевших городов. Двуногие же «хозяева природы» тогда увеличивали собой разве что «население» окрестных кладбищ. Мать-природа сполна взыскала плату за своих бессловесных (только в реальном мире, как оказалось) и безвинных детей с уничтожавшего их, сошедшего с ума, человечества, предавшего верных друзей. Благо ещё, что весь континент «культуры и цивилизации» не вымер тогда напрочь!

— Хорошо, что утром идём. – сообщил нам тем временем Черныш.
— Почему? – чуть не в один голос спросили мы.
— Плохое и сюда сразу попадает. Я назову для вас их «отрицашками». Маленькие, круглые и чёрненькие, с острыми зубами. Если кто-то ссорится – они тут как брызнут! Только уворачивайся. Увидите их – отбегайте куда подальше. Но сейчас многие спят, потому не ругаются.

Смущённые и пристыженные за всё человечество мы брели по тёмно-серой дороге. Асфальт там, или нет – поближе изучать дорожное покрытие потустороннего мира было как-то недосуг.
В густом тумане, неохотно расступавшемся перед нами, проглядывались очертания строений, какие-то из них напоминали обычные дома, но встречались и замки с крепостями. Не перевелись ещё, видать, в нашем Тихом мечтатели. Ну а энергия одного прекраснодушного мечтателя, она, думаю, помощнее помыслов всех прочих соседей будет, вместе взятых. В одном месте даже залюбовался на изящный белоснежный дворец, словно вырастающий из тумана.
Побольше бы вас в каждый дом, добрых мечтателей!




45. Руслан. Жруны.

Кажется, эта аллея под необъятными дубами соответствует улице Чапаева из нашей реальности. То ли мечтает кто-то часто о том, чтобы они тут росли, то ли вспоминает подобную аллею из своей юности. Где-то слева должен был быть так называемый социальный  дом – что-то вроде малосемейного общежития для одиноких стариков. Ездил как-то туда по заданию начальства – поздравляли наших ветеранов с Днём Победы. Уютные однокомнатные квартирки-гостинки, дежурный персонал, культурная программа в актовом зале. Хорошее дело придумали для старых, одиноких и беспомощных. Вот только всегда ли они действительно одиноки, совсем без родственников? Избави Бог меня от подобной «резервации» при живых детях!
Видимо, вспоминает кто-то бессонными ночами дубовую аллею из своей юности. А юность для стариков, все знают, время, когда и небо было син;е, и деревья выше. Вот и протянулась в этом мире вереница великолепных могучих дубов – хоть сейчас на картину. Вот и дом, кстати. Почти такой же, как его реальный прототип.
— Там ещё поворот налево будет, у нас в мире по крайней мере, между деревяшками двухэтажными, и выйдем к котельной – сообщил я Чернышу. Тот усмехнулся совсем по-человечески:
— Зачем коту карта? Я вас веду… Ну можно сказать, по запаху, что ли. Не заблужусь, не бойся.

Дорога, судя по пройденному расстоянию, вот-вот выведет к стареньким деревянным домам в районе Пищепрома. Впрочем, городская молва эту часть города иначе, как «бичпромом» уже не именует.
Черныш еле слышно шипит. Кажется, он даже поёжился, совсем как продрогший на холоде человек.
— Нехорошее место – изрекает наш провожатый.
— Знаю – откликается Славка – алкаш на алкаше сидит, наркоманом погоняет. Местное гетто.
На Пищепроме действительно концентрация алкашей и прочих маргиналов запредельная. Сюда, в дешёвое обветшалое жильё, ещё на заре новой капиталистической России начали переселять из благоустроенных квартир злостных должников. Случалось мне сокращать путь до тёщиной дачи через эти места. Вечно открытые подъезды с перекосившимися дверями. Грязные окна без штор. Дворы, в тёплое время года больше напоминающие свиные загоны. Как количеством перепаханной различным транспортом грязи, так и витающими в воздухе запахами. Неопрятные, вечно пьяненькие обитатели. Большинство в этом состоянии в любой день календаря и в любое время суток. На что пьют – вопрос риторический.
Старые деревянные двухэтажки, наверное, уже не включают ни в какие планы по ремонту и благоустройству. Впрочем, лично у меня есть стойкое ощущение, что полноценно очистить это место смог бы только хороший пожар.
Детей только жалко. Чумазых, не понятно во что одетых и обутых, недоверчиво, а то и злобно косящихся на тебя. Через пару тройку лет – будущей шпаны, мелких грабителей из тёмных переулков, исправно пополняющих бараки и камеры местной колонии для несовершеннолетних. Но пока что – детей.
Черныша передёргивает, то ли от брезгливости, то ли от непонятного нам страха:
— А ещё эти алкаши и наркоманы, как ты выразился, порой котов едят!
— Поубивал бы гадов! Медленно и мучительно. – взрываюсь я – Хорошего кота и десять дрянных людей не стоят!
Черныш благодарно трётся о моё плечо. Славка иронически шепчет на ухо с другой стороны:
— Что за кошачий фашизм, а?

Вот зачем сразу ярлыки навешивать? Почему «фашизм»? Просто действительно жалко кисок, до слёз порой.
Жена спрашивает в таких случаях – а свиней и коров, которых ты так любишь есть, тебе не жалко?
Может и жалко. Но человек должен есть мясо. Потому как всеядный он. Спасибо учёным, доказали. А то ведь действительно, по логике вещей, надо б было мне тогда окончательно в вегетарианцы перейти. Ужас тихий!
Нет у меня окончательного ответа на её «шпильки». Поэтому просто заканчиваю все внутренние дискуссии наивным, но железобетонным аргументом. Ну разве можно сравнить милую славную киску с коровой и тем более с грязной свиньёй? Наивный ответ? Извините, другого не припас.
Да и с негодным человеком, который всю свою жизнь только гадит вокруг, как зловонный уродец – разве можно кота сравнивать?! Злыми делами такой человечек гадит, завистливостью мелочной, подлостью. А на другой чаше весов – добрый и ласковый кот. Ещё и Страж, как теперь выяснилось. Случись мне выбирать между ними, с автоматом в руках…
Вот не скажу я вам, что бы выбрал. И Славке – не скажу. Всё равно только повод дам, ярлыками пошвыряться. Оно ж легче, чем мозгами подумать – готовый ярлык из памяти вытащить.
Кошкин я, и все дела. Люблю я их – и отстаньте!

Двухэтажки выглядят в этой реальности вспученными, бесформенными осклизлыми наростами – искажёнными подобиями реальных. Словно не строили их тут, а сами проросли, подобно грибам. Что ж ещё могло сформироваться от пьяной тупой агрессии, горячечного угара и перманентного ощущения беспросветности этой жизни? Сосущую серую боль похмельных синдромов не забудьте, кстати.
— Будьте готовы ко всему – подаёт голос Черныш – жруны здесь просто кишат. На нас они никогда не нападают, вы трезвые, но всё-таки.
— Жруны?! – выдыхаем мы в один голос.
Я тут же перехватываю Бердыш двумя руками. С сухим щелчком Славка снимает шотган с предохранителя.
— Сейчас сами увидите. – Черныш машет головой, указывая носом куда-то вправо и вперёд.
Над одной из «шляпок», словно вырастая из её склизкой поверхности, дрожит нечёткий силуэт. Человекоподобный, но какой-то мохнатый, что ли. Будто вычерчен дрожащей рукой. Чёрно-серый, мутный. Яркими, белыми точками с такого расстояния видны только белки глаз. Вокруг дрожит прозрачная сфера. Тоже вся в серых тонах, будто помехи на экране чёрно-белого телевизора. За помехами какая-то стремительно меняющаяся картинка. Это и есть жрун?
Постепенно подходим ближе. Вокруг фигуры по крыше вспученного скользкого бугра скачут какие-то твари, ростом от силы до колена. Всего их десяток-полтора – постоянное мельтешение подсчёту как-то не способствует. Тонкие подвижные руки и ноги выписывают фигуры какого-то гротескного комичного танца. Вытянутые узкие лица (или морды) оканчиваются ртами-трубочками. Маленькие, блестящие, круглые глазки напоминают чёрные шарики ртути. На головах какие-то длинные шапки. Нет! Это макушки черепов вытянуты и загнуты к спине гротескными шутовскими колпаками. Черти, да и только! Рогов лишь не хватает над скошенными шишковатыми лбами!
Теперь можно рассмотреть, что взгляд колеблющейся фигуры устремлён в нашу сторону. Впрочем, вряд ли он смотрит на нас. Видно, что обладатель этих глаз созерцает сейчас какие-то одному ему видимые прекрасные дали. Вокруг фигуры, в как бы прилипшем к поверхности «пузырьке», за извилистыми полосами «помех» стремительно пробегают какие-то фантастические пейзажи – нереальное смешение красок, неестественный цвет лилового неба.
— Тут не пьяный. Это как раз наркоман и есть – комментирует Черныш.
— Под кайфом? – уточняет Слава. Кот медленно кивает.
При ближайшем рассмотрении становится ясен жуткий смысл суетливого танца кривляющихся жрунов. Подскакивая к фигуре они отрывают своими тонкими ручками от неё куски тёмной, чёрно-серой массы и жадно запихивают в вытянутые трубкообразные рты. Стенки дрожащей сферы для них, видимо, совсем не преграда.
Нас передёргивает от омерзения.
— Интересно, а что же они едят? – размышляю вслух – вряд ли он очнётся в нашем мире с искусанным и внезапно похудевшим телом.
¬— Если очнётся – уточняет Слава.
— Что-то, да едят! – отвечает Черныш – Что-то, более важное, чем тело. И с каждым разом этого важного остаётся в человеке всё меньше и меньше. Словно истаивает он.
Шерсть на загривке кота топорщится
— Будь это алкаш, они бы просто отрывали куски и жрали их. Но там – наркоман. Это значит все защитные барьеры буквально лежат. Сейчас увидите самое страшное.
Пара жрунов заскакивает несчастному на плечи. Рты их вытягиваются подобием комариных хоботков. Концы хоботков не спеша погружаются в голову силуэта. Мерзкое довольное чавканье хорошо слышно нам всем. Продолжающие сменять друг друга психоделические пейзажи, блаженно-мечтательный взгляд жертвы – всё это  окончательно превращает картину пожирания заживо в какую-то жуткую фантасмагорию.
— Мозг! – кратко комментирует кот – Это у них любимое лакомство!
— Мозг! – эхом повторяю я и презрительно сплёвываю на землю – Что там осталось, от мозга этого?
— С каждым разом – всё меньше – горестно соглашается Черныш. Славка поднимает свой шотган, начинает тщательно прицеливаться в блаженствующие на плечах наркомана фигурки. Глухой хлопок кожи об металл – это я перехватываю ствол рукой в перчатке.
— Ты чего?! – возмущается Слава – это же человек живой!
— Патроны экономь, – стараюсь оставаться невозмутимым – кто знает, сколько их там у тебя?
— Как ты можешь?! – возмущается друг.
— Могу! – мрачно отвечаю я – Там уже пародия на человека. Что, мать-перемать, ему кто-то насильно эти дозы вводит?! Сам выбрал, как ему сдохнуть побыстрее!
Славик вяло пытается выдернуть ствол из моей руки. По глазам вижу – сдался, признал нехотя мою правоту. Правоту ли? Правота ведь, она одного корня с «правильное». Правильно ли мы поступаем? Пусть будет да. Если из-за нехватки патронов здесь сгинут два нормальных человека, оставив в безутешном горе родителей, жену, родственников. Если не будет больше славных Славкиных статей, детей не породим и не вырастим… Вот докажите мне, что жизнь одного говняного наркомана стоит всего этого?! Молчите? Правильно делаете. Говорят, кто молчит – тот умнее кажется.
 Сытые жруны расползаются по крыше, заваливаются спать, кверху заметно округлившимися животиками и начинают погружаться внутрь, будто тонут в вязком киселе. Я же, содрогаясь, погружаюсь в воспоминания…

…В конце девяностых годов двадцатого века пришлось-таки отдать священный долг Отечеству. Целый год в уплату долга – тогда выпускники ВУЗов служили в армии именно столько, прочие - два.
Рота гордо называлась спецназом, но в эпоху творившегося тогда в стране бардака была скорее похожа на уменьшенный вариант дружины батьки Махно. Ротный хоть и доставал легко ногой до уха самым высоким оболтусам, в общем и целом по характеру был добродушен весьма. Просто кот Леопольд в оливковом берете. Нельзя было так, видимо, с нахальной молодёжью девяностых. Да и вообще в армии – нельзя.
В общем, служили весело. Что за спецназ, скажите на милость, когда нет средств учения полноценные провести? Когда холостые патроны выдают два раза в год. Я не вру – всего два раза за год моей службы нам их на учения и выделили!
На роту повесили караульную службу в полку, мы исправно ходили в наряд по столовой, бегали кроссы, отрабатывали приёмы рукопашной с резиновыми муляжами штык-ножей. Но в целом, наверное, вопрос чем занять шестьдесят здоровых оболтусов был для начальства той ещё головной болью. Которую решали не мудрствуя лукаво – солдаты на месте, в казарме, безобразий громких не творят, а остальное – несущественно. Что вы хотите? Девяностые! Они были не только для нас, солдат, но – для всех. В том числе и для несчастных, измордованных задержками зарплат и постоянными скачками цен офицеров. Когда тут планы боевой, строевой и прочей подготовки на каждый день составлять, когда в голове другие планы нерешаемые – чем семью накормить сегодня, завтра, а желательно и послезавтра?
Весело служили. Особенно мы, местные. Я же прям в родном городе и остался, кстати.
Часть располагалась на окраине Тихого, рядом с частным сектором. Так называемая «десятка» была (и остаётся) районом не менее богатым на всякое отребье, нежели помянутый ранее Пищепром.
В общем, кое-кто из бойцов довольно быстро завёл знакомство с местным населением. А следом и наладил натуральный обмен. Всё уворованное во время дежурств по столовой из-под носа у поварих вечерами обменивалось на…
…Я уже говорил, чем знаменит наш Тихий на Дальнем востоке да и за пределами его? Сомнительной почётности титул «конопляной столицы региона» вряд ли встретится вам в официальных справочниках и буклетах. Но факт остаётся фактом. Растёт она у нас, проклятая. И хорошо растёт.
В общем, всё, что могли стянуть шустрые солдатские руки – рыбу, мясо, масло, хлеб – всё это обменивалось на свёртки и спичечные коробки, благоухающие резким ацетоновым амбре.
Вечерами в дальнем углу казармы частенько собиралась тёплая компания старослужащих. «Дедов», проще говоря. Местные, призванные всего на год, мы с сослуживцем Алексеем по негласному уговору были допущены в этот узкий круг, милостиво отделённые от собратьев по призыву, попавших на казавшийся нам совсем уж запредельным двухгодичный срок.
В общем, пробовал несколько раз эту дурь и я. От скуки. Как-то с Аркадием, крепким весёлым парнем откуда-то с кубанских казачьих станиц, с которым мы сдружились к концу службы, выкурили хороший коробочек всего лишь на двоих.
Помню потом дерущее, царапающее ощущение в глотке. Видимо, из-за растворителя. Выдули мы с Аркашей тогда на пару трёхлитровую банку киселя, принесённую из столовой шустрыми «духами». Плюс воды ещё литра по два.
А ещё запомнились «мультики», которые крутились в голове, когда я пластом валялся на скрипучей казённой кровати. Бесчисленные ряды одинаковых, гротескных человечков. Получеловечков. Зверочеловечков. Совсем уж аляповато-бесформенных уродцев. Как в известном клипе группы «Ногу свело». Тогда я, кстати, очень хорошо понял, КАК многие из подобных клипов сочиняются. И в каком состоянии.
И ещё образ крутился тогда в голове. Из популярного фантастического мультфильма советских времён. Про Алису Селезнёву и тайну Третьей планеты. Смотрели? Когда находят цветы-зеркала, напоминающие подсолнухи. Срывают один цветок, и по прошествии времени он начинает показывать всё, что видел за день. Как кино. Только в обратном порядке. Потому что отмирают одна за другой зеркальные плёнки, которые медленно наслаивались в течение дня.
Так вот, настойчиво стучалась тогда в моё одурманенное сознание мысль, что все эти яркие образы я вижу от того, что подобно тем зеркальным плёночкам отмирают сейчас тонкие слои моего мозга. Один за другим. Генерируя своей агонией все эти красочные картинки.
Честное слово – больше я к этой отраве после того случая не прикасался!

…Сейчас же я ярко представил, что происходило с моей бедной головой в мире Нави в те постыдные моменты. Хищные сосущие хоботки жрунов копошились в моём мозгу, сосали оттуда, блаженно урча.
Показать бы эту картину всем «употребляющим»! Аж захотелось самому шотган у Славика взять. Ладно, стисну зубы и буду думать об экономии патронов. Отвлекаться. Чтобы самому не так стыдно и горько было. Каких же мерзких тварей я тогда от своего драгоценного мозга прикармливал!
Силуэт на крыше, выщербленный со всех сторон засосами-укусами жрунов, опускается навзничь, приподнимает голову с грудной клеткой, судорожными рывками ползёт по изъедено червоточинами крыше, к одной из нор. Достигнув входа начинает медленно исчезать внутри. Картинки нереальных пейзажей бледнеют, теряя цветность. Нечёткая сфера вокруг силуэта начинает сдуваться, как проколотый мяч.
Слава всё так же сжимает в руках шотган. Обвиняюще косится на меня. Плевать. Там – не человек уже. Тварь, во прахе ползающая. И путь свой ползучий оно выбрало само. Никто, ****ь, насильно шприц в вену не засовывал!
Не к месту с языка срывается цитата:
— Откусишь от левого бока – вырастешь, от правого – уменьшишься.
— Англофил чёртов! – бормочет Славка и засовывает оружие в ременную петлю.
Я не унимаюсь:
— Вот они, их полёты по дальним неизведанным мирам! Посещение параллельных реальностей. Волшебные опыты с подсознанием. Тьфу! Ползанье на брюхе в пределах собственного заблёванного жилища! Плюс романтическая трапеза со жрунами. В роли главного блюда.
Неожиданно подаёт голос Черныш:
— Если бы они хотя бы могли представить, какими они могли быть. Если бы вы все, люди, могли это представить!
Кот печально покачивает головой. В том числе и на все наши просьбы расшифровать сказанное. Бормочет что-то вроде того, что как бы ещё не время. Приходится отстать.
   
46. Вячеслав. Васина котельная. Обратный путь.

Проходим с опаской между двух гигантских осклизлых «грибных» домов. Кто знает, каких химер способно породить исковерканное сознание запойных пьяниц? Но, видимо, в этот час большую часть из них одолевает исключительно химера мучительного похмелья. Пространство над источенными крышами свободно от каких-либо жутких образов.
Туман – куда ни кинь взгляд. Более-менее видны только объекты, расположенные поблизости, да и то – та их часть, что метра на полтора отстоит от поверхности. Ниже клубится всё та же серая плотная «вата». Ну и дорога перед нами просматривается на несколько метров. Такое ощущение, что мы подобны перемещающемуся «глазу бури», дрейфующему через туманные широты. Интересно, Руся тоже заметил это?

Вот и котельная. Самая обычная котельная – выглядит практически так же, как и в нашем измерении. Ну стены закопчённые тут слегка почище, разве что. Оно и понятно – не склонны, как правило, обычные кочегары о замках и крепостях фантазировать. Кот сразу повёл нас к массивным воротам – уголёк в эту котельную в нашем мире можно подвозить на самосвалах практически прямо к топкам, к вящей радости всё тех же кочегаров.
Забавно, но даже дверь в одной из створок абсолютно такая же, как на «реальном» двойнике этого здания. Даже изогнутая ручка-скоба на том же самом месте. Совсем плохо у вас с отвлечёнными размышлениями, господа истопники!
   
Кажется, с последним суждением я поторопился. Я понял это, как только взглянул на котёл. Как только я не заорал во весь голос от неожиданности?!
Котёл был… живой! Пятиугольная, постепенно сужающаяся кверху передняя стенка, представляла собой вытянутое лицо. С узкими вертикальными глазами, внимательно смотрящими на нас, слегка намеченной кнопкой носа и дверкой-ртом, щедро измазанной вокруг чёрной сажей.
Что-то похожее я видел в детстве, в каком-то нашем мультфильме. В нём машины и механизмы, расположенные в трюме парохода были такие же вот живые и пели бодрую песню, разгоняя судно. Печки русские в ряде старых советских мультфильмов, тоже представляли собой нечто подобное.
Котёл заходил вверх-вниз, подобно потревоженному на тарелке желе и выдал что-то вроде «ОМФ, ОМФ, ОМФ!», лязгая неплотно закрытой на защёлку чугунной дверцей.
— И ты здравствуй! – невозмутимо ответил Черныш.
Запоздало поприветствовали ожившее сердце котельной и мы. Котёл опять завибрировал, куда-то указывая взглядом:
— ПУФ! ПУФ!
Руслан сделал шаг вперёд и подобрал с пола что-то совсем маленькое, блеснувшее алым в пробивающихся из-за дверки отсветах пламени. Я подошёл к другу. Честно говоря, всё ещё было не по себе в присутствии такой вот разумной огнедышащей махины, но я ж не трусливее маленького уличного кота! Ну пусть и не маленького здесь, не в этом суть.
В руках у Руси оказался самый обычный аптечный пузырёк-баночка. В таких когда-то капли в нос продавали. Маленький и узкий, заткнутый плоской резиновой крышечкой. Судя по всему – пустой. Тонкой ниткой к пузырьку был примотан крохотный рулончик бумаги. Руслан осторожно размотал записку. Странная такая бумага, кстати – как будто откуда-то из времён свитков и манускриптов. Текст записки гласил:
«Руслану: возьми пузырёк себе. Узнаешь о нём подробнее у той, ради которой купишь мороженое».
Руся недоумённо пожал плечами:
— У Люды что ли, получается, про пузырёк узнавать? Я только ей мороженое покупаю. Ну, может, маме брал пару раз в жизни, но она обычно за горло боится. Чёрт, неужели придётся Люду во всё это посвящать? – и сунул пузырёк в карман штанов.
— Не поминал бы ты здесь чертей, друже! – невольно поморщился я. Руся только беспечно отмахнулся.
Я ещё раз прочитал записку. Что-то всё-таки тут было не так однозначно, как поспешно решил Руська:
— Знаешь, – начал я собираться с мыслями – вот для меня, как труженика слова, не всё так просто в записке этой.
— Что написано не «для», а «ради»? – отозвался Руслан – Это я и сам заметил, не держи уж меня совсем за человека в форме! Вот только ясности это не прибавляет ни капельки.
— ВУФ-ВУФ-ВУФ! – раздался громовой голос.
Мы разом обернулись к раскачивающемуся котлу.
— Записку отсюда в мир живых не вынести, – перевёл нам Черныш – а в Почве оставлять её тем более опасно.
Руслан взял клочок с моей ладони и шагнул к топке. Задвижка сама отскочила верх, котёл резко распахнул дверку, накатила ощутимая волна жара. Руся отвернулся от бушующего пламени и кинул скомканную записку в огонь.
— Спасибо тебе, Василий и пусть тебе будет хорошо и светло, в каком бы из миров ты сейчас не находился! – проговорил Руслан, глядя куда-то вверх.
— Пойдём, ребята – опять подал голос Черныш.
Мы направились к выходу из котельной. Вслед раздалось негромкое «ОМФ!»
— И тебе всего доброго, дарящий тепло! – ответил я, обернувшись к котлу. По закопченной «щеке» того, из правого глаза-щели, медленно катилась вниз большая маслянистая слеза, оставляя радужную блестящую дорожку.
— Хороший всё-таки дядька был, Василий-то. Техника бессловесная, и то вон как скорбит! – прокомментировал Руся.

Обратный путь, он по традиции всегда кажется короче. Замки и крепости тихонько оплывали, превращаясь в обычные дома – подобия своих двойников из реального мира. Тихий, не спеша, просыпался навстречу благодати дня субботнего. Мечтатели и романтики приступали к обыденным заботам – согреть утренний кофе, приготовить завтрак, собраться на прогулку или на осенний пикник. Мечты и грёзы тихонько отступали на задний план.
В принципе, в этом мире и не должно быть много стабильного и постоянного. Как нестабилен и изменчив аритмичный фонтан мыслей в наших головах. Катенька о том и предупредила, по сути.
Почти перед самым поворотом к школе Черныш вдруг насторожился и присел.
— Подождите! – сообщил нам кот, не оборачиваясь – там люди ругаются. С утра пораньше! – осуждающе добавил он.
Дом впереди походил не на романтичный замок – скорее на нечто воска. Этакий исполинский огарок свечи, бесформенно искривлённый сверху, в огромных разводах копоти. Огарок, состоящий из какой-то неведомой, отвратительно живой плоти, послушно повторяющей силуэт типовой пятиэтажки. На стенах то появлялись, то вновь затягивались вертикально вытянутые отверстия-окна. Из появляющихся отверстий подобно роям чёрных насекомых вылетали облачка чёрно-серых капелек. Приближаясь к земле они вытягивались, подобно головастикам и шустро ползли под основание пульсирующего дома-огарка.
— Хуже и грязнее там теперь. – Прокомментировал Черныш – Будь мы ближе, отрицашки бы могли на нас наброситься, а зубы у них что надо!
Я только кивнул, переваривая полученную информацию. Справа раздалось приглушенное позвякивание. Вот те раз! Руслан, присев на корточки, распорядился возникшей задержкой в пути по своему усмотрению. Поглядывая на изрыгающий «отрицашек» дом, он, положив на дорогу перчатки, деловито оттяпывал у них пальцы лезвием топора.
— Ты чего это делаешь?! – спросил я.
— Всегда хотел себе «ракетки» , я ж старый «металлист» ; беспечно отозвался Руся.
Вот те раз! Не наигрался в «неформалов» товарищ майор в студенческой юности!
— А пальцы от перчаток куда дел? – спохватился я.
— Э-э-э… выкинул. Туда – Руся смущённо указал в туман.
— Голову себе оттюкай, чудо в перьях! – взорвался я – Ты думаешь, безопасно тут вот такие вещи делать?!
— Так ведь я ж не часть себя выбросил! – Защищался Руся – сейчас найду, моралист хренов, – резко поднялся он.
— В другой раз, ; вмешался в разговор Черныш – пошли, пока там всё утихло. Не надо вам тут долго быть в первый раз.
Ну пошли, так пошли. Отвесив смущённому Руське лёгкую затрещину, я зашагал за нашим провожатым.

Из тумана выплывает обшарпанное здание школы, от которого началось наше знакомство с миром Зазеркалья.
— Слушай, Черныш, можно ещё один вопрос? – обратился я к нашему проводнику.
— Да. Пожалуйста. – Ровным голосом ответил кот.
— Дрянь всякая негативная, она ведь не только вниз, в подвалы, спускается, я думаю. Она ведь и жилище производящих её отравлять должна, пропитывать.
— Так. – согласился Черныш – Она и пропитывает. Пусть всякому нехорошему в дом открывает. Страшному открывает.
— Ну а если в такой семье кот живёт? Он же, как страж, делает что-то? – сформулировал я наконец свой вопрос.
Кот как-то печально посмотрел мне в глаза:
— Делает. Старается не пускать, отгонять. Метит углы, откуда зло просачивается. Многие нехорошие это очень сильно не любят. Оно их отпугивает.
Я поневоле улыбнулся. Руслан так и прыснул:
— Вот так «святая водица»!!!
Не веселился только сам Черныш. Он продолжал:
— Люди кричат на такого кота, бьют его. Не понимают, что это они виноваты. Что это они сначала «нагадили» в своём жилище, а не маленький кот.
— Ну, знаешь ли, запах вашей «водицы» не только нечисть всякая не очень-то переносит, но и люди тоже. – примирительно сказал Руслан.
— Знаю – просто согласился Черныш – а если люди продолжают сползать вниз, во тьму, кот однажды просто уходит. Покидает дом, как будто там опасная болезнь.
Кот тихонько вздохнул, и до самой левитирующей лестницы  шёл молча.

Катенька махала нам рукой из под сени деревьев.
— Всего доброго, ребята! До встречи!
— Тут я вспомнил ещё один, возникший во время схватки со Злюкой, вопрос:
— Катя, хотел спросить про деревья. Они живые…
— Что оно помогло нам? Но они ведь и в нашем мире – живые! Дерево – просто воплощённая жизнь. Берёт силу от Солнца, дарит воздух, плоды, тепло. Уходит в почву и приходит из неё – словно малым детям разъяснила нам Катенька – оно живое, но всегда на одном месте. Много-много лет.
— Ясно – только и смог пробормотать я в ответ. В это время стоящие перед домом деревья вдруг дружно помахали нам ветвями, раскачиваясь, как болельщики на стадионе во время пения гимна.
— Деревья – воплощённая жизнь. Поэтому здесь они – ваши союзники. Помните об этом, ребята. – Сообщила Катенька. – А теперь вам пора в свой мир. Не нужно живым долго находиться в Почве. Это неправильно и опасно для вас. 
— Последний, но очень важный вопрос. Можно? – спросил у девочки Руслан. Та молча кивнула.
— Когда сюда безопаснее соваться всё-таки? Днём или ночью?
Катенька снова наморщила детский лобик. Подумала.
— Конечно же днём. Люди не спят, город больше похож на реальный город. Всякие, конечно, мысли бывают. Но ночь, она вообще – время страха и кошмаров.
— Так ведь ты же сама сказала – сны защищены – вставил я реплику.
— От проникновения В НИХ. – просто ответила Катенька – Но не из них.
— Всё что угодно делайте, ребята, но только чтобы не оказаться здесь ночью – подал голос Черныш.
Катенька шагнула в туман под деревьями. Обернулась, чтобы помахать нам на прощание, и окончательно скрылась в плотной серой пелене. Мы ступили на лестницу.

Когда мы втроём поднялись к пещере, Черныш прервал молчание, обратившись к Русе:
— Сейчас я сам заскочу в сумку. Отвези меня обратно. Только аккуратно – ТАМ я опять превращусь в маленького испуганного уличного кота.
— А-а-а…? – кратко сформулировал друг весь сонм всё ещё остававшихся открытыми вопросов.
— Слушайте сны, думайте – вы обязательно узнаете, что делать дальше. А я в следующий раз сам вас найду, и не только я. Стражи не оставят вас, оставившие меня в живых. Кстати, Вася ещё кое о чём думал, когда записку оставлял. Но эту мысль он решил не записывать. Я просто увидел следы её.
— Какую мысль? – чуть ли не в унисон спросили мы.
— Верная мысль – обращать внимание на первую мысль, выносимую из сна. Ведь ваши сны теперь – не просто сны!
Кот, громко урча, потёрся поочерёдно о наши плечи. Руся, по его знаку, поставил сумку на краю пещеры. Черныш что-то прошептал другу на ухо. Руся сделал мне знак оставаться на ступеньке за ним, потом широко раскрыл свой мешок. Кот сиганул туда, трансформируясь на ходу. Буквально мгновение спустя Руслан подхватил мешок и прыгнул в пещеру. В два шага я перескочил на верхнюю ступеньку-камень и прыгнул следом…

…Чтобы вывалиться на грязный пол пыльного помещения. Руслан, уже в «обычном» наряде, безо всякой кольчуги, отряхивал одной рукой испачканные колени. В другой руке у него дёргалась наглухо застёгнутая сумка, где беспокойно вопил Черныш, снова превратившийся в бессловесное неразумное существо. За окном, судя по всему, приближалось к полудню.
Так закончилось наше первое путешествие в потусторонний мир.
 
47. Руслан. Откровения из Интернета.

Черныша тогда я доволок до угла дома и выпустил. Кот так и рванул в подвальное окошко – чуть не подарил мне ещё одну глубокую царапину на руке.
Жутко даже, что мы, люди, ничего не знаем о второй, «стражеской» сущности наших спутников. Может, меньше тогда зла причиняли бы этим славным созданиям? Впрочем, не уверен. Может, как раз наоборот – лучше, что мы не знаем об этом. Мы нынешние, с родственниками порой нормально уживаться неспособные. Ну как увидел бы кто в разумных котах угрозу роду человеческому? Ещё и перебить бы сподобились, как каких-нибудь вымерших ныне стеллеровых коров.   
Есть и ещё одна причина, по которой человечеству лучше оставаться в неведении по данному вопросу. Только что я получил наглядное причины той доказательство. Вот честно – не по себе как-то было нести обратно словно враз поглупевшего кота, так отличного от того Черныша из потустороннего мира. Будто родственника, близкого человека из больницы забрал – ещё вчера яркого и интересного собеседника, а ныне впавшего в безнадёжное слабоумие.    

Черныш скрылся в подвале, а мы со Славиком остались – размышлять, что же делать дальше. Если бы прошло час-полтора – вернулся бы просто домой, да сказал, что поездка на дачу сорвалась. Но солнышко-то вот-вот в зенит вскарабкается, на самую маковку бирюзового купола небес!
Явись сейчас – что-нибудь моя Люда, да заподозрит Сокровище моё, чудо моё большеглазое. В глазах твоих – такая же синева небес безоблачных, но как легко порой там образуются грозовые тучи! С самыми натуральными молниями.
«Грозу»-то эту я как-нибудь переживу. Любовь, она любые тучи прогнать способна. Но давать милой повод начать собственное «расследование»… Это с её-то интуицией Шерлока Холмса! Так она может быстро и до истинного расположения нашей «дачи» докопаться. Сначала, конечно, не поверит. Но она ж у меня не крестьянка тёмная какая – даром что в шкафчике не один диплом лежит, а целых два. Примет и эту реальность. Освоит факт её существования, как в своё время освоила тот же компьютер – теперь вот на работе в роли неофициального программиста, чуть у кого аппарат «закапризничает» - сразу её на помощь зовут.
Примет, и не успокоится на этом. Захочет потом ещё и следом за нами туда пробраться. Хотя бы из того же пресловутого женского любопытства.
Но я же помню, что мир Почвы очень опасен для живущих. Мы уже в первую вылазку схватились со Злюкой, и благо, что рядом была Катенька.
Уж лучше я пока побуду обманщиком собственной жены, чем стану её невольным могильщиком!

В общем, отпустив на волю Черныша решили мы со Славкой двинуть по своим делам. Он – домой, заниматься изысканиями в сети, а я таки на дачу, к родителям. Пусть и говорила мама, что с уборкой сухой травы и прочей ботвы они сами прекрасно управятся – приеду, помогу. Приятный сюрприз, опять же. Да и вообще, это одна из немногих дачных работ, которой я занимаюсь с превеликим удовольствием. Нет в ней монотонного ковыряния в земле, когда разгорячённое тело облепляют щедрые капли пота и жадные до твоей кровушки насекомые.

…На картофельной полоске только перерытая земля да куча сухой ботвы. По дачным участкам со связкой ключей от ушедшего лета, подобно незримому сторожу, проходит осень. Подсчитывает придирчиво выкопанный из земли, сбережённый от вредителей неразумных и разумных, но бессовестных, нехитрый урожай. Сшибает с деревьев невидимой колотушкой перезревшие плоды. Готовится присыпать сверху укрытые к зиме разнообразным материалом ягоды-кустарники толстым слоем снега – до самой весны. И, может быть, продрогшая под несущими уже по ночам на своих крыльях студёное дыхание зимы осенними ветрами подходит на краткие мгновения к скоротечным дачным кострам – обогреться чутка у их жадного, жаркого огня.
Отец мой, перенёсший пару лет назад лёгкий инсульт, сидел на лавочке под облетевшим уже абрикосом и потягивал отвар шиповника, слегка расстроенный, что мы с матерью опять убедили его просто отдыхать, беречь себя. Мама деловито снимала с покосившихся колышков на бывшей помидорной грядке верёвочные завязки – пригодятся в следующем сезоне. Общались на нейтральные темы – новости, погода, собранный в этом году урожай. Мама быстро заметила, что я как-то странно неразговорчив, погружён куда-то в свои мысли. Пришлось приврать, что просто не выходят из головы недавние преступления, случавшиеся практически в мои смены. Словно с ума потихоньку сходит наш маленький городок!
— Согласна! – кивнула мама – Будто конец  света действительно вот-вот случится. Хотя я лично в него и не верю. Люди какие-то совсем безумные стали. Как вы с Максимом (их внуком и моим племянником, сыном старшего брата) любите говорить – словно какой-то вирус у них в программе завёлся.
Я так и замер у сложенного костра с приоткрытым коробком спичек в руке. Мама, мамочка, как же ты, скорее всего, недалека сейчас от истины! Уж не ради этой ли одной-единственной фразы привела меня судьба сегодня на наш маленький дачный участок? Я стряхнул секундное оцепенение и продолжил заниматься костром, попутно размышляя о маминых словах.
 
С детства, наверное, сидит это в каждом человеке – какой-то особый род удовольствия от того, чтобы сложить повыше кучу из сухой травы и прочего дачного мусора, подпалить и любоваться, как заворожённый, на взметнувшиеся в высоту языки трескучего, дымного пламени. А может, это в нас от тех, первобытных времён, теряющихся во мраке расчерченных бесхитростными рисунками пещер? Когда огонь означал не просто тепло, но и саму жизнь – перед лицом неумолимо приближающейся зимы.
Ах, да, самое главное забыл! Был ещё один положительный момент во всей это внезапной корректировке планов. Визит на родительскую дачу словно бы выдавал мне индульгенцию за вчерашний обман любимой. Получалось ведь, что я как бы и не соврал ей вовсе – так, напутал слегка…

Домой я вернулся часа в четыре пополудни, пропахший дымом и задумчивый. Расставаясь, мы со Славкой договорились вечером связаться через Интернет. Надо было проверить кое-какие мысли и вообще детально разобрать наш поход «на ту сторону».
Но это – совсем уж поздним вечером. Всё-таки, если потратить часть выходного дня на дачу, а вторую – сугубо на сидение за компьютером, это уже будет немаленьким таким свинством по отношению к заждавшейся супруге. Придётся холостяку журналисту тоже немного обождать. Ну, или в одного нарыть в сети побольше интересной информации, я не обижусь. Наоборот, чем больше он успеет «накопать» до моего выхода в сеть, тем меньше останется изысканий на мою долю. Когда и где подобный расклад всерьёз расстраивал ленивого человека?

Славка свой «Привет!!!» в Интернете снабдил аж тремя восклицательными знаками. Заждался. Вот и лицо друга появилось в маленьком экранчике, «отягощённое» наушниками. Впрочем, как и моё.
— Ты про Навь помнишь что-нибудь? – Начал Слава, что называется, с места в карьер.
Нашёл что спросить! Как будто я исключительно зарубежную фэнтези читаю, игнорируя отечественный, «славянский» продукт!
— Навь, это мир мёртвых, одна из трёх основных составляющих Мироздания у славян. Вместе с Явью, миром в котором мы, собственно и живём вместе с прочими животными, растениями и всякими горами-океанами. Высшая часть триады – Правь, мир высших, божественных сил – вкратце сообщил я другу известные мне по «славянским боевикам» и книгам о родной мифологии факты.
— Не всё так просто! – тут же выскочил мне ответ в сопровождении лукаво подмигивающего «смайлика».
Как будто я сам не знаю, что там всё не так просто и однозначно! Ладно, притворимся пока благодарным слушателем. Все мы любим побыть немного в роли просветителей, думаю, Славка тут не исключение, с его-то профессией!
Судя по скорости вылетающих в «окошке» сообщений, друг явно откуда-то цитирует, причём целыми кусками. Попутно комментируя цитируемое в микрофон
— Мир Яви со всех сторон окружён Навью. Навь это то, что предшествует миру Яви, и то, что остаётся после него как след былого.
— Понимаешь аналогии? – спросил тем временем Славка – Окружает со всех сторон, как космос, например.
— Точно! – согласился я – А мы тогда кто-то вроде космонавтов. Во! «Навонавты» – так и будем теперь называться.   
— Пусть так, мне, кстати, нравится, – охотно поддержал мою идею Слава – схожесть ситуации, кстати, по многим параметрам. Например, в космосе люди до сих пор, по сути, лишь робко топчутся в околоземном «предбаннике». У нас, я думаю, та же ситуация. Все эти туманные переулки – это так, тоже своеобразный «предбанник» того света, зал ожидания, где только зыбкие образы, да временные постояльцы, навроде напавшей на нас Злюки.
— Логично, – согласился я – тогда и Катенька в эту картину вполне вписывается. Есть же люди, которые по каким-то причинам застряли на вокзале, просто живут там!
— Читай дальше! – напутствовал меня Славик – тут объяснение и всему остальному, происходившему с нами, сыщется.
И закинул мне ещё одну цитату.   
— В Навь уходит отжившее, умершее, но здесь же зарождается и грядущее. В виде образов, мыслей, фантазий. Навь – это мир возможностей, непредсказуемый мир, в нём нельзя что-то с уверенностью спланировать заранее. Это мир, в который шли герои сказок, когда перед ними вставали, казалось бы, непреодолимые препятствия. В Нави легко пропасть – однако там можно найти то, что только готовиться воплотиться в Яви. Там можно столкнуться с нашим будущим, найти и потерянную память о прошлом. А что из океана Нави воплотится в реальность, зависит от наших действий в мире Яви.
— Абсолютно взаимосвязанный с нашим мир! – продолжил беседу Славка, как только заметил, что я оторвался от текста – Сюда всё уходит, но отсюда же и приходит. Круговорот.
— Как с почвой, – эхом отозвался я – о чём нам, собственно, там и говорили хоть Черныш, хоть Катенька. – И чего было тебе не шотган себе нафантазировать, а лазерную пушку с бесконечной подзарядкой?
— Я тут тебе сразу два известных выражения из фольклора припомнить могу – рассмеялся в ответ Слава – насчёт «по одёжке протягивай ножки», и насчёт той самой халвы, про которую сколько ни говори – во рту слаще не станет.
— Да знаю, - вздохнул я – просто помечтал немного.
А то два пионера «навонавта» в чуждом пространстве, всего лишь с ружьём и топориком. Несолидно как-то.
— Плюс к тому, ещё и вряд ли «пионеры». Вспомни того же Данте Алигьери с его «Божественной комедией». А если это всё-таки не фантазия, а род «путевых заметок», а? – не унимался Слава.
— Диссертацию тогда останется написать – пробурчал я в ответ – и создать свой Центр управления полётами. Под зорким наблюдением санитаров в белых халатах.
— Эй-эй, погоди! – так и подскочил Слава – Но ведь мы с тобой там были, в этом-то ты ещё не начал сомневаться?!
— Ни капельки! – бодро отрапортовал я. – Равно как и в своём здравом уме и твёрдой памяти. Но всё равно, делиться воспоминаниями о наших, гм, «полётах на орбиту», вряд ли с кем-либо стоит.
— Это да. – Мигом согласился друг – На вот ещё цитату, на закуску, что называется. Она как раз тут к месту будет.
Я пробежал взглядом появившиеся внизу экрана строки.
— Для большинства людей Навь смутно проявляется как мир сновидений, посмертный мир, мир неотчётливых ощущений, интуиции, предчувствий и еле слышимых воспоминаний.
— Даже мы, побывавшие там, как ты выразился, в здравом уме и твёрдой памяти, всё равно порой чувствуем какую-то нереальность произошедшего, что ли. – Размышлял тем временем Слава – Как самый яркий сон, который уже через несколько минут становится зыбкой тенью воспоминания.
Я попытался сформулировать внезапно возникшую мысль:
— Может быть, это как бы механизм самозащиты? Самозащиты Нави, то есть. Раз у нашего мира с ней как бы круговорот – должна быть и какая-никакая забота об экологии. Мы-то вон сколько всякой гадости произвести горазды – злоба, ненависть, агрессия. Как мусор космический, который всё больше засоряет околоземное пространство.
— И потом валится на наши же дурные головы – подхватил Слава – Либо вообще возвращается в виде каких-нибудь смертоносных метеоритов, спустя годы, – выдвинул друг совсем уж смелую теорию – если аналогии дальше искать – можно тогда и атмосферу с чем-нибудь сравнить, и приснопамятный слой озоновый!
— Согласен! – кивнул я – Но сейчас я бы остановился на одной аналогии. Насчёт механизма самозащиты. Видимо, завелось что-то в этом самом «предбаннике», способное основательно поколебать это самое экологическое равновесие. Тот самый Серый Владыка, например. Тогда получается, что нас с тобой действительно как бы призвали. Призвали и допустили на доску, которая нам снится-грезится теперь периодически. Готов спорить, случай далеко не типичный и вряд ли часто встречавшийся в истории.
— Я тоже в этом уверен, – согласился Славка – Другая сторона, назовём их «тёмными» или даже «серыми», она вылезла за какие-то, испокон веков установленные, рамки. Может быть даже рискнула вылезти, надеясь на какой-то там большой куш. Но этим самым она развязала руки стороне «светлой». Так мы с тобой и смогли попасть в эту самую Навь.
— Или Зазеркалье, мне по-прежнему нравится этот термин – ответил я.
— Ну пусть и Зазеркалье, – согласился Слава – телефон мой тому свидетель. Вот только…
Даже на крохотном экране программы стала хорошо различима грустная усмешка друга:
— Вот только вряд ли стоит представлять себя избранными героями, тире спасителями Мироздания – вздохнул он – скорее уж наёмные ассенизаторы. С неясным пока гонораром за неизвестный пока объём работ.
— Фигня! – оптимистично успокоил я – Все герои в некотором роде были ассенизаторами. Это потом их уже канонизировали благодарные потомки.

48. Вячеслав. О сказках, рае и котлетах.

Поболтав ещё немного о том, о сём, мы собрались уже прощаться. Напоследок я подкинул другу забавную мысль:
— На пути к Кощею Бессмертному, с которым мы можем сравнить нашего Серого Владыку – сообщил я – герою обычно ещё Баба Яга встречалась. У нас в этой роли юная Катенька что ли получается?
— Видимо, ; заулыбался Руслан – когда она в самом начале к нам принюхивалась как бы, я даже вспомнил, как Баба Яга в сказках избу обнюхивала, дескать, человечьим духом пахнет.
— Всё-таки не так просты они, сказки родные. Видимо, стоит нам кое-что оттуда перечитать, память освежить – развивал я мысль друга.
— Многое, думаю, мы и так с детства помним, – согласился со мной Руся – Получается, что условный Иванушка не просто в какое-то дальнее тридевятое царство путешествовал. Он как бы пересекал границу между мирами и переходил из мира живых, Яви, в потустороннюю Навь. Избушка Бабы Яги находилась уже там, на том свете. Где, сам понимаешь, запах ЖИВОГО человека – действительно явление из ряда вон выходящее.  Потому и Яга обычно решала, что всё-таки ей это почудилось – закончил мысль Руслан.
И тут же начал новую, что называется:
— Если Катенька – это наша юная Яга, тогда и Черныш – как бы кот-баюн, да? Байки нам рассказывает.
Вот молодец! Всё лучше, чем аналогии со всякими иностранными математиками . Что же до Черныша ; так и есть, в общем-то. Самый настоящий кот-баюн. Потому что бает нам истории разные, делится полезной информацией. Это уже в наше время слово «байки» приобрело сугубо ироничный оттенок.
— Знаешь, вот только со всякими злюками да призраками вопросы остаются. Интересные вопросы весьма – сообщил я другу – даже в нашем маленьком Тихом за эти годы умер не один десяток людей. Но как-то не заметил я во время нашей прогулки оживлённой многолюдности.
— Особенно и не стоило там ожидать «оживлённой». ; сыронизировал Руся ; Видимо, каждый факт появления неупокоенной души, это всё-таки скорее исключение, чем правило. Какой-то сбой в программе, говоря «компьютерным» языком. Если эти сбои происходят в рамках статистической погрешности – всё в порядке. Если всё идёт наперекосяк – значит под угрозой уже работа всей давным-давно запущенной и отлаженной «программы».
— Тогда мы с тобой получаемся два таких живых разумных антивируса что ли? – рассмеялся я.
— Можешь смеяться, но я совершенно серьёзен! – не сдавался Руся – Это древние люди могли думать, что каждым из них после смерти божество персонально занимается. Мы-то с тобой знаем, что по земному шарику уже бродит семь миллиардов. Помирают каждый день, соответственно, миллионами. Даже всемогущий «запариться» с каждым лично разбираться, да простит он мне сие вольнодумство.
— Ну допустим, действительно миллионы в день судить-принимать – та ещё морока, – согласился я. – Как же тогда, по-твоему, работает вся эта система?
— Как система и работает! – перефразировал вопрос в ответ Руслан. Я терпеливо ждал подробностей и друг через пару секунд продолжил:
— Как программа, например. Написанная Творцом, универсальная всеобъемлющая программа, код которой вшит в каждого из нас. То есть, попав после смерти физической в тонкий мир, направление «рай-ад» каждый определяет себе сам. Сам себя судит и взвешивает на последних весах.
— Хорошенькое дело! – снова поневоле улыбнулся я  ; сам себя-то никогда по всей строгости не осудишь. Скорее наоборот – даже на серьёзные преступления глазки-то прикроешь.
— Нет у духа усопшего глазок, потому и прикрыть ему нечего! – торжественно ответил Руся – Ты нашими мерками меришь. Но не забывай, что сам себя ещё и не обманешь. Никак. Видимо, это там важнее. Ты пойми, я это пока скорее интуитивно формулирую, что ли – признался друг.
— А поточнее можешь попытаться? – не унимался я.
— Могу, наверное, ; пожал плечами Руся – ну вот если аналогии в себе любимом поискать. Вот есть у меня лишний вес. Это я сам лишний раз ленился в спортзал зайти или просто зарядку сделать. Лишний раз позволял себе три котлеты вместо двух за обедом съесть.
— Или одной – по ходу пьесы съязвил я – некоторым и одной порой достаточно.
— Или одной – согласился Руся – если хочешь, чтоб тебя ветром сносило без диктофона в кармане. Но шутить потом будем. В общем, аналогия проста: ленился я всю жизнь, переедал, а на условном последнем экзамене мне необходимо на турнике подтянуться. Чтобы в райские ворота залезть. И как бы себя не любил, как бы сам себе не врал, какой я стройный и сильный – на турник залезть мне это никак не поможет.
— И получится, что лишние котлетки тебя в ад уволокли! – продолжал веселиться я.
— Смех смехом, но как-то так и получается – кивнул Руслан – только в роли «котлеток» – злые поступки и дела, условно говоря. В общем, человек своё будущее, духовное что ли «тело», тоже строит в этой жизни. Так же, как и тело физическое. Мышцы духовные наращивает, массу добра некую. А там – банальные весы. Пусть даже ВЕСЫ – большими буквами. Взвешен, найден очень лёгким, как в той притче про царя вавилонского – и судьба тебе на нижние этажи, от «жира», всякими злыми делами накопленного, очищаться, в адском пламени его из себя вытапливать. Набрал «вес» духовный за годы земные – те же весы тебя наверх вознесут. Весы-лифт в общем получаются.
— Логично-то оно логично, – согласился я – вот только не сводишь ли ты все таинства тонких миров к бездушной сортировочной машине?
— Может это наоборот, большинство любителей всяких «таинств» приписывают этой универсальной, рабочей машине всякие сопливости? – не согласился Руся – Понимаю, для многих людей такие «бездушные» объяснения кощунственно прозвучат. Но вот ведь парадокс – а представлять, как бог любви и милосердия своей недрогнувшей рукой людей на нижние этажи забрасывает, в муки и страдания, это для них почему-то совсем не кощунственно!
— Ладно, ладно, можешь считать, что меня убедил – примирительно выставил я ладони в направлении маленького глазка веб-камеры – тогда, всё-таки, останавливаемся на аналогиях с машиной и программой.
— И какие тогда выводы? – не унимался Руслан.
— Всё-таки антивирусы. Ну а Серый Владыка тогда – вирус. Пусть и локальный, в масштабах Тихого, – поспешно добавил я – всё-таки думать о себе чуть ли не как о спасителях Мироздания я по-прежнему считаю первостатейной пошлостью!
— Я тоже – согласился друг – но если программа универсальная и всеобщая, значит в ней всё равно всё взаимосвязано. Герои сказок вон тоже спасали не весь мир, а одну конкретную принцессу, благополучие одного конкретного царства. Но их поступки всё равно, думаю, сказывались порой в глобальных масштабах.
— Пусть так, если тебе хочется – примирительно пробормотал я. – Предлагаю взять тайм-аут в нашем эзотерическом симпозиуме. Мне сейчас очень нужен тайм, чтобы побыть в этом самом «ауте». Просто глаза слипаются! Хотя вопросов ещё много, честно говоря.
— Тогда спокойной ночи! – улыбнулся Руся – пойду и я баиньки, а то Люда как-то подозрительно притихла. Уснула небось, а потом будет выговаривать, что я время не на неё, а на интернет опять потратил – и разорвал связь.
Я тоже вышел из программы, потом запустил выключение компьютера и, не дожидаясь завершения процесса, устало повалился на диван. Кажется, мозг мой выключился ещё раньше, чем современная быстродействующая техника.

49. Руслан. Призрачная собака.

Плохо мне спалось этой ночью. В принципе, предсказуемая реакция. Как-то не было раньше такой привычки – отправляться с утра пораньше на прогулки по загробному миру, если уж на то пошло. Мысли, подобно пчёлам растревоженного улья, беспорядочно роились в голове, колотились о стенки черепа изнутри, жужжа на все лады.
Я лежал на спине и пялился в ставшие серыми в ночном полумраке квадраты потолочной плитки. Изредка свет фар выхватывал причудливые арабески плиточных узоров, а длинная тень люстры в такие моменты пробегала по ним, подобно стрелке солнечных часов.
Странные иероглифы на расчерченном квадратами хронометре иного мира. Что отмеряет стрелка-тень на фантасмагорическом ночном циферблате? Сколько времени нам отпущено и что же, собственно, от нас хотят? Кто хочет, кстати, раз уж на то пошло? Какие опасности могут подкарауливать на перекрёстках потусторонних путей? Что из всего эзотерического бреда, гигабайтами валяющего во всемирной паутине, действительно основано на свидетельствах таких же вот, как мы, «навонавтов», а что не более, чем бесполезный плод чьей-то больной фантазии?
Коты-стражи, девочка-призрак, оживший котёл – одного этого, наверное, кому-то бы хватило с лихвой, чтобы свихнуться окончательно и бесповоротно. А мы со Славкой ещё и мозговые штурмы устраиваем, не спеша так, под кофеёк у мониторов. Бред какой-то. Я ещё несколько часов назад практически совершал прогулку по тому свету – и ничего. Ботву на даче жёг, оладьи мамины спокойно ел после всего этого. Передачи воскресные с женой смотрел по телевизору. Зубы чистил перед сном. Как будто всю жизнь через границу между мирами, как на работу хаживал!
Как там у Кэрролла? – Все мы тут безумны, и ты тоже безумна. Шляпник, кажется, сообщал Алисе этот страшный секрет. Впрочем, никакого секрета. Была бы обычной девочкой, как тысячи сверстниц, угодила бы во сне в гигантский магазин игрушек. Или в лавку с платьицами и шляпками – и никакой тебе Страны Чудес с её свихнувшимися обитателями. Подобное притягивается к подобному, так что мы действительно в некотором роде – две современные «Алисы» с мозгами набекрень. Даже и не знаю, гордиться подобным фактом, или местечко себе в психбольнице загодя подыскивать. 
Давно уже задремала Людмила, тихо посапывая в подушку. Не слышно работающих телевизоров у соседей, видимо, отправились на боковую даже самые закоренелые полуночники.
Только мне пришлось вставать с уютной тёплой постели. Тот самый, ранее помянутый «кофеёк» завершил свой путь по моему организму и настойчиво просился на выход. Интересно, а если нам захочется в туалет во время пребывания в Нави? Какие это может иметь последствия? Кстати, действительно глупо получилось с этими перчатками. Увлёкся, как мальчишка.
За окном зловеще завывал осенний ветер. Кажется, погода назавтра основательно испортиться. Пока расслабленная теплом бабьего лета осень нежилась под его припекавшим к полудню солнышком, зима подготовила первый решительный марш-бросок на её позиции. Летучие отряды косматых чёрных туч стремительно ползли по ночному небу, то скрывая под собой, то вновь являя миру бледный диск луны – побелевшее от страха лицо одинокого часового, неожиданно обнаружившего, что враг уже подкрался к нему вплотную. По стеклу барабанили редкие пока капли холодного осеннего дождя. Хорошо, если к утру он не обернётся первым ранним снегом.
Уходящего лета всегда немного жаль. Даже если оно уже почти сороковое и ты не раз уже наблюдал неотвратимость естественного порядка вещей в природе. Наблюдал, и не раз. Умом давно уже осознал его ежегодную, цикличную неизбежность. Но сердцем так и не принял.
Я пересёк тёмный зал и уже потянулся было к выключателю, как вдруг краем глаза заметил какое-то движение впереди. Луна опять выглянула сквозь тучи, принуждая ночные тени в квартире исполнить очередное па своего беззвучного танца во тьме? Вставай, осень, проснись, не то укроют, украдут, унесут богатства золотых листопадов твоих под снежным плащом! Не сыщешь потом до самой весны, когда найдутся они уже обесцененным ворохом серых прелых листьев.
Луна там, или фары очередного полночного авто, а обернулся я всё таки и осмотрел зал. То, что я увидел в последующие мгновения, тоже, в принципе, могло бы послужить достойным поводом для основательного такого «сдвига по фазе»!
Стоящие у противоположных стен трельяж с зеркалом и зеркальный же шкаф с посудой заполнили пространство между собой какой-то светящейся мутной взвесью. От её слабого сияния веяло чем-то мистическим, потусторонним. Неужели лунный свет в таком вот коридоре зеркал способен на такие вот штучки? Но почему тогда я раньше не замечал ничего подобного?! Или это угол наклона Земли изменился после осеннего солнцестояния, а вместе с ним и угол лунных лучей, попадающих в мою квартиру? Скучное, но при этом и успокаивающее «научное» объяснение природы полночного феномена оказалось-таки ошибочным… 
В следующее мгновение я наблюдал самое настоящее паранормальное явление. Прямо в горизонтальном столбе призрачного света вдруг соткался тёмный четвероногий силуэт. Гигантский пёс, чем-то напоминающий египетские изображения собак, с их длинными мощными шеями, вытянутыми мордами и огромными треугольными ушами. Тёмный, массивный силуэт  мускулистого собачьего тела, завис прямо посреди зала в горизонтальном столбе света, медленно шевеля длинными лапами. Так же неспешно повернулась в мою сторону длинная морда, блеснули лунным светом яркие продолговатые глаза.
— Пшёл вон! – выдохнул я. Пёс послушно исчез, как будто и не было его. Вместе с призрачным силуэтом погас и столб лунного света между зеркалами. Теперь даже самому себе однозначно не ответишь на простой вопрос – померещилось всё это, или визит призрачной псины действительно был?
Достать из-под ванной топорик, что ли? Что-то от славного Бердыша должно же теперь остаться и в нашем, «обычном» мире. Зацепиться за него, словно запах.
— Как там в старом анекдоте про охотника? Пошёл в кусты пописать, наткнулся на медведя – заодно и … - пробормотал я, щёлкнув наконец выключателем.
Положу-ка, действительно, топорик под кровать – ну как потусторонней (вне всякого сомнения) псине захочется снова явиться в мой дом без приглашения.
— Уши тогда поотрубаю нахрен, будешь как собака-овцепас! – погрозил я топориком зеркалу бессловесного трельяжа. Не знаю, слышал меня или нет гость из Нави, но никакого ответа из зеркала я не дождался. Неужели и вправду померещилось?

50. Заметки на полях доски. Крыша филармонии.

Всё сущее – волны, и всё сущее порождает волны самой сутью своей. Непрестанно. И многое из живущего способно эти волны слышать, чувствовать – неслучайно перед сильными землетрясениями или цунами зачастую начинают тревожиться животные и птицы, покидая насиженные места. Только людей, давно уже передоверивших опору собственные чувств «костылям» умной техники, все эти события по-прежнему застают врасплох.
Каждое серьёзное действие, слово, даже мысль, пусть и невысказанная вслух, но несущая очень сильный заряд – всё это отображается в бесконечном рисунке волн, внося в него свои штрихи. Органично вплетаясь в этот рисунок или внося в него элемент дисгармонии. Пригашая или усиливая, входя в резонанс. И есть всё же среди наделённых разумом существ те, кто способен читать бесконечную вязь волн, как книгу.
Далеко не все из этих существ – люди.
Выход двух живущих за рамки отведённого им пространства явного мира стал подобен увесистому камушку, брошенному в лёгкую рябь лишь слегка волнуемого ветерками тихого озера. Увидевшему этот след было достаточно, чтобы понять, остальное, и завеса между миром живущих и Навью тоже словно пошла рябью. Будто поверхность озера в месте, где готовится всплыть на поверхность что-то очень большое…   

…Вот уже более четверти века, почти на самом берегу реки Биджа, что в городе Тихом, возвышается здание областной филармонии. Говорят, построенное по уникальному в те годы проекту. Специально приглашали специалистов-архитекторов из тогда ещё Ленинграда, ныне Санкт-Петербурга. Второе такое здание якобы, есть только где-то в Средней Азии, ныне вообще ставшей заграницей.
Огромный серый каменный мост, под которым притаились этажи стекла и бетона. Сюрреалистичное нагромождение разнонаправленных плоскостей. Вдавленные внутрь под отрицательными углами массивные балконы. Заходящие друг на друга, выступающие друг из-под друга тупыми углами этажи. Здание, словно по неведомой причуде выступившее из изменчивой Нави в наш, тварный мир, да так и застывшее во время очередной трансформации. Фантасмагория в камне. Если архитектура – это застывшая музыка, то мелодия филармонии подобна сумасшедшему кружению вальса, исполняемого безупречно одетым оркестром музыкантов на палубе безнадёжно тонущего «Титаника».
Уникальное сооружение, гордость города для тех, кто искренне любит маленький зелёный Тихий. Прямоугольный бетонный уродец, выкидыш постмодернизма поздней советской эпохи для тех, кто всей душой хотел бы покинуть ненавистную провинцию, затерянную посреди заболоченной дальневосточной тайги. Истина, как обычно, лежит где-то посередине.
Нам нет нужды устраивать экскурсию по этажам этого огромного здания-колосса. Наш путь – сразу на плоскую крышу.

Вертикальные лестницы к квадратным люкам неизбежно приведут в тупик. Выходы на чердак надёжно закрыты массивными начинающими ржаветь замками. Кроме одного, о расположении которого никто в филармонии предпочитает не распространяться. Вежливые люди в хороших костюмах, благоухающие хорошим, настоящим европейским парфюмом исправно вносят деньги за аренду. Хорошие деньги. Поэтому никто из штата филармонии, включая директора, предпочитает не задавать лишних вопросов. Зачем раздражать излишней назойливостью хороших людей?

Два человека, практически живущие на крыше филармонии, в одной из кубических бетонных надстроек, никогда не носили хороших костюмов, сшитых по индивидуальному заказу. Максимум – пиджак и брюки стандартной школьной формы, в далёком уже отрочестве. Нынешняя их одежда проста и практична, она пахнет потом, дымом дешёвых папирос, давно немытым телом и ещё кое чем. Смутно знакомым, ржавым железистым запахом, который может неожиданно и неприятно ударить в нос, вздумай вы открыть дверку морозильника в не очень исправном холодильнике. Запахом, густым облаком обволакивающим вас уже на подступах, если судьба вдруг занесёт вас на столь малоприятное место, как скотобойня. Устойчивым запашком подтухшей крови.

Юрик и Лёшка, два щуплых, небритых, невысоких мужичка неопределённого возраста называют друг друга просто по именам. Регулярно заглядывающего к ним Хозяина – исключительно Владимиром Михайловичем. Почтительно и раболепно. Ведь Хозяин исправно платит им неплохую прибавку к куцему пособию. Юрик и Лёшка – безработные. Или, как сейчас принято корректно говорить, «временно нетрудоустроенные». В их случае это «временно» тянется уже не один год. Впрочем, пособие из-за этого никто не отбирает. Здесь тоже спасибо Хозяину – постарался, благодетель. В маленьких городках такие маленькие проблемы решаются быстро и с самыми маленькими усилиями.
Впрочем, за эти самые незначительные усилия Юрик и Лёшка в настоящее время готовы быть благодарны Хозяину по гроб жизни. Он и кормилец, и поилец, и защитник, и работодатель.

Работа Юрика и Лёшки, в принципе, несложная, но требует определённого склада души. Точнее, её, души практически полного отсутствия. Впрочем, Юрик и Лёшка очень обиделись бы, назови их кто-то бездушными людьми. Они такие же, как все. Семья, дети – всё это также есть и у них. Точнее – было. Чудом не спившиеся до крайней степени белой горячки и фатального цирроза печени, подобно легиону им подобных, ныне Юрик и Лёшка употребляют сугубо в меру. Благо, денежек с пособия и зарплаты от Хозяина хватает на дешёвенькую водку и простую, но сытную закуску – с лихвой.
Потерять такие непыльные и прибыльные места из-за лишнего стакана? Это не про них. Они настоящие мужики, с железными нервами и силой воли. Мало кто смог бы долго удержаться на такой работе. Они – могут.
Сложная работа, но ведь и нужная весьма. Они сразу и помогают очищать родной город от опасных тварей, и оказывают добрую услугу нашим уважаемым гостям-партнёрам. Это всё им хозяин говорит, когда он в хорошем настроении. А когда Хозяин исправно получает от них очередную аккуратно разделанную тушу, поводов для плохого настроения у него нет ни на грамм.

Крыша филармонии, обрамлённая высокой толстостенной оградой в две трети человеческого роста, могла бы в дождливые дни превращаться в настоящий бассейн под открытым небом, не функционируй исправно система ливневых стоков, разработанная всё теми же многоопытными ленинградскими архитекторами.
Кстати, официально Юрик и Лёшка как раз и занимаются поддержанием этих стоков в рабочем состоянии. Это для излишне любопытных. Впрочем, таковых в маленьком провинциальном Тихом немного. Такие, как правило, всеми правдами стараются переехать в крупные города, где куда больше интересностей, могущих утолить жажду их неуёмной любознательности.
Неофициально же Юрик и Лёшка – собачники. Этим словом можно охарактеризовать всё их нехитрое ремесло. Хорошо кормить с десяток псов свежесваренным густым крупяным пойлом с навагой или пахучими внутренностями. Принимать новых псов на временное место жительства. Чистить грубо сколоченные клетки-вольеры, выстроенные в ряд вдоль толстостенной ограды, со стороны реки.
И периодически – убивать.
Неспешно, методично поколачивая одну из псин короткими толстыми дубинками. Сначала слегка, затем посильнее, всё увеличивая и увеличивая тяжесть наносимых ударов. Главное надёжно стянуть лапы очередной жертвы. Тут хорошо подходит скотч. Им же очень важно не забыть туго замотать пасть собаки. Поверх плотного матерчатого намордника. Внизу, под филармонией – площадь с фонтаном, место, как любят теперь говорить, «тусовки» горожан. И пусть забой всегда происходит в самые глухие ночные часы – вдруг да услышит какой случайный прохожий?
Справедливости ради, многие горожане давно уже знают о неофициальной псарне-живодёрне на крыше филармонии. Ходят слухи, знаете ли. Кто-то даже готов поклясться, что лично видел тянущиеся с крыши жёлтые потёки собачьей мочи, якобы заметные со стороны, обращённой к реке. Ну или кое-кто из его знакомых видел. Совершенно точно, видел. Впрочем, что с того? Не людей же там держат. Кто держит? Ну если только пообещаешь не болтать – скажу приглушённым голосом. Что так широко глаза открыл? Да-да, он самый. Поэтому, если соответствующие структуры не вмешиваются, а там-то непременно об этом знают, то чего нам с тобой лезть-то?

Клиенты, которым хозяин поставляет собачатину на стол, ценят именно такое мясо – неспешно отбитое и забитое. Говорят, от этого оно становится особенно нежным и просто тает во рту. Впрочем, сами Юрик и Лёшка собак не едят. Не из морально-этических соображений и не из слабо знакомого им чувства брезгливости. Просто непривычные они. В отличие от клиентов – бизнесменов и просто наёмных работников с той стороны полноводного Амура. С той стороны границы.
Тем как раз наоборот посреди российских разносолов и даже при наличии расплодившихся в городах Дальнего Востока (и не только) в последние годы ресторанов китайской кухни недостаёт именно ряда традиционных и милых привычному к пахучим юго-восточным пряностям желудку блюд. Столь обычных на родине и вызывающих непонятный негатив у этих странных русских. Благо, что не у всех.
Это для них Хозяин регулярно поставляет в некоторые ресторанчики столь жестоким образом подготовленное мясо. В обмен на небольшую прибыль (что даже не второ-, а третьестепенно) и (что намного важнее) на тёплые неформальные отношения, которые так важны для серьёзного делового человека.

Юрик и Лёшка ужинают в каморке. Маленький китайский телевизор, тоже подарок Хозяина, мерцает в углу, заполняя пустоту вечерней скуки шумными эмоциями популярного ток-шоу. Юрик и Лёшка неспешно пережёвывают куски пережаренного мяса, вместе с налипшими на них жирными блестящими колечками подрумяненного лука. Цепляют его вилками прямо с тёмной закопченной сковороды. Запотевшая пол-литра уже наполовину пуста. Собачки накормлены, забоя сегодня вроде как не предвидится – чего б не расслабиться? Хорошо расслабляться под мяско, пусть даже твердоватое. Всё равно – всё лучше поднадоевших консервов.
Догадливый Лёшка – ну не голова, а Дом Советов – сообразил на днях не выкидывать собачьи потроха, а пускать их в дело. То есть в варево для самих же собак. Неразумные бобики и тузики всяко схарчат, а сэкономленные хозяйские денежки на корм для псов, можно с умом потратить на себя. Например, на относительно дешёвую промороженную свинину с соседнего магазинчика. Голова ты, Лёшка, дай выпью за твоё здоровье!
На экране тем временем становится интереснее. Громко рыдает мать семейства. Ей вторит дочь, только что признавшаяся на всю страну, как её в первый раз совратил отчим. Ошарашенный такими новостями зять прямо в студии набрасывается на отчима, успев смачно заехать тому пару раз прямо в пропитую харю, прежде чем набежала охрана. Мать и дочь громко визжат. Очкастый ведущий мечется между гостями, суетливо призывая их к спокойствию. Отчим и зять, крепко сжатые, каждый, парой дюжих молодцов в чёрных костюмах, от души кроют друг друга отборным матом. К сожалению, «запикиваемым» режиссёрами. Лёшка делает звук погромче и собутыльники с жадным, возбуждённым интересом прикипают взглядами к экрану, дополняя зрелище собственными, никем не «запикиваемыми» азартными комментариями.

На крыше филармонии тихо не бывает никогда. Уныло завывает сырой и холодный октябрьский ветер. Дребезжит конструкциями антенн. Тоненько свистит, разрезаемый на части удерживающими антенны тросиками, шуршит отслоившимися уголками рубероида. Сквозь серый квадратик плотно прикрытой низкой двери каморки глухо доносится бормотание телевизора. Тихонько поскуливает в клетках-вольерах дюжина дворовых псов. Они уже не воют, не лают, безразличные ко всему. Слабый запах застывших остатков еды в пластмассовых мисках на время отогнал витающий над их последним обиталищем запах смерти. Псы живут настоящим, а в настоящее время нужно постараться получше зарыться в жухлую скошенную траву, тонким слоем устилающую полы клеток. Злые Люди дали сытной еды, пахнущей мясом. Если запах этого мяса и заставляет встать дыбом шерсть на загривке – псам уже всё равно. Псы жадно съели густое варево и теперь пытаются задремать под монотонную колыбельную ветра.
Диссонансом в её убаюкивающую мелодию периодически врывается противный скрежет тяжёлого сварного флюгера, установленного на крыше несколько лет назад по прихоти кого-то из руководства филармонии. Сделанный из металла, в виде парусника, закреплённый на длинном полом сварном пенале, в свою очередь насаженном на высокую металлическую трубу, флюгер натужно поворачивает свою махину под самыми резкими и сильными порывами ветра, при этом громко скрипя. Снизу, с площади, он наверное смотрится изящным Фрегатом Мечты, скользящим куда-то сквозь эфирные потоки пятого океана. Здесь, на крыше это просто грубая металлическая конструкция, покрытая толстым слоем «серебрянки» и периодически пугающая даже привычных Юрика и Лёшку громким резким скрежетом. 

Слабый свет бледной луны, периодически проглядывающей сквозь несущиеся по небу тучи, отбрасывает на пространство крыши неровно дёргающиеся, смутные тени. Их очертания причудливы и фантастичны. Вот посреди мачт раскачивающегося флюгера-фрегата, кажется, возникает крохотная человекоподобная фигурка, не больше ладони в высоту, вся словно сотканная из ночного мрака. Рваный клочок тучи проносится между месяцем и крышей, от чего в игре теней может показаться, что фигурка словно шагнула с палубы вниз, при этом увеличившись до размеров вставшей на задние лапы кошки. Но кажется ли это? Отчего так беспокойно завозились обречённые псы в вольерах?
Ещё пара мелких туч проносится перед тусклым диском луны. Это ли причиной иллюзии, что фигурка продолжает спуск по невидимому трапу, продолжая увеличиваться в размерах? Непонятная тоска ледяной, когтистой лапой проходится по нутру Юрика и Лёшки, почти прогоняя хмельное веселье. Они синхронно ёжатся, так же синхронно накидывают на плечи засаленные фуфайки. Практически хором матерят холодную осеннюю погоду и Юрик решительно разделяет по стаканам остатки дешёвой «отравы» местного розлива.

Тёмная фигура медленно нисходит на плоскую поверхность крыши. Теперь она уже ростом с высокого человека. Из тыльной части головы словно произрастают два длинных, тонких, изогнутых рога-полумесяца. В чернильном мраке лица слабо светятся два алых глаза, подобные сигнальным огням на расположенной за рекой телевышке. Длинное одеяние фигуры, всё из той же чернильной ночной субстанции, подобно разделённому широкими полосами плащу. Полы призрачной альмавивы изящно вздымаются-опадают на ночном ветру.
Псы вжимаются в полы клеток, некоторые из них смешно прикрывают глаза и нос лапами. Тихий скулёж перепуганных собак еле слышен.
С неспешной размашистостью метронома фигура вышагивает в сторону клеток. На тёмном фоне лица не видно никакого подобия рта. Слова возникают у псов прямо внутри. Оглушают, подобно близким раскатам грома в июльский ливень.
— ПОЛУМЁРТВОЕ МЯСО! ШАВКИ! ВЫ УЖЕ ГОТОВЫ, ПО ОДНОМУ, СТАТЬ ЖРАТВОЙ ДЛЯ ЗЛЫХ ЛЮДЕЙ?!
Псы как будто что-то ворчат. Несогласие, робким ростком пробивающееся в этом ворчании, забивается диким, животным ужасом.
— НЕТ, ЗНАЧИТ? ЭТО ХОРОШО. ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я ОСВОБОДИЛ ВАС?!
Псы тихонько повизгивают. Рядом с робким ростком несогласия, похоже, показался слабенький побег надежды.
— Я ДАМ ВАМ СВОБОДУ. МНЕ НЕ ДАНО ОТКРЫТЬ ЭТИ ВОНЮЧИЕ КЛЕТКИ, НО Я МОГУ ДАТЬ ВАМ СВОБОДУ. И ЖИЗНЬ. ВЫ ХОТИТЕ ЭТОГО?!
Не понимающие до конца, но обнадёженные, псы тихо скулят, как провинившиеся щенки, вымаливающие прощение у строгого хозяина. Им очень, очень хочется жить.
— Я ВОЗЬМУ ВАС С СОБОЙ. В ТОТ, ДРУГОЙ МИР. ТАМ Я ДАМ ВАМ СВОБОДУ И ЖИЗНЬ. НО ВЫ ДОЛЖНЫ СЛУЖИТЬ МНЕ. ВЫ ГОТОВЫ СЛУЖИТЬ МНЕ?!!
Собаки скроены по более грубому лекалу, чем такие же извечные спутники человечества – коты. Но псы тоже воспринимают движения мира Нави. Не так чётко, скорее интуитивно, загривком. Но – чувствуют. Ведают о его существовании где-то на уровне иных знаний, заложенных в базовой программе древних, могучих инстинктов. Древних, как сама Навь.
Псы подползают к решёткам, тихо скуля и судорожно колотя хвостами по полу. Они готовы служить. О, да. Они признают в этом подавляющем своей волей и могуществом существе Хозяина. Раз и навсегда.
— ТОГДА ИДИТЕ ЗА МНОЙ – бросает фигура и шагает обратно к замершему в неподвижности флюгеру.
Псы остаются в своих клетках, замерев и вытянув морды на лапы, но в то же время ощущают, что уходят за Хозяином. Погружаясь своей второй сущностью в тот, невидимый, исподний мир. Взорам их предстаёт серый туманный квадрат ворот, перехода. Псов втягивает внутрь.
Тела собак лежат в клетках. Но теперь это лишь пустые оболочки. Мерно вздымаются бока, сердце гоняет кровь по венам и артериям, но мозговую активность сейчас не показали бы никакие сверхчувствительные приборы. Псы ушли.
Чтобы очнуться, ощутить себя под сумеречным небом Нави. Могучими и свободными. Теперь у них нет различий. Порода (скорее, её отсутствие), рост, форма ушей – всё это ничтожно здесь. Все они теперь одинаковы – могучая грудная клетка, мощные широкие лапы с крепкими когтями, вытянутые морды, пасть, полная идеально острых зубов. Их тела –  идеальный баланс между состояниями поджарости и мускулистости. Кто-то счастливо скачет, наслаждаясь пружинистыми могучими мышцами, кто-то игриво треплет соседа за ухо, загривок, удивляясь необычности осязаемого – шерсть их теперь короткая и жёсткая, почти как тонкая металлическая проволока.
Хозяин резко разворачивается к ним. Вся свора послушно выполняет команду «сидеть», преданно замерев и поедая Хозяина глазами. Готовые служить, сорваться по первому его незначительному кивку головы.
— ВЫ – МОИ!!! – грохочет голос, заставляя прижать уши и испуганно присесть. Никто из псов не возражает. Серый Владыка протягивает к псам раскрытую ладонь. Что-то лежит над ней горкой. Червяки? Отрубленные пальцы?! Хозяин сжимает кулак, переворачивает его пальцами вниз. Резким движением швыряет веером псам обрезанные пальцы с двух перчаток.
— ЗАПОМНИТЕ ЭТОТ ЗАПАХ!!! – псы поспешно обнюхивают упавшие к их лапам кожаные обрубки.
— ЧУВСТВУЕТЕ? ОНИ ПАХНУТ ДЕРЕВОМ. РУКОЯТЬЮ ДУБИНКИ С ЖЕЛЕЗНЫМ ЖАЛОМ. ТАКОЙ ЖЕ, КАК ТА, КОТОРОЙ УБИВАЮТ ВАС НА КРЫШЕ ЗЛЫЕ ЛЮДИ!
Псы с остервенением вбирают в себя весь букет запахов, оставшийся на пальцах от перчаток. Все его оттенки. Да, среди них есть и запах отполированного дерева. Да!
— ЭТИ ЛЮДИ – ВРАГИ! МОИ, ВАШИ!!! ИХ ДВОЕ, КАК И ВАШИХ МУЧИТЕЛЕЙ! НАЙДИТЕ ИХ И УБЕЙТЕ! ВПЕРЁД!!!
Хриплый хор голосов, больше похожих на отрывистый лай, слаженно отвечает Хозяину:
— СМЕРТЬ! УБИТЬ! РАЗОРВАТЬ!!!
Свора срывается с места, оглушительно лая и взрывая тёмную почву Нави крепкими кривыми когтями. Лай постепенно стихает вдали. Свора отправилась искать свои жертвы. И горе тем, когда псы их отыщут!
Серый Владыка смотрит им вслед, скрестив руки на груди. Широкие полы альмавивы распахиваются сзади, подхваченные невесть откуда налетевшим ветром исподнего мира, подобные кожистым крыльям демона.
— Хорошие собачки – вполголоса произносит он – Хорошие, послушные тупые собачки.

Юрик и Лёшка крепко спали в ту ночь, убаюканные плотным ужином и алкоголем. В кои-то веки их не тревожил беспокойный лай и надоедливый, противный скулёж.
Тревожно дружкам-собутыльникам стало утром, когда они обнаружили неподвижно замерших в клетках собак.
— Издохли что ли? – тревожно шепчет враз онемевшими губами Юрик.
Юрик и Лёшка бросаются к клеткам. Щупают по очереди псов. Юрик прикладывает блестящую ложку из нержавейки к носам. Кажется, живы. Дышат. Тела не окоченели. Собаки словно спят. Это наталкивает чуть более грамотного Лёшку на следующие умозаключения:
— Может того-этого, в спячку впали? Медведи же впадают. Ох, Хозяин головы нам поснимает!
— Поснимает – зло бросает Юрик – если узнает. А не узнает – так и не поснимает. Не ной!
На том и заключается молчаливый договор, к обоюдному согласию. Внешне псы нормальные, носы мокрые и холодные – а это признак здоровой собаки, каждый малец знает. Прочее же Хозяину пока знать совсем ни к чему. К тому же, забивать таких уснувших собачек не в пример удобнее.

51. Вячеслав. Сон в руку. А в руке…

Кажется, я ещё успел поставить будильник в телефоне до того, как отключился напрочь. Какая-то беспокойная мысль завозилась-заёрзала при этом в засыпающем сознании, но сил разбираться с ней уже никаких просто не было, потому отпустил я мысль эту пока в свободное плавание бо бескрайнему океану моего творческого мозга.
Снилась ерунда какая-то, особо ничем не запомнившаяся. Наутро осталась на какое-то время в памяти только одна картинка – я на каком-то редакционном задании, чуть ли не пью чай в тёплой компании с каким-то известным политиком и тут с ужасом осознаю, что забыл в редакции фотоаппарат, а значит не видать мне никакого  наглядного подтверждения столь знаковой встрече, как своих ушей!
Уши, правда, я мог хорошо в зеркале рассмотреть. Когда умывался поутру. Вот только смыв остатки сна с лица вода не вымыла их из моей головы.
После того, что узнали мы за эти дни, надо бы к снам относиться посерьёзнее. Черныш вон, передавая Васину мысль-послание, на то же намекал. На какое бы задание Лёня не послал – всё равно вытребую фотоаппарат себе. Придумаю, почему. Докажу. Сумею убедить – со всей мощью моего слоновьего напора!

Задание от Лёни оказалось, мягко говоря, неожиданным. Босс позвонил мне, когда я только-только выходил из подъезда.
«У меня зазвонил телефон!» ; пробормотал я, выуживая трубку из нагрудного кармана. Мало мне напрочь испортившейся погоды, так тут ещё, похоже, шеф решил чем-то озадачить с утра пораньше. Неужели опять кого-то убили?
«Убитым» оказался сам Лёня. Точнее – разбитым напрочь. Заболел, дескать, простыл где-то на осеннем холодном ветру, а потому выйти сегодня на работу просто не в состоянии. Потому, собственно, и звонит – нравится ему в последнее время моё отношение к работе (Ах, значит только в последнее время?!), потому все обязанности шефа-редактора на сегодняшний рабочий день возлагаются на меня. В полном объёме, так сказать.
Лёня ещё раз посетовал на своё разбитое состояние и отключился. Знаю я, на каком «ветерке» твою болезнь надуло! Только в пятницу говорил, что в выходные день рождения тёщи отмечать будете. Там, видать, ветерок-то этот и «продул» горло дорогого босса, завывая в горлышках бутылочных!
Ин ладно. Мне-то с такого расклада сплошь одни плюсы. Назойливого контроля сверху – никакого, серьёзной ответственности, кстати, тоже. «В полном объёме» навряд ли означает, что у меня сегодня в кармане ещё и право подписи в финансовых вопросах! Иначе пришлось бы полагать, что наш прижимистый Лёня действительно серьёзно заболел. Причём на голову.
Зато никто не помешает мне присвоить на весь рабочий день редакционный фотоаппарат. Начальник Солонов так решил, а журналист Солонов просто исполняет приказ, так-то!

Задание я себе, бессовестно пользуясь служебным положением, выбрал сам. Подготовить сюжет о работах по реконструкции городского рынка. Там, на зиму глядя, надумали наконец-то худо-бедно оградить от ветра ряды уличных торговцев. Давно пора, кстати. Посмотришь порой, как бедные женщины приплясывают над товаром и в минус тридцать, и в минус тридцать пять, кутаясь в семь одёжек – не дай Бог такого «заработка» кому-нибудь из родных и близких!
Главная же прелесть этого задания была в том, что до рынка от порога редакции – рукой подать, что называется. Как-то оно, после ночного дождеснега, некомфортно нынче на грязных улицах городских.

По большому счёту, при подготовке этого сюжета можно было вообще обойтись без фотоаппарата. У нас в редакционных компьютерах и без того неплохой банк разных фотоснимков с рынка накоплен. Но странный сон никак не шёл из головы.
Сделав несколько более-менее фактурных кадров, я зашагал-заскользил по влажной брусчатке улиц обратно к редакции. Недалече от местного телецентра, примыкающего к рыночной территории, взрёвывал мотором новенький «Ниссан». Судя по синим номерам и характерной раскраске – из числа недавно приобретённых для местных автоинспекторов. Точно! Лёня самолично тогда сюжет делал, попутно напросившись на праздничный фуршет к начальнику областного УВД – когда он упускал подобные возможности?
Фотография свежезакупленного авто на городских улицах, так сказать в потоке машин и трудовых будней стражей порядка, могла пригодиться в дальнейшем и я немедленно расчехлил наше чудо фототехники. В это время из приоткрытого окна иномарки раздался самый настоящий ковбойский клич, что-то вроде залихватского «ЙИ-ХХАА!!!» ; и машина сорвалась с места. Всё ясно, сопливые юнцы в погонах решили протестировать новенькое авто. Прямо в городских условиях, что называется. Понятное дело – ЭТИМ нет нужды бояться инспектора с радаром в кустах!
Я торопливо перевёл фотоаппарат в режим видеосъёмки. Сюжет сюжетом, а вот на парочке городских сайтов я это видео непременно выложу – тут уже мне никакой Лёня не указ. Совсем, простите за выражение, охренели. Служители закона называется! 
Я перебежал по переходу на середину дороги, где у островка безопасности начинался широкий разделительный газон, и продолжил видеосъёмку, наведя объектив вслед лихо удаляющемуся «Ниссану».
Успела промелькнуть ещё мысль, что дорога вообще-то скользкая, господа желторотые инспектора. И тут, что называется, накаркал.
Старенький, вишнёвого цвета «Жигуль», выворачивавший на проспект, всё делал по правилам. Вернее, это водитель его всё делал по правилам. Как оказалось потом, такой же старый, под стать своему авто. В далёком ныне военном детстве – узник гетто, что добавляло «пикантности» произошедшему.
Впрочем, такими подробностями я на тот момент ещё не располагал. Просто стоял посреди проспекта и снимал, снимал, снимал, полагаясь на высокое разрешение импортного фотоаппарата.
«Ниссан» буквально смёл выезжавшие на проспект «Жигули». К чести водителя милицейского авто, он достаточно своевременно надавил на тормоза. Одна беда – дорога, влажная и скользкая после ночных осадков, явно не способствовала быстрой остановке многотонной иномарки.
Благо, что эта беда так и осталась в одиночестве – старичок советского автопрома «Жигуль» оказался довольно крепок, защитив старичка-хозяина от серьёзных травм.
Это стало мне ясно буквально в самые первые мгновения, когда я, запыхавшись, добежал до места аварии по тротуару. Как только сам не навернулся на мокрой и скользкой брусчатке? – мелькнула запоздалая мысль. Убедившись, что старик не пострадал, я продолжил съёмку.
Вокруг «поцеловавшихся» авто скакали действительно весьма юные гаишники, вопя благим (и не очень) матом.
— Чё фотаешь, чё фотаешь, мля?! – заорал один из них, явно обращаясь ко мне. 
— Журналист. «Тайга-медиа». Вот и «фотаю»! ; отрезал я.
Служитель закона только бессильно матюгнулся и вернулся к осмотру помятого казённого авто.
На незадачливых автоинспекторов, тем временем, коршуном налетел сам пострадавший, оказавшийся весьма боевым дедулей. Тут-то я и услышал и о том, что он – жертва войны и узник гетто. (Так, уточним потом через сайт местных историков, не так уж и много их, жертв гетто, в нашем маленьком Тихом). Что машине этой двадцать лет уже, и ещё бы двадцать ездила, если б не «всякие козлы». Узнал, что заболевание у старика есть серьёзное, а теперь думай – на дорогие лекарства ему пенсию тратить, или на дорогой ремонт, который они, «козлы», ему теперь оплатят, как миленькие.
Увидев и услышав всё, что хотел, я предпочёл-таки ретироваться с места происшествия. А что ещё прикажете делать? Милицию вызывать? Так здесь она уже, «доблестная» наша милиция. Убираться надо, с глаз их долой, пока не очухались. Далеко не все там так дружелюбны к журналистам, как мой добрый друг Руслан…

52. Вячеслав. О власти и чести.

Это даже хорошо, что Лёня отключил все телефоны. Такой «вкусный» сюжет, про собственноручно спровоцировавших аварию «гаишников», мог бы в итоге и не добраться до страничек нашего сайта. Город маленький, структура серьёзная – кто знает, какие там у шефа могут быть личные интересы?
Увлекательный процесс украшения будущей новости наиболее фактурными кадрами был безжалостно прерван телефонным звонком.
— У меня зазвонил телефон… ; пробормотал я, вспоминая Руськины шуточки в Зазеркалье. На том конце провода представились. Вот те раз! Звоночек-то не из простых будет.
Звонивший, кстати, тоже не раз служил мишенью для разнообразных острот, несмотря на свой высокий пост. Облечённого властью и большими звёздами, начальника областного ГИБДД, судьба и родители наградили довольно-таки «звёздной» фамилией. Вот только звёзды, они бывают разные.
Подполковник Сергей Аркадьевич Моисеев в силу своего тезоименитства с одним весьма специфического склада певцом, не раз становился мишенью для довольно-таки солёных шуточек местных владельцев автотранспорта. Особенно после той или иной конфликтной ситуации на дороге между автолюбителями и подчинёнными Сергея Аркадьевича. Впрочем, начальник ГИБДД реагировал на все остроты с похвальным стоицизмом,  сам обладая неплохо развитым чувством юмора.
Вот только сейчас господину подполковнику, судя по тону голоса, было совсем не до смеха.
— Агентство «Тайга-медиа»! ; сообщил я в трубку.
— Мне бы главного вашего услышать. – Ответили мне на том конце провода.
— Я за него, Леонид серьёзно заболел. – уведомил я господина подполковника, предвкушая дальнейшее развитие беседы.
— Очень хорошо, э-э-э…
— Вячеслав. – Охотно подсказал я.
— Вячеслав. – Эхом отозвался собеседник – Ваш сотрудник сегодня был свидетелем, гм, происшествия на перекрёстке возле Дома детского творчества.
— Это я и был. – Невинным голосом сообщил я. Последовавшая за этим пауза была достойна сцены известного столичного театра.
— Вам никогда неинтересно было посмотреть на работу ГИБДД изнутри, уважаемый Вячеслав? – разродился, наконец, Сергей Аркадьевич – лично побеседовать с начальником ГИБДД, пообщаться, так сказать, в неформальной обстановке. Я прямо сейчас пришлю сейчас за вами машину, если не возражаете.
— Если можно, что-нибудь из недавно закупленных «Ниссанов» ; деловито сообщил я собеседнику – посмотрю, заодно изнутри и на новую технику. 
Использовать ситуацию – так на все сто. Я же, всё-таки, Слон, а не мышь какая дрожащая!

Действительно, к порогу редакции вскоре подкатил один из новеньких джипов. Естественно, не тот, что «отметился» с час назад на перекрёстке. Эх, жаль водитель, неразговорчивый капитан, не догадался «мигалку» на крыше включить. Ехал бы я сейчас, скромный журналист Солонов, по улицам родного Тихого, с шиком, как депутат. Или даже как министр.
Кабинет подполковника Моисеева ничем особо не удивил. Современная офисная мебель тёмно-коричневого цвета, шкаф со стеклянными дверками, портреты на стене, флаги за спиной, массивный письменный прибор и телефон-факс с множеством функций, о большей части которых, уверен, подполковник даже представления не имел.
Не удивил меня и скорый поворот беседы, после дежурного «здоровканья» за руку и такого же «дежурного»  кофе, принесённого миловидной секретаршей в сержантских погонах. Естественно, Сергеем Аркадьевичем двигало вовсе не желание помочь журналисту Максиму Солонову написать интересную статью о буднях автоинспекторов. Как раз наоборот – его страстным желанием было, чтобы заметка о сегодняшних, гм, «буднях» ни в коем случае не была опубликована в сети.
— Вы же понимаете, что вас внимательно читают, даже ТАМ – Сергей Аркадьевич выразительно покосился на портрет министра внутренних дел.
— Это потому, что мы стараемся хорошо делать свою работу – скромно похвалил я родное агентство.
— Да-да, ; поспешно согласился начальник ГИБДД – поверьте, мы тоже. Но встречаются иногда такие вот паршивые овцы, извините за выражение. Но я их сам накажу по всей строгости. Премий всех лишу, а ремонт старику они из собственных карманов оплатят. С процентами!
И так далее, и тому подобное. В общем, подполковник Моисеев заливался соловьём не хуже своего эстрадного «тёзки».
— Вы же понимаете, какое сейчас время. «Рубят шашкой», не считаясь ни с людьми, ни с заслугами – доверительно сообщил он.
— Чистка кадров кругом огульная, и больше ничего для реальных улучшений ситуации – позволил себе господин госслужащий немного крамольных рассуждений.
Я спокойно прихлёбывал кофе мелкими глотками, как бы ожидая продолжения. Воспринявший моё молчание, как готовность к сотрудничеству, Сергей Аркадьевич продолжал:
— С нас, в свою очередь, весь эксклюзив только для «Тайга-медиа». Даже телевидение региональное будем приглашать только во вторую очередь. Кстати, у Вас есть автомобиль? Может с техосмотром там помочь надо, ещё с чем? – почему-то вполголоса добавил Сергей Аркадьевич.
Я действительно углубился в размышления. Приятно, чёрт побери, что наше агентство действительно стало представлять из себя серьёзную силу. Ведь он же боится. Он, целый подполковник милиции, один из «тузов» в нашей провинциальной колоде – боится. Пусть даже не совсем нас, скорее порядков собственной людоедской системы, но разве нет в том элемента власти? Нашей, четвёртой власти прессы.
Я задержал чашку с кофеем у лица. Чего доброго, покраснел ещё. Нет, не от удовольствия, размышляя о нашем (и моём) журналистском могуществе. От стыда за такие вот размышления!
Это ведь не наша заслуга, что порядки в «органах» и сейчас недалеко ушли от времени людоедских сталинских «чисток»! Разве что не расстреливают теперь, просто вышвыривают на улицу, случись что, и правых и виноватых – так, на всякий случай. Рубят при заусенце целый палец, что называется. Да, эти сопляки в погонах виновны, спору нет. Но настолько ли виновен сам подполковник? Не он ведь растил этих остолопов с пелёнок, не он устроил им детство в стране, променявшей идеалы на первоначальное накопление капитала. Не он их пичкал с телеэкрана бездуховным эрзацем попсовой масс-культуры. Но получить может на всю катушку. «За плохое воспитание личного состава». Которому, по идее, время уже самому кого-нибудь воспитывать. Собственных детей, к например.
Странные какие-то мысли для журналиста. Особенно для журналиста, прозванного Слоном за своё отношение к делу, чуждое излишних сантиментов. Не мои это мысли, если уж на то пошло. Руськины это суждения о положении дел в их системе, не раз мне в дружеских беседах высказанные. Вспомнились видать, не к месту, что называется. Или у нас после прогулки по Нави уже связь образовалась телепатическая? В принципе, после вчерашних открытий я уже ничему не удивлюсь.
Понимаю, что вообще-то мог погибнуть пожилой человек. Но, может, дать всё-таки шанс и этим молодым лихачам? Какова вероятность, что возьмутся за ум, что начальник ГИБДД сам устроит им небо с овчинку, чтобы не испортились ещё больше от безнаказанности?
Можно, конечно, договориться, попутно использовав ситуацию во благо родного агентства. Но тут я вспомнил кое-что, и это воспоминание резко повернуло течение беседы:
— Сергей Аркадьевич, мы вот недавно писали об одном жутком убийстве. – Прервал я наконец молчание – Убийца, Егор Сельченко, вроде как сын…
— Да-да! – прервал меня подполковник – Сын БЫВШЕЙ нашей сотрудницы, уже уволенной из органов.
— Причём задним числом, ещё утром той пятницы, вечером которой её сын совершил преступление – понимающе кивнул я. О таких «нюансах» системы я тоже хорошо знаю, Руся и об этом много чего порассказал. Сергей Аркадьевич только молча уставился в стол, подтверждая мои догадки.
Любите вы концы в воду трусливо прятать, господа в погонах. И попробуй ведь обвини кого в малодушии – сразу ответ готов. Пожмут лишь плечами, обречённо вздохнув – не мы такие, система.
Плевал я на все системы на свете! Равно как и на возможные «бонусы» для родной редакции. Перебьёмся, не убогие! Сами до того материалы находили, без всяких благоприятствований – значит и дальше будем находить. Я сейчас могу, просто обязан помочь достаточно неплохому человеку, нашей многолетней соседке, не только пережившей столько горя из-за родного сыночка, но  ещё и оставшейся, что называется, без куска хлеба. Мужики, называется, форму носят. Все почти, простите за выражение, только о своих задницах и пекутся! Ну а кто не печётся – те пребывают на периферийных должностях, как наш наивный порядочный Руся.
— Что ж так поспешно, товарищ подполковник? – приподнял я бровь – мало того, что женщина поседела небось от таких переживаний, так вы её ещё и на улицу выставили?
— Сыночек её собственный, недоделанный, на улицу её выставил – вспылил Сергей Аркадьевич – лучше за ним смотреть надо было!
— Сергей Аркадьевич! – покачал я головой – Вы ведь хорошо знаете, что она – мать-одиночка. Знаете, какой напряжённый график работы у ваших сотрудников. Стоит ли её только обвинять? Как же сочувствие к слабой женщине, господин офицер?
— Чего ты хочешь? – мрачно спросил начальник ГИБДД.
— Неужели нельзя найти ей какую-то работу? Ведь опытный сотрудник, на хорошем счету была – словно не замечая перемен в настроении собеседника дружелюбно спросил я.
Сергей Аркадьевич глубоко, тоскливо вздохнул:
— Да кто она тебе? Мать, жена, сватья-кума?!
— Просто соседка. Которая знала меня, что называется, с ясельного возраста. Хороший человек. Сына её я тоже с малых лет знал. Сволочь он конечно, человека убил. Недоглядела мать, наверное. Но так ли всё просто, чтобы женщине новые неприятности учинять?
Сергей Аркадьевич мрачно пожевал нижнюю губу:
— И что мне, наградить её прикажешь?!
— Я разве попросил её наградить? – терпеливо ответил я – Просто дать человеку работу, не оставлять её без куска хлеба, что называется. Я понимаю, что над вами начальство. Надо мной тоже. С меня тоже могут спросить, где громкий материал, способный прогреметь на всю страну? – при этих словах подполковник Моисеев поморщился – Ведь нас читают – многозначительно закончил я.
Сергей Аркадьевич с откровенной неприязнью смотрел на меня, ничего не отвечая. Ну не спец, не спец я в ваших гадских аппаратных играх. Лёня вон, наверное, легко решил бы все вопросы, всё на той же дружеской ноте. И не вспомнил бы при этом ни про какую убитую горем соседку. Но я – не Лёня.
И слава Богу, что не спец я в этой мышиной возне. Больше грязи в жизни на себя насобираешь, в весь этот «этикет обезьяньей иерархии» встраиваясь!
Идеализм, конечно, но в первую очередь, всё-таки, мы – люди, а не движимые инстинктами члены популяции безволосых приматов! Иначе Творец тупо остановился бы на обезьянах. Вот и попробую сейчас поговорить с подполковником на языке людей, наплевав на все условности «придворного обезьяньего этикета»!
— Странное дело, Сергей Аркадьевич – задумчиво начал я – Оба с вами ведь когда-то простыми мальчишками были.
— Вы о чём, господин журналист? – резко оборвал меня Моисеев.
— Да всё о том же, о статье, которую мне что удалить, что опубликовать – два нажатия кнопки. О чём же ещё мы с вами тут уже столько времени толкуем?! – включил я свою пресловутую «слоновость». В конце концов, это он меня пригласил для разговора, а не я его, так что не лишне напомнить дяде лишний раз, кто сейчас «банкует»!
 — Ну а мальчишки тут причём? – враз потеплевшим голосом вежливо поинтересовался Сергей Аркадьевич.
— Да всё при том же, – вздохнул я – оба ведь были мальчишками когда-то. Книги умные читали, сказки добрые смотрели. В рыцарей играли благородных, героям подражать хотели положительным. И не боялись никого на свете. А сейчас, когда нас мужчинами уже зовут, мужиками – всё боимся кого-то, оглядываемся то «наверх», то на соседей, то на сослуживцев. Женщину вот пожалеть по-человечески, по-мужски – и то проблема. Сразу взвешиваем: а во что ж это вылиться может, а как условный Иван Иваныч из управления на наш МУЖСКОЙ (особо выделил я) поступок посмотрит?
 Сергей Аркадьевич несколько раз сжал-разжал кулаки. Шумно выдохнул и неожиданно улыбнулся:
— За живое взял, чёрт тебя дери! Я ведь, когда в школе учился – просто оторви да выбрось был! Родителей через день вызывали, батя не один ремень об меня измочалил. Классная вообще считала, что по мне тюрьма кровавыми слезами плачет!
Ну, про «не один ремень» вы, господин подполковник, небось прихвастнули, но в целом ваш настрой мне нравится. Жив, ещё как жив в вас тот неугомонный мальчишка, что в школьные годы был настоящим кошмаром для учителей и родителей! Вон, выглядывает через иллюминаторы синих глаз, успевших уже обзавестись «гусиными лапками» ранних морщин в уголках. Ну здравствуй, мальчик Серёжка! Вот она как, концепция Васина, о себе напомнила-то!
— Я ведь действительно тогда ни бога, ни  чёрта не боялся. Директор говорила, что по мне тюрьма рыдает кровавыми слезами – доверительно сообщил мне Сергей Аркадьевич – но сам понимаешь, это не тот разговор, о котором стоит распространяться где-либо. Есть у тебя машина или нет, а сболтнёшь кому – найду, как проблемы создать – подмигнул он.
— Ну так что, сможете помочь Татьяне? – решил завершить начатое я.
— Я ж начальник всё-таки, а не хрен с горы! – пристукнул ладонью по столу подполковник – Есть у нас теперь ставки на узле связи. Вольнонаёмные, в погоны я её уже не одену, сам понимаешь – поспешно добавил Сергей Аркадьевич – но на хлеб с маслом хватит. Вместе с пенсией, ещё и на сало-колбасу останется, в передачи сыночку своему отмороженному. 
— Браво, товарищ подполковник! – ответил я – В свою очередь обещаю, что сотру сейчас все свидетельства аварии. Без каких-то копий. Слово журналиста, слово мужчины, если хотите.
— Ну а я тебе обещаю, что эти засранцы действительно деду всё до копейки оплатят, да ещё и добавят, за моральный ущерб – заверил меня Сергей Аркадьевич – слово русского офицера! – и протянул мне руку. В этот раз совершенно искренне, а не сугубо по велению этикета.
— Машина нужна, обратно доехать? – поинтересовался на прощание начальник ГИБДД.
— Нет, мне тут ещё на один объект рядом зайти надо – соврал я. Мысль о поездке «с ветерком» на новом «Ниссане» теперь почему-то казалась глупым ребячеством.
Копии, конечно, придётся пока оставить, хоть я и обещал подполковнику обратное. Но никуда я их выкладывать не стану. Если же не обманет с трудоустройством соседки – своими руками сотру всё, до последнего килобайта. Честное слово мужчины.
Просто, не могу я пока дать гарантии, что не окажется опять, выглянувший было «мальчишка Серёжка», загнан обратно в клетку, выстроенную из серьёзных, взвешенных, «взрослых» доводов. Не становятся в нашем мире большими начальниками честные и открытые, поверьте моему журналистскому опыту.

Дошлёпав по стремительно подтаивающей снежно-грязевой кашице до остановки я, в ожидании автобуса, решил проверить подозрительно долго молчащий сотовый. Вот те раз! Кажется, отключаясь от разговора с Лёней, я умудрился о чём-то задуматься и слишком долго удерживал палец на красной «трубочке». Телефон в итоге банально отключился.
Как и предполагал, несколько пропущенных вызовов. Причём с десяток из них – от Руслана. Что стряслось, дружище?

 53. Руслан. Как сбываются пророчества.

Всё существующее в нашем мире, и во всех возможных мирах – суть волны. Разночастотные и разнонаправленные, пронизывают они всё мироздание, причудливо отражаются и искривляются, сталкиваются друг с другом, проникают на другие уровни и диапазоны причудливыми обрывками самих себя. Это столкновение-переплетение отображается во всём: причудливых узорах древесины, видимых на спиле ствола; изменчивых рисунках облаков; линиях на человеческих ладонях и тонком рисунке подушечек пальцев. Следы волн видны в причудливых формах камней и скал; мимолётных образах, мелькающих в волнуемой ветром листве и даже в трещинках старой штукатурки.
Говорят, что некоторые из нас могут читать эти странные письмена, щедро разбрасываемые вокруг непрестанным движением волн. Видеть в этих знаках прошлое и будущее, сокровенные тайны мироздания. Может быть и так, хотя я не встречал ещё таких. Шарлатанов – сколько угодно, а вот действительно способных предвидеть причудливые повороты судьбы хотя бы на шаг-два вперёд – тут уж извините. Потому не особо верю я во всех этих гадалок-экстрасенсов. Ведь чтобы читать рисунок, оставляемый вселенскими волнами, как раскрытую книгу, надо и самому быть существом вселенских масштабов. Творцом, то есть. Вот ему, безусловно, видна вся картина целиком и полностью. Как космонавты увидели недавно где-то высаженное деревьями слово «Ленин». Потому и увидели, что поднялись над грешной землёй на серьёзное расстояние. Топтавшие же землю оную все эти годы видели лишь полосы лесопосадок и не более того.
Верить всем расплодившимся «экстрасенсам» - значит где-то признавать, что они в некотором роде тоже «космонавты». В отличие от прочих, топчущих земную грязь, включая и тебя любимого. Согласен, от последней мысли попахивает банальной завистью. Не в ней ли корень того, что не примем мы, в массе своей людской, и настоящего пророка, вздумай он вновь родиться среди нас? 
Может и зависть. Но мне думается, что если появится действительно в поле зрения человек, отмеченный чем-то свыше, я уж как-нибудь его смогу отличить от пустышки. Не прогнал же я, в конце концов, бомжа Василия, который, похоже, тоже в некотором роде одним из «отмеченных» оказался. Но вот видеть каких-то высших (по отношению ко мне) существ в раздутых от дурного сала, разлохмаченных тётках, с толстенными кольцами на каждом пальце, заполонивших ныне рекламные колонки большинства бульварных газет – увольте. Не верю я им.
Больше резона поверить детям, не утратившим, в отличие от большинства взрослых, волшебной способности видеть. Видеть в слоях зелёной краски на замазанном стекле больничной двери – гряды поросших лесом таёжных сопок. В обрывистой прибрежной скале у замёрзшего моря – могучего воина-тигра, вставшего однажды на страже границы между землёй и водой, перед узенькой полосой серого песка, да так и застывшего там, на века.
Одна беда. Дети могут видеть следы волн мироздания вокруг себя, но им ещё не хватает знаний и опыта, чтобы эти следы правильно прочитать. Взрослые же, успевшие обзавестись респектабельными «очками житейской мудрости», часто неспособны уже разглядеть знаки судьбы через их толстые, залапанные стёкла. Видимо,  действительно, лишь не убившие в себе ребёнка (спасибо тебе, Василий, за интересную концепцию) способны читать тайные письмена мироздания. За что окружающие почитают их мудрецами и безумцами одновременно…
Такие вот примерно мысли тянулись цепочкой, одна за другой, после моего пробуждения. Занимался разматыванием этой цепочки я старательно, памятуя о данном на прощание совете Черныша. Сны, кстати, были, в отличие от яркого образа «лунного пса», какими-то путанными и тусклыми, что ли. Даже не знаю, откуда взялась эта мысль про волны, терпеливо поджидавшая меня на пороге пробуждения.
Люда уже упорхнула на работу, за окном ещё не рассвело, в доме переплелись воедино сумерки и тишина. Добавляю в эту густую, тёмную смесь тихое звучание любимого исполнителя. Тонкой струйкой, как сливки – в утренний кофе. Громкие децибелы способны лишь разрушить очарование проступающего утра, разбить его, как хрупкое матовое стекло. Play.

Когда вдоль дорог зачахнут ржавые фонари,
Когда сиреневым станет снег,
Ни о былом, ни том, что будет – не говори,
Скажи, о чём ты плачешь во сне?
Ползёт сквозь пальцы медузья плоть некрепкого сна,
Кружит безглазое вороньё,
Открой свои окна на стук, и если это – весна,
Скажи, чего ты ждёшь от неё?
И снова на небе, дымном и опалённом,
Странные знаки пишет наша весна,
Ты должен быть сразу – птицей и Шампольоном ,
Чтобы читать их, эти странные письмена…

…Ты идёшь на огонь, но плохи шутки с этой свечой –
В пожар бессилен антипирен !
Ты сделал ступенью к небу обугленное плечо,
Скажи, чего ты хочешь взамен?

Ведь это не небо, это только бумага,
По синему полю – розовые шрифты
По жизни полшага, и по смерти полшага
И полшага до песни, посередине – ты.
Именно это мне хотелось слушать снова и снова, в унисон утренним раздумьям. Но пора было приниматься за дела. Поразмышлять о рисунке волн, о странных знаках, конечно, тоже было бы интересно. Обсудить всё это - со Славиком, например. Но в первую голову, естественно, мне не терпелось поделиться с ним историей о ночном «догоявлении».
Вот только телефон друга оказался неактивен. Тихо зверея, раз за разом набирал я номер Славы, чтобы узнать от механического голоса, что «телефон абонента выключён или он находится вне зоны действия сети». Звонок в редакцию по городскому телефону тоже ничего не дал – оказалось, что Славка успел уже умчаться на задание.
От души припечатав ни в чём не повинную трубку к аппарату, я кинул беглый взгляд на монитор компьютера. В уголке меня ожидала аккуратно приклеенная записка на маленьком розовом квадратике. Люда поставила задачу на день – съездить, оплатить счета за коммунальные услуги. Что ж, найдём позитивную сторону и в вынужденном рейде на улицу, в снежно-водяную слякоть. Ведь всё лучше для нервов – отвлечься на что-нибудь полезное. Куда лучше, чем метаться по квартире, раз за разом хватаясь за сотовый, не так ли?

Может быть, оно и не самый стильный наряд – джинсы, заправленные в «берцы», зато очень практично в такую погоду. Погружённый в невесёлые мысли о ночном происшествии и непонятном Славкином «молчании», я методично вышагивал толстыми подошвами по мокрому тротуару, направляясь от остановки к конторе «Единого заказчика». Проглядывавшее в просветы между тучами Солнце яростно расправлялось с первым вестником грядущей зимы, смешивая его с грязью в самом буквальном смысле.
Тихий голос откуда-то справа и снизу, был услышан мной лишь со второй (а может быть, даже и с третьей) попытки обращавшегося. Точнее – обращавшейся. Маленькая старушка. Дешёвое пальто какого-то «горчичного» оттенка, войлочные ботинки, толстая, плотно намотанная серая шаль, из которой, как из выцветшего мохнатого кокона выглядывает худенькое сморщенное личико. 
Старушка грустно поглядела мне в глаза и всё таким же тихим, смущённым голосом произнесла:
— Внучек, нет у тебя трохи мелочи, на хлебушек? Неделя ещё до пенсии, а ести нема чего бабке.
Ну здравствуй, ещё один букет негативных эмоций! Нет, не к несчастной старухе. Её-то как раз жалко до глубины души. Ученик советской школы, я хорошо понимаю, чем обязаны мы этим людям – отстоявшим страну в годы войны, отстроившим её после Победы. Житель современной, «капиталистической» России, я слишком хорошо вижу, чем мы их «отблагодарили». Одни наглые и беспринципные, распилив за бесценок ещё этими стариками и старухами заложенное сырьевое производство, жрут теперь мраморные стейки на всяких лазурных берегах. Другие наглые и беспринципные, оставшиеся на берегу родном и рванувшие во власть, с умным видом рассуждают о размере «прожиточного минимума», сжирая во время хорошего ужина в ресторане с десяток-другой этих самых «минимумов» в денежном эквиваленте.
Я не коммунист и не идеалист. Просто по-человечески жалко людей старших поколений. И стыдно перед ними за такую вот «благодарность» потомков. Стыдно за себя, и за тех, кто сам давно уже ампутировал у себя чувство стыда – чтоб не мешало ковать успех в реалиях «новой России». Но кроме стыда захлёстывает порой ещё и самая настоящая ярость. Честное слово, хочется иногда просто перевешать наших «хозяев жизни» ; рядком, аккурат на знаменитых ёлочках у кремлёвской стены.

Старуха робко переминалась с ноги на ногу, опустив глаза. Вот судите меня каким угодно судом – не раз спокойно проходил мимо «храмовых» бабушек. Наглые они какие-то, что ли. Уверенные, что ты уже чуть ли не обязан раскрыть для них кошелёк, не то настигнет тебя кара небесная.
Эта старушка была совершенно не такой. Безропотно ожидавшая моего решения, она лишь молча разглядывала грязную брусчатку под ногами. Бабушке было мучительно стыдно просить денег, но положение было, видимо, просто отчаянным – окончательно «дорисовал» я картинку её ситуации.
Пошарив в карманах я, к сожалению, смог выудить лишь пару металлических десяток. Одна крупная купюра в кошельке предназначалась для расчётов с коммунальщиками, а ждать, пока я отстою очередь в окошко «Единого заказчика» старушка, возможно, и не захочет. Сунув бабушке в руку монеты и не став даже выслушивать её смущённую благодарность, я рванул к ближайшему магазину. Подождут пока коммунальщики, никуда они не денутся.
Что бы взять? Наверное, то, что лучше всего скушать после стольких отрицательных эмоций – что-нибудь сладкое. Но шоколад брать не хотелось – после него ещё пить захочется. Рядом с кассой, в которую по счастливой случайности не стояло ни одного человека, красовался ярко-синим боком холодильный шкаф с мороженым. Почему бы и нет? Что с того, что первый  снег уже лежит на улицах? Разве мы – не русские люди?
Во взгляде кассирши явственно читалось всё то, что она думает обо мне и всех моих родственниках до седьмого колена, но дама благоразумно промолчала. Понимаю, сейчас всю мелочь придётся выгрести, выдавая мне сдачу с пятитысячной. Ну так пусть хозяин побольше разменных купюр с утра оставляет, не жадничает. Я что, фальшивыми деньгами расплатиться пытаюсь?! Не дождёшься от меня чувства неудобства и смущённого лепета, голубушка – я не делаю ничего предосудительного, просто покупаю товар, вношу лепту в твою зарплату в том числе. Могла бы и улыбнуться за это, кстати.

Бабуля, думаю, не должна была далеко уйти. Если, конечно, не живёт где-то в соседнем доме. Но это вряд ли. У своего дома куда больше вероятность встретить кого-то из знакомых, а бабушке этого вряд ли хотелось бы. Вот оно – пальтишко горчичного цвета, уже в районе следующего светофора. Я ускорил шаг.
Догнав старушку, я молча сунул ей несколько сторублёвок. Бабушка сжала их в сухоньком кулачке и… заплакала. Дорожки слёз заблестели на её тёмных щеках:
— Спасибо, спасибо, внучок, дай Боженька тебе здоровьечка. – бормотала она сквозь слёзы. Я застыл, сжимая в левой руке шуршащую упаковку эскимо. Бросил взгляд на нераспечатанный брикет и, кажется, впал в ещё больший ступор: вот и сбылось предсказанное в Васиной записке! Я ведь несколько минут назад именно что купил мороженое – ради этой самой старушки. Вот так оно и сбылось, предначертанное в  мире Нави. Без трубного гласа и знамений в полнеба…
Я решительно полез во внутренний карман куртки и потянул оттуда давешний пузырёк, никак, кстати, при переходе из мира в мир не изменившийся.
— Бабушка, не плачьте, пожалуйста. Мне… один человек сказал – спросить у вас про это – и протянул ей пузырёк…





54. Руслан. Баба Настя.

Это в сказках владеющий знанием живёт если не в избушке на курьих ножках, то хотя бы просто в деревянной избе на отшибе села ну или, на худой конец, в пещере, как пушкинский мудрец, помогавший моему тёзке. В жизни часто всё куда как прозаичнее.
Маленькая однокомнатная квартира на первом этаже приземистой «хрущёвки». Запах лекарств с порога. Маленькая кухня со старыми холодильником «Бирюса» и электроплиткой «Мечта». Скрипучие, выцветшие половицы. На окне – беленькие шторки на длинном тонком шнурке, завязанном на паре гвоздей по краям рамы. В углу – прямоугольный стол под чистенькой клеёнкой в крупную клетку. Вверху над ним – радио на деревянной полочке, накрытой вязаной салфеткой. Белая пластмассовая решётка динамика от времени и пыли давно уже стала цвета беж. Бабушка, Анастасия Тихоновна, или просто «баба Настя», как она сама сказала, хлопочет над видавшим виды эмалированным чайником всё того же бежевого цвета.
На все мои попытки быстро узнать что-либо о странном пузырьке и откланяться, хозяйка квартиры ответила мягко, но непреклонно:
— Шо ж я, и чаю госцю предложить уже нездольная, по-твоему?
Чай, так чай. Доходит вон до кондиции в пузатом заварничке, красном, в крупный белый горох. Дошёл, пока я резал, тихо чертыхаясь, брикет злополучного эскимо на две половинки, щедро усыпав свою тарелку кусочками шоколада. Крепкий чай вприкуску с подтаявшим мороженым – где и когда ещё я умудрился бы попробовать такое необычное сочетание? Впрочем, не совсем уже и вприкуску – оседающая на тарелках шоколадно-белая масса скоро сама станет жидкой, как содержимое наших широких белых кружек.
Баба Настя маленькими порциями зачерпывает тающее эскимо и аккуратно отправляет ложечку в сморщенный рот:
— Скусно-то как. Давненько я уже мороженого не спробовала.
Замечаю на подоконнике необычный «натюрморт» ; маленький кусочек угля, камушек, комок соли и две засохшие корочки хлеба, каждая размером от силы с ноготь большого пальца. В середину одной из корочек воткнута иголка с белой ниткой. Повеяло чем-то знакомым, но основательно подзабытым, из собственного детства, проводимого в деревне у бабушки. Заметив мой взгляд, Анастасия Тихоновна кивает:
— Вопросы задаю порой. Кали хлебушек на хлеб и соль укажет – усё добре будет, а если на камень с углём – лиха жди.
— Знаю, баба Настя, ; говорю, ; у моей бабушки такое же было. А кому вопросы-то?
— Як кому? – всплеснула руками бабуля, – Божечке, кому же ещё? Я хучь и с Полесья дремучего, а только что ж мы, нелюди шо ли какие, лешаки безбожные?
— И моя бабушка с Полесья была! – воскликнул я. Так вот откуда у хозяйки этот с детства знакомый акцент, слова эти все странные, смесь языков, что называется! – Знатные там колдуны-то. У меня в роду, говорила, знахари были, людей лечили.
— Ну и я тож кое-чему учёна бабкой-то своей была – без обиняков призналась баба Настя.
— Так что же вы… в таком… сложном положении оказались? – сформулировал я, наконец, тактично мысль – Дали бы рекламу, да подзарабатывали к пенсии, от сглаза-порчи всяких богатых дамочек исцеляя.
Бабушка тихо вздохнула и поглядела на меня, как на несмышлёное дитя:
— Так то ж дар, разумеешь, внучек? Разве ж добре то, на даре-то наживаться, кой тебе сам;му за так дали? Помогаю, коли кто испросит. Беру, ежели помогла и дадут за помощь шо. Но самой плату требовать – неможно так!
Мы ещё поговорили о том, о сём. Печально, но помочь бабушке в трудную минуту было практически некому. Соседи в дряхлеющем доме были всё больше двух категорий - или такие же, как она старики да старухи, или совсем уж, как у нас говорят казённым языком, «асоциальные элементы».
Родственников близких же у бабы Насти не осталось совсем. Был сын, как сказала она, была невестка с внучкой, да только ушли друг за другом, за последние несколько лет всего лишь. Более эту тему баба Настя обсуждать была не расположена. Смахнула скупую слезу в уголке глаза, допила чай одним глотком и сказала решительно:
 — Давай теперь бутылёчку-то свою.
Я снова полез в карман. Действительно, пора бы и прояснить, наконец, картину со склянкой этой. Добра молодца накормили, напоили, а без баньки я уж как-нибудь обойдусь – своя ванная дома имеется. Пора и на вопросы отвечать.
Баба Настя сняла с крючка простенькое вафельное полотенце, обернула им руку, и лишь после этого взяла пузырёк в защищённую ладонь, как будто он всё это время нагревался на плите вместе с чайником:
— Ручник-то выкину потом, а лучше та и сожгу, коли треба. Я хучь и стара совсем, а не спешаюсь ТУДА пока – просто пояснила она.
Кровь так и шарахнула в виски. Что же это, на пузырьке невидимыми буквами что ли начертано, откуда он?! Невидимыми мне, да Славику.
— Бутылёчка-то не из здешнего мира, внучек. – В унисон моим мыслям отозвалась бабуля – Смертью от него смердит. От тебя тоже пахне, я на первой было подумала, шо сгинуть тебе скоро – зачастила она, видя, как вытянулось моё лицо – да нет такого в судьбине-то твоей. Но словно с того свету вы с им оба выбрались.
— Долго рассказывать, Анастасия Тихоновна, но так оно и есть, в общем-то, – облегчённо выдохнул я. Хотя не сказал бы, что бабушкин ответ совсем прогнал возникшее чувство тревоги.
— И не треба сказывать! – отозвалась баба Настя – Мне то знание, значит, и ни к чему, только хлопоты лишние.
— Ну а я, значит, хлопот не боюсь – улыбнулся я – мне бы, наоборот, узнать об этой склянке поболее. Важно это очень.
Бабушка ещё повертела склянку и печально произнесла, не отрывая взгляда от матово поблёскивавшего в сером свете пасмурного дня пузырька:
— Скоро зусим ты о нём сведаешь. Да только мало радости в том будет тебе. Важко  совсем будет на сердце тебе. Сведать тебе о нём через потерю, важкую потерю. 
— Да что же ты такое говоришь, бабушка Настасья! – возмутился я – Неужели по-другому нельзя никак?! Чтобы не терять никого за стекляшку эту?! Я вообще в судьбу не верю – распалялся я всё больше – вот где судьба, вот она в чём!
И показал две раскрытые ладони. Сам я, дескать, творец судьбы своей, своими собственными руками.
— Может и можно избежать, – не стала спорить баба Настя. – Не шуми так, а то соседи удумают, шо забивают бабку тут – урезонила меня хозяйка квартиры.
Я смущённо примолк, а баба Настя меж тем продолжала:
— Я тебе вот что скажу, внучек. Люди, они, шо те деревья в лесу. А судьба – это как место, где семечко твоё упало. Сам каждый выбирает, тянуться ему к Солнцу стройной сосенкой, другим не вредя, бо скривиться уродцем гнилым, соседям зло чиня. Всю жизнь выбирает, от того и прямой может скривиться да спортиться, а кривой – в прямого выровняться. Но с корневища своего сойти, то ни одному дереву не можно.    
— Мы – люди, а не деревяшки какие! – упрямо ответил я.
— Люди, люди – закивала баба Настя – да только уси по воле Божечки живём, шо люди, шо дерева бессловесные. Дай-то Божечка тебе по-другому всё сладить. Но пока я не скажу тебе ничего про бутылёчку твою. Не потому, шо не х;чу. Сама ещё того не ведаю, бо не время ещё, не обижайся.
— Делать нечего, на бабушку обижаться! – буркнул я.
— Ну хоть трохи, а всё равно сердишься, – вздохнула баба Настя – не ведаю я пока, не вру тебе о том. Когда время буде – сам то сведаешь, сердцем почуешь. Заходи тогда.
Вот тебе и выяснил у той, ради которой купил мороженое, что называется! Наскоро попрощавшись с Анастасией Тихоновной, я покинул её скромное жилище и направился в «Единый заказчик». До обеда у них ещё больше часа – должен успеть оплатить квитанции. Как по команде, зачирикал в кармане телефон, принимая СМС.
Ну наконец-то Славкин сотовый стал активен! Совсем заработался там что ли, звезда провинциальной журналистики?! Поговорить мне с тобой надо, аж невмоготу.
 
55. Вячеслав. Знак оживших часов.

Всё-таки хорошо быть начальником. Пусть даже и на один день. Хотя бы из-за отдельного кабинета, который я сегодня занял с чистой совестью. В конце концов, у многих работающих с нами написан на визитках именно этот телефон, стоящий сейчас передо мной на широком Лёнином столе. Вдруг кто позвонит, с интересной новостью, а я в общем кабинете «скромничаю»?
Сейчас вот, на правах временного руководителя агентства, гостя принимаю. Ну и на правах друга, если хотите. Дозвонившийся наконец-то до меня Руся настаивал на немедленной встрече, а чем рабочее место хуже того же кафе? Особенно, если сегодня ты тут за хозяина.
Руся, допивая уже вторую чашку кофе, излагает в красках произошедшее с ним за эти сутки. Яркие такие краски получаются, интересные. Даже не будь Руслан таким эмоциональным – всё равно рассказ его производит то ещё впечатление. Жаль только, что ни словечка из него нельзя запустить на нашу интернет-страничку. Получается, кстати, что я сейчас использую драгоценное рабочее время на личную беседу. Впрочем, кто рискнёт попенять на то начальнику?
Справедливости ради скажу, что в принципе будь сегодня Лёня на месте – Руся всё равно мог бы спокойно заглянуть к нам на огонёк. Помню, Лёня как-то в один из Руслановых визитов начал было ворчать, что отвлекают тут, дескать, посторонние. Руслан на то лишь молча махнул заветными «корочками», да мрачно пошутил, что гораздо лучше, дескать, что он тут с частным визитом, а не по работе. Враз подобревший Лёня тоже мигом свёл всё к шутке, попросив не обижаться. В ответ Руся выдал ещё один перл: дескать, майоры не обижаются, а реагируют.
После этого, кажется, Лёня сам порой готов был предложить заглянувшему в гости Руслану чай-кофе, исполнив роль  отсутствующей у нас секретарши. Опять же, мои последние успехи на ниве освещения всяких криминальных безобразий, Лёня, думаю, однозначно увязывал с нашей дружбой. Словом, визиту Руси в офис «Тайга-медиа», думаю, никто из коллег не удивился.

История о привидевшейся Руське «зеркальной собаке» натолкнула меня на одну интересную цепочку мыслей:
— Слушай, кажется я должен признать, что твои аллюзии к книжкам того англичанина были весьма удачны. – Сообщил я другу – Человечество вон со времени отполированных железок, наверное, считало зеркало чуть ли не воротами на тот свет.
— Скорее уж, со времени собственного отражения в воде, то есть с начала этих самых времён – согласился Руслан.
— Значит, всё-таки Зазеркалье оставляем не менее «рабочим» термином, чем Навь, – подытожил я – Тогда и зеркало можно рассматривать, как возможные ворота в другое измерение. Пусть это и выглядит «гипотезой», достойной полуграмотных старушек – поспешно добавил я.
— Будет тебе ещё и по старушек! – непонятно к чему сообщил Руся. Я продолжил:
— А ворота, они как правило работают в обе стороны. Если это, конечно, не турникет в метро. Вот и высунула свой нос эта адская гончая из каких-то там зазеркальных реальностей.
У Руськи аж челюсть отвисла.
— Как ты её назвал?! – ошеломлённо выдохнул Руслан.
— Адская гончая. Да ты не заостряйся, это я так, для красного словца. Уж очень красочно ты псину эту расписал. – попытался я успокоить друга – Ты дай мысль до конца сформулировать, а там уже и подумаем вместе, что бы всё это значило.
Мысль же в итоге была простая. По моему разумению, походы в потустороннее измерение всё равно должны были как-то отражаться на нас. Неслучайно, повторюсь, Баба Яга из русских сказок сразу чуяла спрятавшегося в избе Ивана – духом, дескать, человечьим потянуло. Но почему мы не должны были пропитаться  этой самой Навью, что ли? Ну или «облучиться» ей, словно побывали в радиоактивной зоне. Короче говоря, какие-то следы этот рейд всё равно должен был на нас оставить. Вот и притягивают они, следы эти, всякие паранормальные явления, навроде ночного пса.
— Всё ясно – печально изрёк Руслан – Мы как бы нелегально пересекли границу. А на всякой нормальной границе есть свои заставы. И пограничные собаки, которых пускают по следу нарушителей.
Я был категорически не согласен с такой пессимистичной постановкой вопроса
— Ты неправ, Руся, и вот почему: заставы и пограничники, это прерогатива официальной власти. Мы с тобой, получается, тоже как бы на контракте у этой самой «официальной власти». Значит собака явно не оттуда. Нам бы тогда просто не дали границу пересечь или сразу скрутили! – осенило меня, что называется.
— А есть разница, ухватит тебя за горло «официальные» собаки с заставы или бультерьеры с виллы какого-нибудь наркобарона, если продолжать твои аналогии? – парировал Руська – Есть для горла разница, а?
— Бог не выдаст, свинья не съест, как говорят в народе! – отрезал я – У тебя бердыш, друже, у меня – шотган. Как-нибудь отобьёмся! Наш, гм, «наниматель», он вроде как в будущее  заглядывает, если верить древним книжицам. Вряд ли нас в такое невиданное путешествие допустили только для того, чтобы скормить твоим гипотетическим «бультерьерам»!
— То есть сам факт того, что мы как бы в команде Творца, он у тебя уже сомнений не вызывает? – иронично приподнял бровь Руслан.
— Ну, или на его стороне. Предлагаю, по крайней мере, в это искренне верить. Чтобы по вере и воздалось, как говорится.
С этим посылом Руська спорить не стал. Я предложил перейти к истории о бабушке, на которую он намекнул в начале нашей встречи. Руслан вкратце пересказал историю о бабе Насте и пузырьке.
— Как говорится, ясно, что ничего не ясно. – Подытожил Руся – вот только, прости за тавтологию, грядущее прояснение, в одном флаконе с тяжкой потерей, меня совсем не радует. Люда, родители, да ты – вот и весь мой список, кого бы я вписал в категорию «важких».  И сам понимаешь, никого из вас на тайну маленькой стекляшки я бы не променял, будь она даже новым кольцом всевластья!
Да уж, ситуация! Не о том ли, как Руся рассказывал, задержанный скинхед вопил? Готовьтесь к жертвам, дескать. Ну конечно, что ж за игра без жертв-то?! В тех же шахматах вон пешки летят – только успевай считать. Да и слоны с офицерами, кстати, тоже. Ради командной победы по имени «мат». Вся наша «команда» пока, кстати – бродячий кот, неведомая мне старушка, да маленькая девочка с той стороны реальности. Ну и  Вася где-то там, за кадром, что называется. Ох, хорош расклад!
Правда, насчёт другой «команды» вообще пока одни предположения. Но тут история (и сказки народов мира) подсказывают, что условное зло – оно, как правило, укомплектовано на все двести процентов и вооружено до зубов. Плюс ещё и зубы, что клинки отточенные. Так и захотелось тоскливо изречь что-нибудь риторическое, типа: вот во что, во что мы ввязались с тобой, друг Руслан, а?!
Вместо сказки попали в коллективную галлюцинацию. Странная доска, снящаяся нам обоим. Странные образы. Странный пузырёк, вынесенный ОТТУДА. И вопросы, вопросы, вопросы, которых пока в разы больше, чем ответов. И ведь обсудить, посоветоваться-то, по сути, не с кем. Руська вон, обещал даже супруге не говорить. Оно и верно – ему тогда или Люду в наши опасные прогулки втягивать, или телефон от неё прятать, чтобы срочно психиатров благоверному не вызвала.
Собравшись с мыслями, я осторожно предположил:
— Может, в виду какие-нибудь материальные потери имелись? Ну, может джип твой, недавно купленный угонят?
Руся, надо сказать, недавно получил права и тут же вбухал львиную долю своих сбережений в покупку подержанного  «Паджеро»-коротыша. Даже не представляю, как он умудрился уговорить свою бережливую супругу на такие траты. Ездил, кстати, Руся пока редко, чувствуя себя на дороге не очень уверенно. Отговаривался тем, что до работы ему «пять минут пешком», а горючее дорого. С приближением зимы же он вообще собирался загнать авто в гараж, пополнив многочисленную армию «подснежников» . Вот чтобы там Руська не говорил, тут, я думаю, без Людмилы всё-таки не обошлось. Позволить не набравшемуся ещё водительского опыта мужу расколотить авто на зимнем гололёде явно не входило в её планы.
Руслан только помотал головой в ответ на мои догадки:
— Нет, не думаю. Машина – всего лишь набор железок, пусть и дорогой. Это не такая уж и потеря.
Слышала бы жена, однако! Впрочем, Руська прав, потеря авто для него действительно – не конец света. Может, друг просто пока не распробовал, что называется, что такое всегда иметь под рукой железного коня, но в искренности его слов я абсолютно уверен.
Стало как-то не по себе. Принимай кто-нибудь ставки по поводу шансов попавших в Руськин список – мои котировки, наверное, были бы самыми высокими. Ведь однозначно именно мне придётся ещё побывать по ту сторону зеркал. Причём не раз. Правда, родители у него уже старенькие. Да и жена каждый день почти через весь город на работу ездит. Разное ведь на дорогах случается…
Стоп! Это что же получается, я уже сам начал эти самые «котировки» измерять?! Ещё немного, и торговаться готов буду за жизнь свою драгоценную?! Тоже мне, игрок в команде «хороших» называется! Нет уж. Долгих лет жизни Руськиным маме с папой, и ещё более долгих – его красавице жене. Если уж судьба мне сгинуть в борьбе с неведомым Серым Владыкой – так тому и быть. Я-то теперь точно знаю, что ТАМ что-то есть, так что смерти не боюсь. Совсем.
Найду способ задержаться на той стороне ворот и Руське помочь, если что. Хорошо, кстати, что он не слышит всех этих размышлений моих. Зато, надеюсь, их услышал кое-кто другой. Пусть знает, каков мой выбор.
Эти размышления были прерваны неожиданно вклинившимся в общий фон новым звуком. Тик-так, тик-так.
Электронные часы, висевшие в кабинете Лёни, не один месяц уже тихо-мирно отмеряли ход времени. В нижней части часов было оборудовано симпатичное подобие маятника. Покупать вторую батарейку ради ритмичного тиканья прижимистый Лёня не хотел, но севшие батарейки он почему-то не выбрасывал, а втыкал в этот самый маятник. И вот сейчас, во время всех этих моих фаталистических раздумий, маятник возьми да и оживи. Будто кто-то невидимый восстановил запас маленькой пальчиковой батарейки. Просто так, забавы ради.
Наверное, надо считать это добрым знаком?

56. Руслан. Буквально несколько слов.

Поделился со Славкой последними событиями – и словно половину груза с души снял. Ну или перевалил её на несчастного Славика, половину эту. Но больше-то ни с кем не поделишься, даже с Людой. С ней – особенно.
Решили мы, в итоге, в ближайшее время новый рейд в Зазеркалье наше спланировать.
Решили, да и разбежались – у него рабочий день заканчивался, мне домой надо было, вот-вот Люда с работы вернётся. Погода, опять же, тоскливая какая-то за окном установилась, хоть и потеплело слегка.
Снежок весь за день растаял, неведомый тёплый фронт с юга оттеснил арктический воздух обратно на север, вместе с серыми низкими тучами. Благодаря всей этой высыпавшейся с небес влаге и перепаду температур воздух стал влажным, как в основательно остывшей бане. Тихий, место локальных боёв зимы и осени, словно пороховой дым, окутал густой туман, расползшийся  по улицам Тихого сырой мутной взвесью. Что там будет поутру, когда мне надо будет топать на дежурство, которое завтра по графику?

По какому-то неведомому мне «графику», видимо, начертанному где-то в иных сферах, аккурат перед моей сменой в Тихом опять случилось громкое преступление…

57. Заметки на полях доски. Туман и нелепая смерть.

Вечер промозглого, осеннего понедельника. На улицах Тихого уже в десятке шагов от тебя не видно ни зги из-за мутной, молочной завесы. Нет, это не ежегодные осенние палы заволокли всё удушливым дымом горящих болот.
Растекается, расползается по улочкам и переулкам маленького Тихого холодный осенний туман. Влажная земля, освободившаяся от тоненькой вуали первого робкого снега, парит, отдавая ненужную ей влагу обратно в воздух. Засыпают до весны деревья и кусты, облетели последние цветы, постепенно блекнут, утрачивая радостный изумрудный оттенок, самые упорные травинки. Ни к чему матери-земле лишняя сырость, когда не сегодня-завтра застеклят гладь мутных луж зеркальцами тонкого ледка первые заморозки. Не нужна лишняя вода и прохладному осеннему воздуху – и без того хватает сырости в пору затяжных, холодных дождей. Вот и бродит влага та по улочкам Тихого туманом неприкаянным, словно чья-то проклятая душа.
Завсегдатаи местных сайтов сегодня, извиняясь за каламбур, шутят наперебой, сравнивая Тихий со знаменитым Сайлент Хилл , не подозревая, насколько близки они к страшной правде. Фигурально выражаясь, разнообразные кошмары уже получили вид на жительство в нашем городке.
 Снова крыша филармонии. Спят, забывшись тревожным хмельным сном Юрик и Лёшка. Уснуть «на трезвяк» им сейчас практически невозможно – соседство с впавшими в непонятное оцепенение псами нервирует и лишает покоя. Особенно в тёмные ночные часы, когда самые нелепые предположения вдруг обретают плоть. Плоть сбывшегося кошмара.
Случись в то сонное, осеннее, полночное время неведомому наблюдателю оказаться на крыше филармонии, он отметил бы одну странную особенность. Низкий туман, укрывший Тихий и окрестности молочно-белым покрывалом, не просто умудрился в районе филармонии забраться на самый верх здания. Он словно бы стекает с этой крыши, как неведомое зелье из забытого на огне колдовского котла расползаясь по засыпающему городу.
Внизу, на первом этаже здания, пышут жаром котлы иные. Равно как и сковородки, духовки, противни и прочие полезные изобретения человечества, столь необходимые в кухонном хозяйстве. Несмотря на рабочий день и позднее время в «Партере» – ресторанчике, расположенном со стороны заднего фасада филармонии, довольно многолюдно. Хозяин, давший заведению такое название, как принято теперь говорить, бывший сотрудник «органов». Попутно – спортсмен, борец. По слухам, название «Партер» ему от того и приглянулось – термин как бы и спортивный, «борцовский», и театральный одновременно, что словно бы узаконивает нахождение столь злачного места в храме культуры .
Публика в заведении под стать владельцу. Ветераны и действующие сотрудники этих самых «органов», спортсмены, ну и местная криминальная шпана, у которой хозяин ресторанчика, как ни странно, тоже в большом авторитете, несмотря на его прошлую профессию.
Для кого-то всё это разношёрстное сообщество подобно разбойничьей шайке, собравшейся в своей потаённой пещере на буйную гулянку. Но для кого-то – просто Клондайк, золотая жила на предмет настоящих мужчин, брутальных и суровых. Например, для юных студенток и школьниц, из числа предпочитающих скучные занятия и учебники веселью ночных клубов и дискотек. Их тоже немало в прокуренных помещениях «Партера», ищущих яркую капельку адреналина в серости успевшей поднаскучить им житейской обыденности.
Но даже среди этого пёстрого карнавала «принцев» и «принцесс» двадцать первого столетия ярким пятном выделяется гость, минут пятнадцать как заглянувший сюда.
Сашка Балашов по прозвищу Баламут – человек, в Тихом известный, несмотря на юный возраст: парню только исполнилось двадцать четыре. Весёлый и шебутной, под стать прозвищу, со школы имевший много друзей, он умудрился при этом не просто не нажить врагов за свою короткую жизнь, наоборот – к Сашке с приязнью относились и спортсмены, и музыканты и даже не к ночи помянутая ранее полукриминальная шпана. Свой во всех компаниях, любимец девушек и просто душа любого застолья, он словно имел внутри нескончаемый запас энергии, неистощимый на всякие выдумки и проекты. Никто толком не мог ответить, чем же сейчас занимается Сашка и как зарабатывает на жизнь. Говорили только, что сорвался с насиженного места и уехал в портовый Владивосток, затеяв на пару с другом какой-то там бизнес. Ещё говорили, что пообещал при этом Сашка лет через пять оказаться или в списке самых богатых людей, или в правительстве. А то и там, и там сразу. Никто, впрочем, не удивился бы этому – у лёгкого на подъём Сашки любое дело спорилось, будь то проект новой музыкальной группы или сбор дворовой команды на футбольный турнир.
Сашка действительно уже с полгода жил в Приморье, устроившись в страховую компанию. Большой и шумный портовый Владивосток был под стать Баламуту, который чувствовал себя в его суете, как рыба в воде. Но осенняя грусть, помноженная на тоску по дому, сподвигнула его всё-таки попросить у начальства недельку отпуска. Сашка приехал навестить родителей, повидать друзей и просто побродить по улочкам родного Тихого. Что с того, что сегодня день будний и слякотный? Сашка вчера вечером приехал в родной город, отоспался с дороги и хочет за эти семь коротких дней буквально объять необъятное, повидавшись со всеми, кто ему дорог. А значит, лично у него – праздник. Долгий семидневный праздник свидания с городом детства.
Для Сашки ресторан «Партер» вовсе не бандитский притон. И уж тем паче – не месторождение потенциальных женихов. Просто место, где можно встретить старых добрых друзей. Которые у него в маленьком Тихом есть везде, пусть даже и среди самых настоящих (для кого-то там) бандитов.

В яркой модной рубахе и стильных брюках, весёлый и говорливый, Баламут быстро оказывается в центре внимания. Подвыпившие ребята из «органов» подходят похлопать его по плечу и поинтересоваться, как дела. Крепко жмут руку спортсмены, приглашая заглянуть на грядущий боксёрский турнир. Хлопают ладонью о его растопыренную пятерню бритоголовые парни «блатной» наружности, приветствуя старого знакомого. Сашке некого бояться в этом пугающем многих обывателей «злачном» месте. Что с того, что кто-то из друзей детства одел милицейский мундир, а другой, напротив, успел уже отбыть год-другой за колючей проволокой? Это всё те же Пашки и Серёги, Андрюхи да Костики – его старые, добрые приятели. Просто люди, среди которых он вырос здесь.
Заезжий гость из большого города привлекает внимание и заглянувших в «Партер» девчонок. Симпатичный и общительный, он сразу понравился почти всем из их числа. Сам же Сашка, похоже, благоволит к жгучей брюнетке Лиле, третий раз уже восхищаясь её роскошными волосами до пояса. Каждый раз не повторяясь, что тоже стоит отметить.
Всеобщего веселья не разделяет лишь один человек. Рамзан Дубаев, знакомый Сашки с тех времён, когда Баламут по три раза в неделю хаживал в «качалку», чтобы нарастить немного мышц на своё, от природы худощавое, тело. Рамзан чаще всего коротает свои вечера в «Партере» в одиночестве – характер у этого парня, с изрядной примесью горской крови, далеко не сахар, особенно после пары-тройки доз спиртного. Из-за самой безобидной мелочи Рамзан способен вспыхнуть, подобно сухому пороху от искры, полезть в драку. Конечно, среди крепких завсегдатаев «Партера» найдутся способные сойтись с темноволосым «качком» один на один, вопрос только – ради чего? Вот и пустуют обычно соседние места за столиком угрюмого широкоплечего крепыша. Даже девушек как будто отпугивает его мрачная аура.
Сегодня Рамзан первый обратил внимание на красавицу-Лилю, угостил девку коктейлем и небрежно похвастался, что недавно приобрёл «Ланд-Краузер», новый, почти без пробега по России. Кажется, всё шло к тому, что сейчас они уедут «кататься» вдвоём. Что с того, что он собирается сесть за руль после того, как уже принял на грудь грамм четыреста? Настоящему мужчине это так – что слону дробина! Словом, вечер складывался не так уж и плохо, обещая продолжение.
Но стоило в кабаке объявиться этому, свалившему когда-то в своё чёртово Приморье, мальчику-смазливчику, как Лиля потеряла всякий интерес к могучему Рамзану. Просто в рот смотрит этому разряженному, аж глазки блестят. Того и гляди прям посреди зала ноги ему на плечи забросит, вместе с туфлями на узких шпильках!
Рамзан допивает водку из тяжёлого стакана и раздражённо рявкает:
— Э, Баламут!!!
Сашка с улыбкой оглядывается на старого знакомого:
— Что за дела, Рамзанчик?
От такого небрежного обращения подвыпивший Рамзан мрачнеет ещё больше. Да что там – он начинает тихо звереть:
— Баламут, нах! Тебе чё, во Владике своём девок не хватало?! Или там, в большом городе, с девками сейчас уже не актуально, а?
Сашка слегка морщит лоб, озадаченный столь мрачным настроем старого знакомого, но улыбка по-прежнему светится на его открытом лице:
— Рамзаныч, да ты чего?! Девушка сама выбрала, нашёл из-за чего яриться? Девчонок в Тихом много, нам с тобой на сто лет хватит. Сейчас же найдётся готовая полюбить такого богатыря! – и Сашка, подмигнув, отворачивается к собравшейся закурить Лиле, поднося ей зажигалку.

Словно пар над вскипевшим котлом клубится туман, яростно изливаясь откуда-то с центра крыши филармонии. Разом взвизгнули неподвижные псы в клетках. Вскрикнули, не просыпаясь, в унисон Юрик и Лёшка, маленькие двуногие мошки, захваченные липкой сетью ночных кошмаров.
Место, где выглянул в тварный мир Серый Владыка, палуба флюгера-корабля – вот эпицентр накатывающих на Тихий густых волн тумана. Рваная рана в плоти мироздания, медленно затягивающаяся  и истекающая туманной сукровицей.
Вентиляционная шахта, выходящая на поверхность крыши около корабля, начинается как раз на кухне «Партера». Поди, разбери, что висит ныне в его душном, спёртом воздухе? Пары от многочисленных кастрюль и сковородок, табачный ли дым. Или это неправильный, тяжёлый, свинцово-серый туман просочился сюда с крыши, преодолев сопротивление тяги?
Мутит сознание спёртый воздух ресторанчика, пропахший парами алкоголя и табачным дымом, заволакивает разум густым, непроглядным туманом, заключая его в незримую клетку. Что бродит там, в квадрате серых, клубящихся стен? Хмельной человек то, сбившийся с пути в непроглядной пелене? Или это жестокий зверь из тёмных глубин подсознания вырвался на волю, воспользовавшись мутной завесой?

— Я тебе не «Рамзаныч», нах! – глухо рычит Дубаев. Все обиды и неудачи его жизни словно спаялись сейчас в одну огромную, чугунную плиту, тяжёлым грузом лёгшую на широкие плечи. Почему, почему всегда везёт таким вот сынкам богатых родителей?! Почему девки, дуры, выбирают таких вот, болтливых и вертлявых, предпочитая их настоящим Мужикам с большой буквы?! Почему такие вот везунчики обожают ещё и поглумиться над проигравшими, такими как он, Рамзан? Кто им, козлам, вообще дал такое право?!!
Опустевший барный стакан, поблёскивает широкими, гладкими гранями, скребёт толстым, массивным дном по столику. Рамзан смотрит на него, будто впервые замечая эту посудину в своей широкой ладони. Потом, почти без замаха, швыряет стакан через столики, прямо в ухоженный затылок павлином распустившего свои перья перед чёртовой девкой чёртового Баламута…
УДАР!!!   
Сашка от неожиданности сорвался к выходу из зала, пробежал несколько шагов и рухнул, как подкошенный. В зале повисла тишина. Плотная и осязаемая, как толстое ватное одеяло. Потом мягкую засаленную плоть этой тишины отточенным лезвием вспорол женский визг – это роковая красавица Лиля зашлась в крике ужаса. В тот миг одной ей показалось, что дымное серое марево как будто выпростало алчное щупальце к голове неподвижного Сашки и начало ввинчиваться внутрь, прямо в место попадания стакана, уже отмеченное первыми потёками алой крови. Тёмной, рубиновой влаги, медленно стекающей по волосам и расползающейся по серым квадратам истёртых ногами плит ресторанного пола...
58. Снова Руслан. Снова дежурство.

Этот дурацкий инцидент в «Партере» и на преступление-то «полноценное» не тянул – так, мелкий бытовой конфликт. Если бы не последствия.
Стакан, брошенный подвыпившим «джигитом», словно заколдовал кто. Один-единственный удар, причём едва ли не по касательной, как утверждают свидетели, а итог – парень оказался в реанимации, под присмотром нейрохирурга. Впрочем, нейрохирург туда как раз пришёл только утром. Ближе к обеду приехал целый профессор из краевого центра –  родители у пострадавшего Александра Балашова солидные, связи у них серьёзные.
Не помогли, к сожалению, ни связи, ни профессор, которому пришлось лишь констатировать неуклонное «сползание» паренька в кому и последующую смерть. Смерть нелепую, дурацкую и чудовищную одновременно! Что за издёвка судьбы – приехать на побывку в родной с детства город и ТАК умереть?!
Не нравится мне эта история. Запашок у неё какой-то нехороший, потусторонний. Не может молодой здоровый парень взять вот так, и уйти из жизни из-за одного удара стаканом, сколько бы злости ни вложил в этот бросок этот психопат Дубаев. Криминальные эксперты, конечно, выяснят теперь всю подноготную – не было ли у этого Саши каких болезней скрытых, может сосуды в мозгу, скажем, хрупкие были, что стеклянные трубочки. Но всё равно – чтобы вот так всё сошлось, одно к другом, и парень за какие-то сутки буквально «сгорел»?! Не поверю, что здесь не обошлось без каких-либо «странностей». Впрочем, эксперты о том могут и не сказать. Особенно, если им дадут команду помалкивать. Профессор, которого, думаю, теперь непременно попросят принять участие в расследовании – тем более.
«Партер» этот, опять же. Развели гадюшник в самом центре города, что называется! Всякие «бычки», то бишь пьяные стычки его задиристых посетителей – обыденное дело. В выходные хоть отдельный экипаж рядом держи. Давно прикрыть следовало, но хозяин, чёрт бы его побрал, бывший «наш», сам когда-то погоны нашивал. Потому всё руководство ОВД в «Партер» чуть ли не под фанфары заходит – «своим» всё самое лучшее и за счёт заведения, как же, как же! Естественно, тем своим, у кого погоны побольше, да должность повыше. То-то сейчас бродят по коридорам все задумчивые, будто уравнения в уме решают. Простое тут уравнение, господа коллеги. Постоянные инциденты в числителе, смертельный исход, как закономерный итог – в знаменателе. И жирная черта посередине. Как минимум – под «славной» историей злачного «Партера», как максимум – под чьей-нибудь карьерой, из числа особо отличившихся в покровительстве этому притону.
 Впрочем, это я излишне оптимистично рассуждаю. Чай не Европа у нас, а родимое дальневосточье. Открестятся как-нибудь, отбрешутся отчётами да справками о принятых мерах. Ещё и «Партер» этот какое-то время побудет якобы закрытым, а потом вернётся всё тихо-мирно на круги своя. До следующего «досадного недоразумения».
Хотя стоит признать, что начальство сегодня озадачено нереально. История эта почище любого шила выпирает уже из «мешка» всеобщего умолчания. Родители парня весь город готовы на уши поставить, что называется. Залез потихоньку в интернет с компьютера кадровиков на обеде – местные форумы так и пестрят гневными сообщениями. Досталось и реаниматологам областным, и вообще медицинской системе нашей, ну а в первую голову – «Партеру» с его хозяином. На удивление осведомлённый у нас народ, оказывается. Впрочем, чему тут удивляться? Город-то маленький.
Славка вон даже теребить меня по телефону не стал. Приехал в отдел – и прямиком к начальнику. Минут сорок в кабинете беседовали. Девочка из нашей пресс-службы только вертелась вокруг, да чай-кофе подносила. Понятно, что Славик в новостях даст только изрядно усечённую, официальную версию. Но и этого довольно. Подробности – вон они, сколько угодно, на любом из местных форумов. Руководству нашему теперь только молиться осталось, чтобы никто из московского начальства не задался целью изучить всё написанное местными интернет-пользователями,  вдумчиво да обстоятельно.
Впрочем, родители Александра, думаю, тоже молились все эти сутки. Раз уж их просьбы не возымели действия – просто не пойму Творца, если он хоть как-то отреагирует на скулёж наших любителей «ресторанной халявы». Да, злорадствую. А что вы хотите? Раз я, согласно субординации, всем этим «халявщикам» подчиняюсь – так и боготворить их должен, добра желать?!   
Дубаева, кстати, никто не приволок под белы рученьки и в уютную камеру не упаковал. Ограничились подпиской о невыезде – нашлись и у этого гадёныша родичи влиятельные. Честное слово, самому хочется зайти в интернет, и расписать в красках всю ту гниль, что буквально у меня на глазах творится. Благо, что пенсию уже заработал – нечего мне терять, кроме нескольких незаработанных процентов. Боюсь только, что затеряются мои «сенсационные» откровения среди сотен таких же – со всей уголков нашей необъятной и несчастной Родины…

Славка, когда уходил от шефа, задержался ненадолго у дежурки. Обсудили в двух словах происшествие. У друга тоже душа не на месте, что называется. Слишком уж эта нелепая смерть чертовщиной какой-то отдаёт. А мы по родине этой самой чертовщины ногами ходили. В самом буквальном смысле. Решили, в общем, в ближайшие дни собраться в рейд на ту сторону. Про пузырёк какая-никакая информация получена, собака эти, опять же, зеркальная. В общем, не исключено, что тянуть нам сейчас с новым походом в потустороннее – только себе во вред. Да и городку нашему во вред, судя по участившимся гадостям.
На том и распрощались. Я ещё напоследок посоветовал Славке сегодня лечь спать пораньше. Что-то мне подсказывало, что пришло время очередного «сновидения на двоих».

59. Вячеслав. Две линии сна.

Ночь, улица, фонарь. Аптеки в пределах видимости нет. Есть усталость и осенняя хандра. С приоткрытого балкона тянет холодком, в комнате слега пахнет краской от подсыхающей модели танка, и сильно – пивом. Можно было бы и водочки, но неохота завтра просыпаться с больной головой. Опять же, пить что-то «тяжёлое» в одного – это уже самый настоящий алкоголизм. Пиво – другое дело, и не спорьте.
Расслабиться сегодня мне просто жизненно необходимо. Пришлось днём побегать с этой новостью. Лёня, похоже, окончательно застолбил за мной всё, что касается криминала. Но устал я не столько физически, сколько душевно.
Лёня даже похвалил в конце дня за оперативность и хорошую проработку сюжета. Чуть не послал его вместе с похвалой куда подальше. У меня все мысли в голове о том, как же нелепо Сашка погиб, а босс лезет тут, тянет к монитору – посмотреть, как сегодня кривая посещений зашкаливала. Неужели он не испытывает других эмоций, кроме чувства удовлетворения от того, что сегодня наш сервер аж зависал из-за наплыва желающих высказаться?! Ведь тоже Сашку знал, небось. Родителей его – уж точно. Или это у него стратегия такая – хоть мир вокруг вались в тартарары, показывать всем, что для него важнее всего Его Величество Дело?
Неужели и я стал таким же бездушным? Действительно толстокожим, как слон? Ведь даже история с соседским Егором, по сути, не затронула никаких личных, глубинных струн души моей. Честно. Вроде и сосед, и мать его столько лет знаю, а вон с каким напором Руську доставал. В первую очередь прикидывал, как «очки» в глазах Лёни набираю, радовался. И только где-то на краю сознания мелькала порой мысль, что весь этот ужас практически под носом у меня случился. Что с пацаном этим не один год пересекались – во дворе, на площадке лестничной, у лифта. Даже не пришло в голову – а если б я ему в тот вечер подвернулся?
Видимо, прав Руслан – система Мироздания действительно сейчас серьёзно сбоит. Раз уж такого циничного типа, как я, в «светлые» записали.
Вот обязательно проверю, чтоб мать его подполковник на работу взял. Работа – работой, но человеческое должно быть на первом плане. Если ты, конечно, хочешь оставаться человеком.

Уснул я, как ни странно, быстро. Если это стало входить в привычку, то я не против. Куда лучше, чем часами таращиться в окно, разглядывая вечные звёзды.

Не было в этот раз во сне никаких пирамид, египетской лодки и прочей экзотики. Был родной Тихий. Только весь словно покрытый слоем копоти. Серо-чёрный какой-то. Перепачканные дома, изъеденные сколами и трещинами. Окна пусты, лишь некоторые из них щерятся заострёнными клыками остатков стёкол. У домов – мёртвые деревья, топорщатся неподвижными иссохшими ветками. Под ногами шуршит асфальтовая крошка – всё дорожное покрытие в городе сна будто расчерчено на неравные кусочки извилистыми линиями. Так, наверное, может выглядеть дорога, заброшенная лет двадцать назад. Хотя нет – там бы через серый асфальт повсюду пробивались травинки и деревца, юные солдаты вечно обновляемой армии жизни. Здесь, в мире Нави, всё мертво и пустынно.
Поднимаю взгляд к небу мира сна. Нет даже намёка на солнце. Надо мной – небо пожарищ, которое густо заволокло плотным чёрным дымом. Кажется, я даже начинаю физически ощущать въедливый запах гари. Во сне!
Вездесущего тумана почти нет. Ушёл. Задохнулся гарью и тихо скончался. Есть только едва различимая дымка, слегка скрадывающая очертания совсем уж удалённых объектов. В самом центре города я, кстати. За мёртвым парком, которому в моей реальности соответствует Сквер Победы – кинотеатр. Совсем недалеко и опустевшая первая школа, буквально в паре сотен метров. Но это если свернуть налево. Я же, почему-то, иду прямо. Мимо сквера, мимо дворца культуры – к филармонии.
Шаги по хрустящей асфальтовой крошке глухим эхом отражаются от закопчённых зданий. Стоп. Это не эхо – это кто-то ещё отмеряет шагами местный, разрушающийся под ногами асфальт! Руся?
Из дымки передо мной материализуется человеческая фигура. Я сказал, что тумана практически нет? Так и есть, но почему же я никак не могу разглядеть хотя бы намёка на лицо?! Кто ты, незнакомец? Руслан? Вася-с-теплотрассы? Серый Владыка, будь он неладен?!
Незнакомец молча приближается. Замечаю белки глаз, резко выделяющиеся на угольно-чёрном силуэте. Негр что ли?!

Ох, мама дорогая! Это совсем не представитель солнечной Африки. Это… По очертаниям фигуры, опалённым остаткам «священнической» бороды, а скорее даже по наитию догадываюсь, что это всё-таки Василий. Так он, наверное, выглядел после страшной смерти в огне.
Но почему, чёрт побери?! Разве в предыдущем сне не являлся ты нам – нормальным, не обгоревшим?
Последнюю фразу я невольно произношу вслух. В ответ – то ли мычание, то ли стон. Жутко так.
Между нами метров десять. Василий ещё раз стонет, вскидывая ладонь перед собой. Стой, дескать. Останавливаюсь.
Только сейчас замечаю, что между нами как бы дрожащее марево, завеса. Видимо, мне её пересекать нельзя. Обгоревший до черноты Василий жутко дёргает головой, кажется, стараясь разлепить рот. Боги милосердные! Он же у него словно оплыл, спёкся от страшного жара!
Завеса начинает подрагивать – так воздушное марево качается над раскалённым асфальтом.
— Вася! Что случилось? Почему ты ТАКОЙ? – просто ору в голос я. Какое жуткое зрелище он представляет собой!
Василий качает головой – не о том, дескать, спрашиваешь. Тычет пальцем себе в грудь, потом выразительно указывает им на запястье. Жест, понятный каждому. Думаю, и сам Василий в той, прошлой жизни, служивой и относительно благополучной, часы там носил. Погибший бомжик тем временем почти сводит большой и указательный пальцы.
— Тебе осталось тут совсем мало времени? – утвердительный кивок.
— Что-то произошло? Зло стало сильнее, поэтому ты в таком виде и не можешь говорить? – снова доверяюсь я своему шестому чувству.
В ответ опять утвердительный кивок. Только резкий какой-то, будто обрывающий нежелательный разговор. Понятно. Трачу драгоценное время на удовлетворение собственного любопытства.
— Понял – говорю – Раз времени совсем мало, ответь лишь на один вопрос. Где нам искать? В каком направлении.
Вася, забывшись, пытается сказать, но жутко спёкшийся рот лишь слегка приоткрывается, растягивая оплавленную плоть. Тогда Вася просто показывает мне два пальца.   
— Два? Второй? – поспешно уточняю я.
Вася тем временем слегка растопыривает их и как бы рисует две параллельных линии. Час от часу не легче!
— Второй Тихий? Дорога? Река? – выпаливаю я.
Но увидеть ответ мне уже не суждено. Словно быстро спущенный с реи парус, словно ниспадающий сверху киноэкран, между нами резко опускается клетчатая доска.
Теперь я смотрю на двухмерную проекцию нашей странной партии в реверси. Новая фигура проявляется на клетке, наливаясь свинцовой серостью. Вырастает, заслоняя собой весь центр доски. Внутри круга – алтарь, на котором распластанная вверх лицом человеческая фигурка. Над фигурой жертвы нависает палач в остроконечном капюшоне. В руках у него – молот, скорее даже кувалда. Палач поднимает молот вверх. Успеваю заметить, что стальная часть убийственного орудия какая-то странная, блестящая, о шести гранях. И тут невесть откуда приходит знание, что на рукоятке кувалды закреплено вовсе не тёмное кованое навершие. Это потемневший от крови, толстостенный шестигранный стакан, похожий на тот, оборвавший жизнь Сашки Баламута, только больше. Самое жуткое для меня во всей этой картине то, что лежащая на алтаре жертва смотрит прямо на меня и безмятежно, широко улыбается. Черты лица обретают индивидуальность – словно фотоснимок проступил под действием реактивов. Это и есть Баламут! Сашка!!! Истошно кричу:
— Стой!!! Сашка, берегись, беги!!!
Бесполезно. Сашка улыбается, не слыша меня. Жуткий инструмент ката неумолимо обрушивается на голову распятого. От удара кровь выплёскивается из стакана-навершия алым взрывом. Фишка начинает уменьшается в размерах, уверенно занимая своё место на доске. Белые фигурки переворачиваются, являя свою тёмно-серую изнанку. Только две фишки в центре, с офицером и слоном, остаются белоснежно чистыми, все остальные безнадёжно темны.
Безжизненный, механический голос сообщает мне:
— Жертва принесена!
— Какая жертва?! Кому?! На кой хер, мля?! – продолжаю  кричать куда-то в экран.
В это время на доске, около наших с Руськой фишек, начинает набухать ещё одно тёмное пятно. Как проступающий на коже синяк. Загустевающая чернота медленно оформляется в остроухую собачью голову, окружённую тёмно серой полосочкой – гротескной пародией на нимб. Ещё одна фишка. Тёмного цвета, вопреки всем правилам игры, ведь ход должен теперь быть наш, наш, вы понимаете?!
— Наш! – отчаянно кричу я всё тому же бездушному экрану – Наш ход! Так нечестно!      
Всё тот же беспристрастный голос на то сообщает мне:
— Охота начата.
Экран исчезает. За ним уже – никого. Марево завесы вибрирует всё сильнее и вдруг взрывается, как вода над сработавшей миной. Капли летят во все стороны, в том числе и мне в лицо. Инстинктивно прикрываю глаза но при этом каким-то непостижимым образом продолжаю видеть летящие на меня частицы завесы. В полёте они вибрируют и мерзко дребезжат. Да это же звук моего будильника!
Это и есть будильник. Сон окончен, здравствуй, пробуждение!

60. Руслан. Город, вставший на уши.

Жуткий сон. Я для подобных в своё время даже определение подобрал – «изматывающие сны». Они, сны такие, действительно ведь, не отдых дают измученному буднями мозгу, а напротив – загоняют его, как исхлёстанную кнутом лошадь.
Часы отдыха на смене и без того невелики, а тут ещё и кошмары. Обгоревший Василий (я, кстати, на тело его не смотрел, хотя мог бы – не захотел добавлять в своё хранилище памяти ещё один образ для изматывающих сновидений). Почему обгоревший – отдельный вопрос. Ведь сам заверял нас в том сне – нормально, дескать, у меня всё. Какая гиря шарахнулась на весы, так радикально изменив ситуацию? Кажется, я знаю, что это была за «гиря». Формы тяжёлого барного стакана.
И надо бы нам в Навь, и… не надо бы. Даже не знаю – чувствую. Первая наша прогулка, она скорее экскурсией была. Развлекательно-познавательной. Если кто и не хотел нас там видеть или собирался ловушку устроить какую – явно у него с этим не срослось. Действительно не ожидал, небось, что я кота в живых оставлю.
Сейчас же выход на ту сторону реальности, по условиям, может оказаться весьма приближенным к командировке в ад. Образы из сна на это не просто намекали – прямым текстом говорили, что называется.
Встретиться бы сейчас со Славкой, но придётся наше «заседание оперативного штаба» отложить пока. Они сейчас «горячую» тему разрабатывают, подошвы в пыль стирая. Врачей опроси, родным позвони, к друзьям подкати. Судя по тому, что  с утра началось – ради новых сюжетов даже подкатывать ни к кому не надо. Достаточно на улицу выйти, и повод сам мимо тебя прокатится. Это не фигура речи, между прочим. Александра этого действительно весь город знал и любил, можно так утверждать ни капли не преувеличивая.
Сегодня с утра машины по Тихому ездят с портретами его, с надписями «БАЛАМУТ ЖИВ!!!» Представляете?! На стене филармонии кто-кто краской то же самое написал. Около дверей в «неожиданно» закрытый на ремонт «Партер». Интернет местный уже вторые сутки «на ушах». Да что там интернет – весь город. Телефоны в милиции просто обрывают – начальству звонят, следователям, в дежурку уже кто только не названивал. Задержите и покарайте, дескать, убийцу Сашкиного, если вы ещё не сволочи там, окончательно купленные-перекупленные. Таков рефрен всех этих звонков, если в двух словах сформулировать. Я аж выдохнул, когда смену сдал.
Хоть уже глаза слипаются, сам бы за этим Дубаевым съездил, между нами говоря. Пусть и пришлось бы для этого штурмовать один немаленький особнячок на городской окраине, трёхэтажный такой, с высоким забором. Кланом одним местным влиятельным на всех трёх этажах заселённый. Вот только… Не поступало такого приказа. И объяснять нам, «простым смертным», отсутствие такого указания никто из высших чинов, естественно, и не подумал.
Зайти и сказать этим самым «чинам», что они дух и букву закона нарушают, честь мундира позорят? Войти в кабинет, и рубануть правду-матку, как герой советского фильма о милиции? Ну без меня же знаете – не в кино живём, в жизни нашей реальной. Которая пахнет далеко не химическими ароматами киноплёнки. Кое-чем похуже пахнет она. Гнильцой она воняет. Трупным смрадом тех самых детишек, которые внутри многих из нас давно уже расползаются-разлагаются.
Думаете, начальство не понимает, что метателя этого стаканного сразу бы, по-хорошему, надо было в клетку упаковать? Один на один, сам с собой и перед зеркалом – все они понимают и всё. Но – «сложные тут обстоятельства, не всё так просто и однозначно».
Знаем мы все эти «обстоятельства» – родственнички Рамзана, которым уже каждый второй магазин в городе принадлежит, вот они – обстоятельства эти. В их особняке он сейчас отсиживается. И начальники это знают. И то, что мы всё это знаем и понимаем – тоже знают.
Но… Это ребёнку позволена такая роскошь, как называть чёрное – чёрным, вонь – вонью, а голого короля – голым. Взрослый должен быть «мудрее» несмышлёного дитяти. И «видеть» в упитанных телесах раздетого короля – изысканный наряд. А в висящем вокруг трупном смраде находить приятные нотки терпкого амбре настоящей, «взрослой» реальности.
Но смрад останется смрадом. Гниль – гнилью. Вот только «аромат» этот из нашей жизни так просто не выветришь. Хоть ты трижды на уши встань.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ














ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СЕРЫЙ СУМРАК.

Серый квадрат на чёрной стене кажется белым.
Тот же квадрат на простыне кажется чёрным.
Серый квадрат на зелёном плюще стал розоватым.
Но остается он вообще серым квадратом.
Что тут ни делай, рад иль не рад, сетуй, не сетуй
Только он серый, серый квадрат, истинно серый!

Перемешайте разные краски,
Перемешайте стократ,
Серый квадрат – он, как контра, контрастен.
Серый квадрат.

Пролог. Областная больница.

Вы когда-нибудь просыпались от тишины? Не от звонка будильника, не от шума телевизора за стеной, не от громыхания ранних авто за окном – от абсолютной, совершенной, полной и всеобъемлющей тишины?
Александр Балашов резко открыл глаза. Высокий, давно не беленый потолок с потрескавшейся извёсткой. Он не дома. Даже не у знакомых – у Сашки есть приятели из самых разных кругов, но такого бедного, неухоженного потолка он не припомнит даже у знакомых из самых небогатых семей. Баламут резко привстал от подушки и тут же рухнул обратно – закружилась голова, заныло в затылке. Стало что-то припоминаться из последних событий его жизни. Шумный вечерний «Партер». Брюнетка Лиля, недовольный Рамзан. Опустевший стакан в могучей ручище Дубаева. УДАР!!!
Балашов осторожно, не отрывая голову от подушки, поворачивает её вправо. Так и есть – больничная палата. Около его кровати – строй какой-то громоздкой аппаратуры. Совершенно безжизненной – ни одна лампочка не горит, ни один экран не светится. Более того, вся эта техника покрыта тонким слоем серой пыли! Соседние казённые койки пусты и аккуратно застелены стиранным-перестиранным бельём, когда-то белым, а теперь цвета бледного пепла на кончике отложенной в сторону зажжённой сигареты.   
На этих кроватях тоже тонкий слой пыли! Его что, положили в какую-то отдельную, давно не использующуюся палату? Мама с папой «намекнули» персоналу что ли, чтоб сына не беспокоил никто лишний раз? Бред. Однозначно – бред, потому что в областной больнице, а это явно она, пустующих палат не может быть физически. Ровесница освоения Целины и первых космонавтов, Областная давно уже жила в режиме переполненного лагеря беженцев – койки ставили даже в коридоре. И почему такая звенящая тишина, всё-таки? Сашка сейчас вдруг осознал, что избитое выражение является абсолютно точным, в десяточку, что называется – тишина именно звенела, да так, что уши закладывало.
Или это звенит в его несчастной голове? Баламут просунул одну руку под голову и осторожно ощупал затылок. Небольшая шишка, не более. Даже не отозвалась укусом боли на его прикосновения. Он снова попробовал привстать с кровати. Ничего – ни головокружения, ни каких-то иных неприятных ощущений. Сашка медленно свесил ноги на пол. Вот те раз, с него даже туфли снять не удосужились! Совсем эти санитарки тут, видать, в запарке – некогда и присесть небось, бедненьким.
Сашка выпрямился во весь рост. Дурдом какой-то. В смысле, не место, где он находится – это-то областная больница, теперь он уже на все сто уверен – вон, за окном, новый корпус родильного отделения. Дурдом потому, что на полу тоже слой всё той же серой пыли. НЕПОТРЕВОЖЕННЫЙ! По воздуху его сюда, что ли, перенесли и на кровать уложили?
Впереди – двустворчатая облупленная дверь «как бы белого» цвета, обшитая с его стороны некрашеными кусками оргалита, словно заплатками. Явно ровесница самой больнички. Будем надеяться, что незакрытая.
Сашка медленно переставляя ноги побрёл к двери, прислушиваясь к ощущениям в «раненной» голове. Ничего. От давешнего головокружения и следа не осталось. Оглянулся – чёткие следы его туфель на пыльном полу превращали всё происходящее в какую-то фантасмагорию.
Вспомнились голливудские фильмы о мировых катастрофах. Ну а что – пока он лежал тут, без сознания, всё человечество выкосил какой-нибудь вирус. Год-два назад. Теперь вот он очнулся, на совершенно пустой Земле.
Нет, это тоже бред, полнейший причём. Даже впавшим в летаргический сон нужно какое-то питание – через трубочку там, или ещё каким подобным способом. Или вся эта аппаратура тем и занималась, пока батарейки не сели? Тут-то он и пробудился – от голода. Нет, бред всё это. Пора, кстати, прекратить все эти размышления у двери и выглянуть уже в коридор. Что Сашка, собственно, и делает.
Никого. За окнами – бледный свет пасмурного дня. Нет, скорее утра. Почему не вечера? Кто его знает, но Сашка абсолютно уверен – сейчас именно раннее-раннее утро. Но почему же такая тишина? Все спят? А где дежурная медсестра, санитар? Почему не слышно вообще никаких звуков? Ведь люди – не механизмы, которые на ночь просто выключаются, полностью останавливаясь. Люди во сне храпят, сопят, свистят, бормочут что-то. Где все эти звуки?! Почему свет не горит, в конце концов?
Где-то в районе солнечного сплетения будто невидимая рука, высеченная изо льда, вонзилась в грудь всеми пятью обжигающе холодными пальцами и сжала их в кулак. Свет, наверное, как раз недавно и отключился. Вырубились механизмы, и он тут же проснулся от летаргического сна. В опустевшем городе на обезлюдевшей Земле. Всё логично, но всё равно – нет, это бред. Бред, и всё тут!
Баламут осторожно заглядывает в соседнюю палату. Никого. Только аккуратно застеленные кровати со всё тем же стиранным-перестиранным бельём. И – пыль, без малейшего намёка на чьи-либо следы.
Ещё одна палата, и ещё. И ещё. Сестринская. Узкий столик, диван, старенький телевизор. Эмалированные кружки на столе. Пустая вазочка для конфет и печенья. Пыль.
Кажется, за спиной какой-то шорох! Сашка резко оборачивается – никого. Показалось? Он внимательно смотрит на пол, прослеживая взглядом до конца длинного коридора. Цепочка следов – его следов, протянувшаяся от палаты. Далее – непотревоженный слой пыли.
Неужели взбудораженное сознание сыграло с ним злую шутку? Слава Богу, что он пробудился не ночью. Тёмная, безлюдная больница… Даже представить жутко.
Напротив сестринской – один из пожарных выходов. Баламут резко лупит ногой в закрытые створки – и чуть не вываливается на улицу. Створки, оказывается, были только прикрыты!
 Даже если это и самая рань – вон сколько тумана на улице, но хоть одна-то машина должна быть? Вон, наискосок, бывшая центральная площадь, где круглые сутки поджидают клиентов местные таксисты. И ведь в городе, на улице – всё та же звенящая тишина! Ни ветерка, ни чириканья вездесущих воробьёв в придорожных тополях. Деревья, кстати, зелёные. Он что, провалялся до следующего лета?! До следующего ли?...
Не было на центральной улице ТАКИХ тополей. Широких, раскидистых, под стать столетним дубам. Даже если туман и увеличивает размеры – не до такой же степени! Столетние деревья? Да сколько же он проспал на этой чёртовой больничной койке?!
Звук, похожий на карканье вороны, заставил подпрыгнуть – то ли от страха, то ли от неожиданности. Бог ты мой! Да ведь это не просто карканье, это – слова! И Сашка даже может их разобрать:
— Менее суток.
— Что менее суток?! – Сашка чуть не срывается на крик, но вскрик сразу обрывается, словно задушенный кляпом. Голос не слушается, он какой-то чужой, осипший. Не от того, что Сашка действительно месяцы провалялся в коме и голосовые связки почти атрофировались. Нет, просто он сам знает ответ. Точнее, что этот жуткий, завывающий голос и был ответом – на его невысказанный вслух вопрос.
Баламут облизывает враз пересохшие губы и сдавленным голосом произносит:
— Где я?
Ответом ему, кажется, лишь стук собственного сердца. Такой громкий, что, кажется, эхо ударов возвращается от стен, полускрытых низким густым туманом:
— ТОК-ТОК, ТОК-ТОК, ТОК-ТОК.
 
Пролог. Продолжение. Встреча у больницы.

Армия тумана завладела городом без единого выстрела. Даже будь они, эти самые выстрелы – их отчаянные хлопки, кажется, без остатка поглотила бы плотная серая завеса.
Колонны тумана методично заняли каждую улицу, каждый крохотный переулок, не пропустив ничего. Заполонили парки и скверы, не встречая никакого сопротивления вышли на площади и берег реки. Передовые отряды туманного войска без малейших задержек форсировали студёную Биджу и рассредоточились по пригородам.
Редкие автомобили и прохожие осторожно продираются сквозь толщу тумана, торопясь домой – город словно вымер,  будто его действительно захватили и сразу же ввели комендантский час.
Тихий сейчас оправдывает своё название на все сто. В нём как будто смолкли все звуки разом. Притихли, взятые в плен туманным воинством и растворились в его равнодушной плотной массе.
Закрыт на замок шумный и весёлый «Партер» – расчётливый хозяин сам, от греха подальше, устроил «внеплановый ремонт». Малолюдно и в других кафе и ресторанчиках – многие в маленьком Тихом искренне скорбят вместе с родными и близкими Сашки Балашова.
Тишина, туман и запустение сделали в этот вечер Тихий почти полным двойником своего потустороннего отражения. Солнце, пробивавшееся поутру сквозь низкие тучи, долго не простирало не единого лучика на безлюдные улицы досматривающего утренние сны городка. Будто само никак не могло понять – не взошло ли оно сегодня, по ошибке, в мире ином?

Но нет, вечным сумеркам Нави сегодня не суждено быть рассечёнными золотистыми клинками солнечных лучей. Как, впрочем, и в любой другой из дней, от самого сотворения мира.
Что же тогда раздвигает сейчас такой же вечный, как сумерки, туман, заставляя его покорно расступаться в стороны? Будто победоносное войско – перед своим всемогущим повелителем.
Судя по приближающему размеренному звуку шагов, вернее будет спросить не «что», а «кто?». Серый Владыка неспешно движется по центральной улице потустороннего города, приближаясь к месту, где стоит областная больница. Полы альмавивы развеваются за спиной, одна рука – на рукояти длинного меча, ножны плывут почти параллельно земле. Это перед ним покорно расступается туман, не смея чинить малейшей задержки жуткому существу, поспешно пятясь под сень высящихся вдоль дороги исполинских деревьев.
— Ток-ток, ток-ток – глухо отражается эхо размеренных шагов от каменных стен городских строений.
Маленький человечек, замерший в растерянности около распахнутых дверей пустого здания. Шокированный, напуганный, всё ещё боящийся даже строить робкие догадки об истинном положении дел. Но где-то, на нижних уровнях подсознания, тёмных, как Дно миров и безграничных, как мудрость, уже не просто догадавшегося – знающего, страшную правду. Знающего, и панически боящегося признаться в этом самому себе.
— Идеально – бросает на ходу Серый Владыка, ни на миг не сбившись с размеренного шага.
Человечек, не имеющий дара видеть так далеко в мёртвом тумане, смешно наклоняет голову набок. Прикладывает ладонь к сердцу, прислушивается к чему-то. Поспешно отнимает ладонь от груди, пугливо озирается. Кажется, он близок к самой настоящей панике.
— Идеально! – ещё раз произносит Серый Владыка. Кажется, в этот раз в его голосе сквозит удовлетворение.

…Это не стук его сердца. Это чьи-то шаги! И они неуклонно приближаются. Баламут встревожен. С одной стороны, было бы замечательно встретить хоть кого-то в этой выморочной  пародии на родной Тихий. С другой – важный вопрос, кого можно встретить тут? Может, это сон и он всё ещё в коме после того дурацкого стакана? Но у него никогда ещё не было таких реалистичных снов. Шаги меж тем всё ближе и ближе.
— Эй! Кто ты? – неуверенно выкрикивает Сашка в туман.

— Твой друг здесь. Проводник и учитель – приходит немедленный ответ.
Туман расступается в стороны, как резко отдёрнутый занавес.
— Учитель с рогами… – нервно комментирует Баламут  после напряжённой паузы.
— И что? – кажется, Серый Владыка ожидал чего угодно, но только не такого. Он слегка сбит с толку и поэтому начинает злится.
— Бог шельму метит, так говорят! – неожиданно выдаёт Сашка, собравшись с духом. Если честно, он не собирался говорить именно это, как-то само получилось. Мысли скачут, путаются, хуже чем у «плавающего» студента на экзамене. Но к любому экзамену можно подготовиться, а кто и когда готовится ко всему этому? Особенно, когда тебе нет ещё и тридцати.
Серому Владыке изменяет хладнокровие, его аж подбрасывает от такого ответа. Всё идёт совершенно не так, как он планировал!
— Бог?! – Серый будто выплёвывает это слово – Где он был, твой Бог, когда… когда ты умирал из-за несчастного стакана?!
Кажется, Серый хотел сказать что-то другое, но нечаянно проговорился, сбитый с толку «неправильными» ответами.
— Так я действительно умер… – Печально произносит Сашка – Умер, и это – тот свет. А ты тогда кто? Испытание?
Серый Владыка медленно разжимает пальцы, стискивавшие до того рукоять меча. Успокаивается.
— Я уже сказал – проводник и учитель. Друг. – уже совершенно спокойно добавляет он.
— Друг? – недоверчиво переспрашивает Сашка.
— Да. Твоя смерть была чудовищной и нелепой. Она принесла столько горя всем, кто любил тебя. Хочешь отомстить?
— Кому? – искренне и по-детски удивляется Баламут.
— Как кому?! – Серый Владыка опять нервничает. – Тому, кто убил тебя!
— Чтобы принести ещё больше горя? – упрямо не соглашается Сашка.
— Чтобы восстановить справедливость! – взрывается-таки Серый – Рамзану, который убил тебя из-за пустяка! Врачам, которые не спасли тебя! Всем, кто допустил это! Всему этому гнилому городу, который встретил тебя смертью!
Сашка всё так же упрямо мотает головой:
— Я не хочу никому мстить. Это всё – трагическая случайность.
— ВРЁШЬ!!! Себе врёшь, мне врёшь! – бушует Серый. – Ты умер, понимаешь?! Молодым совсем, из-за пьяного психа! А он будет дальше жить и смеяться. А твои родители плачут сейчас.
Сашка смотрит в землю. Он словно прислушивается к чему-то. Поднимает взгляд. В глазах – непреклонная решимость.
— Я слышу их всех. Всех, кто грустит обо мне. – Сообщает он опешившему Серому. – Я даже брата своего слышу.
Брат Сашки уже несколько лет живёт на далёком и неспокойном Ближнем Востоке.
— Я слышу, как Лёха скорбит и бушует одновременно – говорит меж тем Баламут – Но я вспоминаю, как он в один из приездов к родителям рассказывал мне…

Алексей тогда рассказал ему историю их соседа, Вадима, ровесника Лёхи, тоже уехавшего в своё время в Землю обетованную. Одноклассники, Алексей и тот парень бывало ссорились, а порой даже дрались. Потом мирились, но одну обиду Лёха ему так и не простил. Девчонка, за которой ухаживали оба, предпочла Вадима и в итоге вышла за того замуж.
 Потом, уже там, за границей, история получила неожиданный и трагичный финал. Вадим, призванный в армию, погиб, пытаясь задержать террориста-смертника.
— Вот представляешь, Сашка, я ведь ему порой ещё более страшных смертей желал, когда он ту девчонку увёл у меня – сказал тогда Алексей младшему брату. – А тут просто сердце оборвалось. А уж когда на похоронах его жену с дочкой маленькой увидел… А вдруг это и мои пожелания вот так взяли и сбылись, спустя столько лет?! Я тогда вот что подумал, брат. Месть – это очень глупо. Она только добавляет в этом мире зла и горя. Это ведь и как будто я ему отомстил, за то, что он тогда удачливей оказался – вот что я думал тогда. Всегда поступай по справедливости, Саш, но никогда не мсти, только чтобы себя любимого потешить. Плюнь и разотри – зато совесть потом чиста будет и перед Богом не страшно.

— Месть, это очень глупо – покачал головой Баламут – иди, откуда пришёл. Не друг ты мне.
— Не друг – неожиданно легко согласился Серый Владыка – хозяин. Твоя смерть была жертвенной. Я готовил её, как хороший ход в партии. Ты был чистый, почти как ребёнок, среди тех, кто вокруг тебя. Теперь ты – мой.
— Я не твой! – онемевшими губами прошептал Сашка и  упрямо помотал головой. – И ты не друг, и не хозяин. Мои друзья оплакивают меня там, а хозяин я сам себе!
Баламут сам не знает, откуда в нём такая уверенность. Будто он сейчас не жизнь свою живёт, как бы нелепо это в данный момент ни звучало, а играет роль в пьесе. Играет, зная что всё для его героя кончится хорошо.
— Мой по праву! Я заберу тебя, ты будешь смотреть за собачками, за воротами. Там, на крыше филармонии. Как раз над рестораном. Где. Тебя. Убили – отчеканил каждое слово Серый.
— Твои друзья ТАМ! – издевательски продолжил он. – Поплачут день-другой, и забудут. Ты хоть знаешь, что они говорили, когда ты уходил, оставив их за спиной? «Большой ребёнок» - это самое мягкое, что они говорили тебе вслед!
— Не знаю и знать не хочу! – отрезал Сашка. – Я об этом думал не раз. С другом говорил там, во Владивостоке. Люди всегда словно стесняются добрых чувств. Боятся, как улитка боится высунуться, чтобы не ударили по нежному тельцу. Вот и выпендриваются друг перед другом, дурость всякую говорят. У меня одноклассник всегда за глаза про жену то «отрава», то «стерва» перед друзьями говорил. А когда она на горке упала и сознание потеряла – на руках её до машины нёс. В приёмном покое, пока ждал, плакал. Не стесняясь. Я был уверен, что вот это он, настоящий. Тут, в приёмном покое. А перед нами так. Если ты – испытание, то я не собираюсь никому мстить. Уходи туда, откуда пришёл!
Серый Владыка внимательно слушает историю Сашки, не перебивая. Снова сжимает рукоять меча изо всей силы. Когда он начинает говорить, ярость клокочет в его голосе, как магма под тонкой корочкой камня в готовом вот-вот взорваться вулкане:
— Уйду. Но – с тобой. Ты – мой!!! Жертва принесена, я забираю то, что принадлежит мне – и протянул руку к Сашке.
Протянул, и замер, потому что рука его, в узкой пластинчатой рукавице, вдруг упёрлась в широкую, живую ладонь.
Одна ладонь – без запястья, предплечья, вообще руки и тела – повисла между Сашкой и Серым Владыкой, загораживая Баламута от монстра потустороннего мира. Сашка вдруг узнал эту широкую, сильную ладонь – ладонь его старшего брата. Такую знакомую и родную, сжимавшую когда-то и рукоять казённого автомата на службе, в далёкой загранице, и гриф гитары – здесь, в Тихом. Это ведь Лёха когда-то учил его, младшего братика, брать первые аккорды, пел с ним дуэтом на школьных утренниках.
— Лёшка, брат! – прошептал Баламут.
— Что?! – возмущённо воскликнул Серый и попробовал дотянуться до Александра, минуя зависшую в воздухе ладонь. Но тут же его пальцы наткнулись на ещё одну, возникшую буквально из ниоткуда, хрупкую девичью. И ещё, и ещё одну, и ещё. Эти ладони, так доверчиво раскрытые миру, живой стеной окружили Сашку, закрывая его от бессильно мечущегося Серого владыки. Вот они начали медленное движение вокруг, всё ускоряя витки. Вскоре Баламут оказался как бы заточённым во вращающийся кокон из ладоней – только глаза видны в узкой щели. Но что это в них, не насмешка ли над самозваным «хозяином»?!
Серый Владыка в ярости попытался пробить рукой живую стену ладоней. Потом выхватил меч и начал рубить кокон, намереваясь рассечь его. Бесполезно. Клинок лишь бессильно отскакивал от вращающихся стенок. Всё быстрее и быстрее вращение живого кокона и вдруг ладони резко остановились и опали, исчезая на лету. В центре кокона уже никого не было – Баламут ушёл навстречу своей судьбе. Судьбе, которую он выбрал сам, отказавшись мстить кому бы то ни было.
Серый Владыка ещё какое-то время наносил удары по туману, выплёскивая бушующую в нём ярость. Иссечённая завеса безмолвно расступалась, разрубленная тусклым лезвием. Но вдруг Серый замер, словно услышал что-то. Смех? Кто?! Над ним?! Но вокруг – никого. Некому, просто некому было только что издевательски хихикать над его неудачей. Не вороне же, только что снявшейся с одного из деревьев и полетевшей прочь.
ВОРОНЕ?! Здесь, в серых пределах посмертного мира?!

Всё ещё пролог. Там же и тогда же. Или не совсем?

Ток-ток, ток-ток! – всё громче звучат приближающиеся шаги, и вдруг резко стихают. Будто даже не идущий резко остановился, нет, так обрывается звук, когда выключают магнитофон или телевизор. Резко, на полувздохе.
Баламут до этого мига и представить не мог, что тишина может стать ещё более… абсолютной и непробиваемой, что ли. Как будто весь мир замер, поставленный на паузу.
Всё тот же голос, хриплый и «каркающий», изрёк откуда-то сверху:
— Ты ведь сам уже догадываешься – где, Сашка-баламут.
Сашка поспешно озирается по сторонам. На толстой ветке одного из тополей умостилась здоровенная ворона – размером с хорошего гуся. Кряжистая ветвь заметно прогибается под её весом.
— Говорящая ворона? – недоверчиво спрашивает Сашка.
¬— Вообще-то ворон! – сварливо отвечает птица – Не о том думаешь, парень. Не так уж и много у тебя времени осталось, пусть здесь его и не существует, в привычном для тебя понимании.
— Не существует времени? – переспрашивает Баламут.
Птиц тоскливо вздыхает. Совсем по-человечески:
— Опять не то, парень. Тебя ведь, кажется, больше интересовало, ГДЕ ты оказался, а не что тут есть, а чего нет. Чтобы с этим разобраться – у тебя ещё целая вечность будет.
Сашка собирает волю в кулак и решается задать вопрос, ответа на который он теперь боится пуще всего на свете:
— Я умер?
Ворон переминается с лапы на лапу, поудобнее устраиваясь на покачивающейся ветке и через несколько мгновений, показавшихся Сашке вечностью, наконец отвечает:
— Увы, парень, да. И ладно бы просто умер – тебя фактически в жертву принесли. Но это уже совсем безобразие. Потому я и здесь – попробовать… Впрочем, это сейчас не самое важное.
Сашка обессилено опускается на асфальт. Он умер! Сейчас где-то там, в мире живущих, безутешны его родители, брат, друзья и знакомые. Умер из-за какого-то стакана! Чёртов Рамзан, тупая накачанная скотина! Я умер, а он…
Ворон внимательно разглядывает обескураженного Баламута. Как будто читает все его мысли.
— Оплакивают тебя, парень, это да. И ещё как! Такого ваш маленький городок, наверное, лет шестьдесят уж как не видывал. Пятьдесят семь, если уж на то пошл;. И поэтому тоже, я здесь, кстати, что ТАК по тебе скорбят и столько скорбит.
Плачет и сам Сашка. У него сейчас не просто болит душа – обжигающе саднит, как будто рассечённая пополам. Мама и папа, брат Лёшка…
— Я бы жил ещё и жил... Если бы не эта скотина… Как же сейчас больно маме с папой, Лёхе – говорит он сквозь рыдания – Чтоб он сам сдох, гад!
 — Непременно сдохнет. – отзывается ворон – И причём весьма скоро, от жизни такой. Но ты, никак, хотел бы этому поспособствовать?
Сашка хотел уже было выкрикнуть: «Да, и прямо сейчас!», но что-то удержало его от поспешного ответа.
— Дурак он, Рамзан этот, дурак обезбашенный. Но вряд ли он хотел меня убивать. – Неожиданно для самого себя отвечает ворону Баламут.
— И? – подбадривает Сашку огромный птиц.
— И мне этим жизни не вернёшь. – Просто отвечает Сашка – Бог ему судья, а мне о нём больше и думать не хочется. Мне важнее, как там мама с папой, братка мой.
Ворон одобрительно прищёлкивает клювом:
— Ах, мало таких сейчас осталось, как ты, парень! Всё-таки не зря по тебе сейчас весь город плачет, я не преувеличиваю. Я уж поначалу засомневался было, когда ты на меня глазами хлопал, когда своими руками готов был этому Рамзану шею свернуть. Но нет – не ошибся я в тебе. Зато ОН, кажется, очень сильно просчитался!
— Кто он? – спешит уточнить Баламут.
— Кто? – переспрашивает ворон – Да ты и сам сейчас с ним повстречаешься. Хотя что я говорю – ты уже с ним встречаешься, ведь здесь не существует ни «сейчас»,  ни «потом».
— Ничего не понял! – честно сознаётся Сашка.
— А это тебе пока и не нужно особо – «успокаивает» ворон – Одно запомни. Тот, кто идёт к тебе – лжец. Всё, что будет говорить он, содержит в себе ложь. Вот это, пожалуй, и запомни. Ну а всё остальное, извини, пока придётся позабыть. Впрочем, интуитивно это всё равно останется в тебе. Но это только и к лучшему. – И ворон широко расправляет крылья, как будто собирается взлететь.
— Подожди! – пытается удержать его Сашка. Птиц послушно замирает на качающейся ветке.
— Я ведь сейчас какой-то выбор сделал. Какой-то важный выбор, ведь так? – ворон молчит, не подтверждая Сашкины догадки, но и не опровергая их, что сейчас представляется более важным.
— А если бы я сделал другой выбор, что бы было?
— Любопытный какой! – беззлобно ворчит ворон. Но по голосу слышно – он настроен благожелательно – И хорошо, что такой. Любопытным, им скучно никогда не бывает, а где скука – там и до тоскливой серости недалеко. Если бы ты не «отпустил» эту ситуацию, значит и сам бы не успокоился никак. А кто не успокоился и после, ну, Перехода, скажем так – тот таким тут и становится. То есть неупокоенным. Вряд ли это было бы то, о чём сейчас искренне молят Творца твои родители.
— А я могу хотя бы посмотреть на них? – торопливо спрашивает Сашка.
— Всему своё время, парень – отрезает ворон – Хотя здесь его и нет, как я уже говорил. А раз нет, то и не торопись. Сейчас тебе предстоит другая встреча. А мне пора исчезнуть.
Ворон собирается, как перед прыжком:
— Нет меня здесь. И не было. И никто с тобой не разговаривал! – сообщает он Сашке и резко расправляет крылья.

 …Это не стук его сердца. Это чьи-то шаги! И они неуклонно приближаются. Баламут встревожен. Шаги меж тем всё ближе и ближе.
— Эй! Кто ты? – неуверенно выкрикивает Сашка в туман.

Конец всех прологов. Там же, у больницы. 

Серый Владыка остался в одиночестве. Он уже не рубит в ярости ни в чём не повинный туман. Он спокоен и задумчив. Что-то пошл; не так. Тщательно выстраиваемая линия игры свернула в сторону. И не ясно ещё пока, насколько сильно.
Оставленный в покое туман снова уплотняется, медленно подползает к Серому, как побитый пёс к жестокому хозяину, осторожно и на брюхе. Вдруг по стене тумана, со стороны Серого, словно пробегают яркие синие искорки, похожие на мерцание электросварки. Исполинская доска, в два человеческих роста, возникает на клубящейся стене, словно проецируемая скрытым в тумане киноаппаратом.
Серый Владыка замирает, напряжённо вглядываясь в квадраты игрового поля. Эта позиция ему знакома. Но тут фишка, на которой изображено жертвоприношение, начинает мерцать и вдруг резко переворачивается, являя белоснежный реверс. На нём – раскрытая ладонь, безоружная, открытая всему миру. Фишки на доске начинают переворачиваться одна за одной, белый цвет не просто вытесняет серый – доска просто сияет ослепительной белизной, заставляя фигуру в сером прикрыть глаза рукой, как от слепящего солнца. Тёмные точечки пары серых фигурок просто растворяются в этом сиянии.
— СТОЙ!!! – ревёт во весь голос Серый – Стой! Так нельзя, я всё сделал по правилам! Я так долго это готовил!
В ответ всё тот же голос, который слышали в своих снах Слава с Русланом, спокойно сообщает:
— Жертва не сыграла!
Мигнув на прощание, доска исчезает. Серый Владыка вновь один на один с тишиной. Тишиной и туманом. Серая пелена клубящейся завесы вновь разлетается на клочки под яростными ударами клинка.

 

61. Вячеслав. Вторая экспедиция. 

Будние дни неспешно проползли на брюхе по осенней слякоти, под серым пасмурным небом. Выходной – и у меня, и у Руслана. Руська за это время успел ещё разок отдежурить, я – закинуть несколько «перекрёстных» новостей, связанных с трагическим происшествием в «Партере». Больше, пожалуй, ничего примечательного не произошло.
Сон наш жуткий мы обсудили. Руське потом ещё что-то снилось, говорит, Сашку погибшего во сне видел, с кем-то тот разговаривал около больницы областной. Но смутно он этот сон запомнил – так, всё больше образы расплывчатые.

Выходной. Раннее утро. Не знаю, что там Руська в этот раз своей благоверной наплёл – сарай мы на моей даче ремонтируем или забор ровняем, но в шесть утра друг мой был у заброшенной школы как штык, что называется. Шляпу мне ковбойскую прихватил, юморист хренов. Завалялась она у него со времён студенчества, понимаете ли. Взял я шляпу эту. Образ должен быть цельным и законченным, это любой из нашей пишущей братии знает, от журналиста до автора космических опер.   

Школа по-прежнему никем не охранялась. Быстрый подъём по этажам. Никаких хлопающих дверей на этот раз, никаких детских голосов. Крыша, прыжок – знакомая пещера. Руслан даже высказал мысль, что мол слишком уж гладко всё сегодня. При этом шёпотом. Ладно, друг, успокойся, я тоже нервничаю. Вот сейчас как выйдем на лестницу – а там выгоревший рассыпающийся город из сна…

Туман. В этот раз ощутимо пахнет сыростью. Будто в реальном мире нам её не хватало в эти осенние дни. С другой стороны - не гарью, и это хорошо. Надеюсь. Шляпа, кстати, не изменилась ни капельки. Идеальное завершение образа, соглашусь тут с Руськой, так и быть.
Катенька сразу вышла из-под деревьев. Сосредоточенная, притихшая:
— Здравствуйте. Дождитесь лучше Черныша, ребята – скороговоркой сообщила нам девочка – Что-то здесь совсем нехорошее происходит. Даже деревья словно притихли.
Мы с Русланом послушно присели на предпоследнюю ступеньку парящей лестницы. Прохладный камень лишь чуть просел под общим весом наших тел. Точнее, под массой Руслана и скромным «довеском» в виде меня. Осмотрелись по сторонам, под ноги глянули. Асфальт вроде как и в прошлый раз, дом тоже стоит целёхонек. Ни пепла, ни пустых глазниц обгоревших оконных проёмов. Я облегчённо выдохнул, кажется, сон остался всего лишь страшным сном.
Катенька аккуратно присела на краешек ступени, подняла взгляд куда-то к небу. Мы с Руськой тоже посмотрели в том направлении. Над крышей дома, на этот раз почти не отличавшегося от своего оригинала в реальности, опять тихо уплывали в высоту цветные пузыри чужих снов. Интересно, а этично ли это – подглядывать за чужими сновидениями? Уверен, что ни один учебник хороших манер о подобном никак не упоминает. Ладно, ни к чему грузить самого себя лишними проблемами. Можно, в конце концов, подумать, что мы просто зрители в кинотеатре.
Невоспитанные такие зрители, из числа любителей поболтать да пошептаться, каким интересным бы ни был сюжет на экране.
— Ты что-то знаешь о случившемся или просто почувствовала? – также вполголоса спросил у девочки Руслан.
— Почувствовала. – ответила Катенька – Смерть в городе случилась какая-то нехорошая. Громкая смерть…
— Резонансная – машинально подсказал я.
— Наверное. – неуверенно согласилась Катенька.
Так, а вот тут уже есть над чем подумать. Естественно, что редким девочкам в одиннадцать лет хорошо известен этот термин. Но она ведь здесь уже сколько времени… существует. Хотя, если она действительно лишь «просыпалась» от случая к случаю, то естественно, что ребёнок мог остаться практически на том же уровне развития. Что-то я слишком «накручиваю» себя, ищу скрытые смыслы в простых вещах. От Руськи, наверное, передалась нервозность эта.
— Громкая смерть, многих в городе она задела – продолжала меж тем Катенька – Но тот, кто умер, уже покинул это место. Зато кое-что другое пришло. Очень страшное.
Руська упёр локти в колени, положил подбородок на кулаки, о чём то задумался. Потом неспешно, словно на ходу собираясь с мыслями, произнёс:
—  Катенька, ты же говорила, что порой просто знаешь, сама не ведая откуда. – девочка согласно кивнула – Ты никогда не встречала здесь собак? Слова «адские гончие» тебе ни о чём не говорят?
Катенька отрицательно помотала головой, отвечая сразу на оба вопроса.
— Псы слишком тупы, чтобы здесь разгуливать! – сообщил нам знакомый голос. Черныш материализовался прямо над нашими головами, на ветке дерева.
— Ну точно – Чеширский кот! – Прокомментировал Руся. Друг наморщил лоб, что-то припоминая, и продекламировал:
— «Вот кот умывается около огня. Он таинственен и близок к тем странным созданиям, которых люди уже не могут видеть. Он душа древнего Египта, тот, кто хранит сказки забытых городов Мера и Офира. Сфинкс – его кузина, он говорит на её языке, только он старше кузины и помнит то, о чём она даже и не знала…»
Черныш с интересом уставился на Русю.
— Хорошо сказано! Это ты сам придумал?
— Нет, это из книги одной – улыбнулся Руслан – писатель такой был, Лавкрафт. Что ты там о собаках говорил-то?
Кот подставил лобастую голову Катеньке, позволяя почесать себе за ушами. Его, кажется, ледяная холодность Катенькиных рук нисколечко не смущала.
— Псы чувствуют этот мир. Что-то видят – как через мутное стекло. Но они слишком неразвитые, чтобы сюда попасть – устроил нам Черныш импровизированный ликбез.
— Но откуда тогда легенды об адских гончих? – не сдавался Руслан.
— Они существуют. Но эти существа не совсем собаки. И они бегают глубоко под Почвой, в очень тёмных и страшных местах. Чтобы они выползли сюда, нужно очень многое – туманно разъяснил кот.
Руслан шумно вздохнул:
— Ну а если всё это многое вдруг взяло и сложилось? – И коротко пересказал коту о своём ночном видении.
Черныш лёг, положил голову на лапы, круглые жёлтые глаза уставились в асфальт, словно на том вдруг начали проступать одному ему лишь видимые огненные письмена.
— Нет, ребята – прервал молчание кот через некоторое время – тех тварей снизу мы бы все почувствовали. Честно, я не знаю, что ты видел в ту ночь.
Я поведал коту о нашем общем сне и не увиденных до конца жестах жутко обгоревшего и онемевшего Василия.
— Мы с Русланом пришли к выводу, что это или дорога, например железная, или река – подытожил я.
— И куда же мы тогда направимся? – поинтересовался Черныш.
— К реке! – категорично высказался Руся. – Попутно около больницы областной пройдёмся. Был у меня ещё сон один, смутный, но важный, как мне кажется.

62. Руслан. За писком сумасшедшего. 

Чудн; смотрится наш доморощенный «Арбат» в этом мире. Каменные беседки пивных ларьков обрели некую вычурность, обстоятельность своих роскошных предшественниц из девятнадцатого века. Вряд ли это заслуга собирающейся там публики. Скорее – художников, выставляющих свои картины, прогуливающихся вечерами влюблённых, просто безвестных романтиков. Тут же, рядом, сквозь дрожащие очертания новых торговых центров проступают контуры спиленных старых деревьев. Жалко мне эти деревья, кстати – любили мы студентами, в тёплые майские денёчки, присесть в их тени, ожидая вечерний киносеанс. Вы говорите, в эти же самые денёчки обычно студенты вовсю к сессии готовятся, им не до кино? Значит, лично вы о студенческой жизни только по старым фильмам судите!

Некому, видать, фантазировать на утренних улочках городского центра, поэтому панорама окружающая не сильно отличается от той, что в мире живущих. Только в густом тумане всё – метров через двадцать уже и смутных контуров не видно. Идём импровизированным треугольником. Черныш – впереди, хвост трубой, головой по сторонам вертит. Просто пограничный дозор в миниатюре, только кот вместо собаки. Не этот ли уровень мироздания, кстати, и описывают многие фантасты, когда говорят о Пограничье?
Раз отсюда уходят куда-то дальше, значит, видимо, так это и есть. Пограничная зона, предбанник необъятной Нави. Дальше нам вход закрыт, как живущим. С других уровней, очень на это надеюсь, в наш мир всяким чудищам вход закрыт, как не принадлежащим к «реальному» миру, в котором обитает человечество. Но здесь, в тумане Пограничья, встретить, боюсь, можно всякое. Эх, не подведи, верный Бердыш!
Интересно, а не имеют ли тогда все сказки-легенды народов мира под собой реальную почву? (Ой как двусмысленно последние два слова прозвучали, в свете всего того, что нам теперь известно!) Что если раньше действительно какие-нибудь драконы, Горынычи и прочие мифические существа могли запросто к самому порогу обиталища человеческого подбираться? Пока это самое обиталище было лишь приземистой деревенькой, окружённой простеньким тыном и населённой тёмными, запуганными, неграмотными крестьянами. Ну или даже приземистым грубым замком, населённым тёмными и неграмотными феодалами?
Потом же человечество стало умнеть потихоньку, познавать мир вокруг себя. Раздвигать границы своей «деревеньки» – на картах тогда вместо вымышленных стран песиглавцев да великанов стали появляться реальные острова и континенты, звёзды, приближенные изобретённым телескопом, перестали восприниматься как дырочки в тёмном куполе небес. Сам космос медленно, но верно, расширился от небольшого околоземного пространства с подвешенными на ниточках Солнцем и Луной, до бесконечности Вселенной.
Расширили люди границы своего мира, но не отодвинули ли при этом и рубежи мира иного, потустороннего?

— К больнице, это туда, чуть влево? – поинтересовался Черныш, обернувшись к нам.
Мы лишь дружно кивнули. Удивительная осведомлённость для подвального кота. Или он во время своих рейдов сюда уже весь город вдоль и поперёк исходил?
— Черныш, – начал я – я вот хочу ещё кое-что про стражей спросить. Если не секрет, конечно.
— Спрашивай. – Милостиво разрешил кот и добавил:
— Как может быть секретом то, что вы знаете? Ну, точнее знали, но забыли.
Мы? А что мы забыли?
— Мы, это в смысле люди вообще? – спросил Славка, видимо, озадаченный не меньше меня. Кот кивнул.
Вот оно что! – вышел я из секундного замешательства. Котик наш, похоже, сейчас имел в виду всё человечество вообще, а вовсе не нас со Славиком.
— Черныш, а все коты – Стражи? – спросил я.
Кот снова обернулся и внимательно посмотрел на меня.
— Если бы – вздохнул он. – Но вы с тех пор деградировали, а мы ведь с вами в связке. Значит это и на нас не могло не отразиться, понимаешь?
— Не совсем! – честно признался я.
— Не так-то просто сейчас вырастить из котёнка настоящего Стража. Раньше в этом и вы, люди, участвовали. Но это было, когда на луне в два раза меньше пятен было!
 Ну и метафора! Надо бы поглядеть в Интернете странички по астрономии. Сдаётся мне, тут не то чтобы тысячелетиями – миллионами лет попахивает! Эпохой, когда «официально» мы только бегали от пещеры к пещере, с голыми задами и каменными топориками.
О чём я, собственно, котику и поведал. Дескать, наука антропология чётко говорит, что человек разумный в то время не то что с котами разговаривать – между собой ещё не очень-то сподобился. Черныш поглядел на меня с какой-то совсем уж человеческой иронией:
— То есть Тот, кто на вершине Башни, затратил на вас столько сил только для того, чтобы сотворить и выпустить в мир ещё одну безмозглую обезьяну?
Вот те раз! Ты и про Башню прекрасно осведомлён, друг наш мохнатый! Раз «нет секретов» – задам-ка я тебе парочку вопросов в этом направлении.
Но вопросы пришлось отложить – мы миновали пару стареньких двухэтажных строений и вошли во двор больницы.

Корпуса её, на первый взгляд, особо не отличались от своих «первоисточников» из мира живущих. Тем не менее, выглядели они как-то… тревожно, что ли. Если можно подобрать такую характеристику к обычным казённым строениям.
Но отвлекло моё внимание от расспросов Черныша вовсе не чувство неправильности, которым просто сочились старые облупленные стены. По одной из этих самых стен, вниз головой, как заправский паук, ползал человечек! Гипертрофированный, большеголовый младенец с болезненно-серой кожей. Почти голый, если не считать то ли набедренной повязки, то ли подгузника. Почти лысый, как, впрочем, и положено младенцу  и какой-то измождённый на вид, он, тем не менее, бодро перебирал руками-ногами по серой кирпичной кладке. Полз, как самый обычный младенец нашего мира, овладевший уже этим неспешным способом передвижения. Вот только, напомню, по совершенно вертикальной, отвесной стене.
— Ты тут всё Кэрролла поминал, – зашептал мне на ухо Славка – а тут, кажется, пришла пора вспомнить другого писателя из твоей любимой Англии.
— Во-первых, он родился в ЮАР, а во-вторых – тоже мне, нашёл Фродо и Сэма! – так же шёпотом ответил я.
Тем не менее, уродливый младенец на стене – он находился где-то на уровне третьего этажа из четырёх, умудрился нас услышать.
Существо как-то по-птичьи склонило голову, разглядывая нас. Я невольно ухватил покрепче топорище верного Бердыша. На морщинистом, «капризном» личике сияли ярко-жёлтые, глаза идеальной, круглой формы. Выпученные глаза безумца. О боги, яблоки этих глаз давно созрели и перезрели – они были кроваво-красными!
Существо задёргало головой, издавая странные, пищащие звуки. Он давно не пользовался голосом и сейчас как будто разминает связки! – сообразил я.
«Младенчик» тем временем сполз чуть пониже, напрочь игнорируя все законы тяготения, раскорячился прямо над одним из окошек на третьем этаже и указал в мою сторону пухлым, коротким пальчиком.
Противным, писклявым голосом, в который он, тем не менее, умудрился подмешать зловещие интонации, человечек начал декламировать, упирая на свистящие и шипящие:
Спали стрелки на часах
В час, когда ты видел пса!
Тёмной ночью, меж зеркал,
Пёс во тьме ТЕБЯ искал!
— Эй, аллё, что ты обо всём этом знаешь?! – завопил я, потрясённый до глубины души.
Ничего не знаю я,
Только это – смерть твоя! –
Продекламировал, в свою очередь, лысый маленький уродец. Ах ты ж тварь такая! Вот сейчас узнаешь, почём фунт хрена пассированного!
— Славка, доставай шотган! – скомандовал я другу – Гони этого недоношенного вниз, а тут уже я с ним потолкую!
БА-БАХ! – разлетелось стекло в окне, на котором миг назад распластался уродливый младенчик. Адский карапузик словно перетёк струйкой дыма, чтобы тут же материализоваться в стороне от впечатавшегося в стену заряда.
Сообразительный Славка начал палить поверх, как бы прижимая существо к земле. «Младенчик» же, в свою очередь, пытался прорваться обратно к лишённому стекла окну. Прыжки-перемещения уродца сделали бы честь любой лягушке. Да что там лягушке – юркой водомерке на речной глади! Вот только «гладь» у нас была вздыблена вертикально. Только б Славка не выбил ещё окно-другое. Нырнёт тварь внутрь – и поминай, как звали!
— Стёкла не трожь, внутрь уползёт! – завопил я – Отжимай его от дырки! Отжимай!
БА-БАХ! – летит во все стороны кирпичная крошка! БА-БАХ! – и осыпаются на землю серые осколки цемента. Ох, не зря Славка столько времени за своими «стрелялками» проводил! Вот и сейчас – компьютерная игра, да и только.
Ёкало, конечно, сердечко пару раз, но друг-ковбой не подвёл – не дал уродливому младенцу ни к окошку прорваться, ни за угол уползти. Я настолько увлёкся их своеобразным поединком, что чуть не прозевал момент, когда шустрый малыш-стихоплёт оказался в каком-то метре над землей. Но – не прозевал. Вовремя очнулся, рванул вперёд – Славка только рявкнул что-то нечленораздельное, резко отводя ствол в сторону. Над ухом промчалось горячее дыхание свинца, а я тем временем от души приложился плашмя Бердышом к раздутой голове малыша-стенолаза. Словно сыграл с ним в адский бейсбол!
Уродец коротко вякнул и повалился к моим ногам.
— Шалтай-болтай сидел на стене, Шалтай-болтай свалился во сне! – победно выпалил я. За спиной негромко, но от души выругался Славка.

63. Вячеслав. Душа душевнобольного.

Руся упорно проводит параллели со своим обожаемым Кэрроллом. Как будто мы в компьютерную цацку играем, а не бродим вот так запросто, на минуточку, по миру мёртвых! Может, какая полезная информация в обеих «Алисах» и есть, но пугает меня, честно говоря, такое бесшабашное отношение друга ко всему происходящему. Как большой ребёнок, честное слово! Но пытаться что-то изменить в таком вот его шапкозакидательском настрое – дело гиблое. Убеждался уже не раз, на собственном опыте.
Впрочем, сейчас это не самая главная проблема. Главная –    вот она, сучит пухлыми ручками-ножками, тихо поскуливая. Ну и мерзость! Круглые глаза, как налившиеся гнойным соком тугие фурункулы – вот-вот лопнут, разбрызгивая во все стороны жёлтую мутную жижу. Выпуклые, и даже, кажется, заострённые подобно настоящим чирьям буркалы, как мишень яблочко, венчают ярко-алые круги с чёрными точками зрачков. Жёлтые шары белков обрамляют неровные кольца морщинистой кожи. У слонов такие веки бывают, но не у людей! Какая-то выцветшая, бледно-серая кожа, подобна очищенному боку лежалой рыбы. Редкая, но длинная щетина на морщинистом «младенческом» личике. У сумасшедших бывают такие лица, не скажешь по ним, двадцать пять обладателю или все шестьдесят. Правда, пропорции черепа у тех уже всё-таки более-менее взрослые. Ну а глаз таких, уверен, не бывает даже у закоренелых психопатов!
Руся безо малейших признаков отвращения наступил-навалился на впалую грудь существа. Рёбра ему не переломай, центнер-с-хвостиком!
— Что ты там про собак рассказывал, недоносок страхолюдный?! – выкрикнул Руська прямо в лицо уродцу.
Существо только судорожно уцепилось за давящую на грудь ногу, пытаясь сдвинуть массивный ботинок:
— Мама была права, о, мама была права! – торопливо бормотал уродец, шлёпая по Руськиному ботинку пухлыми ручками в бессильных попытках подвинуть массивную ногу, припечатавшую его к земле.
— Какая мама? Русь, полегче, кости не переломай этому грудничку припадочному, – включился я в процедуру допроса.
— Моя мама! – выдохнуло существо – Она всегда говорила, когда я не слушался, что придёт большой дядька с топором и порубит меня на суп! Вот дядька и пришёл! Уау, мамочка-а-а! – совсем по-младенчески залился слезами уродец.
— А ты кто вообще такой? – продолжил я допрос, пока Руся балансировал на одной ноге, стараясь одновременно и не выпустить хнычущего малыша-паучка, и всё-таки, вняв моему совету, уменьшить давление на его субтильную грудную клетку.
— Я Мишенька, я хоро-о-оший! – сообщило существо между приступами нытья.
Я приставил ещё не остывший ствол прямо к выпуклому лбу уродца. Жалкий он, или жуткий, а информация нам нужна и как можно быстрее – Катенька с Чернышом ещё в первый раз предупредили, что в Нави лучше надолго не застревать.
— Он дядька с топором, а я – дядька с ружьём, и если ты не начнёшь говорить много и по существу, тебя не только порубят, но ещё и пристрелят!
Плач резко оборвался, как будто на кнопку кто нажал!
— Не хочу про существо! – внятно сообщил «Мишенька» - Оно тут вчера было, рогатое и страшное! Приходило за дядькой, а дядька закружился и улетел. Я с крыши видел, но я даже не шевелился. Этот рогатый, он страшный, он вместо дядьки тогда заберёт Мишеньку! – зачастил наш придавленный к земле собеседник.
Мы с Руськой переглянулись. В это время между нами буквально втиснулся Черныш, мягко отбил лапой ствол шотгана в сторону и положил лапу на лоб уродливому младенцу. Мишенька прикрыл глаза – в щёлочках виднелись только мутно-жёлтые белки, успокоился и расслабился. Руслан осторожно убрал ногу с цыплячьей груди существа.
— Сумасшедший. Он умер в этой больнице и даже не осознал до конца, что больше не живой, – сообщил нам кот.
— Мишенька ушёл, а второго Мишеньку увезли на каталке – забормотал уродец, – но это был не настоящий Мишенька! Я настоящий Мишенька, но они это не слышат и все меня бросили! Я маленький, меня все должны любить – выдохнул он.
— Давайте, он будет отвечать на ваши вопросы,  – подбодрил нас Черныш.
— Существо вчера, ты разглядел его? – спросил Руслан.
Мишенька беспокойно завозился, но сразу же обмяк под настойчиво давившей ему на лоб мягкой лапой:
— Я чуть-чуть смотрел, в щёлочку на крыше. Он знал, что я тут, но я ему не нужен. Высокий, в плаще и с рогами. Он страшный, страшный, страшный! Он хотел забрать дядьку, который проснулся тут. Дядька всё голову щупал, когда по пустой больнице ходил – я следил за ним потихоньку. Потом дядьку много-много ладошек окружило и он улетел. И ворона улетела, а рогатый давай туман рубить. А ты меня теперь порубишь, потому что у тебя топор! –  неожиданным выводом закончил спич Мишенька.
— Ты что-нибудь понял? – покосился на меня Руслан. Я лишь отрицательно помотал головой.
— Вот и я тоже – нет. Но что-то смутное шевелится в голове. Как будто это и было в том сне, про который я вам говорил, когда к реке пошли, чтобы в больницу придти.
— Эй-эй, не заразись от этого Мишеньки склонностью к шизофазии! – попытался пошутить я.
— Я не шизик! – тут же откликнулся уродец – Я потом им всем показал, которые меня шизиком обзывали! – и он гаденько хихикнул.
— Что же ты им такое показал? – задал я новый вопрос.
Дальше стало ещё интереснее. Неупокоенный сумасшедший «Мишенька», если верить его словам, стал прямо-таки зловещим духом нашей несчастной областной больницы. Что интересно, в моменты своего «отмщения» он прекрасно осознавал разницу между мирами живых и мёртвых, равно как и где он сам находится. Чтобы потом благополучно задвинуть это неприятное знание на задворки своего больного мозга. Ну или что тут вместо мозга у этих потусторонних тварей, я ж где-то на краю сознания держу в памяти, что настоящий мозг у того же «Мишеньки» давно уже черви на десерт сожрали.
— Они порой как на лавке узенькой лежат – вещал нам «Мишенька» – между там и здесь качаются. И можно только чуть-чуть подтолкнуть. – Тут уродец снова злорадно хихикнул.
Получалось, что наш несчастный озлобленный псих мог как бы надавить на одну из чаш весов, если лежащий в больнице человек балансировал между жизнью и смертью. Естественно, что «чаша» эта оказывалась на половине смерти.
Скорее всего, сначала он действительно пакостил каким-то своим неведомым обидчикам, ну а потом уже просто увлёкся процессом, что называется, увиваясь подобно стервятнику около критических больных.
— Они как на ниточке висят, то-о-оненькой такой. И тут Мишенька эту ниточку чик-чик, и всё! – Похвастался уродец.
Черныш тихо зашипел. Уродец приоткрыл глаза пошире, выходя из подобия дурманного состояния. Руся задумчиво смотрел на лысую раздутую голову младенца «Мишеньки», баюкая в руках смертоносный Бердыш.
— Ещё докторшам, санитаркам этим, сучкам злобным, я часто сюрприз устраиваю! – продолжал хвалиться Мишенька – Нечего было дебилом меня звать! Они меня отсюда не видят, а я ка-а-ак руки к ним приложу! Или вообще к стене. И давай им шептать, как им всё надоело и как они всех ненавидят. А они потом как собаки на больных гав-гав-гав, друг на друга гав-гав-гав! Смешно-о-о! Чёрненькие так и летят во все стороны, грызут всех, а Мишеньку не трогают, ведь Мишенька хороший!
— Кстати, о собаках! – встрепенулся Руслан – Что ты там за стихи мне рассказывал? Откуда узнал?!
— Я не знаю про собак! – враз заканючил уродливый малыш – Не знаю ничего. Стихи сами получились, это мне будто шептал кто!
Мы снова переглянулись с Русей. Опять эти нашёптывания! Егор в подъезде, теперь вот это мёртвый псих-младенец.
Непростой псих. Понимание вдруг настигло меня догнавшим на рельсах поездом и сшибло с ног, поволокло куда-то, одновременно оставив застывшим на месте, как парализованного. Столб позвоночника неведомый вивисектор успел вырвать и заменить леденяще холодным, негнущимся куском арматуры.
Эта тварь не просто перепуганное безмозглое существо, не осознавшее даже факт своей смерти и зависшее между мирами. «Мишенька» прекрасно встроился в систему, стал её плотью и кровью. Здесь, в мире боли, страдания и трясинном царстве неумолимо засасывающей своих измученных жертв смерти он занял свою нишу. Со стороны сил мрака, если можно так сказать.
Что являлось терзаемым недугами людям в их горячечных кошмарах? То ли боль вгрызается в голову, сдавливает её раскалёнными обручами; то ли это горячие ладошки уродца обхватили скользкий от лихорадочного пота череп несчастного короткими пальчиками и бьют, бьют, бьют затылком об подушку, вышибая дух в самом прямом из существующих смыслов?! И просто ли судорога пронзила ржавой иглой, грозовым разрядом истерзанное сердце? Или это крохотный пальчик красноглазого существа прошёл сквозь плоть, не встретив ни малейшего сопротивления и ковыряет трепещущий комочек, выжимает из него алую кровь, которая сейчас выплеснется через почерневшие, пересохшие губы вместе с последним выдохом?
Люди, расплющенные неподъёмной, раскалённой плитой боли и страдания. Размазанные, спрессованные  до состояния двухмерности под её неумолимой тяжестью, медленно выдавливаемые из мира живых. Судорожно втягивающие измождёнными лёгкими каждую порцию спёртого больничного воздуха. Видели ли эти несчастные, уже пересекающие тонкую грань между мирами, склонившуюся над ними кошмарную тварь, жадно припадающую смрадной пастью к их судорожно хватающему воздух рту? Тянущуюся к нему в омерзительной, противоестественной пародии на поцелуй, алча уловить тот последний выдох, высосать его без остатка. Дух страдания и боли, спутник медленного и мучительного угасания, маленький деформированный кривляющийся уродец в жуткой свите Госпожи Смерти – вот кем был «Мишенька» все эти годы.
Я стиснул зубы до хруста – странно, что Руська с Чернышом не обернулись на этот звук. Разнести бы сейчас тебе башку, мразь потусторонняя! Нет, взять Руськин топор и медленно срезать по кусочку, прижигая раны кислотой!
Счастье, что они не замечают сейчас, в каком я состоянии. Неужели всё это знание свалилось только на меня, ворвалось откуда-то из эфира бродячей волной, последним прозрением кого-то из умерших в этих стенах? неужели друг-Руслан не ощутил ничего похожего? Кажется, и не почувствовал даже, бегемот толстокожий! Сверлит глазами этого самого «Мишеньку», топором поигрывает.

— Ты зарубишь меня теперь! – затянул старую «песенку» уродец – Ты дядька с топором, про которого мама говорила!
— Да почему зарублю?! – взорвался Руся.
— Потому что судьба! – неожиданно чётко и серьёзным, совсем взрослым тоном ответил «Мишенька».
— Знаешь что? – ткнул Руся лезвием в лицо ещё сильнее припавшего к земле от таких манипуляций уродца – Вертел я твою судьбу… на топорище. Вот на таком! – и выразительно перевернул бердыш, демонстрируя всем нам, на каком толстом и длинном топорище вертел он эту самую судьбу.
— Буду я ещё благородное оружие об эту пакость марать – пробормотал Руслан – Славик, а ты как? Пристрелить нет желания?

Ох, друже, знал бы ты, какое искушение сейчас подносишь мне на блюдечке с салфеточкой! Я решительно замотал головой, стиснув зубы. Гадёныш он, конечно, «Мишенька» этот. Но шотган мой – для боя с врагами, а здесь не бой. Я стрелок, а не палач! Опять же, с малым дитём, младенцем почти, мне воевать прикажете?
— Хорош друг! – проворчал я с деланной весёлостью – На меня решил всю грязь спихнуть?!
Кстати, а что-то ведь с этим Мишенькой всё равно делать надо! Палачом быть не хочу, но оставить тут эту маленькую пакостную пиявку…
— К реке его уволочём, да и бросим в воду – процедил я – пусть Биджа унесёт его в море-океан.
Услышав про реку уродец так и зашёлся, словно раскалённым маслом ему на выпуклое пузо плеснули, аж дугой под Руськиным ботинком выгнулся:
— Аырххх, ы-ы-ы, не-е-еет! – завопил «Мишенька» и тут же был снова вогнан Чернышом в состояние полуотключки.
— Придумаем, что делать, ребятки, – подал голос молчавший доселе Черныш – Я им займусь. А вы молодцы, правильно сделали. Почва правильно вам оружие разрешила.
— Чего?! – потрясённо выдохнули мы в унисон.
— Почва разрешила вам с этим ходить. А могла и не разрешить – туманно пояснил котейка.
— Слава, Руслан, идите пока к реке – мягко, но настойчиво Черныш поочерёдно подтолкнул нас мохнатым лбом в ту сторону – А я провожу этого несчастного. Не дело ему тут неупокоенным бродить. Ему в дорогу надо, чтобы лечить начали.
«Лечить»! Разве только если «лекари» для этого гадёныша будут из числа опытных инквизиторов. Но вслух я ничего не сказа, лишь вцепился крепче в родной короткоствол.
— Пойдём, Мишенька, я отведу тебя к маме – если бы Черныш умел улыбаться, он непременно говорил бы эти слова уродцу с доброй, располагающей улыбкой. Но тогда это уже был бы другой кот из другой сказки… Чёрт бы побрал это Руськино англофильство! Кажется, оно тоже заразное.
— Насчёт того, что ниточку жизни он перерывал – брехал. Как собака из калитки – вполголоса сообщил нам Черныш, подойдя поближе – А насчёт того, чтоб плохих мыслей кому нашептать, тут не врал. Много чего не врал – вздохнул кот.
— А сколько людей действительно между двух миров были и в смерть соскользнули от того, что измотанная санитарка не нашла на них какой-то минуточки, то одному Творцу ведомо – закончил Руся мысль Черныша.
Ох, друже, знал бы ты ВСЮ правду! Кот лишь тихо вздохнул:
— За то сам себя он взвесит сейчас и Путь себе определит. Ну а вы молодцы, ребята. Идите легко, а я догоню! – и развернулся к перевернувшемуся на четвереньки и по-прежнему какому-то сонному Мишеньке.

В реальном мире это была, кажется, дверь запасного выхода из полутёмного подвальчика со стеллажами для казённого белья. Здесь, распахнувшись, она явила нам в проёме ярко сияющий белоснежный прямоугольник. Прямо-таки классика жанра!
— Пошли, Мишенька! – мягко сказал Черныш.
Псих медленно приподнял обёрнутый полоской материи зад, и замер в нерешительности, отшатнулся от сияющей двери. Обернулся, ткнул в нашу сторону пухлым пальцем и неожиданно продекламировал:
Сладят они с адским дитём
И щёлкнут ножницы влево!
Дядька с ружьём, второй – с топором
И белая королева!
Мишенька отвернулся и ещё какое-то время щурился, напряжённо вглядываясь в яркий свет.
— Мама бросила меня. Она бросила меня здесь. Она бросила Мишеньку – монотонно забормотал он – Она всегда больше любила Тоньку, эту ****ь гулящую.
— Она раскаялась, она вернулась. Она вспомнила, что очень любит тебя и вернулась за тобой. Посмотри получше – вон же она, стоит в дверях – мягко увещевал кот.
Псих, всё так же оставаясь на четвереньках, вытянул свою огромную голову, как тянущееся за лакомством животное, напряжённо вглядываясь в светящийся проём. Напряглись все жилы на шее, вдруг проступил крупный, «старческий» кадык.  Миг – и все морщины чудесным образом разгладились на его измождённом личике:
— МАМА!!! – завопил Мишенька – Мамочка, милая, ты пришла за мной! Ты принесла мне апельсины. Я так давно не кушал апельсины! – радостно и возбуждённо сообщил нам Мишенька и побежал-поскакал на четвереньках в сияющий проём, смешно подбрасывая зад. Следом метнулся Черныш. Свет тут же погас, дверь захлопнулась – сама по себе, как и открылась несколькими минутами ранее.
Руслан закинул топор на плечи, покачался с пятки на носок, уткнувшись взглядом в закрытую дверь. Потом фыркнул, как конь и помотал головой, как будто одолевавшие его мысли были назойливыми насекомыми:
— Пошли, ковбой! Кому-то в печку, а нам – на речку! – на ходу срифмовал друг план наших ближайших действий.
— Одни поэты вокруг – страдальчески выдохнул я. Руслан остановился, задумчиво глядя вперёд.
— Ты, кстати, что-нибудь понял в его стихотворении? – поинтересовался он у меня.
  Вот те раз! Я бы забыл эту мразь недоношенную поскорее, если б мог, не то что слова его. Наш штатный стихоплёт сплоховал, значится, а я должен эти «ребусы» разгадывать!
— Понятно, что это как бы прощальное предсказание, – осторожно начал я – но лично мне более-менее ясно только про нас с тобой. «Дядька с ружьём, второй – с топором». Вот только что ж за королева белая? Катенька?
— Не удивлюсь, если баба Настя – пробурчал Руслан. – Про адское дитё вообще сплошной туман, прям как здесь. С одним мы вроде как только что сладили, но вряд ли он про себя в будущем времени говорил – Черныш это чудо, я думаю, навсегда увёл в эту дверь, в посмертие.
Руся пожевал нижнюю губу, собирая мысли в кучу.
— «Адское дитя»… После Васиной концепции под это определение кучу народу подогнать можно! Ножницы – так это вообще из ряда горячечного бреда что-то. Действительно Шалтай-болтай, с его дурацкими стишками! Вот какая разница – вправо этими ножницами щёлкать, или влево? Одно радует, что мы в итоге, всё-таки, со всем этим сладим – закончил друг на оптимистичной ноте.
— Вот по дитю ты не совсем прав – не согласился я – Вася большинство людей сравнивал с алтарями, на которых мёртвое дитя разлагается. Но вот чтобы оно было каким-то там адским… Это, наверное, совсем уж отморозки какие-то, у которых внутренний ребёночек в процессе жертвоприношения не помер, а стал каким адским зомби, если продолжать говорить аллегориями.
— Да уж, искать ясный смысл в этом стишке – что чёрного кота в тёмной комнате! – Вздохнул Руся. – Кстати, о котах. Может, проще подождать нам Черныша-то?
В принципе, я был не против такого варианта развития событий. До сего момента мы ни в один рейд без нашего котика никуда не выбирались. В наш один-единственный рейд, если уж на то пошло.
— Ну давай подождём – согласился я с Русланом – Вдруг ему недалеко ходить-то. Сдал, расписался, печать лапой поставил – и назад.
Видимо, это в человеке неистребимо. По сути, мы сейчас прикоснулись к одной из сокровенных тайн границы между жизнью и смертью. Даже не хочется теоретизировать – что за свет сиял из подвальной двери и куда уходил этот самый Мишенька. Я даже примерно мог бы представить, КУДА, в отличие от частично пребывавшего в неведении Руслана.
Нет смысла теоретизировать – и так всё понимаем. Пусть не где-то разумом даже, а его сумеречной тенью по имени Подсознание. Ясно и понятно, вплоть до испытываемого обоими ощущения  внезапно вонзившегося в торс ледяного копья. Куда-то в центр, в самое солнечное сплетение.
Но говорим не об этой ясности, не о могильно холодном ощущении осознания в груди – срываются с языка всякие глупые шуточки.
Руся невольно улыбнулся, хотя глаза оставались совершенно серьёзными.
— Мне всё не по себе. – Честно признался он. – Что вперёд идти, одним и без кота по этому туману, что здесь оставаться. Помнишь, мы тут хотели искать место, где жизнь сражается со смертью? Такое ощущение, что здесь, на этом уровне реальности смерть победила, давно и окончательно.
Я невольно поёжился. Оно ведь так и есть, дружище. Выцветшие, поблекшие какие-то, корпуса областной больницы против воли нагнетали тоску. Объективности ради, ветшавшие не одно десятилетие, они и в реальной плоскости выглядели угнетающе. Но там в них всё-таки шевелилась какая-то жизнь!
Если все наши сны, идеи и помыслы как-то отражаются в Нави – где оно всё?! Сотни больных, врачи, посетители. Кто-то дремлет, кто-то, возможно, сейчас в забытьи, на операционном столе. Кто-то ждёт итога этой самой операции, тревожные мысли его мечутся испуганными зайцами. Где всё это? Одна лишь мерзость запустения, если цитировать известнейшую из книг. Как будто сама Навь затаилась. Последствия недавно открывшейся двери в иные сферы, в которую проследовали Черныш и мстительный псих? Но тогда разлитая в воздухе оторопь была бы сродни благоговению. Потрясённому и трепетному. Здесь же, скорее, было что-то от парализующего оцепенения, вызываемого чем-то невыносимо ужасным. Я это просто затылком чувствовал. Каждым волоском на своей основательно заросшей шее.
— Знаешь, Руся, пойдём всё-таки вперёд. Что-то мне здесь совсем жутковато, – и мы двинулись в сторону реки.
— Мне тож… – успел выдохнуть Руслан, и тут его голос был прерван громким, пронзительным скрипом медленно открывающейся двери.
Черныш вернулся – было первой, естественной мыслью. Но дверь в подвальчик оставалась плотно закрытой. 
 
 64. Руслан. Бой с псами, заборами и килограммами.

Ох не зря меня терзали смутные сомнения! Вроде Черныш ясно сказал, что нам дальше делать, даже подтолкнул в направлении реки. Но идти туда не хотелось. Потому что путь наш пролегал бы тогда между родильным отделением и моргом. Символичная дорожка, чтоб им, проектировщикам нового корпуса роддома – додумались же! Вот не хотелось мне упорно узнавать, как же выглядит морг в зазеркальном мире. Правильно не хотелось.
Мы прошли несколько метров в сторону больничных ворот. В принципе, в нашей реальности там и ворот-то как таковых не было, так, будочка со шлагбаумом. Я осторожно косился влево, в сторону прозекторской. Ну неудобно было вслух признаваться Славке, что я отчаянно боюсь проходить мимо «мертвушки»! И тут мы оба услышали громкий скрип. В окутывающей нас влажной туманной тиши это был просто глас трубы судного дня! Только трубы изрядно помятой, ржавой и жутко фальшивящей. Я сразу обернулся в сторону дверки, за которой скрылись Черныш и Мишенька. Но дверь была по-прежнему закрыта, да и звук шёл не оттуда. Он шёл слева!
Если прочие корпуса больницы были какими-то лишёнными жизни, что ли, то приземистое строение патологоанатомического оказалось живым! Полным неким уродливым, чудовищным подобием жизни. Всё это мы увидели, обернувшись на скрип двери – туман между нами и моргом разом исчез, как будто резко удрал, охваченный ужасом. Открывшаяся картина представляла собой…
Представьте строение, напоминающее припавший к земле исполинский мыльный пузырь. Или воздушный шар. Облепленный серыми неровными каменными плитами, вздымающийся и опадающий. Подобный влажному от чёрной крови, трепещущему лёгочному пузырю, вывалившемуся из жуткой раны. Морг словно дышал! Дышал, сипел и… скрипел –  медленно отворяющейся, массивной и ржавой дверью. Из-за которой неспешно трусили огромные псы – родные братцы моего ночного гостя! Угольно-чёрные, с массивными лапами и огромными острыми ушами. Медленно и бесшумно, с какой-то жуткой величавостью, один за другим. Раз, два, три… шесть.
— Вашу ж сучью мать! – выдохнул я. – Славка, это как тот, который между зеркал. Точь-в-точь!
БА-БАХ!!! – рявкнул справа от меня Славкин шотган. Друг пальнул в жутких псин без долгих размышлений, молодчина! Так. Кажется, что-то отлетело, блеснув, от морды впереди идущего, самого крупного среди и без того немаленьких собачищ. И… кажется, ему это «что-то» бывшее, безусловно, пулей, не причинило ощутимого вреда! Мотнул вытянутым носом – и продолжил неспешно спускаться с крыльца «мертвушки».
— Вашу ж сучью мать! – повторил мою эмоциональную тираду Славка. 
Я ещё раз оглянулся в сторону больницы – попробовать рвануть туда, выбить окно и забаррикадироваться в каком-нибудь помещении? Увы, не получится – из нижних окон больницы так же неспешно спрыгивали на землю чёрные псы. Словно стекали с подоконников распахнутых (когда? почему мы не услышали?) окон на землю бесшумными, блестящими угольным мраком мохнатыми каплями. Ещё шесть.
«Собачка бежит быстрее человека!» - вспомнилась фраза из старого рекламного ролика. А ведь действительно так. Даже проскочи мы в ворота мимо первой шестёрки – догонят ещё около шлагбаума.
Обе группы адских псин неспешно растягивались полумесяцами, половинками кольца, в центре которого должны оказаться мы, как шея висельника – в смертоносных объятиях верёвочной петли. Мы пока там и пребывали, в центре – оцепеневшие от неожиданности и страха, как маленькие дети на льдине. На стремительно тающей льдине, между прочим.
БА-БАХ! БА-БАХ! Славка сделал ещё пару выстрелов, но пули лишь слегка затормозили неспешную рысцу жутких псов. Мысли лихорадочно метались по голове перепуганными птицами, бились о стенки черепа, судорожно трепеща крыльями, налетали друг на друга и при этом шумно галдели, не давая расслышать ту, единственную и здравую. Если она, конечно, была там, посреди всего этого птичьего базара.
Слева морг, впереди ворота и семенящая к ним цепочка псов, сзади больница. А что у нас слева? Высоченный корпус родильного, а между ним и старыми зданиями больницы – высокий кирпичный забор…
— К забору! – завопил Слава, словно читая мои мысли.
Хрен пассированный! Давненько я по заборам не лазил. Наверно, ещё как восьмой десяток разменял. Килограммов.
Может, попробовать топориком этих тварей, топориком? Может, Бердыш сдюжит там, где пули-дуры сплоховали? Впрочем, это я смогу проверить и с забора. Когда на него залезу.
Славка уже во весь опор мчится к забору – в одной руке шотган, другой придерживает даренную мной ковбойскую шляпу, за спиной крыльями развевается широкий плащ. Кино, да и только. Где тут зрительные ряды, а? Мне бы туда, пожалуйста, я ведь бегать как-то не очень. Метров пять уже отстаю, натужно топая следом. Сзади отрывисто и хрипло рявкает пёс. Уверен – этот тот, крупный, что первым из морга выбрался. Не просто рявкает, кстати. Слова это, и они очень даже  различимы. К ужасу.
¬— Это они! Их запах! УБИТЬ!!!
Кажется, я даже расстояние от Славки сократил, метров до двух. Ковбой этот худосочный взлетел на забор, как пташка на веточку – только плащ трепыхнулся. Честно подпрыгнув как можно выше, я-таки вцепился в шершавый широкий верх бело-красного ограждения. Потянулся изо всех сил и завис в позе пеленаемого младенца, только вертикально, упираясь коленями в ребристые кирпичи. Топорище Бердыша, оказавшееся аккурат вдоль узкой кирпичной стены предательски заскользило под ладонями. Вот сейчас как брякнусь обратно – и придётся вернувшемуся Чернышу ещё одного дурака на тот свет провожать. Я зашипел и дёрнулся вверх, в этот момент Славка резко ухватил меня за волосы и потащил, помогая.
Вот теперь-то я действительно зашипел, как стая рассерженных котов. Неужели за воротник нельзя было дотянуться и ухватить?! Уфф. Вот уже и животом на заборчике, значит считай забрался. Спасибо, дружище!
Всё моё сражение с забором и собственным весом одновременно произошло в какие-то секунды. Если б не помощь друга – в одиночку я бы с этой парочкой не справился. Перекинув ногу я оседлал забор, в тот же миг у самой подошвы другой ноги лязгнули собачьи клыки. Сжав покрепче забор коленями, я отмахнулся Бердышом, угодив лезвием прямо в середину лба прыгучей псины. Так и лязгнуло, топор отскочил, будто я со всей силы саданул им по рельсу. Пёс взвизгнул, плюхаясь на брюхо, перекатился и опять вскочил на лапы. Ну хоть бы царапина на этой злобной узкой морде появилась!
Сзади подбегала остальная свора, разгоняясь на ходу, как набирающие скорость самолёты на полосе. Прыжок! Это один из псов сиганул на нас. БА-БАХ! Выстрел из Славкиного короткоствола. Пса отшвыривает силой вылетевшей пули и он обрушивается на землю, недовольно рявкнув. Ещё один прыжок! Встречаю распахнутую зубастую пасть стальной улыбкой Бердыша. Шмяк! Ещё одна псина от души приложилась к земле. Но их-то целая дюжина! Даже если будут просто разгоняться и прыгать – долго ли мы с ними в такой вот «теннис» играть выдюжим? Пока силы и патроны не кончатся? А если часть из тварей догадается забор обойти?
Пёсики-то явно неглупые! Разбег берут сразу четверо. Я вцепился в рукоять топора – буду пытаться одним ударом снести сразу двух. Успеть бы ещё придумать, как это проделать. Славка, надеюсь, тоже успеет выстрелить дуплетом.
Псы подобрались на бегу и прыгнули…

Шлёп, шлёп, шлёп! БА-БАХ! Я так и замер с топором в руке. Ну конечно же! Вдоль забора-то деревья тянутся. Старые такие, могучие тополя. Проснулись, милые, пришли на помощь! Прям как тогда, со злюкой. Резкими ударами могучих веток росший около нас тополь буквально снёс собак в сторону, два пса ощутимо шмякнулись об стену больничного корпуса. Вторая волна подлетевших в воздух псин тоже оказалась сметена яростной бурей оживших ветвей. По кронам остальных деревьев пробежал зловещий шелест. Не для нас, для вот этих образин шелезношкурых зловещ он! Вон, присели, вывалили языки. Пялятся горящими глазами на неожиданную проблему, думают. Ну и подумайте пока, это занятие и для собаки полезно. А нам надо бы ходу, ходу отсюда. Не век же на заборе рассиживаться.
— Славка, ходу! Пока эти твари не очухались! – выдохнул я и спрыгнул с забора.
Мы коротко поклонились пришедшему на помощь дереву и затрусили вдоль забора к площади. Если псы хоть на какое-то время  замешкаются – успеем добежать до реки, а там и до моста недалече. Хорошо бы, чтоб Черныш нас нашёл к тому времени. Может, он знает, как с псами управится, даром что ли коты с ними издревле враждуют?
Потому что лично я пока не имею на этот счёт никаких годных соображений. Что делать с собаками, которым нипочём наше оружие, да ещё и в потустороннем мире – об этом я как-то не встречал информации. Ни в интернете, ни даже в любимой фэнтези.

65. Вячеслав. Трёхглазый череп.

Прямо к реке нам нельзя – псы перехватят. Пока, судя по глухим шлепкам и оглушительным взвизгам, они пытаются напрямки форсировать забор, по нашим горячим следам, что называется. Пока, надеюсь, безуспешно – деревьев там в своё время насадили достаточно густо. Будьте благословенны за это, неугомонные энтузиасты советских лет!
Но собачки, боюсь, вот-вот остынут и сообразят, что ворота всё так же открыты, и нет нужды играть своими телами в теннис с отважными деревьями.
Надо оперативно перемещаться в сторону моста и надеяться на возвращение котика. Мост недалеко от моего дома, кстати. Если верить древней поговорке, дома и стены помогают. Поэтому путь мимо родной девятиэтажки представлялся для меня делом решённым. Раз уж так всё складывается – разве вы отказались бы посмотреть на свой дом отсюда, из иного мира?
Быстрым шагом, щадя Руськину одышку, направляюсь в сторону стройки перед моим домом. Руслан сопит позади, стараясь не топать слишком громко. Получается, честно говоря, не очень. Да, туман приглушает все звуки, но ведь и собачий слух не чета нашему. Того и гляди услышат и увяжутся.
Вот ещё одна причина, кстати, сделать крюк к моему жилищу. По пути, перед стройплощадкой, в нашем мире там большая роща. Надеюсь, родные стройные берёзки, случись что, придут на помощь с не меньшим энтузиазмом, чем кряжистые тополя, задержат собачек хоть чуть-чуть.
По клубящемуся туманному половодью мимо нас неспешно проплывают силуэты пятиэтажек. «Ватерлиния» первых этажей, почти скрытая сейчас туманом, почти вся давно уже отдана в нашем мире под различные магазинчики и бутики.  Практически не отличаясь от своих подобий в реальности, дома эти, вытянувшиеся вдоль проспекта 60-летия СССР, служили мне сейчас неплохими ориентирами. Видимо, дела торговые к романтичности не сильно располагают.
Вот и роща, а за ней – буро-алая громада будущего торгового центра. Узкая дорожка между деревянным забором стройки и сетчатым – стоящего на возвышении детского садика, выводит уже аккурат во двор моего дома.
Но сначала нас ожидал неприятный и жутковатый «сюрприз». Садик был расположен на рукотворном холме – по сути, на крыше огромного бомбоубежища, обустроенного в  советские годы. Около дорожки располагалась бочкообразная башня вентиляционной шахты с тремя округлыми решётчатыми отверстиями вверху и одной прямоугольной стальной створкой – под ними. Какой-то любитель граффити, не лишённый мрачного чувства юмора, разукрасил башенку под трёхглазый череп. Чёрные глазницы, два ряда зубов на створке и алая кровь вокруг «пасти» – та ещё получилась картинка! Сам невольно вздрогнул, увидев это «произведение искусства» в первый раз.
Видимо, не один я эмоционально реагировал на это страшилище, «облучая» его волнами своих мыслей. Гадский череп явно обрёл в Нави подобие жизни. Бочкообразная страхолюдина покачивалась над туманом исполинским летучим фонариком, зловеще ухмыляясь.
Трёхглазая башня повернулась к нам, чернота пустых глазниц не содержала в себе ни белка, ни зрачка, но взгляд был ощутим, зловещий и недружелюбный, он буквально буравил нас в три невидимых сверла.
— Каки-и-ие люди! – издевательски проскрипело страшилище. – А я вас тут жду-поджидаю!
Череп обернулся вокруг своей оси, медленно поднимаясь повыше, и неожиданно завопил так, что заложило уши:
— Эй! Собачки! Сюда! Они здесь! Сюда! Сюда!
БА-БАХ!!! Я разрядил в образину шотган – сохранять тишину уже явно не было смысла. Череп ощутимо накренился, залязгал зубами, продолжая парить наклонился в нашу сторону и полетел, набирая ход.
Чтобы тут же отскочить, получив мощный удар Бердышом. Вариант адского бейсбола, где в роли мяча – трёхглазый череп, а в роли биты – лезвие топора, бьющее плашмя.
— Хрен печёный его знает, может этой твари тоже всё нипочём, как собакам этим гадским! – прокомментировал Руська способ удара. 
Сзади приближалась, накатывала лающая многоголосица.
— К моему дому, к подъезду! – крикнул я и рванул мимо болтающегося над туманом черепа. Надеюсь, образина пребывала хотя бы в хорошем нокдауне.
— Не гони так! – выкрикнул в спину Руська – я тебе не Бен Джонсон!
Пришлось подстраиваться под тяжёлую трусцу друга. К счастью, собаки пока ещё не хватали, что называется, за пятки. Идея, пришедшая мне в голову на пути через рощу, была достаточно безумной. Но разве Навь, мир ушедшего и грядущего одновременно, не является пристанищем любых идей? Даже самых невероятных.

66. Руслан. Бронебойная сила воображения.

Захлёбывающийся лай позади и туман – со всех сторон. Бегу уже на морально-волевых, что называется. Сзади слышен шелест, глухие удары и недовольный визг адских псин. Кажется, это берёзы из рощицы, пройденной нами минут пять кряду, устроили псам вариант русской парной. И то ладно! Громада девятиэтажки уже вот она, буквально руку протяни. Первый подъезд приглаживает тёмно-серым от влаги козырьком густые вихры тумана. Второй. Вот и третий, Славкин.
Подбегаем к двери, друг на ходу вытаскивает из брюк связку ключей. Как интересно! Брелок домофона слегка светится здесь мягким изумрудным ореолом. Забегаем в подъезд, я с силой тяну медлительную дверь на себя. Буквально через пару мгновений её сотрясает глухой удар с той стороны. Вот и собачки, чтоб им пусто было!
Перевожу дух. Успели, чёрт бы их побрал! Настроение возвращается вместе с дыханием, даже пытаюсь шутить:
— У собак-то ключика нет, да, дружище? Здесь предлагаешь отсидеться? – договариваю, и сам понимаю, что идея не из лучших. Вдруг эти пёсики могут караулить нас до следующего тысячелетия? Да и вообще, предупреждали же нас – долго тут живым находиться нежелательно, мягко говоря.
— У меня есть идея получше. – Отвечает Славик – знаешь, если этот несчастный пистолет, о котором я думал-то от силы один вечер и утро… Ладно, сглазить боюсь. Дом только у меня очень уж вертикальный, чтоб его! Прямой, как кирпич.
Ничего не понимаю, о чём и сообщаю другу.
— Руся, ты же у нас поэт. У тебя воображение должно быть «накачанным», как мышцы у Геракла – вместо ответа сообщает мне Славка.
— И это мне журналист говорит! – выдыхаю я, всё ещё пытаясь отдышаться.
Нашёл Геракла! Ну может ты в чём-то и прав. В воображении-то я и десять километров могу промчатся, не снижая темпа. Или гору поднять одной рукой. В отличие от реальности. Но как это поможет нам здесь и сейчас?
—  Вот как… – и Славик начинает подробный инструктаж.
 
За дверью подъезда беснуются псы, колотясь в неё массивными телами. Впрочем, это уже и не совсем дверь. Скорее, каменная глыба. Да и сама девятиэтажка медленно, но верно превращается в гору. Как спецэффект в современном кино – грубые, извилистые сколы скальной породы проступают-прорастают прямо из пыльных, невесть когда побеленных углов подъездной геометрии.
Прав оказался Славка – сила мысли в этом мире может творить чудеса. И чего нам стоило, кстати, взять да вообразить себе сразу не топор с ружьём, а какой-нибудь лазерный меч с фотонным излучателем? Впрочем, тут могло и не выгореть ничего – любая сила, по идее, имеет свои пределы. Значит и сила воображения, теоретически – тоже. По одёжке протягивай ножки, как говаривали наши предки.
Я в пещере, пещера в скале, я в пещере, пещера в скале – повторяю раз за разом, как мантру. Кажется мне, или действительно затхлая сырость подъезда сменилась прохладным дыханием подгорных коридоров? Чу, что это? Ширх дерматиновой обивки на квартирной двери, просочившийся сюда, или шорох тонких перепончатых крылышек летучей мыши? Тихий скрип чуть приоткрытой двери или тонкий писк? Я в пещере, пещера в скале. Думать, воображать, представлять.
БА-БАМ!!! – страшенный удар сотрясает массивный камень. Подобными когда-то заваливали вход в своё подгорное жилище наши первобытные предки, спасаясь от всяких саблезубых тигров.  Только в этот «камушек» ломятся не тигры, а жуткие адские псы. И отбиться от них моим чудо-топором у меня, похоже, ещё меньше шансов, чем у предка с его примитивным каменным оружием – от стаи доисторических хищников. БА-БАМ!! Камень пусть и немного, но съезжает сюда, внутрь! Поспешно наваливаюсь плечом. Ну чего бы не представить несокрушимую крепость, с воротами из исполинских дубов?! Но Славка просил именно гору, причём как можно менее отвесную. Надеюсь, он знал, о чём просил…
Где-то наверху глухо взрёвывает. Мне почудилось, или это звук работающего мотора? А может, это «в нагрузку» к горе пробудился какой-нибудь пещерный медведь, реликт доисторического прошлого? Хотя мне-то что? Самое время вспомнить поговорку про две смерти, которым всё равно не бывать. Часть про одну неминуемую, правда, пока всё же опустим. Пока дышу – надеюсь, как гласит ещё одно древнее присловье. Знать бы только – на что.
Наверное, это от того, что мои мысли вслед за латинским изречением унеслись куда-то в античность, но первой моей ассоциацией с последовавшим за рёвом каскадом звуков была такая: что там за взбесившийся Сизиф камушек не удержал?! Правда, судя по лязгу и грохоту, «камушек» этот был откован в какой-нибудь кузне Гефеста из прочного металла.
Что-то стремительно слетело-скатилось со склона горы и с оглушительным лязгом приземлилось у подъезда. Псы так и шарахнулись в стороны, судя по удаляющемуся истерическому лаю. Опять рявкнул мотор. Всё-таки это мотор! Голос Славика воззвал ко мне сквозь толщу каменной «двери»:
— Руся, бегом, пока они не вернулись!
Камень откатился на удивление легко, а за ним меня встречал… танк! Наша родимая «тридцатьчетвёрка», времён Великой Отечественной. Вот так номер!
— Бегом в башню! – не дал мне долго удивляться Славка.
Я торопливо полез на броню. Люк-то там не сильно хоть узкий, я в него вообще пролезу?!
— Ты у нас из силовых структур, тебе и стрелять – наставлял меж тем меня друг.
Как будто это совсем одно и то же – крохотный табельный ПМ и бронебойная пушка! В люк я всё-таки пролез – сначала ноги, потом, с некоторым усилием, массивный торс. С высоты танковой башни я успел заметить осторожно семенящих к нам очухавшихся псов. На границе видимости над туманом парил трёхглазый череп. Я торопливо захлопнул люк, чуть не угодив себе по пальцам. В тесном пространстве башни пришлось скрючиться, умащиваясь на жёстком сиденье. Такое ощущение, что это башню надели на меня, а потом всю эту конструкцию втиснули в остальной корпус. А ведь в ней должны были помещаться ещё пара человек! Так, это прицел, в локоть мне упёрся ящик со снарядами, так некстати напомнивший упаковку холодной колы. Сколько их там, кстати, посчитать бы. Но это ж надо голову вывернуть почище филина!
Голову, так и быть, поберегу, но вот руки придётся выворачивать подобно знаменитому Гудини – подносчик снарядов-то отсутствует, а умную автоматику тогда оборонная наука  ещё только-только осваивала. Эх, Славка, и чего б тебе не клеить на досуге истребитель из «звёздных войн»? Ладно, некогда мечтами развлекаться бесплодными!
Так, вот это, кажется, чтобы стрелять, а это – что-то вроде затвора. Пусть и далеко не пистолет, но общий принцип один. Работать, мозги, работать – выживем, шоколадку вам куплю!
Внизу заскрежетали рычаги, взревел мотор, пахнуло гарью выхлопа. Донёсся приглушённый голос Славика:
— Разобрался? Сейчас мы устроим этим облезлым тварям Курскую битву!
Не думая о болезненных ощущениях в выворачиваемых за спину руках достаю первый снаряд. Не, на банку «колы» он не похож. Скорее на исполинский дюбель. Стань гвоздём в крышку гроба этой мерзости, хороший мой, ну пожалуйста.
Даже помню, что назывались такие боеприпасы снарядами катушечного типа. Бронебойные, между прочим. Будем считать, что это нам крупно повезло. Ещё бы мне сейчас немного везения – с пушкой разобраться.
Зарядил! С первой попытки зарядил! Припадаю к окуляру прицела. Может, из пушки по воробьям и смешно, но вот на танке против ТАКИХ собачек…
Лично я сейчас совершенно серьёзен, а каким ещё прикажете быть? Вопрос жизни и смерти, знаете ли.

Этот бой был достоин увековечивания кистью какого-нибудь сумасшедшего художника. Ну, или не менее сдвинутого художника-мультипликатора. Славка резко дёргал танк во все стороны двора, пытаясь настичь зловредных псин и проехаться по ними гусеницами, а я только успевал целиться и палить по мечущимся тварям. Собаки, в свою очередь, яростно набрасывались на машину с боков, вылетая из разорванного в клочья тумана, скрежетали зубами по броне и бешено лаяли. Такой вот адский «коктейль» боя в иной реальности. Вместо трубочки – раскалённое дуло танка, вместо пены – густой туман, к которому примешиваются сизые, вонючие клубы танковых выхлопов. В роли дольки лимона наверху – летающий трёхглазый череп, периодически заходящийся смехом клоуна-шизофреника. Плюс густо посыпать всё это тёртым шоколадом головной боли. Моей.
Славные наши, святые деды-прадеды, выигравшие ту великую войну, до самого Берлина доехавшие на таких вот тесненьких «тридцатьчетвёрках»! Как же вы всё это вытерпели. Этот ужасающий грохот, например, от которого у меня сразу же, с непривычки, заложило уши. Бог с ними, с ушами – к этому я бы худо-бедно притерпелся, но моя бедная голова уже на первый залп отреагировала своим, залпом режущей боли. Как будто от виска до виска протянули тонкую, раскалённую проволоку. Нет, раскалённое полотно от пилки по металлу, с неровными кривыми зубцами. И эта обжигающая пила медленно срезает верхний слой моего бедного мозга, как нож кухарки – шляпку с гриба. Ну, или как верхушку с алого, спелого помидора. Цвет боли, он томатно-красный, оттенка перезревших, тёмных плодов. Кровавый цвет.
Щурясь одновременно от боли и от желания хоть что-то рассмотреть в узкую щель окуляра, я заряжал и стрелял, заряжал и стрелял, изворачиваясь в тесном пространстве башни подобно сжатому в кулаке жестокого ребёнка дождевому червю.

Поначалу снаряды скорее пугали взбесившихся псов, но потом мне таки удалось пусть и не попасть, но, думаю, сильно контузить б;льшую часть обложившей танк, словно большого железного медведя, стаи. Адских псин разрывами так и подбрасывало вверх, куда-то в сизое марево ползущего в небеса облака выхлопных газов. Жаль, никого из них не разнесло на кусочки. Что за безумный генетик придал этим тварям неуязвимость супермена вкупе с яростью взбесившегося аллигатора?! Удачным во всех смыслах оказался лишь один залп – аккурат в средний глаз улюлюкающей черепушки.
— Из пушки – по черепушке!!! – торжествующе завопил я, на миг забыв о пульсирующей боли в собственном черепе. От потустороннего страшилища только осколки в разные стороны полетели!
Как только смолк шизофренический смех трёхглазого кошмара, кажется, даже головная боль пошла на убыль. Впрочем, причиной тому могла быть и завалявшаяся в кармане штанов таблетка анальгина – малобюджетное творение отечественной фармации благополучно перенесло переход между мирами, не превратившись в какой-нибудь пузырёк с магическим порошком. Где, кстати, тот флакончик-то, что Вася нам передал? На месте, ждёт своего часа.
Щедро получившие свою дозу бронебойного «угощения» псы вдруг резко, как по команде, сорвались в туман и умчались обратно, куда-то в сторону больницы, панически визжа.
В противоположную от моста сторону, кстати, что нас очень даже устраивало.
— Славка, жми на мост! – Заорал я куда-то в недра танка.
Взревев мотором, наша спасительная «тридцатьчетвёрка» шустро покатила к выезду из двора. Высокие очертания вновь обретшей привычные контуры девятиэтажки, думаю, помогали Славику легко ориентироваться даже в сварганенном нами густом «гороховом супе» из тумана, выхлопных газов и едкого порохового дыма.

Танк осторожно подползал к въезду на старый мост. Деревья чуть слышно шелестели, будто приветствуя нас. Запах сырости опять вытеснил чуждый этому миру «аромат» пороховых взрывов – то ли сказывалась уже близость реки, то ли просто вездесущий здесь влажный туман неумолимо брал своё. Слабел запах пороха, а вместе с ним ослабляли свою хватку и тиски головной боли.
Наполовину высунувшись из люка, я слегка касался пальцами тёмной влажной листвы, как бы благодаря растущие над пешеходной дорожкой тополя и ёлки за помощь их «больничных» собратьев. Да-да, Славик, стервец этакий, в пику всем правилам ПДД просто свернул за углом дома на асфальтовую ленту тротуара, чтобы срезать путь. Не тратя время на предписанные законом манёвры. Впрочем, закон этот был писан в другом мире, равно как и все прочие.
Ещё пара-тройка метров, и должны уже проступить из тумана силуэты низких перил, узкое пространство между ними – две полосы плюс пара пешеходных по бокам. Старый мост, связывающий между собой центр города и Заречье. Современная конструкция в осчастливленные моим рождением семидесятые годы прошлого века, и – сильно осложняющий движение при малейшей задержке, аварии или ремонтных работах пережиток прошлого в веке нынешнем. Неслучайно наш небогатый городок ещё на исходе двадцатого столетия изыскал-таки средства на постройку нового моста, неподалёку от железнодорожного. Туда же, в обход центра города, пустили и весь грузовой транспорт. Причём не только для того, чтобы разгрузить движение. Конструкция почти сорокалетней давности могла уже и не выдержать современные многотонные трейлеры.
Кстати, а выдержит ли её потусторонний двойник наш увесистый, бронированный «танчик»? Под эти мысли даже совсем было притихшая головная боль, чтоб ей неладно было, снова осторожно высунулась из норы, вроде бы запечатанной уже беленькой крышкой спасительной таблетки.
Проверить прочность местной версии переправы через Биджу никакой возможности не представилось. Совсем. Моста на месте не было…

67. Вячеслав. И зная броды...

Руська, которому с высоты «по пояс из люка» было видно немного дальше, поспешно завопил сверху, требуя, чтобы я немедленно остановился. Танк, вздрогнув, замер. То, что отказывались принимать мои глаза, глядя через узкую смотровую щель, оказалось неприятным фактом, сдобренным разочарованными матерками Руслана.
Дорога резко обрывалась в пустоту. Танк замер в каких-то двух дюжинах сантиметров перед краем, словно ножом срезанного, асфальтового полотна.
Чертовщина какая-то. По этому самому мосту уже четыре десятка лет ходят-ездят тысячи горожан и гостей нашей скромной провинции. Его фотографируют, снимают в кинохроники, телесюжеты. Рисуют юные художники из кружков местного центра детского творчества. Ремонтируют примерно раз в два года, вбухивая немалые средства в поддержание неумолимо ветшающего сооружения. Да он должен не то чтобы присутствовать в тысячах сознаний – сидеть там подобно занозе! А значит, и здесь быть во плоти, непременно, обязательно, железобетонно.
Но – нет его.
— Какая-то сила захотела, чтоб не было моста, и это «хотение» оказалось сильнее памяти тысячи человек… – озвучил я свои размышления.
— Тут даже нет смысла гадать – какая! – тут же отозвался Руся, понявший меня, что называется, с полуслова – что дальше делать будем? Поедем к новому мосту?
Не самая плохая идея, кстати. Кто знает, какие гадости могут поджидать нас на пути? Километра три-четыре, кстати, путь этот. Те же собачки залижут раны, да и продолжат начатое, чтоб им его никогда не закончить. Я потянул рычаги, заставляя бронированную машину попятиться задом. Мотор рявкнул, выпуская облако сизого дыма, танк дёрнулся, пополз прочь от обрывавшегося в пустоту края дороги и… заглох!
Попытки снова запустить двигатель не дали результата.
— Гадство! Никак горючее кончилось! – эмоционально выдохнул я, саданув кулаком по ни в чём не повинному рычагу.
— Снаряды, кстати, тоже – безмятежно сообщил сверху Руся – не мог побольше нафантазировать! Что делать будем?    
Хороший вопрос. Я выбрался из люка, уселся на броню и задумчиво поскрёб небритую щёку. Извлёк из танковых недр слегка помявшуюся шляпу, расправил поля и нахлобучил на голову. Ковбой на танке! Но Руськин подарок мне нравится всё больше, поэтому не бросать же её было.
Я пошарил по карманам плаща – сигареты и зажигалка лежали себе тихонечко справа, как и до превращения, в куртке. Не обернувшись, кстати, ни старинной трубкой, ни каким-нибудь ржавым огнивом. После всего пережитого, да ещё и в свете новой проблемы, страшно хотелось курить. Что я себе, собственно, и позволил.
Руся недовольно фыркнул, поудобнее усаживаясь на башне.
— Ну хочешь, в другую сторону дымить буду, всё равно ж ветра нет – миролюбиво предложил я.
— Да я с такой работой к вам, табакососущим, привычный – не удержался от шпильки друг – Вот как этот мир на гадское зелье отреагирует, не подумал? Вдруг кому запах не понравится?
— Ну надо мне, не сердись – я одновременно пожал плечами и затянулся уголком рта. – Про запах, кстати, подробнее бы поговорить. Что там вожак этих образин пролаял?
Всё желание и дальше подначивать меня за вредную привычку с друга как несуществующим ветром сдуло. Руся смущённо уставился в пол. Точнее, в крышу танковой башни:
— Запах наш он узнал. Я понимаю, на что ты намекаешь. Перчатки те мои всему виной. Да если б я знал…
— Если б ты знал, то не стал бы пальцами разбрасываться – мягко прервал я друга – Но я тебе могу хоть сто слов упрёка сказать, прошлое мы этим не изменим и заставить тебя ТАМ и ТОГДА эти обрезки не выкидывать – не сможем. Поэтому давай обсуждать то, что важно здесь и сейчас.
— Спасибо. – Поблагодарил за великодушие Руся – Ты сначала лучше скажи, вот как ты знал, что в квартире этот танк окажется?
Откуда я знал? Да не знал я, если честно. Подумалось просто, что если уж пистолет монтажный, о котором я только в последний перед нашим «переходом» вечер подумал, таким славным шотганом здесь сделался – чем же тогда может танк оказаться, на который я столько вечеров кропотливого труда потратил? Рискнул я, в общем. Слава небу – повезло.
— И риск себя оправдал – кивнул Руська – А у меня вот в студенческие годы целый з;мок на шкафу стоял. Сам сделал. И воинов целый отряд из пластилина слепил. Эх, давненько это было – вот бы сейчас нам тех воинов встретить, как танк твой. Вот бы пригодились.
Может и пригодились. Но кто знает, пробило бы их оружие шерсть этих псин? Им вон, похоже, и бронебойные снаряды нипочём. Правда, Руся не особо-то в них и попадал. Только лишь в уродину эту, трёхглазую, засадил от души. 
— Череп-то кстати тогда кто, по твоей классификации? Ещё один Шалтай-болтай что ли? – слегка подначил я друга.
— Да запросто! – ни капельки не смутился Руслан – Раз две «Алисы», значит и всё остальное может быть в двух экземплярах.
— Угу, и все гадости – тоже! – пробормотал я, заканчивая импровизированный перекур и спрыгнул с танка. Следом шумно спустился отягощённый весом и кольчугою Руся.
— Вот интересно, а где ж теперь моделька твоя? – задумчиво посмотрел на танк Руслан – неужели тоже теперь в районе моста валяется?
Интересный вопрос, кстати. Игрушка это, или нет, а ведь столько труда потрачено. Жалко, если прямо говорить.
Навь сама ответила на этот вопрос, как будто специально ждала этого момента. Силуэт танка вдруг задрожал, будто это была просто иллюзия, мираж. Впрочем, что здесь не иллюзия? Танк наш тем временем заколебался ещё сильнее, словно был не железной махиной, а чем-то вроде прихотливого рисунка изменчивых облаков. Потом нашу верную «тридцатьчетвёрку» съёжило, сплющило и беззвучно утянуло струйкой дыма куда-то в сторону моего дома. Я проследил взглядом поверх тумана. Так и есть – обратившийся в серый дым танк проследовал к окну моей комнаты и исчез в распахнутой створке.
— Ясно. – невозмутимо прокомментировал все эти чудеса преображения материи Руслан.
— Чего тебе ясно?!
— Ну ты столько думал, когда корпел над танком. Словно бы зарядил его. Теперь мы использовали артефакт, и всё это растворилось в воздухе. Чтобы снова суметь его использовать, надо тебе будет какое-то время опять эту модельку своими мыслями как бы «накачивать».
— Опять ты всё к компьютерным игрушкам сводишь! – отмахнулся я. Ну его, всю красоту момента убил. Где-то ребёнок, а тут хлебом не корми – дай подо всё обоснование подвести.
— Спасибо тебе, «тридцать четвёртый» - пробормотал я.
Руся отсалютовал топором в сторону девятиэтажки.
— Спасибо тебе танк! – с чувством сказал он – А на компьютеры ты зря ворчишь – без перехода продолжил он.
— Когда человек создал компьютер, он создал новый уровень реальности, виртуальную. Реальность, созданную им и подчиняющуюся ему. В этом ведь он, можно сказать, с самим богом сравнялся! – друг указал пальцем в небо – Поэтому нам и механизмы теперь многие во взаимоотношениях Творца и его творения, и даже сами принципы сотворения стало легче объяснить, используя вот эти самые «компьютерные» аналогии.
— Что-то в этом есть, согласен – признал я-таки правоту Руслана – Но давай обсудим эту теорию там, в нормальном мире. Надо уже куда-то двигаться.   

Идти пешком через половину города как-то не хотелось. Времени это много займёт, что мы встретим в призрачном двойнике Тихого – тоже тот ещё вопросик. Псы, опять же, куда-то в ту сторону удрали. Попробовать форсировать реку вплавь? Что-то мне подсказывало, что подобные эксперименты в Нави лучше даже не начинать. Какая-то неуловимая мысль вертелась пока в голове, не желая оформляться в чёткий узнаваемый образ. Да, Биджа в районе моста не такая уж широкая, да и глубина там в основном, максимум по пояс. Но то в нашем, реальном измерении. Как оно здесь – не проверив, не узнаешь. Но и проверка эта может оказаться в итоге лишь изощрённым способом самоубийства. Вот не нравятся мне эти черные, матово поблёскивающие в разрывах тумана воды местной «близняшки» нашей Биджи. Жуткие они какие-то.
По всем раскладам получалось, что лучше всего нам вернуться обратно. Так и Черныша встретить больше вероятности. Но тут неожиданно заупрямился Руслан, сказав, что мы должны хотя бы попытаться. То есть, спуститься к реке и посмотреть – вдруг там какая-то лодка или бревно завалялись. Скорее всего, там с такой же вероятностью мог «заваляться» портативный гранатомёт или сундук с золотом. Но спорить я не стал – ну что может быть опасного просто подойти к реке, ничего из вышеперечисленного не найти, и тут же продолжить свой путь к первой школе? Вот и я решил, что ничего.
Набережная с её ступенями, в отличие от моста, была на месте, и мы начали спуск к реке.

68. Руслан. Лодочник.

Вот ты какая, Биджа, в зазеркальном мире! Поверхность реки больше похожа на неспешно текущий поток тёмной ртути. Гладкая, движение еле угадывается. Впрочем, пахнет вроде как и у нашей реки – сыростью пахнет, свежестью. Вроде никаких ядовитых паров не ощущается. Нечёткие контуры деревьев на берегу окутаны пепельным седым туманом. Противоположный берег так вообще предстаёт только как бесформенная туманная полоса.
Если бы мне поставили задачу описать Навь в двух словах, первым, конечно, было бы «сумерки». Но вторым, непременно – туман. Ох, как много в Нави тумана! Вот и здесь – просто седые тучи уморились и прилегли отдохнуть на бережок. Среди подрагивающих густых клубов угадываются склонённые к поверхности реки ветви. Ивушки плакучие. Впрочем, учитывая, что мы по сути в мире мёртвых, скорее ивушки-плакальщицы.
В Тихом в этих местах река постепенно забирает на восток, разделяя упорядоченные квадраты городского центра и белоствольные островки прибрежных рощ Заречья диагональю водной артерии. Где-то выше по течению в нашей реальности, по идее, и должен был быть мост, чтоб его. Поверхность реки от тумана практически свободна. Но вот моста по-прежнему не видно, хотя я втайне, боясь сглазить, надеялся-таки, что «пропажа» вернётся на своё законное место. Что же делать будем, друг Вячеслав?

Славик вместе со мной изучает гладь реки то в одну, то в другую сторону. Вот только зрение у друга всё же чуток поострее, хоть оба и «очкарики». Поэтому лодку Славка заметил первым. О чём немедленно мне и сообщил.
Через пару мгновений разглядел длинную чёрную черту выплывшей из-за излучины лодки и я. Маленькая, нечёткая пока фигурка гребца на корме. Стоит во весь рост. Отталкивается шестом. Значит, не гребец. Кто ж тогда, кстати? Шестец что ли? Видимо, течение в этом отражении нашей Биджи чисто символическое. На реке всё-таки вёслами, оно как-то удобнее.
Лодка подходит всё ближе. Длинное такое плоскодонное корытце. Казанками их кличут, кажется. Становится слышным глухой плеск шеста, ритмично пронзающего плоть водной глади. Вот и хозяина лодки рассмотреть стало возможным.
А лодочник-то совсем мальчишка. И лицо его смутно знакомо. Я его знаю. Я его определённо знаю!

69. Руслан. Каких-то три месяца назад.

..Сплавом я тогда решил пройти по реке. Не самая плохая идея для выходного июльского дня. Людочка традиционно отказалась. Сказала, что лучше за это время уйму домашних дел переделает. А к воде мы вечером прогуляемся – побродим по тропкам вокруг залива, благо он в двух домах от нашего подъезда. Побаивается она, если честно, сплавляться на маленькой двухместной резиновой лодочке. Жаль.
Несколько остановок на загородном автобусе. Марш-бросок через лес и кочковатые покосы соседней деревни. Снова через лес. Обливаясь потом, искусанный, нет, просто изгрызенный беспощадными слепнями (всё-таки действительно не стоит тебе со мной ходить, любимая, ты права). Успевший выдуть половину бутылки с пресной водой и не раз отругать себя же любимого за то, что засвербило, видишь ли, вместо блаженного лежания пластом на пляже потащиться в дали дальние. Именно таким выходишь ты, в конце концов, на обрывистый речной бережок. Ищешь удобный спуск вниз, к широкой галечной полосе. Спускаешься, на последних морально-волевых накачиваешь лодку ножным насосом, допивая вторую половину противно потеплевшей воды. Следом спускаешь уже саму лодку. На воду. Внутри, на скамеечках и под ними, на дне – потёртые походные джинсы, такие же потёртые и такие же походные кроссовки, рюкзак, почти пустая пластиковая бутыль. Запрыгиваешь сам, мокрый по пояс. Бешено работаешь вёслами, выгребая на фарватер, пока не уволокло обратно на прибрежные отмели. Выравниваешь лодку по течению…
…И забываешь обо всех отрицательных эмоциях, усталости, влажной и липкой июльской духоте. Отлетают они прочь, подобно назойливым слепням, уставшим наконец-то преследовать тебя над дышащей прохладой рекой, вдали от комфортных для них зарослей высокой травы.
Всё это становится суетным и незначительным перед сиянием великолепия Её Величества Реки, ярко сверкающей под ослепительным июльским солнцем. Плещется об резиновые борта прохладная вода, неспешно проплывают мимо берега – зелёные стены высоких деревьев, чья тень укрывает прибрежные воды соблазнительным прохладным полумраком. Точнее, это я проплываю мимо них.
Биджа – река не очень большая и широкая, при этом довольно спокойная. В то же время каких-то лет сорок назад по ней и пароходики небольшие до Тихого поднимались, и лес сплавляли, так что совсем уж речушкой её никак не назовёшь.
Поэтому через какое-то время, окончательно оседлав мощную струю фарватера и убедившись в отсутствии на горизонте коварных деревьев-топляков, методично причёсывающих текучую воду опасно острыми пальцами веток, можно позволить себе улечься на спину, втянув в лодку лёгкие дюралевые вёсла.
Над головой – бездонный аквамарин летнего неба, где удравший от вездесущей духоты в прохладные верхние слои атмосферы ветер забавляется ваянием причудливых фигур из податливого материала невесомых, золотистых облаков.
Можно, впрочем, улечься на живот. Загорать – так со всех сторон. Умостив где-нибудь на носу всё те же вёсла любуешься наплывающим на тебя пейзажем и периодически выравниваешь лодку гребками рук. Опустив их почти по самые плечи в прозрачную воду и наслаждаясь ощущением прохлады. До города, где придётся прокладывать курс среди многочисленных купающихся и рыбацких «саночек» ещё добрых часа два.
 
Именно в городской черте я тогда этого паренька и встретил. Когда правил лодкой мимо сопки. У её обрывистого склона в воде практически никого не было, поэтому и я поневоле прижался туда. Тем более, что далее у этого берега река упиралась в следующую сопку и широко огибала её, скрывая под своей гладью широкую и глубокую заводь, где можно было спокойно осмотреть дальнейшее течение и прикинуть маршрут.
Мальчишка, переминавшийся с удочкой в руках у самой кромки воды, робко окликнул меня:
— Дяденька! Перевезите, пожалуйста, на другой берег.
Я подгрёб к берегу. Людям надо помогать. А уж когда тебе эта помощь ничего, собственно и не стоит – тем более. Шучу.
Обычный мальчишка. Лет тринадцати-четырнадцати. Конопатый и голубоглазый. Выгоревшие волосы, тёмно-коричневый загар. Худенький и лопоухий, в старенькой выцветшей футболке и простеньких серых шортах. В одной руке самодельная удочка, в другой – целлофановый пакет со скромным уловом. Судя по такому же скромному одеянию, рыбу парень возможно ловит не удовольствия для, а принуждённый суровой необходимостью, имя которой – скромный достаток семьи.
— Залезай – благодушно разрешил я ему. Мальчишка подтолкнул лодку, ловко заскочил внутрь и пристроился на передней скамеечке. Разговорились, познакомились. Семён, значит. Хорошее, старое имя. Надёжностью от него веет, что ли. Рыбачит тут Семён почти каждый день. Видимо, моя догадка о сугубо практичных причинах рыболовства не лишена оснований. Утром уехал на автобусе в микрорайон Сопка. У этого берега, в заводи, рыба клюёт куда чаще, чем со стороны центра города. Но сегодня что-то ловилось не очень.
Вот собственно и всё, о чём мы успели тогда побеседовать. Река, как я уже говорил, не такая уж и широкая. Причалили к противоположному берегу, спрыгнул Семён на твёрдую гальку, оттолкнул мою лодку, поблагодарил на прощание – на том и расстались, собственно. 

70. Руслан. Снова мир Нави. Мы и лодочник.

Теперь вот, получается, снова свиделись. Что же произошло с тобой, маленький Семён? В двух словах пересказываю другу ту летнюю историю.
Мальчишка уверенно правит к берегу, нос лодки шуршит по песку.
— Семён? – грустно спрашиваю я. Одет хлопец практически так же, как при нашей первой встрече, только обретшую яркие цвета футболку венчает тонкий капюшон, накинутый на голову. Или я его в тот раз просто не заметил?
— Здрасьте – так же печально отвечает мальчишка.
— Что случилось, Семён?
— Утонул я в конце августа. Речку переплывал, а тут ногу судорогой свело. Вечер уже тёмный был, рыба тогда хорошо клевала, я и увлёкся. Некому и помочь было.
Закончив свой краткий рассказ мальчишка обескуражено развёл руками. Дескать, так получилось.
— Видимо кто-то сильно о нём печалится – бормочет около уха Славик – может и ворота ещё одни рядом есть – задумчиво заканчивает он свои рассуждения.
Семён тем временем делает нам приглашающий жест:
— Когда-то вы меня, дяденька Руслан, перевезли. Теперь вот я вас отблагодарю.
— Прыгай уже, «дяденька Руслан» – ехидно шепчет мне в спину Слава – только лодку не утопи.

На широкой скамье на корме лодки рядом с Семёном примостилась пара хороших фирменных удочек. С катушками, фиксаторами и прочими современными аксессуарами. Логично. О чём парень мечтал в своём бедноватом «у нас», то и материализовалось здесь, рядом с почти безгрешной детской душой. Вот только что же ему тут ловить? Потустороннюю рыбу? Души невинно выловленных в нашей реальности гольянов и карасиков? Или это ему досталось в придачу к навороченным импортным удилищам?
Впрочем, улова никакого в лодке я особо и не наблюдаю. Кроме разве что нас двоих – непрошенной гостьей посещает мою голову неожиданная мысль.
Семён уверенно правит лодку на середину реки. Слава озирается по сторонам. Что он там надеется увидеть, кроме воды и вездесущего тумана?   
— Друга я здесь своего поджидаю, Ваньку – каким-то бесцветным голосом сообщает нам мальчишка.
— Так ведь не один десяток лет может ждать придётся – включается в беседу Славка. Я пока молчу. Растормошила что-то внутри эта мысль непрошенная. Шестое чувство, если хотите.
— Не, совсем недолго – качает головой наш кормчий – он в лагерь следующим летом поедет. И утонет там, когда купаться ночью с друзьями сбегут. Сразу же тогда у меня и окажется. Будем вместе рыбачить, как раньше.
 Вот выясню завтра же, что за Семён утонул в этом августе, узнаю круг друзей – и предупрежу родителей анонимным звонком. Твоим маме-папе сейчас горе слёзное, так что же, и другим теперь беду в дом зовёшь?!
Семён словно прочитал мои мысли. Посмотрел прямо в глаза и печально покачал головой. Вот тут-то мороз по коже как продрал, товарищи дорогие! Не узнаю и не скажу – так это понимать прикажете?! А почему – сам, дескать, догадайся? А что делать, если догадки все – одна другой хреновее, мягко говоря?
   
Невесть откуда на нас спикировал огромный чёрный ворон. С орла небось, не меньше. Взмахи его крыльев устроили маленький такой локальный ураган. Взъерошились волосы на наших макушках, слетел тонкий капюшон с головы Семёна. Славка с перепугу выдохнул что-то совсем непечатное. Мальчишка запрокинул голову, грозя вновь набирающей высоту птице худеньким кулачком. Мне же вспомнились строки из любимого барда. Как будто зазвучали в голове, вместе с гитарным аккомпанементом.   

У следовой полосы, сшибая шляпы с голов,
Летит шальная ворона.
Стоит патрульный Харон, трясёт седой головой,
Вершится круговорот.
Харон пугает ворон, потом в отместку за то
Вороны будят Харона,
Идут круги от весла, и так до самых ворот,
До самых райских ворот...

К месту ли я поминаю адского лодочника, пусть даже и про себя? Стоп. А это что ещё такое покачивается на водной ряби у борта? Ворона выронила?
Веточка махонькая. Всего лишь три листка. И соцветие розовато-зелёных цветков. Привет из весны в позднюю осень, что называется. Вспомнить бы ещё, что за растение. Эх, не силён я в ботанике. Пузатенькие чашечки, с пятью розоватыми лепестками – просто эмблемы фестиваля молодёжи и студентов, подзабытого реликта советских времён. Усечённый конус из пяти зелёных лепесточков внутри. Не смыкающихся, оставляющих в центре неровное пятиугольное отверстие. Не знаю. Честно – хоть жизнь и смерть зависеть будет от этого, не назову, что за растение тут веточку свою в плаванье отправило. Листья только если попробовать получше рассмотреть. Хм. А ведь листья-то знакомые! Тройные такие, зубчиками. Чем-то со знаменитым кленовым схожи.
Сразу словно ощутил на языке терпкий вкус подслащённого смородинового чая. Смородина, вот что это такое! Разгадал я загадочку! Вот только…
Что я там насчёт вопроса жизни и смерти рассуждал? Дорассуждался, мягко выражаясь. Ох ты ж, хрен в кипящем масле!

Стараюсь дышать глубоко и ровно. Я ничего не подозревающий, расслабленный пассажир. Если этот «Семён» действительно может в мысли заглядывать, оно конечно поможет слабо. Но если б действительно мог, мне бы уже секунд тридцать как по макушке прилетело. Вот тем самым шестом.
— Где ж рыба-то твоя, Семён? – Стараюсь спрашивать как можно беспечнее. Улыбаться, улыбаться, чёрт меня подери!
— Так не ловиться отчего-то, дядя Руслан – совсем по-детски вздыхает наш кормчий – вот с Ванькой будем в двоих ловить, один лодкой рулит, другой в нужное место удочку кидает – тогда глядишь и наловим – увлечённо тараторит он.
Подхватываю этот оживлённый быстрый тон
— Так ведь рыба-то теперь не под сопкой, друг Сёма! Как начали гравий у набережной рыть – так в ту яму вся в основном и прячется. Там ведь такая ямина теперь, что экскаватор на днях утопили!
Реально кстати утопили, сволочи. Гравий там брать какая-то фирма «добро» получила. Буквально под окнами у администрации! Поставили технику на косу и вгрызались в дно день и ночь, торопливо и жадно. Кто говорил, купальню на лето всему городу делают, кто – что чуть ли не фарватер сменить хотят, непонятно зачем, только. Но большинство склонялось к версии, что просто дармовой гравий в городской черте кому-то приглянулся. Экологи местные, из тех что на службе государственной природу оберегают, что интересно, даже не пикнули. Когда под набережную целый лес ивовый с этой стороны выкорчевали напрочь – они хоть активность какую-никакую обозначали. А тут, видимо, притомились уже, бедные.
В одну из таких вахтовых ночей и кувыркнулась многотонная техника с косы, прямо в омут, собственным ковшом вырытый. Технику-то вытащили. Миллион, говорят, за восстановление отдать пришлось. А вот экскаваторщика уже не восстановить было. Не в силах человеческих.
Семён, кажется, заинтересован. Или не Семён, если мои подозрения обоснованны.
Чуть-чуть назад вернись, говорю, как раз где мы к реке из Лабиринта вышли. Там сейчас эта яма, у берега и располагается. Если какая рыба в реке в конце осени и осталась – то исключительно там. Зимовать на глубину ушла. Обязан просто я место это показать тебе – какая-никакая, а будет уплата за переправу  нашей стороны.
Семён налегает на шест, действительно разворачивая лодку. Странно так улыбнулся, кстати, когда я про уплату сказал. Совсем не по-детски улыбнулся. Но гребёт обратно, в сторону центра городского. Это сейчас главное. Надеюсь, веточку ту уже течением унесло. Ни к чему лодочнику нашему подсказку эту видеть.
Славка непонимающе смотрит на меня. Как можно незаметнее слегка пинаю его по ноге. Вроде догадался. Настороже. Совсем хорошо. Теперь не упустить бы ситуацию.
Заливаюсь соловьём просто. Говорю о том, как рыба на глубине вся к зиме просто толпами, косяками собирается. Историю даже какую-то из своего приморского детства приплёл. Как окуней на спиннинг между камнями ловил, когда отлив был. При чём тут летний отлив к зимней реке? Ладно, всё сгодится, лишь бы лодочка наша нужным курсом ползла. Небрежно рукой так курс периодически показываю. Ближе дескать, ещё ближе к берегу яма эта.
Вот и сам берег уже в каком-то метре с небольшим от носа лодки.
— ПРЫГАЙ!!! – заорал я и сиганул с лодки на спасительную сушу. Тут же рядом приземлился Славка.
Вот какой ты, дружище, молодец, что можешь в нужные моменты действовать без лишних вопросов! Бердыш будто сам прыгает в руки. Сбоку слышу лязг перезаряжаемого шотгана.
Оборачиваемся. Перед лодкой словно облачко тумана пробежало. И открылось нам…

Вот тебе и «казанка»-плоскодонка! Покачивающееся на речной глади чудище скорее напоминает помесь лодки и гигантского скорпиона. На высоком закруглённом хвосте покачивается круглый шар тусклого белого фонаря. Сегментный алый корпус ощетинился ближе к носу и корме гроздьями шипов. Один острый не шип даже, а целый рог венчает нос судна.
Слава тихонько ахнул. Мама дорогая, вот на каком страшилище мы преспокойно разъезжали полминуты назад!
Изменился и сам лодочник. Теперь это высокая фигура в тёмном плаще. Сумрак под капюшоном скрывает лицо.
Лодочник небрежно опёрся на высокий окованный шест. В сумраке капюшона узким полумесяцем блеснула белоснежная улыбка:
— Ай молодец, «дядя Руслан»! Складно про рыбалку рассказывал, я аж заслушался.
Я угрюмо ответил, покрепче сжав верное топорище:
— Не подошёл ещё наш срок, Харон!
Слава ещё раз ахнул, ствол Шотгана медленно опустился.
Харон ткнул в мою сторону длинным пальцем:
— Как догадался-то?
— Сначала скажи, Семён что, действительно утонул? – ответил я вопросом на вопрос
— Не – отмахнулся адский лодочник – До сумерек действительно рыбу таскал на радостях, потом через реку поплыл. Чуть не утоп, но выкарабкался. Страху смертного только натерпелся. Страх тот потом долго над берегом висел. Густой такой – хоть на хлеб намазывай.
 — Как будто ты когда на хлеб что намазывал! – сорвалось с моих губ
— Может и намазывал – буркнул Харон – не о том речь. Прав мальчонка-то. Не дело это, когда живые по миру Нави шастают. Да не во сне, а в теле тварном. За такое – смерть.
С громким сухим щелчком кончик хвоста повернулся в нашу сторону, качнулся шар фонаря. Серп улыбки стал совсем зловещим – не просто серп, узкое лезвие топора палача.
— На берегу вы, или не на берегу, а в лодку мою уже ступили – констатировал адский лодочник – потому в неё и вернётесь. Не должно живым Границу пересекать!
Нервно оглядываемся. Туман позади взметнулся высокой плотной стеной и медленно пополз на нас. Каким-то шестым чувством мы оба ощутили, что туман этот стал плотным и непроходимым, и сейчас просто столкнёт нас в смертельно опасную воду. Или вынудит прыгнуть обратно в лодку.
Щёлк! Щёлк! Щёлк! – это Слава попытался выстрелить из шотгана. Три осечки подряд. Впрочем, хоть тридцать три. Боюсь, топором мне тоже не следует и пытаться. Да что ж у нас за оружие? Одно название просто! Харон развёл руки в приглашающем жесте. Снова настойчиво спросил:
— Так как догадался всё-таки? Неужто ворон шепнуть успел?
— Не шепнул, но подсказал – ответил я. Боже милосердный, хоть немного заболтать бы эту страхолюдину, вдруг что и случится, чудесное и спасительное. Ну а на что ещё надеяться прикажете? – Веточку обронил смородиновую. Цветущую. Слушай – решил попытать счастья я ещё одним вопросом – значит путь на тот берег нам совсем заказан был? Моста-то не оказалось никакого.
Белоснежный серп узкой улыбки плавно перетёк в завиток самодовольной ухмылки. Харон коротко махнул рукой, указывая куда-то вверх по течению:
— Вон он мост, куда ж денется?!
И точно, вот он. Словно резко кто изображение в телевизоре включил, явив зрителям, то есть нам со Славкой, мост через Биджу. Практически такой же, как в нашей реальности. С простенькими решетчатыми перилами, без всяких изысков а-ля романтичное средневековье. Впрочем, люди по нему и ездят в сугубо практичных целях. Почти сорок лет как. Практически мой возраст, кстати. На котором, видимо, сейчас моя бестолковая жизнь и оборвётся. И всё из-за того, что нам даже в голову не пришло ручками пощупать, ножками потрогать!
Туман уже упёрся в спины, начал медленно, но верно толкать нас к реке. Харон тем временем довольно продолжил:
— Пошутить старик решил. Сотворил иллюзию небольшую. Громко голова твоя болела, пульсировала, что на всю округу слышно было. Мне и делов-то было – чуть-чуть на твой лад  подстроиться. Ну а друг уже тебе поверил, окончательно и бесповоротно. Вы ж дальше и шага не прошли, не проехали, самим чтоб убедиться. Маленькую веточку углядели, а огромный мост не увидели! – Харон мерзко захихикал.
Вдруг лодочник замер, словно громом поражённый. К медленно тающему серпу улыбки под мраком капюшона добавились две полночные «звезды» широко раскрывшихся глаз:
— Цветущая веточка? ЗДЕСЬ?! – потрясённо вымолвил адский лодочник. Вымолвил, и поспешно вскинул голову к небу, как будто ожидал оттуда очередного пикирующего ворона. Снова посмотрел на нас и произнёс непонятно к чему:
— Хороший ты парень, Руслан. Природу любишь. Вот только намусорил тогда слегка, когда сплавом в тот раз шёл.
— Чего – непонимающе спросил я?
— Намусорил, говорю, слегка. Все мы под НИМ –  длинный узловатый палец ткнул куда-то в небо – ходим, потому и говорю тебе это. Не дурак, так запомнишь, умный, так применишь. Ладно, прощайте. Потешили старика – и на том спасибо!
Харон поспешно развернул свою ладью и быстро повёл её против течения, активно работая шестом. Миг – и судно скрылось за поворотом реки. Откуда-то из-за поворота долетело, приглушенное речной гладью:
— Да. И за мостом того, что вы ищете, всё равно нет!

— А теперь объясни мне всё с самого начала – наконец-то подал голос Славка, обессилено плюхнувшись прямо на землю.   
Если б я сам до конца всё понимал, друг мой сердечный! Когда растение я опознал, всплыла фраза из какой-то книги эзотерической, со скуки на службе когда-то читанной. Про то, что все реки потустороннего мира суть Лета. Или, если обращаться к родной славянской мифологии – Смородина. Название её, кстати, вовсе не к ягодному кустарнику восходит, а к слову «смрад». О чём, впрочем, мало кто ныне ведает.
Когда ворон этот капюшон с головы нашего кормчего снёс – тут мне песня очень кстати вспомнилась. Но для надёжности ещё и веточку кинули. Чтоб догадался уж наверняка.
На этом, собственно, то о чём я мог говорить со знанием и уверенно, закончилось.
О чём же я могу только догадываться, так это о том, откуда вообще эта птичка взялась и кто её послал. Кто-то, весьма хорошо знающий мои музыкальные предпочтения, кстати. И хорошо просчитавший, какие именно ассоциации у меня возникнуть после птичьего манёвра.
Вкупе с потрясённым Хароном и его напугано-почтительным взглядом вверх… Дикие совершенно идеи возникают, я вам скажу. Дичайшие.
— Смородина, значит – задумчиво протянул Слава – она же Стикс, она же Лета, она же Ахерон и прочее, прочее, прочее. Помнится, на мосту через эту речушку богатыря в наших сказках ещё Чудо-юдо встречало многоголовое. Боюсь, через мост мы всё равно просто так не прошли бы.
— А через реку не переплыли бы. Контакт с её водичкой весьма чреват для простых смертных. Да и есть ли смысл нам теперь на тот берег рваться? – продолжил я – или всё-таки наоборот как раз есть, если Харон бессовестно соврал?
—  Не думаю – всё тем же задумчивым тоном ответил Славка – он просто шокирован был. Напуган. Словно перед кем-то хотел показать, что он с нами просто пошутил и вообще уже уходит. То есть уплывает.
Я промолчал, собираясь с мыслями. Хочет или не хочет, а фразу про природу и мусор так и не расшифровал, хрен водоплавающий. Это уже к той части истории, где я вообще ничего определённо сказать не могу. И догадаться тоже. Будем надеяться, что только пока.
Плеснула вода, ударившись недалеко от наших ног о сушу. Я невольно опустил взгляд. Опа! На самом краешке берега, вынесенная речной волной, лежала та самая веточка смородины. Я нагнулся и подобрал этот неожиданный дар от загадочной птицы.
— Действительно смородина. Как пахнет-то, а – прокомментировал Слава.
Действительно, терпкий душистый аромат приятно щекотал ноздри, напоминая о чём-то добром и светлом, из детства. Бабушкин домик в селе, ошалевшие от летнего буйства жизни птицы, чьё пение врывается через распахнутое рассветной свежести окно, вползает в твой сон, развеивая его, как утренний туман. Шелест кустов смородины за окном. Помните загадку? «Красная? Нет, чёрная. А почему белая? Потому, что зелёная!» Это про неё, терпкую и сладкую одновременно, чьи листочки превращают обычный чай в божественный нектар…
   
Я тряхнул головой, возвращаясь в реальность. Хотя нет – для полноценного возвращения туда нам ещё надо вернуться к бывшей школе. Туман снова превратился в самый обычные эфемерные клубы сырой мутной взвеси, но мы на всякий случай поспешно двинулись прочь от берега.
— С собой её носить буду – сообщил я другу и осторожно сунул веточку в торбу – придумаю, как на шею приладить. Почему-то мне кажется, что она не завянет ни завтра, ни через месяц. Может она вообще не завянет.
— Смородина, Чудо-юдо, просто набор из детской книжки – рассуждал тем временем то ли для меня, то ли уже сам с собой Слава – где-то небось ещё и Баба Яга в избушке сидит, пироги с детишками стряпает.
Почему бы и нет? Всё-таки Катенька у нас – Яга довольно условная, родная мифология-то за тысячи лет до этой несчастной девочки сложилась. Баба Настя больше подошла бы на эту роль, но она всё же житель нашего мира. (И пусть подольше остаётся в этом статусе). Почему бы где-то в закоулках Нави-Зазеркалья и не обитать исконной хтонической силе, поджидая в избе на курьих ногах случайных путников? Кто знает, может ещё и пересечёмся.
— Стряпает или нет, – снова включился я в беседу – а что-то такое здесь непременно существует. Вообще, нашим сказкам старым надо бы не детские утренники посвящать, а взрослые симпозиумы. С финансированием на исследования не хуже, чем у приснопамятно «Анэнербе»  гитлеровского. Это же просто квинтэссенция всякой информации закодированной! Как мощная компьютерная программа в зашифрованном архиве.
— Опять ты всё к программам да компьютерам сводишь, – подначил Славик – а как же элемент сказки, «чудесности» некой? Ты ведь вроде у нас как раз любитель сказок!
— Компьютеры и то, что они могут – это тоже сказка – отрезал я. — Покажи их хотя бы человеку середины двадцатого века, когда уже вовсю говорили о научно-технической революции, ведь просто не поверил бы. Покажи ему, как мы сейчас через устройство, с ладошку размером, со всем миром общаемся, фотографируем, видео снимаем, радио и телевизор ловим – ведь за смесь магии и науки посчитал бы. Я уже не говорю о людях из более ранних эпох. Я вот сам, в принципе, понимаю в общих чертах, как это всё в байтах-микросхемах получается, но смотрю на очередную чудо-игру или программу умную – ну трудно поверить, что здесь не обошлось без чего-то сверхъестественного.
— Вот и ответ на вопрос, почему среди компьютерного народа так много фанатов всяких игрушек магических и прочей фэнтези – подытожил мой спич Слава – равно как и почему даже опытные, всезнающие программисты порой свои компы чуть ли не как одушевлённые объекты воспринимают!
— Тогда запиши, пригодится для статьи о психологии обитателей Интернета – посоветовал я. Славка только широко улыбнулся:
— Всё-таки ненормальные мы с тобой. Сдвинутые высшей категории! Только что с самим Хароном пересеклись, чуть в царство мёртвых нас не увёз – и уже статью о психологии компьютерщиков обсуждаем! Видимо, потому нас на роль «антивирусов» и избрали – какой-нибудь среднестатистический слесарь небось свихнулся бы уже.
— Ну я бы не стал считать родного слесаря настолько уж психически неустойчивым – не согласился я – у них там, в работе со всеми трубами-батареями тоже своя мистика небось присутствует.
Слава кивнул, соглашаясь:
— Я бы дальше обобщил. До слова «родного». Жизнь в нашей стране, она вообще без веры в иррациональное невозможна просто. Но потому у нас и не будет тебе никаких «Анэнербе» для разбора фольклора и анализа чудес.
— Это ещё почему? – не понял я.
— Потому же, почему никто не создаёт НИИ, чтоб узнать почему вода мокрая! – разъяснил Славка – Чего изучать то, что и так все знаем, среди чего живём, не задумываясь даже о том.
— Путано слегка, но в принципе понял. – Ответил я – теперь давай о насущном подумаем: куда нам теперь путь держать, как Черныша сыскать, и где эти чёртовы псы сейчас обретаться могут?
Славка только молча мотнул головой в сторону стены деревьев. Пошли, дескать, а там видно будет.
Мы углубились в туман, звуки шагов тонули в сыром клубящемся мареве и казалось, что мы со Славиком сами обратились в бесплотные тени, скользящие между тёмных древесных стволов. Вскоре стена тумана резко оборвалась, будто обрезанная исполинским ножом. В обе стороны хорошо просматривались квадратные чёрно-белые плиты Набережной, вплоть до невидимого ранее моста, через который, если верить Харону, нам всё равно переходить нужды нет.

71. Вячеслав. Зиккурат шута.

Прямо по курсу – новенькое здание дворца бракосочетаний. Светлое такое, яркое, красивое – видимо, радужные мечты юных невест здесь уже покрыли его ровным тонким слоем почище цветной штукатурки. Где-то метрах в семидесяти правее маячат трёхметровые фигуры Онегина и Художника. Пушкинский герой, настоящий денди в высоком цилиндре, развалился на чугунной скамье, опираясь на внушительную трость. Художник во французском берете задумчиво застыл у пустой рамки мольберта с кистью и палитрой. Надо же, и статуи с набережной уже имеют здесь яркий, вещественный отпечаток! Как ещё только не ожили. Жутковато они смотрятся тут, в туманном мире Нави. Но я уж лучше мимо них пройду, чем снова в больничный двор сунусь, с его моргом «дышащим»! Надо ведь лишь проскользнуть по Набережной, а в конце её, возле телеграфа, попробовать вернуться на Арбат. Благо, она как раз и упирается в пустующее здание школы. Там и до школы уже рукой подать.

Влажный туман, изголодавшийся в вековом безмолвии Нави, жадно поглощает звуки наших шагов. Стена тёмно-зелёных елей и туманная мгла частично скрывают от нас четырёхэтажный корпус областного суда. Далее – площадь Ленина. Когда-то использовавшаяся исключительно для парадов и праздничных мероприятий, а ныне, у самого подножия памятника вождю революции, непочтительно рассечённая асфальтовой дорогой. Оно и понятно – хватит с городского центра и «затычки» в виде Арбата, которую всем теперь по параллельным улочкам объезжать приходится. Вот и статуи. Какие же они, почти живые, что ли. Словно провожают нас взглядами. Бр-р-р, просто мороз по коже!
 
На другом краю площади, напротив суда, должно уже показаться обиталище областной администрации. Наше местное правительство, короче говоря. Шаг, другой, третий – и мы чуть не поперхнулись влажным туманным воздухом. Потому что серый куб правительственной резиденции предстал в этом мире подобием египетской пирамиды! Ну или, если быть уж совсем дотошным, некоей смесью древнеегипетской архитектуры и ступенчатых зиккуратов ветхозаветного Вавилона. Тяжеловесным и древним, как само человечество. Выгоревшие под невидимым здесь солнцем глиняные кирпичи. Узкие окошки-бойницы. Широкая лестница, ведущая куда-то на вершину. Я, конечно, не раз встречал в статьях и комментариях современного интернета сравнения любой власти, а особенно нынешней, с древним безбожным Вавилоном. Но чтобы это проявилось настолько буквально!
— Вавилон, Вавилон, что ты построил, что разрушил? – пробормотал Руся – плавятся души дьявольским огнём. 
— Опять ты чертовщину всякую поминаешь – укорил я друга – ну ни ничему история с перчатками не научила!
— Да что её поминать? Вот она, перед нами, во всей красе. Только жертвоприношения на вершине не хватает. – отмахнулся Руська.
Да что ж за язык у тебя без костей?! «Жертвоприношение». Сплюнь, чтоб тебя! Видимо, мысли не просто материальны. Они, мля, сверхматериальны в этой долбанной загробной реальности! Особенно худшие из худших.
Откуда-то из-за зиккурата донёсся недоброй памяти многоголосый собачий перелай. К танку бежать далековато, к суду – рискованно, вдруг там ни входа, ни окошка. Так что путь нам, друг мой разговорчивый, только на эту самую лестницу. Вверх и вверх. А там и до жертвоприношения недалече. Двойного. Неведомому собачьему богу местной реальности.
— Чего застыл? Побежали! – рявкнул я на Руську. Накаркал он или нет, а когда ж думать начнёт, прежде чем что-то ЗДЕСЬ языком своим ляпать?!
Естественно, я мчался наверх на несколько ступенек впереди. У меня-то всех забот – шляпу с ружьём не потерять. А вот у Руськи, думаю, главная печаль сейчас – как бы десяток-другой килограммов «потерять». Причём желательно до этого забега вверх, а не во время его. Жёстко тебя Навь испытывает, дружище. Впрочем, почему только «тебя». Нас.
Псы, кажется, заливаются уже где-то у подножия лестницы. Но и мы молодцы – почти у самой её вершины. Будет даже несколько секунд дух перевести, что не только Руське, но и мне сейчас ох как кстати. Вот только дальше что? Если там, наверху, ни входа ни площадки какой огороженной – разорвут нас на лоскуты, хоть отдохнувших, хоть запыхавшихся!
За шумным дыханием я даже не сразу расслышал скрежет каменной двери, в которую, кстати, и упиралась высоченная лестница. Появившаяся в открывшемся проёме человеческая фигурка была облачена в чёрно-белый костюм шута. В поднятой правой руке мерцала узкая свеча. Шут сделал приглашающий жест. Некогда размышлять, стоит или нет нам в эту вавилонскую башню соваться. Утопающий, как говорят, и за гадюку хватается.
Рванув из последних сил мы с Русей преодолели последние ступеньки и влетели в широкий проём. Торопливо заскрежетала массивная плита, и мы оказались в кромешной тьме, слабо освещённой лишь огоньком свечи. Втроём. Я, Руська и маленький худенький шут, прикрывающий узкой ладонью дрожащее пламя.

72. Руслан. Маска, я тебя знаю!

Слово бы подобрать, для начала, чтобы точно охарактеризовать нашего неожиданного спасителя. Точнее – спасительницу, из-за чего, собственно, и закавыка. Шутиха? Так это вообще-то ракета такая, для фейерверков. Шутесса, по аналогии с поэтессой? Да ну, тяжеловесно как-то. Девушка-шут, наверное – на том и остановимся.
В чёрно-белом, обтягивающем костюме (из-за чего, собственно, и стало сразу ясно, что перед нами дама, несмотря на слабость свечного освещения). С толстым слоем чёрно-белого же грима на лице. Грима, как бы разделяющего её лик на две равные вертикальные половины. На «белой» – чёрная звезда вокруг белеющего глаза. На «чёрной» – белоснежная капля, посреди которой темнеет глазное яблоко. Такой вот инь-янь.
— Живые – печально произнесла девушка-шут, обращаясь как бы даже и не к нам, а к трепещущему свечному пламени.
— Всё ещё живые, благодаря вам – подал голос Славка.
— Можно на «ты» – ответила девушка-шут, продолжая созерцать подрагивающий язычок пламени.
— Тогда спасибо тебе – наконец-то отдышался я – надеюсь, собаки сюда не ворвутся.
— Они потеряли вас – загадочно сообщила наша собеседница. – Пойдём, я проведу вас через лабиринт.
И двинулась по коридору, высоко подняв свечу.
— Я, конечно, не раз обзывал нашу власть клоунами. Но чтоб это оказалось настолько буквально! – прошептал я другу. Славка уставился на меня взглядом бешеной селёдки. Так. Кажется, опять у двух дурней мысли совпали.
Слух у нашей «Ариадны» оказался на удивление хорошим.
— А я лично и не власть. Хотя и… имела к ней некоторое отношение – промолвила она после небольшой заминки.
Древний зиккурат внутри абсолютно соответствовал своей «ветхозаветной» наружности. Пол, стены и потолок были выложены одинаковыми, крупными глиняными кирпичами. Через какое-то время нам стали попадаться маленькие ступенчатые пирамидки у стен, увенчанные тускло чадящими плошками с маслянистой жидкостью. Лёгкий аромат сгоревшего масла щекотал ноздри. Вот так-так! Неужели в мире смерти и иллюзий существует живой огонь? Или это всё тоже – иллюзия?
Грубые фитили, плавающие в плошках, давали достаточно рассеянного света, чтобы можно было различить рисунки на стенах. Забавно. Смесь древних иероглифов и знакомых с детства картин в духе социалистического реализма. Это что же, «планов громадьё» наших власть имущих в отношении нас, простых смертных, отобразилось в такой вот причудливой вязи разноцветных знаков? Проекты и идеи, зарождавшиеся в этих кабинетах и «спущенные» сверху. Всевозможные порождения реформаторского зуда лет перестройки. Современные «генеральные направления развития». Всё то, что, как известно, гладко было на бумаге, но при воплощении часто тонуло в нашей неизбывной российской трясине.
Интересно, а отразились ли здесь столь прозаические вещи, как «откаты», «распилы» и банальные взятки, а? Надо бы присмотреться – всё ведь здесь, на стенах. Доступным и наглядным языком картинок. Тут никаким Шампольоном быть не надо.
 — Э… Уважаемая? – Осторожно начал Славка. Если он ждал, что наша провожатая в ответ сообщит своё имя, то явно просчитался. Впрочем, возникшая неловкая пауза вряд ли рисковала затянуться надолго. Такими-то мелочами нашего бывалого журналиста так просто не смутить! Девушка-шут тем временем задула свечу и остановилась, полуобернувшись к нам:
— Да? – спокойно спросила она.
— Да просто спросить хотел – эхом отозвался Слава – Почему это здание такое, древнеегипетское какое-то, или вообще – шумерское? Ведь, э-э-э, в нашем измерении оно совершенно другое.
— Что есть внешняя оболочка? – печально вздохнула девушка-шут. Что-то было такое в этом вздохе. Личное, что ли.
— Сами как думаете, почему? – спросила она.
— Ну… - начал собираться с мыслями Слава – Власть, ну там механизмы её, принципы – всё это было заложено ещё в те стародавние времена. Кнут и пряник там. Управление массами. Что-то менялось, где-то за эти века люди добились разных… послаблений. Но суть во многом та же, что и тысячи лет назад.
— Исчерпывающий ответ! – Сдержанно похвалила друга наша провожатая. – Суть, или другими словами, содержание – оно во многом то же. Ну а форма, это лишь оболочка.
— Века проходят, а в тандеме «стадо - пастухи» ничего толком не меняется – покачал головой Славка.
Странный разговор в странном месте и со странной собеседницей. Нет, мы определённо психи! Ну а раз так… 
— А каково ТВОЁ содержание? – неожиданно сорвался у меня с языка вопрос – И почему ты нам помогаешь?
Девушка-шут окончательно повернулась к нам, да так и застыла, как громом поражённая, аккурат между двух светильников. Неверный свет лампад с двух сторон причудливо перемешивал дрожащие тени и гротескный грим на её узком лице.
Но даже такая маскировка не помешала мне уловить в нём что-то знакомое. Где-то я её видел.
 — Нам бы выбраться отсюда, а не грузить спасшего нас человека вопросами – прошипел мне на ухо Славик – не век же в этой доисторической гробнице торчать!
Ай спасибо, друг мой, что верное направление мыслям задал!
Начни я сейчас вспоминать, где и когда мы с ней встречались – мог бы до скончания времён память ворошить. Потому что не встречались мы с ней. В привычном для нашего, тварного мира смысле этого слова. И, тем не менее – встречались.

…Это было в погожий майский день. Я вообще заметил, что на Родительский день всегда солнечно и ясно, даже если с утра по небу и ползали какие-нибудь тучки. Вот уже не первый год наблюдалась такая закономерность.
Мы с родителями тогда приехали на старое кладбище, в местечке со странным названием Кирга. В этой деревне прошло детство папы, на этом самом кладбище были похоронены его родители, мои бабушка и дедушка. Подъехала и многочисленная родня по линии папиной сестры.
Расположенная в получасе езды от Тихого, Кирга мало прельщала местную молодёжь как постоянное место жительства. Много папиных и тёткиных земляков со временем перебралось в город. В Кирге оставались всё больше старики – переселенцы советских времён, заложившие когда-то этот посёлок вокруг небольшого лесозавода. Завод, кстати, в лихие девяностые приказал долго жить, поэтому в деревне к настоящему времени оставались в основном старики, медленно, но верно перебиравшиеся на местное кладбище. Их уехавшие в город дети и внуки периодически навещали живых, и каждый год, на родительский день – ушедших.
Родственники накрыли столик, помянуть бабушку и дедушку. Я же, наскоро перехватив пару бутербродов, решил немного пройтись – пить водку мне совершенно не хотелось. Недалеко от могил родных появилось то, что в простом народе порой называют «VIP-захоронением». Большой памятник из чёрного мрамора, тяжеловесные столбы оградки, чаша цветника. Лучи стоявшего в зените майского солнца  легко проходили через голые ещё ветви берёз, пеленали черноту мрамора мягким золотистым ореолом. Под ногами шуршали прошлогодние листья, их сырой и прелый запах буквально висел во влажном весеннем воздухе. Всё это располагало к размышлениям о бренности всего сущего на земле.
Я обошёл могилу, бросил взгляд на плиту. Из ночной тьмы мрамора, словно глядя на нас уже с той стороны последней черты, на меня смотрела высокая черноволосая молодая женщина. Красивая женщина. Подошедший следом племянник Кирилл, тоже отказавшийся от «традиционной» рюмки, поскольку был за рулём, вполголоса прокомментировал:
— Это ж та, которая с Тихоновым из Китая тогда ехала.
Дальше он мог не продолжать. Историю одного из самых влиятельных людей городка и его, скажем так, подруги, не знал только совсем уж равнодушный и ленивый.
Антон Фёдорович, много лет возглавлявший местную думу, а «попутно» и ячейку правящей партии, многими воспринимался как следующий губернатор, после собравшегося на менее хлопотную синекуру в столице Козлова. Даже какой-то символизм в этом виделся – Тихий, возглавляемый Тихоновым. Но – на должность в итоге назначили другого, уютного и плюшевого Пятачкова, всю жизнь привыкшего смирно ходить на вторых ролях. И основной причиной несостоявшегося карьерного взлёта Тихонова злые языки называли именно её, молодую пассию чиновника. Дескать, вызвали его в столицу «на ковёр», и без обиняков заявили: будущий властитель региона, пусть и крохотного, это в некотором роде лицо центральной власти. Которое, лицо то есть, должно светиться чистотой высокой морали и являть простым смертным пример верного мужа и образцового семьянина. В общем, практически выбор мужику тогда поставили – или любовь, или карьера.
Тихонов, по моему личному уразумению, поступил тогда именно как настоящий мужик. То есть послал всех советчиков подальше и предпочёл остаться с любимой, пусть и без «кресла».
Откуда лично я всё это узнал? Да на работе, в процессе околорабочего пустопорожнего трёпа. Если кто-то думает, что сплетничать любят исключительно дамы – такой человек ну очень заблуждается!

Коллеги, кстати, по-разному оценили выбор Антона Фёдоровича. Но лично я стал тогда относится к нему с некоторой симпатией, что при моём весьма прохладном отношении к сильным мира сего было равносильно безграничному уважению. Человек выбрал любовь, а чины и регалии, на мой взгляд, это всего лишь преходящие побрякушки.
Вот только судьба порой поступает с людьми гораздо более жестоко, чем все высокие начальнички вместе взятые.

Сначала в городских новостях скупо сообщили о том, что прямо на катере, в группе местных туристов, возвращавшихся из Китая, стало плохо одной женщине и она скончалась едва ступив на российский берег. По непроверенной информации – отравилась чем-то из местной пищи.      
Новость эта, естественно, попала на сайт «Тайга-медиа», который я периодически почитывал. Комментарии к ней быстро прикрыли, но «излишне осведомлённые» разносчики сплетен из числа завсегдатаев сайта, успели уже вывалить на его страницы всю подноготную. Ну а я, как многие из горожан, успел всё это прочитать.
Причиной трагедии стала вовсе не чуждая российским желудкам экзотическая кухня Поднебесной. Инна, так кстати звали женщину, ездила за Амур не просто полюбоваться на красоты китайских субтропиков. Её, видимо, уже заботила собственная красота, которая, как известно, не вечна. Ставшая уже широко известной в определённых кругах клиника пластической хирургии, расположенная в крупном мегаполисе миллиардного государства, по слухам, успешно сочетала современные западные методики и чудодейственные рецепты древних восточных целителей. При этом по вполне приемлемым ценам. Чудеса творили там, в общем, если верить всё тем же слухам, чуть ли не вторую молодость даруя клиентам.
То ли какие-то звенья в цепи этих «сочетаний» иногда давали сбой, то ли у несчастной оказался редкий вид аллергии, неизвестный древнекитайским мудрецам, но последствия её обращения к услугам этой клиники в итоге оказались самые печальные. Фатальные.
Местная она была, из маленькой Кирги. Тоже когда-то уехавшая из медленно умиравшей деревеньки в региональную столицу. И вернувшаяся обратно только вот так.
Кирилл пошёл к машине, а я стоял и размышлял. Мне было по-человечески жаль Тихонова. Какой бы роскошный некрополь не воздвиг он, скорбя о любимой – человека это не вернёт. Родного и близкого тебе человека. А тебе ещё жить, как-то существовать оставшиеся годы и месяцы, привыкать потихоньку носить в своей груди эту обжигающую холодом пустоту. Заращивать её паутиной повседневных забот, может быть, заливать дурманящим мозг хмелем, применяя его в роли некой «душевной анестезии». Но – так никогда по настоящему её и не заполнить.
Жаль мне было и несчастную Инну. Наверное, боялась бедная, что «завянет» скоро, а богатый и влиятельный спутник тут же заменит её на молоденькую. В итоге на завяла, а увяла, как срезанный цветок. Скорее даже скошенный, если вспомнить «канонические» изображения смерти.
Глупо и нелепо – подумал я. Молодая ещё, в общем-то, женщина. Жить бы ей да жить. Но – ушла. Как и жила – под шепотки местных «кумушек», ныне освоивших и просторы интернета, столь манящие их призраком собственной анонимности…

73. Руслан. В недрах зиккурата.

 — Ну здравствуй, Инна – промолвил я.
Славик непонимающе посмотрел на меня.
— Она здесь, потому что при жизни была с Тихоновым – кратко пояснил я. Славик тут же перевёл взгляд на нашу провожатую, приподнял брови, узнавая.
— Видимо, сильно скорбит Антон Фёдорович, раз ты стала практически духом этого здания – выдал я полувопрос-полуутверждение.
— Ему было очень плохо и больно – отозвалась Инна – Он совсем не такой, как о нём многие думают. Он… Он хороший. Добрый, щедрый. Он настоящий мужчина, а многие только и рады его судить да обсуждать. Даже то… что случилось со мной – многие сочувствовали ему на словах, а в душе злорадствовали! Я теперь, отсюда, всё это слышу и чувствую!
— И мысли тоже? – поспешно спросил я.
— Нет конечно же – помотала головой Инна – мысли не бегают передо мной в виде буковок, если ты об этом. Общий фон, скажем так. Человек порой так мощно «излучает», что я удивляюсь, как живые этого не замечают. Когда он врёт, например, или тихо ненавидит собеседника – он же этим так и светится! 
Инна сделала шаг к стене и осторожно повернула один из кирпичей, наклонилась к образовавшейся щели:
—Нет никого. Хотя, если бы он был, я бы почувствовала, для этого мне не нужно и через зеркало смотреть.
— Вот так номер – покачал я головой – это ж и в доме моём могут какие призраки разгуливать! Ты думаешь, что один на один с женой, а они любуются из зеркала!
Девушка-шут улыбнулась:
— Нет-нет! Если ты о сексе, то он, это просто выраженное торжество жизни. Я так думаю. Поэтому когда люди, ну это самое, там такой яркий свет для нас, что просто слепит.
— Э-э-э, так у нас в правительственных кабинетах находят время и сексом заниматься?! – вставил реплику Славка.
Инна только развела руками, продолжая улыбаться. Дескать, понимай как хочешь, господин журналист, но я о чужих тайнах – ни словечка.
— Так значит, на родительский день вы действительно незримо присутствуете на кладбищах? – Повернул я разговор в иное русло.
— Не обязательно, но в общем как бы да – кивнула Инна. – Я ещё раз повторю, мысли мы не читаем, но общий фон, он как сияние. Ты, наверное, чуть ли не единственный, кому было просто нас жаль – всем остальным только бы языки почесать.
Инна недовольно поморщилась. Звезда и капля словно съёжились на её разрисованном лице.
— Завидуют – успокоил я собеседницу. – Мне кажется, многие ненавидят сильных мира сего из банальной зависти. Дескать, вот я бы, а почему не я? Ровесники вот с этим, почти за одной партой сидели, а теперь он икру с золотой тарёлки жрёт, а я – бутерброд с маргарином. Ну это я так, утрирую. Но многим именно завидно. Думают – не иначе где-то «по блату» на ступенечку выше залез, где-то взятку дал. И вообще – все они там воры и мошенники, а я зато сплю спокойно. Но вот если бы меня туда поставить…
— То воровал и мошенничал бы точно так же, а то и больше в двадцать раз! От глупости и жадности. Ведь то, что для подъёма по этим самым «ступенечкам» надо ещё и мозги иметь, об этом они даже не задумываются! – согласно кивнула Инна – Нечем! Да и на своих местах эти «спокойно спящие» воруют, пьют, жену и детей поколачивают, врут на каждом шагу. Но как судить-рядить про власть – так все святоши просто! Тьфу!
Ну вот, никак ещё один «больной мозоль» растревожили!
— Вы же сами видите – Инна обвела рукой вокруг – Эта система тысячелетиями складывалась. И даже самый идеальный человек, попав туда, всё равно как-то встраивается в неё! Так просто тут всё не изменишь. Но Антон сильный, и он всё равно остался человеком. Он всё понимает и думает о людях, что бы там по углам не болтали! Я же видела. Вижу.
Ладно, ладно. О том, что есть действительно честные и порядочные люди, которые честно поверили тому, чему их учили в детстве взрослые, которые ещё во что-то верят и которым просто неприятна вся грязь, густо облепившая высокие престолы – об этом я благоразумно помолчу. Спросит ещё, где такие люди – придётся как бы на себя намекать. А это уже нескромно. То есть некрасиво, как учили всё в том же детстве…

— Ты действительно один из немногих, кто просто посочувствовал – спокойным голосом продолжила Инна – потому я и запомнила тебя. Можно сказать, запах твой запомнила.
Звезда и капля снова резко изменились в размерах – глаза девушки вдруг распахнулись от изумления.
— Точно! – потрясённо выдохнула Инна – Запахи. Я всё не могла понять, что же изменилось в вашим приходом. Раньше живые здесь никогда не были. Ну, так, как вы. Я сразу словно учуяла что-то новое.
Инна посмотрела на светильник в руках, будто впервые видя:
— Он ведь тёплый был. Как настоящий – там, при жизни. И эти, вдоль стен – она повела рукой – они ведь дымят, пахнут. Я уже забыла, как это, чувствовать запах, тепло. А когда это вернулось – даже сразу и не заметила…
Девушка шумно вдохнула, принюхиваясь:
— Вы принесли запах. Я Киргу вспомнила. Мамин дом. Там вдоль забора столько смородины растёт.
Я молча извлёк из торбы веточку. Инна качнулась к ней, жадно глядя на маленький зелёный отросток, но тут же отшатнулась обратно, прикрыв глаза ладонью:
— Нет, это не для нас. Не здесь и не сейчас.
И провела рукой по лицу, то ли прогоняя наваждения, то ли украдкой стирая невидимые нам слёзы. Чёрно-белый грим комедианта от таких действий даже не размазался.
— Инна, извини, а почему ты… Ну вот в таком виде – решился я наконец задать давно интересующий нас вопрос.
Девушка-шут глубоко печально вздохнула:
— В виде клоуна, дурака, да? – она подняла ладонь решительно пресекая все мои попытки смягчить её же резкие слова – Именно так, и не надо меня утешать. Я не знаю точно. Только догадываюсь. Наверное, я была при жизни слишком озабочена своей внешностью. Формой, а не содержанием, в ущерб душе, чему-то действительно стоящему. Даже… погибла-то, в общем-то, именно из-за этого. Вот и получила своё маленькое наказание.
Она снова поднесла ладонь к лицу, ощупывая, словно желая удостовериться, что гротескный макияж никуда не делся.
— Пойдём к выходу, ребята. Вы ведь без меня, думаю, знаете, что живым здесь долго находиться нельзя. Псы вас уже потеряли, а до Катеньки с той стороны здания намного ближе.
— Так ты знаешь Катеньку? – удивился Славка.
— Знаю про Катеньку – уточнила Инна – если вы думаете, что мы тут друг к другу в гости поболтать ходим, то это совсем не так. Но знания ведь не обязательно ходят ногами – загадочно закончила она.
— Значит и про Мишеньку? – спросил я.
Показалось мне, или Инна действительно зябко повела плечами?
— Да – коротко бросила она и больше никаких пояснений, кажется, мне было не дождаться.
Славка прокашлялся. Дым светильников першит в горле?
— Инна, можно ещё вопрос? – девушка молча кивнула.
— Ты сказала, живые здесь не были так, как мы. Значит они бывали тут по-другому?   
— Бывали и бывают – снова кивнула Инна – зыбкой тенью, когда коснутся этих мест в воспоминаниях. Во снах. Антон здесь был, я встречалась с ним. Но…
Девушка-шут обхватила руками плечи, будто продрогла на сквозняке:
— Но живые не бывают здесь в здравом уме и твёрдой памяти, вот как вы сейчас. Когда живой человек ходит по этому миру во сне… это как если бы он был пьяный, да ещё и в искажающих очках с толстыми-толстыми стёклами. Ты говоришь с ним, а он постоянно как бы ускользает от тебя. Потом, проснувшись, помнит какие-то нечёткие образы и фразы. Действительно, как будто после сильной пьянки. – Инна горестно вздохнула.
— Система защиты – пробормотал я.
— Что-что? – переспросили хором мои спутники. 
— Система защиты, говорю. Если бы каждый мог шастать по этому миру в здравом уме и твёрдой памяти – люди бы быстренько сообразили, как можно этой самой силой воображения воспользоваться. В основном во вред соседу. Тут тебе и сглаз, и порча, и приворот в чистом виде. Вот и пускают сюда только пьяными и в очках, как Инна выразилась. Я б ещё добавил – в смирительных рубашках.
— Ну да, – сразу согласился с концепцией Славка – плюс к тому, спать человеку ночью надо, чтобы мозг отдыхал, а то спалит его, как микросхему перегревшуюся.
— Особенно, если мозг – с горошину! – усмехнувшись добавил я.
Однако я смотрю, в этот раз Славка таки «проглотил» мои компьютерные аналогии, пусть и непрямые. Капля камень точит, как говорит старая поговорка?
— Подожди, Инна – спохватился я – но мы ведь видели, что сны похожи на пузырьки. Дверки в иные реальности, упакованные в…
— Сны, они бывают разные – мягко остановила меня Инна – Если ты хотел спросить о стенках этих «пузырьков»… Если человек не чужой тебе, думал о тебе, ты можешь пройти в его сон. Впрочем, можно неожиданно оказаться и в чужом сне, что-то где-то так складывается, что ты попадаешь туда…
— Волна, совпадает волна – задумчиво пробормотал я – всё сходится.
В принципе, всё подпадает под постепенно выстраивающуюся у меня «волновую» теорию. Да, сны, как мы видели – это «пузырьки» с достаточно надёжной оболочкой. Непроницаемой? Ну если только снаружи. Самая неприступная крепость может легко открываться изнутри. Можно ещё поразмышлять о том, что человек сам может источить, ослабить эту самую «оболочку» изнутри. Негативом там всяческим, злобой и т.п. Можно было бы порассуждать, но как-то не та сейчас обстановочка. Псы бесятся где-то за стенами, вот что важнее.

Девушка-шут покосилась на меня:
— Ну да, наверное, волна, как у радиопередачи, ты об этом? – я быстро кивнул, не вдаваясь в подробности. Инна продолжила:
— Если человек поймает на свою волну, как ты говоришь, что-то злое и нехорошее, так, наверное, и получаются кошмары. Но в любом случае люди во сне, они обычно будто чем-то обколотые. Плохо понимают и ещё хуже – помнят. – Инна грустно вздохнула и дальнейший путь мы продолжили в молчании, в печальной тишине которого как будто повис едва уловимая минорная нота этой смертной тоски. 

Мы шли по длинному коридору, среди мерцающих огоньков. Кажется, реальное здание правительства в нашем мире всё-таки намного короче.
Но вот ряд светильников закончился. В руках у Инны снова волшебным образом оказалась зажженная свеча. В её неверном свете я разглядел массивную плиту, перегораживающую коридор. Надеюсь, это выход из этого мрачного места, а не дверь в ещё одну галерею!
Инна провела рукой по плите, та медленно заскользила в сторону. В расширяющуюся щель на нас хлынул пасмурный свет сумеречной Нави и… истошный собачий перелай! Девушка-шут поспешно замахала руками, заставляя плиту встать на место.
— Они не потеряли вас! – потрясённо сообщила она – Они ждут вас за дверью.
Да мы уже поняли, голубушка. Что теперь?
— Пошли обратно – скомандовала Инна, осторожно проходя мимо нас. Может она и чувствовала тепло от светильника, но лично на меня сразу повеяло сырым могильным холодом. Такое вот напоминание о её призрачной сущности.
— И что это даст? – скептически поднял бровь Слава – Эти долбанные псы просто перебегут к тому выходу.
— Увидите – на ходу бросила Инна и решительно зашагала по коридору. Следом потянулись мы. Иного выбора всё равно не было. Увидим, так увидим.
Вереница светильников и аляповатых иероглифов теперь плыла в обратную сторону, но мне было не до причудливых изображений. Мы идём назад, но время-то – исключительно вперёд. Так и будем шастать туда-сюда по этому чёртову зиккурату? Сколько ещё часов или даже минут мы можем провести в потусторонней реальности без угрозы для себя? Вопросы, вопросы, вопросы.

— Инна – прервал молчание Славка – а сколько вообще таких вот, ну призраков, в Тихом?
— Перестаньте уже запинаться, ребята – печально улыбнулась наша провожатая, полуобернувшись к нам – «мёртвая», «призрак», «шут» - все эти слова нисколечко меня не заденут, честно. Я и при жизни не боялась называть вещи своими именами.
Не запинаться, так не запинаться. Но что там всё-таки насчёт призраков – самому интересно?
— Я их не считала – честно призналась Инна – они разные тут есть. Кто поближе, про тех что-то знаю ещё. Как про вашу Катеньку.
— Как понять «разные»? – поспешил уточнить Слава.
— То есть вы словно бы привязаны к одному месту? – в свою очередь задал вопрос я.
— Не совсем – Инна начала с ответа на мою реплику – Мне кажется, мы словно подпитываемся у того места, где погибли. Но я вот оказалась здесь. Он словно перетянул меня сюда своей волей, он ведь сильный человек. Я сама не знаю, как получаются такие, как мы, это лишь то, до чего я дошла своими мыслями.
— Катенька, кстати, как бы активируется и снова «выключается» – вспомнил я – а у тебя как?
Инна снова улыбнулась:
— Наверное, так же. Просто он здесь постоянно бывает и часто думает обо мне. Сейчас вот его нет, но меня словно тоже что-то разбудило. Вы, наверное.
— Так что там насчёт разных? – Не сдавался Славик.
— А оно рядом с предыдущим вопросом – отозвалась наша провожатая – Помню, читала где-то, мол призраки подпитываются страхом. Но они тоже боятся. Этого огромного мира, неизвестности. Сами порой боятся отойти далеко от того места, где они… образовались. Боятся, что за ними придут и найдут.
— А что, кто-то приходит и находит? – вставил я реплику.
— Да, но я не могу вам многого рассказать об этом. Не потому, что не знаю – поспешно добавила Инна – Просто я сама об этом почти ничего не знаю. А кто знает, тот уже не расскажет.  Так вот, они сами боятся, особенно если делали при жизни что-то злое, а это ведь у многих…
 — Кто из нас без греха? – понимающе кивнул Славка. В пляшущих отсветах пламени я увидел, что лоб друга избороздили глубокие морщины. Кажется, он очень серьёзно воспринимает всё услышанное. Наверное, примеряет к себе, переживает. И почему у меня не так? Должно ведь, по идее, тоже задеть за живое, но пока самое сильное чувство, испытываемое мной – элементарное любопытство.   
— Да, – согласилась девушка-шут – поэтому боятся практически все. И я тоже. Боимся, цепляемся. Но всё равно, многие постепенно как бы истаивают. Остаётся что-то самое сильное – злоба, гнев, тоска. Мне кажется, даже разум таких сущностей истаивает, нисходя до уровня животного, а то и насекомого. 
Вот тут меня пробрало! Я аж поёжился, представив эту жуткую картину. Медленно разрушающийся разум, пока то, что было Человеком, не распадается до уровня какого-нибудь тупого и ненасытного клопа, пугливо прячущегося по щелям!
— От человеческой сущности остаются одни руины, если можно так сказать – вторила моим мыслям Инна – нечто полуразумное, как бы размазанное пятном, тонким слоем по месту, где оно застряло. Чаще всего злое или беспросветно тоскливое. Оно тянется к теплу жизни, может словно присасываться к тем… ну к кому можно присосаться, наверное  так. И порой этот симбиоз может тянуться очень и очень долго. Проклятые дома, места, они от этого и появляются.
— Инна, ты просто энциклопедия потустороннего мира – осторожно похвалил её Слава – откуда столько знаний?
— Антон, он часто бывает здесь, он думает обо мне, поэтому я, как вы выразились, «включаюсь» очень часто. Много думаю, учусь слышать, понимать то, что узнала. Здесь везде информация, как соль в морской воде. Да, я наверное могла бы уже составить маленький справочник для тех, кому предстоит попасть сюда – грустно пошутила наша провожатая.
— Кстати, о системе защиты, по которую ты говорил. Вы зря думаете, что опасность исходила бы только от попытавшихся что-то натворить в этом мире людей – тихо проговорила Инна – ЗДЕСЬ гораздо больше страшного и опасного. Тот уровень, по которому сейчас ходите вы со мной, это просто как тонкий лёд. Над тёмной-тёмной бездной. Так что тут ещё и вторая система защиты – уже самих людей, от всего того, что таится здесь.
Радостная весть, ничего не скажешь! То есть, мы – «ходуны» по тонкой ледяной корочке, которая может в любой момент проломиться под нашим весом? Ага, особенно моим. Действительно, надо бы побольше узнать от нашей «энциклопедии» – хоть о чём-то будем предупреждены.
Правда, в данный конкретный момент время разговоров, кажется, закончилось – мы вернулись к вратам, через которые попали в этот самый «зиккурат».   
Инна поманила к дверям:
— Посмотрите. Мои друзья займутся ими.
И нажала свободной ладонью один из крупных кирпичей в шершавой стене. С двух сторон от стены приоткрылись узкие окошки-бойницы, в которые мы со Славкой, помешкав на мгновение, осторожно выглянули.
Вид из окон-бойниц открывался прямо на набережную где… Ох ты ж мама дорогая! Не зря мне было так не по себе, когда мы мимо этих здоровенных статуй шествовали!
Это они, значит, перед нами такими всеми из себя неподвижными прикидывались! Сейчас же Онегин и Художник, подобно парочке героев боевика, азартно расправлялись с собаками. Чугунным гигантам, похоже, нипочём были острые клыки и когти разъярившихся псин. А вот толстенная трость Онегина так и летала! Как только черепа адских собаченций не разлетались от её ударов, подобно высохшим орехам?! Художник, так тот был вообще великолепен. Шедеврален просто! Мольберт в левой руке он приспособил подобием щита, огромной металлической кистью же – фехтовал, как какой-нибудь мушкетёр верной шпагой. Свободная рубаха и берет на голове только усиливали сходство с героями Дюма.
Грохот от шагов и прыжков пары чугунных статуй поднялся такой, что порой не слышно было даже захлёбывающегося лая своры. Псы встретили достойных противников. И явно проигрывали им этот бой.
Удар! Выпад! Ещё удар, и одна из псин с истерическим визгом летит в воды реки. Пинок под брюхо другой подкравшейся бестии – и она, перелетев через парапет, из последних сил удерживается на краю берега, едва не разделив судьбу утопшей товарки. Онегин перехватывает трость двумя руками, устраивая самый настоящий «вертолёт». Избитые и подавленные морально псины разбегаются во все стороны. Победа! 

Художник обернулся к нам и, указав в направлении Филармонии, покачал головой. Всё ясно, отпугнутые статуями псы затаились где-то там. Тем временем, Художник пару раз резко махнул ладонью, показывая мимо зиккурата, в сторону больницы, как бы торопя нас вернуться той же дорогой, которой мы и пришли. Согласен, времени в Нави мы сегодня провели более чем достаточно.
Статуи с достоинством вернулись на свои места.
 — Жаль, я теперь долго не смогу с ними поболтать – вздохнула Инна – но вам нужно было помочь.
— «Разрядились», как твой танк – понимающе кивнул я Славику.
Друг, кажется, хотел что-то сказать мне чуть ли не на ухо, но в последний момент отказался от столь невежливого по отношению к даме поступка и задал вопрос непосредственно Инне:
— Нам тут Мишенька стих напоследок напророчествовал. Там и про Белую Королеву было. Это не ты случайно?
Инна улыбнулась, отрицательно помотала головой:
— Нет. Я уж тогда скорее чёрная. Если королева.
— Кстати, да – спохватился я – Инна, у тебя ведь роскошные волосы. Ну… я на фотографии видел. (Ага, на могильной плите!). Почему ты их-то под колпак упрятала?
¬— Я? – Инна медленно потянулась рукой к одному из бубенчиков – это не я, мальчики. Сами посмотрите
И потянула за острый конец шутовского колпака-капюшона. Гротескный головной убор легко сполз на плечи и нашим глазам предстал роскошный водопад иссиня-чёрных, густых локонов. Выпущенные из-под тесного колпака волосы разметались, расплескались по плечам, будто радуясь обретённой свободе. Как будто живые – непрошенным гостем заскреблась в голове мысль.
— Я… я же это… я просто не могла даже сдвинуть, даже чуточку – потрясённо бормотала Инна. Вдруг глаза её буквально вспыхнули – Радость и Надежда сияли там ярче всех светильников зиккурата вместе взятых:
— Мальчики, вы приходите ещё, хорошие мои! Я вам не просто помогу, да я же всё, что могу, сделаю!
И завертела головой, любуясь на танцующие пряди.
— В добрый путь вам, ребята! – проговорила-пропела освобождённая от дурацкого колпака Инна – Приходите.
Как будто просто прощаемся с доброй знакомой, к которой заходили на чай. Живой знакомой – опять неугомонными козлятами заскакали в голове непрошенные мысли. И суровая реальность потустороннего тут же напомнила о себе. Мы спустились примерно до половины лестницы, когда тихий смех обитательницы зиккурата как ножом отрезало. Инна печально прошептала нам вслед:
— Вы уходите, и тускнеют краски, исчезли запахи, растворяются звуки. Опять всё серое, холод и мгла, лишь холод и мгла…
Не знаю, услышал ли эти слова Славка, но я разобрал каждое. Жалость от души прошлась по сердцу своими тупыми, холодными когтями, но нам нужно было идти…

74. Вячеслав. Живые указатели.

Я умудрился даже не сбиться с мерного шага по широким ступеням. Хотя, скрывать не буду – от последних слов Инны, обращённых то ли к нам, то ли уже к самой себе, как ледяной водой окатило. Наверное, вокруг нас действительно есть какое-то «поле жизни». Находясь в нём легко забыть, что за мир вокруг нас, и это как раз может оказаться очень опасно. Я поделился этими соображениями с другом:
 — Да здесь кругом опасно, если на то пошло – отозвался Руся – я об этом помню, ты не думай чего. Особенно после того, как наше с тобой оружие оказалось не полезнее фантиков, с псами этими, хрена сушёного им под хвост!
— Здесь нет не только времени. Здесь нет цветов, звуков, запахов. Этот мир может показаться по-своему живым, но вообще-то здесь нет и самой жизни – рассуждал я вслух. – Мы приносим сюда всё это с собой. Но оно тут же уходит, стоит нам уйти, вот что я могу понять из слов Инны.
— Здесь нет времени, а значит, по идее не должно ничего и происходить… – начал выстраивать мысль Руслан, и неожиданно продолжил: «Здесь надо бежать со всех ног, чтобы остаться на месте».
— Вот лучше бы вывод логичный сделал, чем к месту и не к месту англичанина своего цитировать – проворчал я.
— Какой именно? У меня ведь, как всегда, целое дерево вариантов – парировал друг.
— Ага. И дятел, сидящий на нём – усмехнулся я – Если бы здесь ничего не происходило, то и в нас нужды б не было. Однако же, происходит. Причём регулярно и в разных направлениях. Значит, то ли время тут всё-таки есть…
— То ли кто-то его сюда привносит, как мы с тобой – подхватил Руслан – Серый владыка этот, к примеру, чтоб ему!
Ну вот нам и направление, чтоб подумать потом у мониторов, да с чашечками кофе в руках. Когда выберемся отсюда. Пока же надо б с направлением пути определиться.
— Мимо больницы! – решительно заявил Руся. – Что-то долго Черныша нет, а он ведь нам обещал, что быстро со всем этим управится.
Мимо, так мимо. Крюк совсем небольшой. Неохота, конечно, лишний раз мимо этих мест проходить, но… Мы ведь уже вышли из того возраста, когда до последнего откладываешь визит к стоматологу, потакая своим страхам? Поход к начальнику на неприятный разговор. Нет, страхи никуда не делись, но только с годами осознаёшь, что лучшего «лекарства» от них, чем отважное движение навстречу, ещё не изобретено.

Больница медленно выплыла из серой туманной тишины. Густое марево на территории двора волновалось, как потревоженный сквозняком дым в многолюдной курилке. Разрывы в завесе тянулись до самого забора, позволяя рассмотреть россыпь листвы, успевшей уже сменить зелёный цвет на жёлто-бурые оттенки. Словно  медленно ржавеющие гильзы на рубеже героической обороны. Спасибо вам ещё раз, бессловесные деревья.
Громкий шорох в кроне одного из тополей заставил подскочить на месте. Я поспешно выдернул из ременной петли шотган, Руся вскинул топорик. Никого. В смысле, никто не раскачивал ветви, производя все эти звуки – это само дерево как будто жестикулировало ветками, пытаясь что-то сказать нам. Смысл жестов оказался просто и  понятен – идите сюда, за забор. Там, как и в нашем мире, был проход между двумя домами, дальше переулок, по которому можно было либо пройти к старой площади, либо к моему дому. Интересно, куда же всё-таки призывает нас направиться бессловесный тополь?
— Вперёд, через забор! – призвал я Русю. Тот лишь обречённо выдохнул: «Опять?!»
— Снова! – парировал я старой, как мир шуткой-прибауткой и побежал к ограде, набирая разгон. Под ногами тихо зашуршала истончившаяся до консистенции папиросной бумаги листва. Даже такое подобие жизни, видимо, не способно долго существовать в этой реальности. Мы, конечно, не маленькие листики, но предупреждение более чем наглядное.
На этот раз Руслан преодолел забор куда легче, пусть и снова не без моей помощи. Оседлал кирпичную стену, собрался было спрыгивать, и вдруг замер, то ли прислушиваясь к чему, то ли поражённый, как громом, неожиданно пришедшей мыслью:
— Инна говорила, даже огонь не грелся, – выдохнул он, глядя на меня широко распахнутыми глазами – а ведь тогда, ну в котельной. Когда я записку сжигал!
— О чём я пять минут назад и говорил тебе! Мы словно что-то приносим с собой в этот мир. Будто поле какое-то вокруг нас. Поле жизни на местной почве – попытался сострить я.
Руся почему-то потряс кулаком:
— Тогда тут у кое-кого может быть и что-то типа радара, который позволяет это самое поле отслеживать. И наводить на нас этих чёртовых собак!
Ну пусть будет «радар», раз тебе до сих пор свербит за те перчатки порезанные! Я давно уже забыл, простил и выплюнул, что называется. Не знаю, какие ещё интересные идеи хотел высказать Руслан, но тут наша краткая передышка верхом на заборе была мягко, но решительно закончена. Нависающий над оградой тополь настойчиво подтолкнул веткой осёкшегося на полуслове Русю, вторая ветка слегка ткнула мне в плечо.   
Мы спрыгнули на всё те же выцветающие листья. Так, слева жилой дом, старенькая трёхэтажка, справа – крыльцо редакции местной газеты, расположившейся на первом этаже кирпичного дома. Работал там когда-то около года, кстати. Налево пойдёшь – к моему дому попадёшь, направо пойдёшь – на площадь придёшь. Интересно, куда нам?
Ель около редакционного крылечка тихо качнулась от несуществующего ветра, указывая в сторону площади.
— Ходу! – коротко бросил я Руське, пытавшемуся прочитать табличку над крыльцом. Буквы там, кстати, присутствовали, но как будто видимые через очки с толстыми стёклами, искажённые и нечёткие.
— В принципе, из собственного опыта я не припомню сна, в котором были бы ясные и чёткие надписи, – пробормотал Руслан, – снова логично, хотя в нашем «поле» могли бы и читаться.
— Если считать всё это как бы сном, то Васина записка была очень даже разборчивой, – ответил я. Что нам надо, то увидим и прочтём, а на всякую ерунду отвлекаться не дадут.
Руслан кивнул и умолк, о чём-то размышляя.
Срезая путь к старой площади, мы миновали дворик, рассекая туман подобно двум ледоколам. Вот и остановка. Никого. Маленькая берёзка у неработающего светофора качнулась, показывая, что нам следует продолжить путь. М-да, так и сделаем, конечно, но это ведь в другую сторону от школы, а мы и так уже тут загостились, что называется.
Мы прошагали ещё метров двести по пешеходной дорожке. Пусть в Нави и нет автомобилей – выходить на открытое пространство центральной улицы как-то не хотелось. Над головой опять зашуршала древесная крона. Так, куда же нам укажут путь на этот раз?

Но это оказался Черныш, сиганувший откуда-то с ветки на землю.
 — Я знал, что вы вернётесь сюда! Вы будто пропадали, куда, где, где собаки? – набросился он с расспросами.
— Так ты уже знаешь про собак? – вместо ответов спросил у кота Руслан.
— Знаю! – фыркнул Черныш – Плохо это. Злое дело сделал кто-то. Никогда собачьи морды по Почве не бегали!
Ясное дело, кто. По крайней мере, для нас. Я вкратце пересказал Чернышу историю наших приключений – от танка до зиккурата.
— Ясно – мотнул лобастой головой котище – Мне пришлось задержаться, когда провожал. Я искал вас. Но когда вы были внутри, вы словно вышли из Почвы куда-то ещё.
Мы быстро переглянулись с Руськой. Вот оно как! Нет, Инна вроде бы намекала на что-то подобное. Но совсем уж вскользь. Кот нас потерял, но вот псы, похоже – не очень-то. Ещё одна информация к размышлению. Причём, явно не из числа приятных.
— Проклятые псы находят нас везде, – вступил в разговор Руслан, – это всё из-за моих перчаток – добавил он вконец упавшим голосом. Вот зациклился человек, а!
— Я не оставлял тут перчаток – мотнул головой Черныш – но эти безмозглые нашли и меня. Это от них я залез на дерево!
— Так они где-то рядом?! – выдохнул я – Статуи же отогнали их к филармонии!
— А они рванули по этой улице. Или по параллельной – предположил Руслан – Даром что ли в народе говорят, что бешеной собаке семь вёрст – не крюк!
Ещё в этом самом народе раньше говорили «не поминай бера  к ночи!». Со стороны перекрёстка, где главную улицу пересекала ведущая на мост дорога, послышалась недоброй памяти заливистая собачья многоголосица… 

75. Вячеслав. Котобус.

…Проклятые твари настигают. Черныш скачет где-то в древесных кронах. Жаль, что я – не Тарзан. Бодро топаю сапогами по потустороннему асфальту. Самому что ни на есть асфальту, кстати. Шершавому. Твёрдому. Серому. Руслан же…
Массивный Руслан начинает потихоньку уставать. Тяжёлый топот, позвякивание кольчуги – всё это забивается всё более хриплым, свистящим дыханием. Запнулся. Выдохнул-выплюнул что-то совсем уж нецензурное. Следом:
— Чтоб вы сдохли!
Сдохнут они, как же. Скорее мы в этой долбанной Нави останемся навсегда. Разорвут на мелкие кусочки своими стальными когтями, а что останется – загребут в этот самый серый шершавый асфальт. Всё теми же когтями.
«Мы» – потому что Руську я тут одного не брошу! Пытаюсь подбодрить:
— Давай-давай! Квартала... До Перехода… Не осталось…
Руслан лишь яростно смотрит сквозь спутавшуюся чёлку и сипит:
— Раньше нагонят, с-с-суки!
Зря ты это. И напомнил, что раньше. И силы тратишь на возгласы. Лучше б ты их раньше тратил. Силы свои. На залы тренажёрные. Желательно – с детства. На дорожки беговые. Но вслух я тебе такого не скажу. Я не адский пёс, у меня шкура не железная.
Топаем. Руслан уже из последних сил. Дрожащие, плывущие конструкции по бокам совсем нечёткие. Но рискну предположить, что мы уже около остановки, зуб даю. Могу всё дать – от тех зверюшек, что следом по асфальту когтями скребут. Возьмёте?
Жаль только, что в Нави автобусы не ходят.
КТО СКАЗАЛ НЕ ХОДЯТ?!
Это ещё что за бред собачий? Хотя нет – скорее кошачий.
У края дороги, в каком-то десятке метров впереди нас притормозил самый настоящий… котобус! Точнее – какой-то невероятный гибрид автобуса и кота. Рыжий такой, полосатый кот. Но – размером с рейсовый «пазик». Мохнатая кабина на спине. Двенадцать могучих лап. Хвост, что бревно. Полосатое и пушистое брёвнышко такое. Морда самая что ни на есть кошачья, огромная морда такая. Глаза-блюдца так и сияют хищным изумрудным светом.
Это киса маршрутная обернулась и пялится на нас. Подмигивает! Честное слово – подмигивает! И лыбится во все тридцать два (как бы не все триста двадцать!), что другой кот, Чеширский.
А ведь видел я это чудо потусторонней генетики! Честное слово – видел. В мультфильме каком-то японском.
— Рус! – ору – спасены кажись!
Руслан последние минуты заставлял себя не останавливаться исключительно на морально-волевых. Корпус вперёд – будто вот-вот рухнет на четвереньки, подобно доисторическим предкам. Взгляд – в землю.
Услышал. Увидел. Ожил. Просто будто живой водой плеснули!
— Из мультика… это – выдохнул натужно. – «Мой сосед Тоторо»... Японского.
Нужны нам сейчас знания твои энциклопедические!
— Туда! – ору.
Нечто это, двенадцатилапое, присело в низкий старт – мы даже не запрыгнули, просто влетели в кабину на спине. Киса, всё так же глядя за спину, злобно зашипела – будто исполинский чайник в вулкан вылили! Псы аж когтями асфальт вспороли. Ну а котобус наш так и рванул – прямо с низкого старта. Только Черныш крикнул оттуда-то из древесных крон:
— Я сам доберусь, вези их!
Мы плюхнулись на мохнатый пол «кабины». Руся нежно погладил шерсть, попутно стараясь отдышаться.
— Автобус это, думаю, и есть – попытался я подвести логическое объяснение под наше чудесное спасение – самый обыкновенный… Мальчишка какой-нибудь едет. А вчера или на днях этот самый мультфильм смотрел... Ну и воображает себя в таком же «котобусе». Ярко так воображает, что всё это сюда вещественно прорывается… Детское воображение – оно такое сильное!
Будьте благословенны вы все. И воображение детское, и мультфильмы японские. Особенно мультфильмы. Простите мне всё плохое, что говорил о вас. Что бред это шизофренический, последствия Хиросимы отдалённые. Простите.
Руся вон наоборот любит – чтоб побредовей, фантазией режиссёрской восхищаться. Поэтому многое из так называемого «аниме» смотрел с удовольствием, провоцируя меня на ехидные шуточки. Прости и ты, Руся. Хорошо, что любишь. Может быть потому этот котобус из детских фантазий к нам на помощь и явился – притянулось подобное к подобному.
Руслан вовсю скребёт пальцами по шерсти. Гладит гигантского котика. Он, похоже, просто наслаждается ситуацией. Ещё и музыку в своём мобильном включил. Ну вот, а как насчёт батарею поберечь? Впрочем, я его не осуждаю. После такого чудесного спасения и у самого душа музыки просит. Что там? ДДТ? Одобряю!

Просвистела и упала на столе   
Чуть поела да скатилась по золе
Убитых песен да мне нечего терять
Мир так тесен, дай-ка брат тебя обнять

Дай обниму тебя, братуха. Прорвёмся! Поживём ещё лет сто! Хрена вам собачьего, а не нас, шавки облезлые!
«Шавки» упрямо бегут позади. Впрочем, держась на почтительном расстоянии. Как слова-то удачно подходят, кстати

Всюду черти – надави, брат, на педаль
Час до смерти, да сгоревшего не жаль

Котобус так и шпарит по дороге. Никак в нашем, реальном мире, водитель зелёную волну на светофорах словил. Руслан явно в том же настроении, что и я. Нахально выставляет в заднее «окошко» нашего транспортного средства кулак с оттопыренным средним пальцем.
— Пошли вон, бобики блохастые!
В глазах у Руськи огоньки так и скачут бесенятами. Лёгкая сумасшедшинка такая. Руслан, он не в ярости опасен – а именно вот в таком вот, «куражном» настроении. Куда только мой знакомый начитанный добродушный увалень подевался? Дай ему сейчас возможность «котобусом» нашим порулить – так и развернул бы, наверное, навстречу адским псинам, да помчался на скаку топором им головы сносить. Ну, или хотя бы уши. Это даже хорошо, что Руська практически не пьёт. Ему и трезвому дури в голове хватает! Впрочем, вы не подумайте, что я его осуждаю сейчас. У меня свои «тараканы» по извилинам шуршат. Крупные такие, усатые. Как будто два нормальных могли бы вот так запросто между мирами шастать туда-сюда, что в магазин за хлебушком!
— Знаешь – говорю – наверное и нам надо изо всех сил сейчас подумать, что это котобус. Молча думать, чтоб не отвлекало ничего.
— «Лучше промолчать, хором подумали пассажиры» – отозвался Руслан и сосредоточенно наморщил лоб. 
Котик наш сворачивает влево. Не ошиблись-таки. Сели мы в него, значит, на Площади, а сейчас будет кинотеатр. Эх, знать бы, что за маршрут. Если из числа ходящих за мост – значит придётся рвануть напоследок стометровку примерно так от автовокзала. Но за мост ходит всего два-три автобуса, прямые на центральной улице должны встречаться почаще, раза этак в три, по идее. Тогда мы выйдем практически напротив Перехода – он от остановки, что после вокзала-автовокзала, сразу через дорогу.
Котик снова поворачивает голову назад и громко, яростно шипит. Псы разом выполняют команду «сидеть», застывают прямо-таки изваяниями. Остановка и у нас.
— Мы на «Родине», ; выдаёт Руслан – едем мимо Ро-о-одины! – Напевает он на мотив всё того же Шевчука. «Родина» – это так наш городской кинотеатр называется. Единственный.
Читал я в книге какой-то, что вещи из параллельной реальности можно заметить боковым зрением, случайно, но стоит посмотреть в ту сторону – всё сразу исчезнет, убоявшись прямого взгляда. Попробовать, что ли? Кажется или нет, но к обоим выходам потянулись расплывчатые, человекообразные силуэты. Не меньше теней, впрочем, похоже и толпится с той стороны, ожидая посадки.
Значит – не на автовокзал. Значит мимо школы. Повезло. 

Не повезло! Ведь помним же – нет в Нави ничего стабильного и долговременного! Но – расслабились. Понадеялись на русский авось. Котобус начал мерцать и таять. Отвлекло, видать, что-то безвестного мальчишку. Впрочем, может быть и девчонку. Котик опять развернулся, как показалось, даже как-то виновато глянул на нас ставшими уже полупрозрачными зелёными глазами. Ещё раз зашипел на резко оживившихся собак. Те поджали уши и глухо утробно заворчали в ответ.
Мы с Русланом кубарем выкатились из стремительного теряющего краски салона. Псы начали осторожно красться в нашу сторону, припадая к дороге и не спуская с нас пристальных горящих взглядов.
— Давай на деревья! – предлагаю я. Друг только морщится, многозначительно похлопывая себя по животу.
— Нашёл древолаза!  Вот же шавки блохастые! – с досады ругается Руся. И словно задумывается о чём-то. Нашёл время!
¬— Блохастые… – шепчет друг в унисон своим мыслям и тут же резко ¬– Славка, держись рядом, совсем рядом. Как скомандую – прячься за спину. Я в кольчуге ведь.
Ага. И спина у тебя широкая. Вот только что же задумал-то, интернет ты наш ходячий? В глазах у Руса уже не огоньки с бесенятами – бушующее адское пламя.
— Прости, Творец, не вижу я другого выхода! И не карай этих людей за то, что они сейчас сотворят. Меня вини, если что.
Руслан поворачивается к совсем нечёткому уже силуэту – нашему бывшему котобусу, раскидывает руки и начинает с жаром буквально-таки заклинать:
— Как они тебя все достали! Твари неуклюжие. Топчется по ногам, скотина. Всю спину уже локтем истыкал. Твари! Сволочи!! Уроды!!!
Нет, он что же, пытается раскачать негативные эмоции у пассажиров, маг недоделанный?! Вспомнил, что уродец Мишенька у больницы рассказывал, и решил применить на практике? Я понимаю, что утопающий хватается и за гадюку, но как-то это нехорошо, применять против зла его же оружие...
Интересно, а получится ли?
Ой, получается! Внутри серого силуэта прямо-таки клубится мгла. Предвестник хищных, ненасытных «отрицашек». Представляю, какой жуткий скандал там сейчас разгорается.

…Женщина, практически вышедшая уже на остановку, слышит за спиной недовольное бурчание кондуктора. Схитрила мол, специально тысячу ей совала, чтоб бесплатно проехать. Да как она смеет, «кондюшка» несчастная?! Виновата я что ли, что банкомат меньше не выдавал?! Женщина разворачивается в дверях и гневно вопит:
— Пасть закрой, свинья билетная!
Цепляющаяся за руку дочка ошарашено смотрит на маму. Плевать. Как они посмели. Этот ещё, в очках и с пакетом, полез ей замечание делать!
— И ты заткнись, очкарик!
Пакет не больно, но очень обидно хлопает её по лбу.
— Кого очкариком обозвала, хамка сельская?!
Следом голос поддержки мужчине в очках. Откуда-то из салона:
— Так ей, в рыло, чтоб не хамила на весь автобус!
И немедленно в ответ:
— Тебе самому в рыло. И ему. Как не стыдно женщину бить! Козлы, а не мужики.
Мат, ругань, пахнет самой настоящей, безобразной дракой...
 
— «Отрицашки»!!! – вопит Руслан, поворачиваясь спиной к автобусу и прикрывая голову руками. – Прячься за меня!
Два раза повторять не прошу. Приседаю, укрытый другом, как большой и доброй крышей. С кольчугой вместо черепицы. Откуда-то из-под подмышки слежу за нарастающим комом свинцово-серой мглы, размером уже с хорошую свинью. Ком резко взрывается и во все стороны летят свинцово-серые «капельки», на ходу превращаясь в некое подобие мышей. Только каплевидных таких мышей, с вытянутым струной хвостом и широкой пастью, полной мелких острых зубов.
Этот «мышиный дождик» начинает барабанить по спине друга с неприятным таким, чавкающим звуком. Руся ревёт, размахивая во все стороны топором. Вскакиваю, начиная топтать мерзких тварюшек сапогами, гвоздить их прикладом своей «пушки». Прикладом получается всё больше по руськиным широким бокам. Ладно, будущие синяки он мне всё равно простит. Укус такой твари, думаю, стократ опаснее!
Тем временем расчёт друга оправдывается на все сто. В нашу сторону полетела только часть «отрицашек». Немалое их количество устремляется и к подобравшимся совсем уже близко адским псам. Дальше начинается хаос. «Отрицашки» резко подпрыгивают, впиваются собакам в морды, уши, бока – везде, куда только могут достать. «Проволочная» шерсть наших преследователей тварюшкам, похоже, нипочём. Псы громко визжат, катаются по земле, трясут мордами, всячески стараясь избавиться от злобной мелюзги.
Руслан буквально отплясывает джигу на паре уцелевших отрицашек, из числа доставшихся нам и вопит мне:
— Чего уставился?! Рвём когти! Тут напрямик метров двести.
Срываемся в туманный каньон, который в нашем мире соответствует улице Ленина. Где-то по левую руку управление внутренних дел. В мире Нави эта пятиэтажная громада сейчас выглядит огромным, тёмно-коричневым бастионом из массивных кирпичей, с широкими могучими башнями по периметру. Нависающая над ущельем то ли крепость, то ли тюрьма, Стражи закона, как же! Вершина бастиона скрыта тяжёлыми свинцовыми тучами, в них что-то глухо рокочет. Никак совещание проводят господа милиционеры, мечет громы и молнии начальство высокое? Странно, выходной же вроде.
Руськины коллеги, по идее. Значит, должны бы ему открыться ворота в этой крепости. Может, там попробовать от собачек отсидеться? Впрочем, на проверку этой версии нет ни времени, ни желания. Есть ли где наверх из каньона вскарабкаться? Укроет нас крепость эта, или ворота на пудовом замке и решётка опущена? Выходной же, чёрт побери!
Хвала небу, что собачий визг не торопится пока ни смолкать, ни приближаться. Ай да Руся, надо ж было удумать такое!
Стенки «каньона» резко понижаются, поворот направо – вон он, родимый. Впереди явственно виден Переход. Позади – нарастающий яростный лай. Всё ближе и ближе, кстати.
Отбились-таки собачки от мелкой пакости. Впрочем, драгоценных мгновений, выигранных таким вот неблаговидным способом, нам хватило. Вот они – ступени-в-пустоте. Из древесной кроны пулей вылетает Черныш, приземляясь у начала лестницы. Катенька сама выбегает нам навстречу. При виде псов на её детском лице не мелькает ни тени страха. Лишь лобик слегка наморщила недовольно. Будто увидела лужицу, любимым котёнком на полу сделанную.
— Слава, Руслан, идите. Я их сейчас прогоню.
Руслан пытается что-то возразить, дескать куда ты, такая маленькая против целой своры, но девочка пресекает все споры нетерпеливым жестом руки. Не хватает ещё со школы знакомой фразы – дескать, ну какие ж вы, мальчишки, все глупые! Шучу.
Катенька скрестила руки на груди. Ни дать ни взять староста класса, собравшаяся сделать выволочку нерадивому двоечнику. Выглядит всё это несколько комично. Вот только смеяться поводов маловато. Псы уже буквально в двух шагах, я торопливо щёлкаю затвором, Руслан поудобнее перехватывает топорище. Черныш даже не мяукает – воет отчаянно, топорща тёмную шерсть. Но Катенька – само спокойствие. Гневный взгляд детских глаз на собак и…
Вокруг девочки начинает закручиваться полупрозрачная сфера из разноцветных сияющих «нитей». Впрочем, цветов-то всего два. Небесно-голубой и ярко-алый. Почему-то вспоминается картинка из школьного учебника, про большой и малый круг кровообращения.
Сияние становится нестерпимо ярким. «Нити» утолщаются в «канаты». ХЛОП!!! Словно резко надули воздушный шарик – сфера резким скачком увеличивается в размерах. Но – только в одну сторону. В сторону псов. Похоже на ядерную вспышку из документального кино. Визг тварей бьёт по ушам.
Псы разбегаются во все стороны, поджав хвосты. Заметно, что их шкуры дымятся. В воздухе появляется запах палёной шерсти. Катенька оборачивается к нам. Выражение гнева на лице сменяет немного грустная улыбка:
— Алые нити – любовь материнская, синие – отцовская – поясняет она. – Думают они обо мне постоянно, этим и силу дают… И держат здесь – добавляет она еле слышным шёпотом.
— Ты, наверное, не имел другого выхода – говорит она Русе – Когда разозлил людей, в автобусе. Но здесь сейчас станет совсем опасно, такие вещи не проходят бесследно.
Руслан возмущённо вскидывается, как норовистый жеребец, не желающий идти в тёмную тесную конюшню:
— И нам тебя бросить прикажешь?! Да какие же мы мужчины после этого!
Но Катенька решительным жестом пресекает все возражения.
— Идите – подгоняет она – тут мужская сила не нужна. Тут моей достанет, чтобы от взглядов лишних укрыться. Вы же только помехой будете – это как двух слонов в мышиной норке прятать.
Одновременно прыскаем со смеху. Я – по поводу Руськиных габаритов, он, похоже – моего прозвища. Ладно, смех смехом, а раз советуют убираться поскорее – так и поступим. 
— У меня свой путь! – поспешно бросает нам Черныш и сигает на дерево – Свидимся! В Почву пока не суйтесь! – слышим мы его удаляющийся голос.
Скачем по висящим в пустоте овалам каменных ступенек. Сгруппироваться, прыжок-кувырок, и мы в нашем, реальном мире. На пыльных, грязных полах заброшенной школы.

— И силы этой я истратила сегодня ой много – шепчет Катенька нам вслед – но это правильно. Я всё сделала правильно. И будь что будет, я устала. Как я устала...
Но звуки из Нави не проникают в наш грешный мир, поэтому Вячеслав и Руслан ничего этого не слышат.

76. В мире явном. Мать и дочь.

Мама поспешно тащит её за руку – прочь, прочь от автобусной остановки. Василиса хочет заплакать, да нет, просто разреветься в голос. Но для этого  надо собраться с духом. Как перед прыжком с вышки, в бассейне, куда она ходит три раза в неделю. Но чтобы собираться с духом, нет времени. Мама чуть ли не волоком тянет её дальше и дальше по улице – им надо было в магазин, там появились недорогие сапожки, как сказала маме подруга. Василиса очень хочет новые сапожки, у старых уже совсем потёртая подошва, и маленькие кусочки голубенькой замши отваливаются на швах всё сильнее. Хотела. Но сейчас она с радостью бы повернула обратно. Ей очень плохо и, наверное, стыдно.
Мама объясняла ей, что есть вещи, за которые человеку должно быть стыдно, если он их сделал. Но она не успела ей ещё объяснить, что бывает так, когда ты сам ничего такого не сделал, но тебе очень и очень стыдно. За другого человека. И не объяснит уже.
Сейчас Василисе очень, очень стыдно за маму. Она никогда не видела её такой. Они вместе ехали в автобусе, Василиса украдкой разглядывала рыжую девочку, на несколько лет старше её – у той был всего один глаз. Вернее два, но один был словно залеплен чем-то серым. Страшный и такой интересный одновременно. Василиса осторожно косилась в сторону одноглазой девочки и тут же поспешно отводила взгляд. Мама уже не раз говорила ей, что разглядывать других людей – неприлично. Мама много чему учила её, объясняя правила «взрослой» жизни, но то, что случилось через несколько мгновений, противоречило буквально всем правилам.
Мама брала с собой мелочь на автобус, но Василисе на пути к остановке вдруг захотелось пить. Мама не стала возвращаться домой, он не раз говорила, что возвращаться – плохая примета. Поэтому просто купила дочке в попутном магазинчике маленькую упаковку сока, вытащив из кармана несколько монет.
Теперь, в автобусе, ей пришлось доставать из кошелька крупную денежку. У тёти-кондуктора не было сдачи, поэтому они с мамой как бы проехали бесплатно. И тётя-кондуктор так об этом и сказала. Добавив, что мама сунула ей такую денежку специально.
То, что произошло потом, страшно напугало Василису. Её добрая и хорошая мама ругалась со всеми подряд, говорила всякие нехорошие слова, получила сумкой по голове от высокого дядьки. Василиса как-то услышала, как тётя Аня называла маму «скандалисткой» – она потихоньку подслушивала их разговор на кухне. Но она плохо понимала смысл этого слова. Тётя Аня тогда ещё сказала, что папа ушёл от них только из-за маминого характера и обозвала этот самый характер «склочным». Василисе при этом слове представилось, как мама комкает лист бумаги – в мятый клок, и потом яростно швыряет его в ведро. Так она поступила с письмом, которое папа потом прислал им оттуда, куда он уехал. Но сама Василиса никогда не видела, чтобы её мама была этой самой скандалисткой – при ней она была такой доброй и вообще самой лучшей на свете.
Василиса не расплакалась только потому, что просто растерялась. Девочка сказала бы, что она в шоке, если бы понимала уже смысл этого слова. Потом какой-то усатый дядька толкнул в спину того, в очках и с пакетом. Очкастый дядька в ответ толкнул того в грудь и усатый шлёпнулся на пол автобуса. Громко закричала тётя-кондуктор, а мама сильно схватила Василису за руку и поволокла по улице – прочь от автобуса, превратившегося в филиал сумасшедшего дома.

Они уже почти подошли к магазину. Мама шмыгнула носом, Василиса подняла глаза и с удивлением увидела, что мама плачет. Потом мама выпустила её руку и потёрла себе грудь. Василиса обмерла от страха, забыв даже о боли в запястье. Мама не раз говорила, что у неё больное сердце, порой в доме сильно пахло корвалолом – девочка уже хорошо выучила название этого вонючего лекарства.
— Довели, сволочи! – прошептала мама и села прямо на грязно-снежный тротуар, не убирая руку от груди. Взгляд её остекленевших глаз остановился на дочери, радужки как-то странно помутнели.
— Мама, мамочка! – Забормотала Василиса, тряся маму за плечо – Вставай, здесь грязно и холодно.
И, уже во весь голос, заставляя обернуться прохожих:
— МАМА!!!

Василиса отшатнулась от никак не реагировавшей на её действия мамы. Ей было очень страшно. Вокруг начали собираться люди, кто-то поспешно вытащил сотовый телефон, вызывая «скорую». На балконе, где-то наверху, залилась лаем мелкая собачонка. Лай перешёл в пронзительный вой, чьи истерические нотки, как отточенный шампур – кусочки подтаявшего мяса, пронзила леденяще холодная спица ужаса.
Василиса медленно подняла ладошки и закрыла ими глаза, при этом ещё и плотно зажмурившись. Ведь если происходит что-то плохое – надо просто закрыть глаза, и всё это плохое как бы исчезнет. Перестанет существовать. Вот сейчас она откроет глаза, и они с мамой дальше пойдут в магазин. Ведь если ты не видишь чего-то плохого – значит его просто не существует…
Где-то на краю толпы, в стороне от сползающихся на пепельно-пряный аромат чужого горя людей, застыла та самая рыжая девочка из автобуса. Она не знает, что ей вполовину легче, чем Василисе, чем большинству из нас. Ведь один её глаз навсегда закрыт уродливой мутной плёнкой, защищая её от всего плохого.
Зато она уже знает, как стискивают сердце безжалостные, яростные когти боли – боли от осознания безвозвратной потери близкого тебе человека. Задетая краешком чужой боли, девочка застыла в оцепенении – соляной столб посреди подобной крупной, грязной и влажной соли снеговой кашицы на серых квадратах тротуарной плитки. Застыла, и не слышит, как её сотовый телефон раз за разом повторяет мелодию, лишь вчера очаровавшую её и выбранную ей для звонка:
Ведь глаза это щит
Глаза – это дверь
Её сторожит
Услужливый зверь! 
77. Интерлюдия. Ветер.
 
…Мощный выброс негатива – как удар исполинского молота по земле. Зловещий гул от него катится во все стороны, ревущие волны устремляются в глубину, в слои нижних уровней.
Переваливающиеся-переползающие по не видавшей солнца пустыне одного из нижних миров, жуткие твари, подобные слепым, изуродованным мутацией исполинским варанам с содранной кожей, замирают, подняв безглазые морды кверху. Пары зловонного дыхания столбами вздымаются в морозном воздухе, словно дым сигнальных костров. Добыча явила себя! Неправильная, не должная бродить по этим тропам, но такая сладкая, с горячей, алой кровью, вкус которой почти позабыт уже этими существами, будто вышедшими из ночных кошмаров безумца.
Толща слоёв для тварей – почти непреодолимая преграда. И стая издаёт разочарованный, протяжный вой, почти не слышимый в диапазонах, доступных человеческому уху.

Вой этот отзвуками долетает до мира живущих, неслышимо вливаясь в заунывную мелодию стылого ветра. О, как воет ветер! Старые люди говорили когда-то, что если дует сильный ветер – значит, кто-то повесился.
Ветер ярится, отравленный бессильной злобой слепых созданий иного мира. Ломает в бешенстве ветви впавших в предзимнее забытье деревьев, швыряя их наземь. Стреляет картечью из хлопьев снега в серые стены домов. Стучится в окна, привлечённый живым теплом жилищ. Не найдя там щели, способной пропустить его эфирное тело, врывается в узкие колодцы вентиляции. Стонет там дурным голосом, подобно неприкаянному духу жестокого убийцы, проклятого навек.

…Седеющий мужчина сорока трёх лет, в очередной раз оставленный ушедшими к матери женой и дочкой, во время очередного же запоя, слушает этот леденящий душу вой, раскачиваясь на табурете в тёмной, опустевшей квартире.
Она права. Он действительно слаб, слаб, очень слаб. Он никогда не сможет стать другим, перестать «срываться» в очередной дурманный запой. Так зачем мучить себя и их? Жизнь почти прожита, а чего он сумел достичь? Спивающийся, никчёмный человечек, которого терпит в сторожах бывший одноклассник, и в мужьях – пока ещё настоящая, жена. Безнадёжный неудачник, коптящий это небо почём зря.
Мужчина решительно распахивает кладовку. Моток верёвки, заготовленный к дачному сезону, он найдёт там и в темноте  – сам клал на пол, у дверки. Обмылок в ванной. Крюк – в потолке. Прочный, выдержит. Сам вкручивал когда-то, в те позабытые времена, когда гораздо чаще бывал трезвым, чем пьяным.

Тело бьётся какое-то время, лишённое живительного воздуха, требует хотя бы один спасительный глоток его. Но толстая петля надёжна, крюк держит его невеликий вес. Сознание угасает. Он действительно видит тоннель, по которому стремительно несётся к свету. Но свет этот не белый, а какой-то тёмно-багровый, подобный отсветам медленно остывающей вулканической лавы. Через несколько мгновений он осознаёт, что не летит вверх, а падает вниз, с ужасающей скоростью, и там, внизу – раскалённое, багровое озеро. Он падает всё быстрее и быстрее, вот уже воздух свистит, ревёт вокруг него.
Или это ветер торжествующе ревёт, ворвавшись наконец в квартиру, расколотив неплотно закрытую форточку, набросившись на безжизненное тело, висящее в темноте, раскачав его маятником жутких часов…
Таких, как этот безвестный мужчина, оказалось в ту ночь в маленьком Тихом более десяти.

Вой тварей, переходящий в низкий, клокочущий рёв, ответной волной приходит через толщу земных пород. Дрогнули стрелки сейсмографов в областной лаборатории, зафиксировав лёгкие толчки, на грани неопасных ещё четырёх баллов по шкале Рихтера. Задребезжала посуда в домах спящих людей – эхо рёва стаи вернулось в наш мир глубокой ночью, ведь на разных уровнях башни время бежит по-разному, если оно там вообще существует.
Заволновались в домах животные и птицы, заметались в своих стеклянных темницах аквариумные рыбки, сходя с ума в безмолвном ужасе. Пробудилась тварь с той стороны реальности, много лет вызревавшая в мозгу одного из жителей городка. Но ему ещё только предстоит войти в игру, поэтому рассказ о нём пойдёт позднее.
Дрогнула призрачная почва Нави под ногами Серого Владыки. Он прислушался. Услышал. Понял. Замер, получая информацию откуда-то с самого дна миров. Кивнул, соглашаясь на неведомую сделку, и торжествующе расхохотался, запрокинув к серому небу исподнего мира лишённое черт подобие лица.
И где-то у потустороннего отражения заброшенной школы, впервые за столько лет, впервые за всё время пребывания в ирреальной реальности Нави тихо заплакала в своём странном состоянием между бытием и не-бытием маленькая мёртвая девочка, навеяв печальные сны своим живым родителям…

Лопнувшее стекло в распахнутой безжалостным ветром форточке, наконец, не выдержало постоянных ударов об оконный проём и разлетелось вдребезги. Блеснувшие в полумраке осколки причудливым созвездием легли на давно не мытый пол.
В этот же миг, кружась и поблёскивая, на призрачную доску где-то в ином мире опустилась ещё одна фигурка, как будто отлитая из светло-серого стекла. В толще её, искажённое мутным стеклом, было смутно различимо тёмно-серое сердце. Не легкомысленное сердечко, столь любимое художниками, но грушевидный комок мышц, словно бы разорванный пополам неведомой силой. Фигурка со стуком легла на доску, подпрыгнула несколько раз. В звуке её ударов о поверхность не лишённый воображения слушатель мог бы угадать пародию на затихающий ритм сердечных сокращений.
Фигурка заняла своё место, ход был невероятно удачен – по доске словно пошла цепная реакция, белые фишки стремительно переворачивались тёмной стороной. Почти все, кроме двух, сжавшихся в центре доски. В центре неумолимо обступающего их серого сумрака.
 
78. Руслан. На заслуженный отдых.

День начался с зимы на улице и зимы в душ;. Суровейшее из времён года окончательно и бесповоротно предъявило свои права на маленький Тихий, затерянный среди дальневосточных сопок и болот. На крыльях ветра, да какого там ветра – настоящего бурана, прибыл ночью в наш город снежный десант. Высадился из люков низких тяжёлых туч и рассредоточился по дворам, паркам и площадям; залёг сугробами на крышах, подобно бдительным командам снайперов; форсировал реку,  выставил блокпосты на дорогах, серьёзно осложнив движение транспорта в оккупированном им городке.
Колючая зимняя метель царапалась и в моей душе, не выпуская меня из цепких когтистых лапок дискомфорта. Мрачный сон этот, с почти проигранной позицией на доске. Непонятная фишка с разорванным сердцем и семиметровой океанской волной накатившее сразу после пробуждения тягостное чувство вины. Вроде и не сказал мне ничего какой-нибудь голос во сне, но почему-то я был практически уверен – как и в случае с теми чёртовыми перчатками, снова причиной ухудшения ситуации послужила моя оплошность. Если я правильно догадываюсь, какое моё действие в ТОМ мире могло иметь столь печальные последствия, то «оплошность» - это её мягко сказано. 
Вдобавок ко всему прочему мне ещё сегодня надлежало идти на дежурство. Продираться по городским улицам через все эти «фортификационные сооружения», споро возведённые за ночь снегом-захватчиком.
Перед дежурством, по «традиции» уже, как я и предполагал, в нашем маленьком городке случилось очередное ЧП. В этот раз целая вязанка этих самых ЧП, дурно пахнущий такой «букетик» – резкий всплеск случаев самоубийств. Да, все наложившие на себя руки были из числа весьма предрасположенных к тому – алкоголики или почти ставшие таковыми, одинокие, не находящие в себе силы вырваться, свернуть с гибельного пути на дно стакана. Рано или поздно, наверное, все они сели бы на досрочный экспресс до платформы из серого могильного камня. Но чтобы все разом и в одну ночь!
Злой и невыспавшийся эксперт Юрка, мотавшийся в минувшую ночь практически по всем городским окраинам вместе с докторами и оперативниками, окрестил всех этих лишивших себя жизни товарищей по несчастью «унесёнными ветром». Таковых, кстати, оказалось ровно тринадцать.
Когда я услышал эту цифру, то ли горло, то ли пищевод, словно превратились в тонкую трубочку изо льда. Снежные кристаллики, как по какому-то мрачному волшебству вдруг образовавшиеся в моей крови, пронеслись вдоль позвоночника, по рукам и ногам, и в итоге слиплись-собрались где-то в районе солнечного сплетения.
Дело тут было не в количестве. «Чёртова дюжина» – это было даже как-то банально, предсказуемо, что ли. Леденящий горный поток прокатился по руслам моей бедной нервной системы всё от того же гнетущего ощущения моей причастности к произошедшему. Не бывает таких вот совпадений. Нет им научных объяснений и всё тут. Хоть солнечные ветра с магнитными бурями приплети – не объяснить возмущениями магнитных полей этого дружного шага за грань. Исключительно полями и завихрениями в мирах потусторонних. Которые в последнее время наладился посещать ваш покорный слуга.
Будь у начальства информация о таких, мягко говоря, необычных прогулках сотрудника, отбрось это самое начальство хоть на пару минут все свои материалистические убеждения – вот он, виновный во всём безобразии. Разве что крупными буквами на лбу его о том не написано. Пожалуйте-ка в кабинет, товарищ майор. Назначена служебная проверка по факту ваших противозаконных проникновений на ту сторону реальности и вызванных ими негативных последствий. И обыкновенным выговором вы, бывший наш коллега и товарищ, бывший майор Кошкин, тут уже не отделаетесь!
Пока я прокручивал, в порядке бреда, все эти измышления в голове, на столе затарахтел телефон. Помощник, Серёга, оперативно цапнул массивную трубку, представился. Быстрый взгляд на меня. Что там ещё?!
— Петрович, к начальнику отдела – доложил Сергей.
В общем, предыдущий «горный поток» по моим нервам –это был так, тоненький ручеёк. В сравнении с нынешним…

Начальника отдела, если честно, я не сказал бы, что боюсь. Володька Карамышев когда-то учился вместе со мной в институте. Причём ровно на один курс младше. Зато женился потом на даме ровно на пять лет старше, и «попутно» – дочери одного из высоких милицейских чинов нашего городка. Неудивительно, что на служебной лестнице Вовка быстро отыграл наш годичный «гандикап». Не так давно он, кстати, получил-таки вожделенного подполковника. Мне сие «очередное звание» могло светить лишь подобно Луне – откуда-то издалека и исключительно во снах. Должность не позволяла, а о том, чтобы переместить моё бренное тело в какое-нибудь креслице повыше, думаю, руководство даже и не помышляло. Нефиг было жениться исключительно по любви, товарищ майор. В нашем маленьком городке не один «высокопоставленный зять» подобных «креслиц» ждёт-дожидается. Вне очереди по отношению к тебе и тебе подобным!
Впрочем, лично к Володьке у меня никакого негатива не было – он с институтской скамьи был и оставался весьма славным малым. Ему повезло с тестем, а всему нашему отделу, в итоге – с руководителем.
Зато лично мне повезло с женой. Моя Люда – самая лучшая, и всё тут! А женятся «на карьере»… Другие пускай на ней женятся, а я воздержусь от оценочных суждений. Всё равно в наше время мою позицию в лучшем случае «наивным идеализмом» обзовут, а то ещё и пальцем у виска за моей спиной покрутят. Пусть себе крутят – может дырку просверлят в голове своей практичной, да просочится им через неё в голову хоть немного ума и порядочности. Впрочем, это тоже идеализм – давно уже сии благодатные субстанции не витают в окружающей нас среде, а значит, нечему будет и просачиваться.
Пока я поднимался на второй этаж, все «волны», гулявшие по каналам и руслам нервной системы, успели улечься. Бред, конечно же, даже на миг допустить, что кто-то из начальства вдруг разузнал о наших со Славиком походах на ту сторону. Бумаги я вроде тоже все составлял как положено, журналы вёл аккуратно, на смены не опаздывал. Вроде бы «разноса» мне ждать не за что. Опять же, Володя далеко не начальник типа «деспот-самодур классический». Отчего ж всё равно кошки об душу когти точат, а память тщательно выискивает в голове все действительные и мнимые «косяки» по работе? Приучен, видимо, наш человек, что от внезапного вызова к начальству добра редко ждать приходится. Особенно в нашей, «погонной» системе.
Кабинет Володи, ну или Владимира Сергеевича, если вспомнить о такой скучной и нудной вещи, как субординация, встретил меня запахом растворимого кофе. Шеф отдела как раз закончил шумно размешивать сахар в своей объёмистой кружке и сделал первый глоток. На вместительной тарелке высилась горка печенья курабье, прямо в мятом целлофановом пакете.
— Будешь? – спросил он вместо приветствия – а то я тут и позавтракать толком не успел, со всеми этими висельниками.
Буду, пусть я и завтракал менее часа назад. Кто его знает, когда там случиться следующий приём пищи? То, что мне дадут спокойно перекусить в обеденный перерыв – оно далеко не факт. Опять же, совместное распивание кофе, оно вроде как всяким «серьёзно-неприятным» разговорам не очень способствует.
Я быстренько смешал все компоненты в красной «призовой» кружке, какие периодически раздавали в нагрузку к большим упаковкам кофе в местных супермаркетах. Печенье, кстати, совсем свежее. Небось, купил по пути на службу. Но зачем же он меня вызвал, всё-таки?
— Не пора ли вам на заслуженный отдых, товарищ майор? – без обиняков начал беседу господин начальник отдела…

Вот тебе и кофе с печенюшками! Правда, никаких «ледяных потоков» в этот раз я не ощутил. То ли растворились в горячем кофе, то ли выбрал я уже на сегодня весь «лимит боязни». Было спокойно и даже как-то интересно.
Вова выдержал паузу и неожиданно улыбнулся:
— Я не про то, про что ты сейчас подумал (а я не про что и не подумал), я насчёт отпуска твоего. Кадры мне скоро забастовку устроят. У тебя что по графику? Четвёртый квартал. И чего ты тянешь, прости господи?!
— Да я как-то это. Сутки отработаешь, следом трое суток почти того же самого отпуска. Как-то и не думаешь, что пора уже – попытался я «включить дурачка».
— Ты мне тут не коси под дурня! – Погрозил Вова облепленным крошками курабье пальцем – Знаю я вас. По закону, скажешь, можно ещё и в первом квартале следующего года сходить, а там, небось, только в марте планировал заявление написать, аккурат после дня рождения собственного. А за следующий год, по ходу, в тёплом мае уйти собираешься – и будешь четыре месяца подряд «балду пинать»!
Я поднял взгляд, созерцая лампу дневного света на потолке. Дескать: «ну вот, господин подполковник, яркий луч Вашей гениальной проницательности сразу разогнал сумрак моей наивной хитрости». Ну да, хотел позабыть о родимом «дурдоме» на треть календарного года. Дать мозгам «выдохнуть», чтоб усохла и отвалилась вся налипшая на них «чернуха», сопровождающая нашу «опасную и трудную» работёнку. Может, у меня мозги такие – особенные. Сверхбольшие, к примеру, а потому и отдыха им надо в два раза больше, как сверхмощному двигателю – времени на остывание. Вот такое скромное желание маленького скромного майора. Шучу.
Володя, точнее уже строгий и официальный Владимир Сергеевич, не терпящим возражений тоном скомандовал:
— Завтра сдаёшь дежурство и шагом марш в отдел кадров, заявление писать. На новый год и без тебя людей хватит, а всех денег в мире всё равно не заработать.
И это мне говорит человек, у которого зарплата в полтора раза больше моей! Ладно, приказ есть приказ.
— Это всё, товарищ подполковник? – Поинтересовался я.
— Ладно тебе, Руся, не ёрничай! – поморщился Вовка – Ещё кое-что скажу, как другу и однокурснику…
Вообще-то ты, дружок, на год младше обучался, но, ясное дело, заострять внимание на этом моменте я не стал.
— Только никому пока, – понизил голос Володя – реформы нас большие ждут. Говорят, даже название на «полицию» поменяем. А заодно и переаттестацию всего личного состава проведут. Имей в виду, от «лишних» будут избавляться просто пачками – доверительно сообщил мне шеф.
— Давно пора – с деланным энтузиазмом поддержал я – Всяких там алкоголиков, взяточников, бездельников, «опозданцев» злостных повыгонять! Держиморд, на которых честной народ потом жалобы строчит, хорошее же дело!
— Зря веселишься – снова погрозил пальцем Володя – Ты о себе подумай.
— А что я? Не пью, не прогуливаю, служебную подготовку на четыре-пять сдаю – я прекрасно знал, к чему клонит начальник, но упорно прикидывался непонимающим. Ждал, когда же прорвёт дорогого «однокурсника», сам не зная, зачем.
«Взрыв» не заставил себя долго ждать:
— А то и ты! – хлопнул Владимир Сергеевич ладонью по лакированной столешнице. – Ты же у нас просто кот Леопольд! У тебя вся смена «на расслабоне», Руслан! Они тебя не боятся совсем, понимаешь?!
«Я что, палач-людоед, чтобы меня боялись?» – подумал я. Владимир Сергеевич тем временем продолжал:
— Нельзя так, здесь не детский сад! Сколько ты рапортов за этот год на них написал? Да что за год – за всю службу ни одного, на что хочешь поспорить можем!
Ага, а на отпуск в марте, не хочешь?! Впрочем, скорее всего я проиграю это пари. Да, не боятся. Нет у меня привычки – на собственных напарников бегать к руководству, «наушничать». Да, других дежурных даже собственные помощники побаиваются, что очень нравится нашему дорогому начальству. Ему, наверное, вообще нравится, что в системе никто никому не доверяет. Как говорят – здесь нет друзей, только коллеги. Этот принцип ещё древние римляне изобрели. «Разделяй и властвуй» называется. Если кто-то рад радёшенек, что человечество с тех полудиких времён нисколько не продвинулось вперёд – пусть и живёт себе по готовым лекалам, откованным ещё в эпоху рабства и массовых казней. Я лично в двадцать первом веке живу, если что. 
Всё это я изложил Володе. Шеф задумчиво побарабанил пальцами по столу:
— Философ, мать твою – уже спокойнее сказал он, – это, кстати, тоже не в твою пользу. Думаешь, «наверху» не знают, что за разговоры ты в курилке ведёшь? И про власть, и как систему нашу с НКВД сравниваешь?
— Я ещё и тех, кто «НАВЕРХУ» – подчеркнул я последнее слово – сравнивать люблю. С персонажами Гоголя. Или Салтыкова-Щедрина. Все в школе литературу изучали.
Володя только поморщился, многозначительно показывая на стены – дескать, здесь даже у них уши есть. Но мне было, откровенно говоря, наплевать. Я тут, между прочим, через границу между жизнью и смертью уже не раз хаживал. Это очень помогает отделять настоящие ценности от «блестяшек».
— Да, и система наша недалеко от НКВД ушла – словно не замечая Володиных телодвижений, продолжил я – людей, своих же, неугодных, тут сейчас точно так же «сжирают», как и тогда. Разве что расстреливать нынче кишка тонка. Но у нас вроде как демократия официально. Поэтому права на своё мнение у меня даже господь Бог отнять не сумеет.
— Вот и выскажи его мне, да и успокойся. Я друг, однокурсник, я тебя не сдам – снова начал «заводиться» Володя – а всем ЭТИМ – не надо. Они ж только посмеются за спиной, а потом ещё и с радостью на тебя же и «настучат».
— Ну и плевать – отрезал я. – Это дело ИХ совести и им за себя перед Богом отвечать потом. А я буду – за себя. Жизнь у нас у всех одна. Ещё одного персонажа из школьной программы помнишь? Премудрого пескаря, который всю жизнь в норке просидел. Вот я его хорошо запомнил, и ТАК прожить не хочу.
— Любишь ты красивые слова – отмахнулся шеф – Вот только жена твоя, небось, любит красивые вещи. И покушать хочет три раза в день. А это всё тебе обеспечивают твои погоны и хорошая зарплата. Раз так классиков любишь – шёл бы в местный театр, на сцене играть. Так ведь не пойдёшь – они там копейки получают. Я ведь тебе по-дружески посоветовать хочу. Ну стань ты злее, «трахать» надо личный состав. Безжалостно. Если не хочешь сам у начальства потом «люлей» выхватывать. Нельзя у нас быть добреньким – система у нас не та.

Жизнь у нас, наверное, какая-то «не та», раз доброта в ней уже не за недостаток почитается. Я всё понимаю, что Володя мне сказать хочет. Что надо бы порой не стесняться своих же «подставить», под взыскание их подвести. Может, оно и на пользу делу бы сказалось.
Вот только помню, как я сам реагировал на первый строгий выговор свой. Незаслуженный, по большому счёту. Наша система после любого ЧП – она вообще мне взбесившуюся свиноматку напоминает, пожирающую собственных детей. Начальство начинает трястись, ожидая больших кар из Центра, и бросается активно показывать, как оно уже устраняет все недостатки, не дожидаясь, так сказать. Ну а «показатель» работы у них в таких случаях один – наказать как можно больше народу. Больше, если честно, ничего кардинально не меняется. Клянусь. Не зря приказы после служебных проверок по ЧП народная молва метко окрестила «братскими могилами».
Закопали тогда в очередную «братскую могилу» и меня. Причину быстро нашли – не довыполнил третью строчку второго абзаца служебной инструкции, не дописал слово в бланке, согласно образцу из приложения номер две тысячи двадцать девять, и т.п. Инструкции, они если честно, так и составлены – чтоб  следующий им «стрелочник» при любом раскладе оказался виноватым. В общем, всё сделало тогда наше дорогое начальство, чтобы изобразить кипучую активность по «устранению и недопущению», а особенно – по прикрытию собственных начальственных задниц.
Пошёл я тогда с коллегами в кафе – строгий выговор «обмывать», ну и нажрался, что называется. Стыдно потом только было Люде наутро в глаза смотреть. Ей-то за что всё это видеть было? Принимать поневоле на себя весь тот негатив, что из меня, пьяного, так и сыпался. Вообще нашим жёнам, близким – им надбавки всякие, в отличие от нас, не положены, но все наши синяки и шишки и на них ой как отражаются! Не сожжёнными нервами, так шрамиками на сердце.
Потом, конечно, привык уже я к периодическим «подаркам» в личное дело. Спокойно стал их воспринимать. Почти. Но то чувство вопиющей несправедливости и бессильную злость, это всё я накрепко запомнил.
Вот не просто «винтиков» в форме я в своих коллегах вижу. Все они, практически – чьи-то мужья, отцы. Нормальные они ребята, и службу несут честно. Просто не бывает идеальных систем, без сбоев и ошибок. Не предусмотришь всего, не подстелить соломки на каждом повороте. И дополнять зло каждого такого «сбоя» массовыми репрессиями, сопровождать его ещё одним выплеском негатива – это весьма глупо, по моему личному мнению. Вот не хочу я, чтобы в их дома чёрными змеёй вползали злоба и ярость, отравляя ни в чём не повинных родных и близких. Особенно теперь, когда оттуда, с другой стороны реальности на всё это посмотрел.
Сам же я давно уже плюнул на все эти «фантики», которыми отмечают друг друга современные представители погонного племени. Строчкой больше в карточке взысканий, строчкой меньше – субъективно всё это. Если тебя дурак «козлом» обозвал – это ещё не означает, что у тебя борода и копыта выросли. Скажете, а если у «дурака» высокое кресло и печать в руке, чтобы этот статус узаконить – что тогда?
Да ничего. Ничего хорошего в том числе. Ибо что можно доброго сказать о нашем мироустройстве человеческом, если мы все условия для того создали – чтобы дураки в высокие кресла попадали да печатями обзаводились?

— В театр я, конечно, не пойду – ответил я ожидавшему моей реакции шефу – но если надо уже работу другую искать, ты скажи. Вот тогда с пользой свой зимний отпуск и потрачу.
 — Да что ты сразу так всё воспринимаешь-то? – примирительно выставил ладони Володя – Я лично не из тех, кто спешит опытными кадрами разбрасываться. Ты просто задумайся. Доброта, она дома с детишками хороша…
— …А потом детишки вырастут, и попадут в мир, где эта самая доброта, как чемодан без ручки! – Подхватил я – и будут ругать нас, что не тому их учили и не к тому готовили. Или наоборот, сподобятся наконец-то сломать наше гнилое наследие, да и построят-таки мир, где «добрый» перестанет быть бранным словом! И это мне говорит человек, которого в институте «Карамелькой» звали, за добродушие в том числе. Который у подъезда соседнего дома бездомных кошек сосисками столовскими подкармливал!
 — Да иди ты! – отмахнулся Володя – Карамелька, коты! Детский сад ещё вспомни. Всё б тебе идеализировать, да философствовать.
— Идеализм, кстати, от хорошего чистого слова «идеал» – парировал я.
— А идеал начальства – подчинённый, который не умничает, не говорит лишнего и не стесняется своих подчинённых буквой «зю» ставить периодически – вернул «подачу» Володя – Я же лично во многом с тобой согласен. Честно. Но тут у нас Система. Понимаешь? И от неё никуда не денешься.
Володя уткнулся в кружку, попутно барабаня пальцами свободной руки по столу. Меня вроде как ещё не отпускали, что же у нас тут ещё на «десерт», мерзкое и вонючее такое, а, гражданин бывший однокурсник?
— Ты бы тогда идеализм свой для детей будущих и оставил, что ли – медленно поставил кружку на стол Володя – Не распространял бы его, например, на подчинённых…
— Давайте уже ближе к сути, господин подполковник – подчёркнуто официально прервал я Вовины сентенции.
— К сути, так к сути – неожиданно легко согласился мой руководитель – сигнал мне поступил. На тебя. Что журналиста приводил к подследственному. Я, пока, в стол сигнал этот самый положил, но ведь может и выше выплыть куда. Да ещё и к самой переаттестации. Или начнёшь сейчас говорить, мол не было такого?
— Мы что, в детском саду – в «верю не верю» играться? – поморщился я. Ясно, на что намекает господин начальник говоря про идеализм. Что «сдал» меня собственный же помощник, наш весёлый рубаха-парень Серёжка.
— Ясно, так точно! Из списка идеальных ментов вычёркиваю помощника Сергея – ёрнически отрапортовал я – или его за добросовестный стук наоборот в эти самые идеальные включить надо, по меркам нашей «доблестной» системы? 
Теперь настал черёд морщиться моему шефу.
— Да что ты так буквально? Ну я же не сказал прямо, что… – поймав мой иронический взгляд Володя смутился и продолжил – …ну я же тебе как бы по дружбе намекнул. Ты ведь не станешь с ним разборки устраивать, старого однокурсника подставлять. Ты же человек чести.
— Вот! – Наставительно поднял я палец. – Человек чести, и ты это мне говоришь, как комплимент. Володя, я всё понимаю.  Не собираюсь я с ним разбираться. У него своя честь, когда нечего есть. Ипотека у него, мама старенькая. Потому и роет землю, лычку новую выслуживает, к зарплате лишнюю сотню-другую. Ну и Бог ему судья! Я и то понимаю, что тебе, как начальнику, и с такими как он работать надо, чтобы знать, что в отделе твориться и быть тем самым предупреждённым и вооружённым. Но согласись, чисто по-человечески, от беседы со мной у тебя не возникает чувства, будто измазался в кое-чём.
Володя так и затряс головой, как будто от наваждения какого отмахивался:
— Руслан, Руслан, вот на шашлыки когда выберемся, там и будем философские беседы вести! А тут, вообще-то, у нас разговор начальника и подчинённого. Обещай, что подумаешь над моими словами. И меня тогда если спросят, так и скажу: провёл, мол, серьёзный разговор, указал направление, человек обещал задуматься и исправиться, – примирительно закончил шеф.
— Обещаю – пробурчал я, допил успевший остыть кофе и засобирался обратно в дежурку.
— Ну и позволь твоему скромному боссу всё-таки оставить последнее слово за собой – сказал мне уже в спину Володя. Я послушно замер.
— Есть, положим, у меня ощущение такое. Но не та у нас работа, чтобы чистенькими и в белых перчатках ей заниматься. Мы тоже в некотором роде санитары. Общества. В том числе и своего собственного, тут, на работе. Подумай об этом обо всём.
Я молча вышел из кабинета. Думать, оно вообще полезно для мозга, как упражнения – для тела. Так что я ещё о многом задумаюсь сегодня, за время службы. Особенно о наших «унесённых ветром» и моём вероятном в этом всём участии. Крепко подумать об этом надо, обстоятельно. Может, и о разговоре в кабинете тоже вспомню. В перерывах между службой и размышлениями о последствиях действий на той стороне. Одним словом, старому приятелю и непосредственному начальнику я сейчас нисколечко не соврал. Ну а Серёга… Придёт и ему черёд когда-нибудь на ту сторону уходить. Естественным путём, как и всем нам. А там за дела свои ответ куда серьёзнее держать придётся, чем даже в самых «высоких» кабинетах. Так что это пусть он думает, а мне ответные пакости мелким сержантам строить не с руки. Да и лень, в последнюю-то смену перед отпуском!
Уже в дежурку, что называется вдогонку разговору, опять позвонил шеф.
— Да, и это… Русь, не надо никаким журналистам про тринадцать самоубийц рассказывать, хорошо? Они это и без твоей помощи, уверен, раскопают.
Вот тут можешь не сомневаться, «однокурсник» дорогой. Или я совсем не знаю друга Славку!
 
79. Вячеслав. Женщины призрачные и живые.

Странно и дико, на мой взгляд не то, что мы с Русей шастаем туда-сюда между миром живых и потусторонней реальностью. Странно и дико после этих рейдов возвращаться к обыденной реальности, трудовым будням и прочим атрибутам повседневной серости. Которые наличествуют даже в столь неформатной профессии, как моя.
Правда, этот понедельник начался далеко не серой рутиной. Тринадцать самоубийств за одну ночь – это вам не угон мопеда из полуразвалившегося гаража! Это «информационный повод», способный привлечь внимание во всей стране, да что там – во всём мире, где есть пишущие и читающие по-русски.
Это не мои личные измышления, это Лёня так, пафосно и с энтузиазмом, пытался зажечь меня на разработку этой «перспективной» темы. Ему-то всё едино, хоть небо начни на головы опускаться в одном отдельно взятом городе – всё повод для очередной «бомбы», взрыв которой подбросит наши рейтинги на заоблачные высоты.
В общем, мой неофициальный статус «специалиста по криминалу» стал потихоньку превращаться в клеймо.
Дежурил сегодня, опять же, Руслан. Вот только связываться с ним мне совсем не хотелось. В смысле, по телефону связываться. Впрочем, и в другом смысле тоже. Очень уж легко рисовались всякие цепочки логические – от нашего последнего рейда и наших же там деяний, до жутких событий минувшей ночи. Страшные такие цепочки. И вопросы возникали тоже – страшные, а уж ответы на них просто пугали до состояния леденящего ужаса в крови.
Уверен, что подобными же размышлениями терзался сейчас и Руся, по воле графика находящийся на боевом посту. Захочет – пусть первый снимет трубку и наберёт мой номер. У меня пока нет на это ни сил, ни желания. Потому что и мне, бесшабашному Слону местной журналистики, иногда бывает страшно.
Завтра обсудим всё это, послезавтра, когда пройдёт это ощущение сходящего с ума мира, когда успокоятся сердце и разум, когда залезет обратно в нору выползший из неё первобытный зверь, до вздыбленного загривка напуганный всеми этими причинно-следственными связями. А сейчас я просто журналист, который выполняет свою работу. В голове моей – чёткий план по выполнению поставленной задачи и прочие атрибуты сознания взрослого, серьёзного и ответственного человека, и они не оставляют ни пяди места для всей этой жуткой потусторонней мистики. Ручку в руки, диктофон в зубы – и вперёд!
«Источники» в милиции, следственном комитете, «Скорой помощи» как по команде наотрез отказывались комментировать ситуацию. Вообще отказывались разговаривать. Ближе к обеду меня нашёл весь как-то «сдувшийся» и погрустневший Леонид и сказал, что будем давать только самую краткую информацию, не заостряясь на цифре погибших и вообще без каких-либо намёков на загадочную массовость суицидов. Видимо, нашли-таки на самом верху рычаги и кнопки, способные притормозить даже нашего лихого босса.
С другой стороны, такое поведение Лёни, это тоже знак. Признак того, что руку на пульсе этой истории держат на самом, самом верху – только оттуда смогли бы более-менее урезонить нашего падкого на сенсации шефа. По крайней мере, он сам намекал нам не раз на нечто подобное.
Видел, видел я весь этот ваш «верх». Изнутри и во всей красе, разноцветными иероглифами представленной. Интересно было бы как-нибудь в Навь фотоаппарат взять, да запечатлеть всю эту настенную живопись – никакие архивы не дадут столько интересной и подробной информации!
Вот зайду нарочно сейчас в интернет-кафе, и «солью» в анонимном комментарии, сколько на самом деле людей в эту ночь в петлю залезло! Просто назло всем этим, «вверху сидящим», так любящим дозировать информацию для «простолюдинов».
«Бы». Зашёл бы и сделал бы, не касайся вся эта история меня лично. Леденящим таким, отдающим могильным холодом прикосновением.

На обед сегодня я пошёл домой – одна остановка всего, это даже полноценным нагуливанием аппетита не назовёшь. Не хотелось мне ни в интернет-кафе, ни в какое другое. Наверное, и дома кусок в горло не полезет, я не Руся, это у него аппетит и палкой не прогонишь. Ну хоть кофе попью, мне сейчас сама прогулка до дома и обратно стократ важнее – пройтись по свежему снежку, подышать, подумать.

В подъезде «традиционно» не горела ни одна лампочка, только тусклый свет, пробивающийся через грязное до неприличия узкое окошко на лестничной площадке, позволял худо-бедно различить кнопку вызова лифта. Чёрт, в мрачной и сырой «гробнице» подъезда, похоже, её холоднее, чем на улице!
Я потянулся левой рукой к кнопке лифта и замер в ужасе, как будто неведомый злой волшебник шарахнул в меня заклинанием мгновенной заморозки. Вспомнил о гробницах, что называется! Я нервно покосился на часы на руке. Кажется, стекло циферблата покрылось тонким слоем инея!
У самой стены, где сумрак глухого закутка подъезда перед лифтом был наиболее тёмен, маячил слабо различимый человеческий силуэт. Как проекция из старенького фильмоскопа с маломощной лампой, слабенькая такая и едва видимая непривычными ещё после уличного света к подъездной полутьме глазами.
«Последствия долгого пребывания в Нави? Аналог лучевой болезни? Они теперь что, будут чуять нас и просачиваться оттуда, резонансить с нашей волной, чёрт бы их побрал?!» – срывающим крыши ураганом пронёсся в голове шквал мыслей. Доигрались, в реальности уже призраков видим! Мама дорогая. Я присмотрелся, узнал, выдохнул потрясённо:
— Тётя Тася?! Таисия Сергеевна?
Это была она, моя бывшая соседка, зарезанная спятившим Егором. Вернее, её призрак. Нечёткий силуэт поверх исписанной и облупившейся подъездной стены – глаза уже начали привыкать к полумраку – выцветший, подрагивающий, почти лишённый красок силуэт с двумя яркими кровоточащими дырами на лице, там, где должны были быть глаза.
Я вспомнил истории о неприкаянных душах зверски убитых людей, ищущих своего убийцу в каждом-встречном поперечном, протягивающим его живому теплу свои холодные, губительные, мёртвые руки. Лифт это зашуршал, загрохотал, опускаясь откуда-то сверху, или это зубы мои уже скрежещут и колотятся друг об друга, выбивая барабанную дробь?
Вроде и в Навь уже ходил, и со Злюкой воевал, и с псами адскими дрался, а тут замер, что тот кролик перед удавом! Я громко зашептал, словно страшась заговорить в полный голос:
— Тётя Тася, это я, Славка Солонов!
Призрак качнулся в темноте, тётя Тася что-то пыталась сказать мне, но губы её лишь беззвучно шевелились, заставляя причудливо искривляться жуткие дорожки кровавых слёз на щеках. Я попытался прочитать по губам. Тётя Тася шептала одно и то же короткое слово, повторяя его раз за разом. Имя своего убийцы – Егор, Егор, Егор? Но я же не Егор! Нет, кажется, это другое слово:
— Ещё! Ещё! Ещё!
«Что ещё?!» – хотел переспросить я, но тут раскрылись створки лифта и призрак мгновенно исчез в хлынувшем оттуда потоке тусклого жёлтого света, будто и не было ничего.
На площадку вышла тётя Таня, мама Егора, пребывающего ныне в местах не столь отдалённых. Она узнала меня, поздоровалась, собралась уже спускаться по лестнице к дверям подъезда и вдруг тихо добавила, обернувшись:
— Спасибо тебе Слава. Сергей Аркадьевич рассказал мне, что это ты попросил его взять меня на работу.
— Это вам спасибо – прошептал я одними губами вслед спускающейся вниз соседке. Ведь это её нежданное появление, наверное, спугнуло жуткого призрака!
Я поспешно прошмыгнул между съезжающимися створками лифта. «А вот Руся бы застрял!» – промелькнула в голове дурацки неуместная мысль. Пешком обратно спуститься, что ли? Надо ещё и фонарик на антресолях поискать!

80. Руслан. Девочки живые и призрачные.

Вот и начались первые сутки моего отпуска, сразу после суток рабочих. По сему, в начале своего законного отдыха мне нелишне было бы крепко выспаться. Но, увы, не сразу – Люда позвонила с утра, попросив прикупить кое-что из бытовой химии. Заканчивались, понимаешь ли, всякие средства для мытья-протирки-полировки. Поэтому первым делом, сдав дежурство и оформив в кадрах отпускное удостоверение, я поплёлся по скользким от свежевыпавшего снега тротуарам на другую сторону улицы – проехаться до центра городка.
Автобус в сторону центра подошёл полный, поэтому до магазинов пришлось ехать на ногах, и я худо-бедно бодрствовал. Я ж не слон, чтобы спать стоя! – эта мысль заставила улыбнуться, напомнив о Славке.
Обратный автобус до нашего микрорайона радовал множеством свободных сидячих мест. Я примостился с левой стороны, где под ногами проходил тёплый обогревательный короб, пристроил пакет с множеством пластмассовых бутылей на колени, пригрелся и, кажется, погрузился в сомнамбулическое состояние между сном и лёгкой дремотой.

Видимо, задремал я ненадолго – ровно на одну остановку. Я открыл глаза, когда мы как раз подъезжали к кинотеатру. М-да, прямо как во время нашей последней вылазки. Как-то даже не по себе стало. Полупустой автобус, медленно покачиваясь, как раз заходил на поворот. Впереди сидело лишь трое пассажиров – с моей стороны две дамы пенсионного возраста, что-то оживлённо обсуждавшие вполголоса, а справа –  маленькая девочка, устроившись вместе с объёмистым портфелем на одиночном сиденье, тихонечко созерцала проплывающий за окном городской пейзаж. Приболела и отпустили с уроков?  Странная какая-то девочка. Портфель образца эдак тридцати- сорокалетней давности, пышные банты на голове. Как она их не помяла под шапочкой – не с голой же головой её в такую погоду на улицу выпустили? Хрен процеженный! Да на ней, похоже, и пальто-то нет! Только тёмно-коричневая школьная форма, какую сейчас и не носят-то нигде.
Я обмер, терзаемый нехорошим предчувствием. Резкий хлоп;к открывающихся на остановке дверей чуть не стоил мне сердечного приступа. Про приступ я, конечно, так, для красного словца подумал, что называется, вот только… Девочка аккурат в этот самый момент развернулась и пристально так на меня посмотрела. Совсем не детскими глазами.
В это время в автобус заскочила спортивного вида девушка, подбежавшая откуда-то со стороны кинотеатра. Взлетела по ступенькам, развернулась на месте, ухватившись за блестящий поручень и лихо шлёпнулась на сиденье. На занятое этой самой девочкой-с-бантами сиденье, чёрт побери!
Словно две картинки наложили друг на друга, как в современном кино, при компьютерных спецэффектах. Девочка, совершенно не замечая «придавившую» её пассажирку, встала с сиденья и направилась по салону в мою сторону. Действительно в одном лишь школьном платьице, серых гольфах и… летних сандаликах! Сплетничающие дамы, однако же, даже голов не повернули в её сторону. Так. Кажется, вижу эту самую легко одетую школьницу тут один я. А она видит меня. И знает, что я её вижу. И это уже проблема.

Автобус вдруг изменился, как по мановению волшебной палочки. Такие машины, наверное, ходили где-то во времена первых полётов в космос. Дерматиновые сиденья, маленькие светильники из толстого мутного стекла под потолком. Окна  тоже стали какие-то «доисторические». Девочка меж тем приближалась. Я замер. Что же творится – я угодил в призрачный автобус и ко мне приближается самое настоящее привидение?! Меняю пакет химических жидкостей на святую воду. Срочно и прямо сейчас. Проверять, действует ли на них какое-нибудь ультрасовременное средство для мытья посуды как-то не хочется. Дурацкая это будет затея, уверен на все сто.
Скажете – маленькой девочки испугался? А вам не стало бы не по себе, если нагретое тепло автобуса вдруг сменяется могильным холодом – аж пар изо рта?! Что с того, что я по потустороннему миру уже два раза шастал? Там у меня всё-таки верный Бердыш был под рукой.
Девочка остановилась в каких-то паре шагов от моего сиденья. Холод пробрался уже через мой толстый форменный бушлат. Девочка положила руку на дужку расположенного перед моим сиденья. Я поспешно отдёрнул уютно разместившуюся там ладонь – ощущение было, как будто в тридцатиградусный мороз промёрзший стальной лом голой рукой хватанул!
Девочка печально посмотрела на меня чистыми детскими глазами:
— Я давно уже тут езжу, маму ищу – сообщила она каким-то механическим, безжизненным голосом – мама в школу меня везла и вдруг ей плохо с сердцем стало. Её чужие дяди увезли куда-то. Я ищу её.
Шелест пакета с бытовой химией становился всё громче и назойливей. Я опустил взгляд. Чёрт, да это же мои руки трясутся, и вовсе не от холода!
— Не надо думать о чертях, они и так о нас постоянно думают – печально покачал головой маленький призрак.
— Ты слышишь мои мысли, но не можешь услышать маму? Как давно ты её ищешь? – спросил я, потому что надо было же хоть что-то сказать, чёрт побери!
— Я раньше смотрела через глаза, много лет я смотрела через них и ждала маму – туманно ответила мне собеседница – а недавно оказалась прямо в автобусе.
Вдруг что-то произошло с её собственными глазами. Теперь это были усталые глаза немолодой женщины, прямо на чистом детском личике. Существо обвиняющее указало на меня пальцем:
— И это ты, ты тому виной! – Проскрипела она жутким, «замогильным» голосом – ты «раскачал» тот злосчастный автобус! Я оставила свою дочь точно так же, как моя мама когда-то оставила меня. Ты! Ты! ТЫ!!!
Девочка с глазами разъярённой взрослой женщины потянулась ко мне руками, словно хотела взять за горло и задушить. Я попытался ухватить её за обжигающе холодные запястья, оттолкнуть от себя и… проснулся. Кондуктор автобуса, полная пожилая дама в красном пуховике, осторожно трясла меня за плечо:
— Проснитесь, гражданин майор. Конечная!
— А мне сюда и надо. Спасибо большое – ответил я.
Огромное просто спасибо, миленькая! Необъятное, как твой засаленный пуховик. Кто его знает, ЧТО бы произошло, если бы ты меня сейчас не разбудила…
Остатки сна ещё висели на моём пробуждающемся сознании, как плети ряски на вынырнувшем из заболоченного озера пловце. По этим самым плетям, как по телефонным проводам, донеслось эхом откуда-то из никогда не знавшей солнца сумеречной реальности, обвило разум удавьими кольцами призрачного шёпота:
— Ты тоже потеряешь, и очень скоро, очень скоро

81. За вертикальными клетками. Егор.

Если здесь, в тюремном чистилище, населённом бледными от недостатка солнца и синими от наколок, подобными призрачным теням обитателями, и существует дно, самое мрачное, жуткое и беспросветное – то Егор сейчас, безусловно, оказался именно там.
Обитающий почти у самых дверей «хаты», унижаемый и притесняемый даже бесправными рядом с прочими арестантами обитателями камеры для «обиженных», Егор всё больше уходил в себя, превращаясь в подобие механической куклы. Человекоподобного робота, способного выполнять команды, подавать простейшие реплики в ответ, но по сути, не живущего, а существующего даже – бездумно, «на автомате». Он лишился даже своего человеческого имени, данного ему родителями – безжалостная тюрьма заменила его унизительной кличкой «Галя», на которую ему волей-неволей приходилось отзываться.
Бесцветные, безликие, как скорбная вереница очередной партии осуждённых, отправляемых на этап, тянулись  унылые дни, каждый подобный неделе, а то и месяцу. Нет, время в замкнутых пространствах тюремных стен вроде бы шло так же, как и за их пределами. Но это была ходьба на месте.
 
Личное время Егора вспомнило о том, что ему полагается хоть как-то двигаться вперёд, в один из воскресных дней. Следственный изолятор тогда посетили проповедники.
Нет, какие-то мужчины и женщины в одинаково длинных и чёрных балахонах приходили в тюремные стены и раньше, каждую неделю, как будто местные «менты» – на службу. Но их вкрадчиво-елейные голоса и многословные проповеди существовали где-то в другой реальности. Чистой и стерильной, изначально отторгающей таких, как Егор, блуждающий в мрачных лабиринтах своего персонального ада.
Представители какой конфессии пришли к ним в этот раз, Егор так и не узнал. Прошептало-прошелестело по длинному продолу : «боговеры пришли!» – и обитатели перенаселённых душных камер вернулись к своим привычным занятиям.
Но тут неожиданно заскрежетала тяжёлая дверь их обиталища отверженных, и незнакомый голос, видимо обращаясь к поворачивающему массивный ключ сотруднику, произнёс:
— Нет, я хочу поговорить именно с этими ребятами!
Потом их построили и отвели в «ленинскую» – так несовершеннолетние обитатели СИЗО называли комнату воспитательной работы, невольно продолжая многолетнюю традицию тех времён, в которые большинство из них не успело даже родиться, не то чтобы хоть сколько-то прожить.
Худощавый и лысеющий, проповедник, или пастор – кто там у них, да и у кого «них» вообще – Егор так и не запомнил, был одет в дешёвый, но аккуратно выглаженный серый костюм и белую рубашку в синюю полоску. Со строгим «классическим» одеянием резко контрастировали до боли знакомые синие «перстни» на длинных подвижных пальцах. Сидящие на привинченных к полу «ленинской» массивных скамейках «малолетки» понимающе зашептались.
— За что сидели? – выкрикнул Копчёный, неформальный лидер камеры, так называемый «смотрящий за обиженными».
— За свои грехи и ошибки – просто ответил пастор. – «Хулиганка», кража, два разбойных нападения. Мне тогда было столько же, сколько и вам сейчас. Будем знакомы. Моё имя – Василий Александрович.
Отведённый на беседу час пролетел незаметно. Василий Александрович говорил просто и понятно, не смущался отвечать на вопросы личного характера, даже позволил поближе рассмотреть любопытствующим свои вытатуированные «перстни». Нёсшие в себе, кстати, знаки достаточно высокого положения в неписанной тюремной иерархии. Впрочем, судя по рассказу самого пастора, всё это осталось в прошлом, когда он блуждал во мраке злобы и неверия.
 В большинстве своём слегка робевшие перед гостем «обиженные» потихоньку раскрепостились. Наконец кто-то задал ему подспудно мучивший многих из собравшихся вопрос:
— А почему вы попросили собрать именно нас, ну «непутёвых»?
Ответ пастора всех просто огорошил:
— Потому, что и сам когда-то был такой же, непутёвый.
Многие из малолеток нервно захихикали, кто-то выкрикнул с места:
— Да чё вы стелете?! Как будто мы «партаки»  ваши не видим!
Василий Александрович лишь мягко улыбнулся:
— Я говорю об изначальном, настоящем смысле этого слова. Все мы лишены пути и бродим во мраке, пока Бог не воссияет в нашей жизни ярким светом и не укажет нам путь. А пока мы не знаем пути – мы все непутёвые. Есть и ещё одна причина, по которой я попросил администрацию собрать именно вас. Я просто сказал начальнику: а как он думает, к кому бы здесь в первую очередь пошёл Иисус, приди он в эти стены?
Подростки замолчали на какое-то время, обдумывая слова пастора, первым молчание прервал неугомонный Копчёный, сделавший свои выводы из услышанного:
— Тогда вам, дядя священник, надо для «верняка» на последний ряд пройти – с Галей пообщаться!
Собравшиеся снова захихикали, Егор ещё сильнее втянул голову в плечи, просто прирос взглядом к потёртым половицам.
Неожиданно послышались мягкие шаги, зашелестели шепотки по рядам и прямо над Егором зазвучал голос пастора:
— Вряд ли мать и отец дали ему ТАКОЕ имя. Как и любому из вас. Спасибо за совет, я побеседую с этим парнем отдельно.

В помещении «ленинской» остались только два человека. Первые минуты их разговора Егор отмалчивался, либо односложно отвечал на вопросы и тут же замолкал. Словно не желал со своей стороны увеличивать время беседы, не мог дождаться, когда же всё это прекратится. Но потом он и сам не заметил, как словно раскрылся навстречу этому человеку – обращавшемуся, как к человеку, к нему, терпеливо и по-доброму расспрашивавшего Егора о его жизни до тюрьмы и в то же время умудрявшегося не лезть в душу.
Словно какой-то заросший, заржавленный клапан вдруг вылетел, раскрыв, казалось, наглухо запечатанные врата души. Слова так и полились из парня, вместе с горячими потоками слёз. Он рассказал и про своё увлечение музыкой, и про странные стихи, которые просто ввинчивались в его мозг после той злополучной водки. Даже рассказал, как убивал – подробно, как не признавался ни одному из дотошных следователей.
Василий Александрович не стал в чём-либо обвинять Егора, упрекать его. Сказал лишь, что в великой Книге, которую он проповедует в тюрьмах, говорится и об одержимости, но истинная вера сильнее любых козней зла. А потом просто подарил Егору свою личную Библию в чёрном переплёте с золотистыми буквами. И даже пожал ему руку на прощание, даже такой малости Егор был лишён здесь уже не один месяц.
— Читай! – Сказал Егору пастор на прощание – Здесь найдёшь свет, который воссияет на твоём пути. Поверь, и в твоей жизни непременно произойдут чудесные перемены.

Первое чудо произошло с Егором очень скоро. Вместо унизительной «Гали» сокамерники, не сговариваясь, начали  называть его «богомолом». Была в этом новом прозвище некая ирония, не оценённая, правда, недалёкими обитателями «хаты». От природы высокий и костлявый Егор здесь, в тюремных стенах исхудал ещё больше, мосластый, скрючившийся на краешке нар с неизменной книгой в руках, он действительно чем-то напоминал это голенастое насекомое. В любом случае, новое прозвище устраивало Егора куда больше – оно, по крайней мере, было мужского рода.
Всё свободное время он теперь проводил со священной книгой. Читал и перечитывал мелкий текст узких страничных столбцов, медленно, беззвучно шевеля губами, а ведь в своё те же песни-скороговорки со сцены выдавал буквально на одном дыхании. Просто в книге было много имён, не совсем понятных слов и ещё больше – непонятного пока ему, скрытого смысла. Но он там присутствовал – это Егор чувствовал даже не разумом, а каким-то более древним, первобытным чутьём, как, к примеру, животные чувствуют порой добрую или злую ауру, исходящую от человека.
Сокамерники поначалу просто считали, что Егор от жизни такой окончательно тронулся умом. Пытались подначивать его, но, при этом, повинуясь каким-то неведомым парадоксам человеческой психики, никогда не пытались отобрать Библию. Малолетние воры, насильники и убийцы, к которым известное выражение «ничего святого», несмотря на нежный возраст, уже было применимо в самом буквальном смысле – почти все они, как по команде, практически отстали от Егора со своими подначками. Если учесть, что бесправным, находящимся на самом низу негласной тюремной иерархии обитателям «хаты для обиженных» больше, по сути, не на ком было-то и отыгрываться за собственные унижения – такие перемены в судьбе Егора можно было смело назвать чудом номер два.

На самом деле жизнь в таком месте, как тюрьма, никогда не стоит на месте. Что-то происходит практически каждый день, каждую минуту – кто-то приходит, уходит на этап, освобождается, получает письмо с воли с хорошими или плохими новостями, отправляется на суд, ссорится и мирится, вскрываются новые подробности чьей-то жизни. Все новости тут же расходятся по всем камерам и этажам, подобно кругам от брошенного в воду камня. Менялись периодически и соседи у Егора – кто-то после суда собирался на этап, отбывать основной срок в колонии для несовершеннолетних, кто-то, счастливый, уходил за ворота, получив от смилостивившегося над ним правосудия условное наказание. Естественно, что любому из сокамерников Егора хотелось оказаться в числе вторых, невзирая на тяжесть преступлений и их количество.

Закончились следственные действия и подходил срок судебного заседания как разу у «смотрящего» за их камерой, Копчёного, главного мучителя Егора. Оказавшийся, как и его сокамерники, на карте тюремного царства где-то на мусорной кучи, нагловатый и беспринципный Копчёный умудрился чёрвём выгрызть себе путь наверх. Пусть и всего лишь на вершину этой самой кучи. Маленький царёк камеры «обиженных», он чувствовал себя в этом статусе вполне сносно, но приближался суд. Копчёному оставалось меньше двух месяцев до восемнадцатилетия, что в местах лишения свободы, где каждый шаг осуждённого расписан сухими строчками уголовно-исполнительного кодекса, означало одно: б;льшую часть срока наказания ему придётся отбывать во «взрослой» колонии. В жёстком и жестоком мире которой так называемые «обиженные» были бесправнее, чем их собственные бельевые вши. Чем ближе был день суда, тем более нервным и вспыльчивым становился сам Копчёный. Он боялся, и срывал свою злость на других. Чаще всего – на Егоре.
 
В тот день на утренней проверке объявили о предстоящем суде. К удивлению всех сокамерников, Копчёный вдруг подошёл к Егору и сказал примирительным тоном:
— Слышь, Богомол, помолись там за меня. Вдруг твой бог это, услышит да и даст мне «скощухи» малец. И это, не держи зла, братан – и протянул Егору непочатую пачку сигарет.
Как только Копчёного увели, Егор раскрыл Библию и начал читать оттуда подходящие строки, прося за «раба божия Алексея».
Обратно в камеру Алексей-Копчёный уже не вернулся, выпущенный судом на поруки. Было тому причиной то, что власть в тот год как раз объявила курс на смягчение практики уголовных наказаний для «малолеток», или молитвы Егора действительно оказались услышаны – неизвестно. Правду о том ведает только выше помянутый Господь Бог, который, как известно, если и существует, то не только лично для Егора, но и вообще – для всех живущих под Солнцем.
С того дня Егор потихоньку превратился в некий талисман для остальных. Да, по-прежнему самый неприкасаемый среди отверженных, чокнутый, сдвинутый на своей «боговерной» книжке, но…
…Вдруг к нему действительно ТАМ прислушиваются? Поэтому лишний раз лучше не трогать – мало ли что. Зато попросить помолиться за тебя, оно как бы и не стыдно.
Но «талисманом» Егор стал только для сотоварищей по несчастью, коротавших длинные тюремные сутки в камере для «нечистых». Прочие арестанты, вольно или невольно обустраивающие свою жизнь здесь в жёстких рамках тюремных «понятий», к происходящему в камере «отверженных» относились с отстранённым, высокомерным презрением. Впрочем, как и к самим обитателям этой камеры.

Тот пасмурный ноябрьский день начинался так же, как и любой другой день в СИЗО. Подъём, проверка, не балующий вкусовым разнообразием тюремный завтрак. Медицинский обход. Именно последствия того обхода и стали в итоге судьбоносными не только для Егора но и, в конечном счёте, для двух главных героев книги. О чём все они, впрочем, в тот момент не могли и догадываться.
Плохо выспавшийся дежурный фельдшер, уже буквально не минуты, а секунды считал до долгожданной утренней пересменки. Потому на жалобы малолеток, всеми правдами и неправдами стремившихся уклониться от вывода на обязательную учёбу, реагировал в основном матерными шуточками, отказывая в столь желанном освобождении от занятий. Егор, проходивший вместе со всеми обязательную в это промозглое время процедуру измерения температуры, равнодушно вытащил градусник из подмышки и, не глядя, протянул его доктору. Тот покрутил термометр в руке, желая удостовериться в увиденном, слегка присвистнул и вытащил из потёртого чемоданчика пару таблеток.
— Этому сегодня освобождение, до обеда – сообщил фельдшер дежурному инспектору, что-то отметив на засаленных листах толстой потрёпанной тетради.
Так Егор остался один во всей камере, на несколько часов. Он привычно забрался с ногами на грязную постель и углубился в чтение. Если никто не просил его обратиться к Богу на удачу, Егор просто молил Создателя о прощении. Не менее часто он бормотал импровизированные молитвы за упокой души рабы божьей Таисии Сергеевны…

Был в тот день и ещё один, получивший освобождение от медицинского работника. Если Егор в невидимой глазу непосвящённого, но чёткой и упорядоченной пирамиде тюремной иерархии стоял на самой низшей из ступеней, то этот персонаж вальяжно расположился почти у самой её вершины.
Антон Киселёв по кличке Гвоздь относился к так называемой касте «порядочных» чуть ли не по праву рождения – его дядя был в большом авторитете среди преступного мира Комсомольска-на-Амуре и всего Дальнего востока. Само собой, что угодивший за «любовь» к уличным грабежам племянник сразу получил поддержку от содержащихся на данный момент в СИЗО авторитетов. Любящему дяде об этом даже не пришлось намекать – сами догадались, что называется.
Некая аура «причастности к сильным мира сего», словно бы окружавшая Гвоздя, действовала даже на сотрудников. Ему достаточно было просто пожаловаться на несуществующую головную боль – и фельдшер сразу же занёс в тетрадь отметку об освобождении.
Гвоздь блаженно растянулся на «угловой» лежанке – самом престижном месте в камере. Свежее бельё приятно ощущалось под голыми руками. Снимать трико Гвоздю было лениво – даже если он и запачкает слегка белоснежную новую простынку, не беда – вечером по первой просьбе из каптёрки «подгонят» новую. Может, достать из «курка»  сотовый и позвонить маме? Но вдруг она ещё спит. Нет, скорее сестрёнку в школу собирает, хватает ей пока забот и без его звонков. Да и вообще – вчера только созванивались, можно и попозже поговорить.
Опера, козлы такие, перевели его на днях в эту «хату». Подальше от друзей и знакомых. Ясное дело – по своим «оперативным соображениям», как у них говорят. Типа разбили их банду, чтоб меньше голова болела. Менты, когда вели Гвоздя по коридору, вообще пытались его пугать – мол поступил приказ закинуть в камеру для «обиженных». Но Гвоздь им не поверил. Вздумай администрация такое сделать, вся «Таганка» встала бы на уши, такой бунт бы учудили – потом звёзды б только у них с погон посыпались. Потому Гвоздь спокойно дождался, когда конвоиры нарочито медленно проведут его мимо «нечистой» камеры, свернут за угол и распахнут тяжелее двери камеры с нормальными пацанами. Не его полёта пташки, конечно, но жить можно и там. Угловую койку Гвоздю отдали сразу, не дожидаясь намёков, в «хате» народу было не так много, вполне чисто, ну а с друзьями он мог связаться в любой момент. И даже передать или получить всё, что было нужно. В любой камере стены были буквально источены отверстиями-«кабурами» к  соседям. Администрация регулярно заделывала их, порой даже заваривала дыры с двух сторон широкими стальными листами, но… Когда в замкнутом пространстве двадцать четыре часа в сутки находится не один десяток неугомонных «малолеток», не знающих куда им деть свою кипучую юную энергию – толстенный бетон они в итоге проковыряют хоть скрепкой от приговора, хоть стёклышком. Медленно, но верно, подобно капле из пословицы, пробивающей даже огромную гору.
За стеной, кстати, была как раз та самая «хата непутёвых», которой Антона пытались припугнуть  словоохотливые контролёры. Кто-то возился там, шуршал то ли газетой, то ли книжными страницами, но тратить время на общение с «петухами» было ниже его, Антонова достоинства. Он пошарил под подушкой, вытащил похожую на телефон китайскую игрушку на батарейках и запустил «тетрис». Распихивание по углам экрана всё быстрее падающих геометрических фигурок его привлекало гораздо больше, чем проводимый в это время для остальных сокамерников в «ленинской» урок геометрии.
Антон не то чтобы совсем не жаждал получать образование – мозги у него работали довольно неплохо, даже директор школы не раз сокрушалась по поводу того, что «такой талантливый парень губит себя, испорченный улицей». Антон старался сразу уходить от таких разговоров – выслушивать лишний раз чужие охи-вздохи по поводу того, что ему так не хватает в семье отца, ему было как-то малоприятно. Мягко говоря. Были у Антона в школе даже пара-тройка любимых предметов, тут во многом всё зависело от учителей, сумевших подобрать ключик к его непростой душе, или так и не удосужившихся сделать это, не нашедших времени и сил посреди рутинной текучки собственных забот. Порой он даже мог бы сказать, что ему нравится учиться.
Но – не здесь, не в тюрьме, где школа была самой настоящей формальностью. Собранным в одну кучу «малолеткам», одни из которых успели худо-бедно отучиться на воле восемь-девять классов, а другие с трудом перевалили порог начальной школы, раздавали какие-то задания, ставили оценки и даже выдавали справки. Но реальным получением знаний там и не пахло.
Гвоздь устроился поудобнее на подушке, подняв голову повыше, и углубился в игру.

Егор чувствовал с утра лёгкий озноб, но не придал тому значения. У него, самого бесправного и притесняемого обитателя камеры, давно уже притупился порог чувствительности. Да и кого б стало волновать, будь ему действительно худо? Разве что тех из сокамерников, кто пожелал бы разделить между собой его тюремную пайку, откажись Егор от еды из-за плохого самочувствия.
Скрючившись на нарах, поплотнее закутавшись в грязно-серое казённое одеяло, Егор с благоговением раскрыл Книгу и углубился в чтение, привычно шевеля толстыми губами – единственной частью его лица, не исхудавшей после всех тюремных невзгод.
Вдруг что-то отвлекло подростка от блужданий по лабиринтам сложных и вполовину непонятных текстов. Там, в «хате» за стенкой, пару дней назад появился кто-то из совсем уж «крутых» обитателей их этажа для несовершеннолетних. Гвоздь, кажется – так его звали. Вроде бы сегодня именно он не пошёл на учёбу, значит быть там, за стенкой, больше некому. Под аккомпанемент попискивающей музыки из «тетриса» Гвоздь тихонько напевал: 

В каменных джунглях современной улицы
Никогда не вешай клюв,
Подобно перепуганной курице
Против того, кто врывается
В твоё личное пространство
Нельзя бормотать и трусливо сутулиться
Бей его первым, по жестоким законам улицы
За свою честь, за своё святое пацанство!
Бей его первым! Ломай – бей на слом,
Чтобы быть не пугливой курицей,
А вольно свободным орлом!

Егор отложил в сторону Библию, вылез из грязного одеяла и подошёл к стене, осторожно выглянул в неровное отверстие «кабуры». Гвоздь вяло обернулся на шорох и процедил:
— Чё «пасёшь», петушара? Про курей услыхал?
Егор пугливо отшатнулся от «кабуры». Но Гвоздь сказал все эти обидные слова как-то без злобы, просто потому, что должен был сказать именно так – по крайней мере, так показалось Егору. Поэтому он снова выглянул в соседнюю камеру и сказал:
— Ты поёшь мою песню.
— Чё?! А не «стелешь»?
Егор чуть было не сказал «отвечаю», но вспомнил, что слово таких, как он, всё равно в этих стенах дешевле тёртой копейки. Он собрался с духом, и просто сказал:
— У нас группа была в Тихом. «Монстры из бомбоубежища». Гангста-рэп. Я пел и тексты писал.

Гвоздь отложил «тетрис» и пересел на другие нары, поближе к дырке в стене. Он по-прежнему держался с Егором свысока, «сохраняя лицо», но ему больше не было скучно. Как оказалось, у них было немало общих знакомых. Гвоздь ведь тоже не один год «тусовался» со своей группой, собранной прямо в школе. Они исполняли на местных фестивалях самый настоящий гангста-рэп собственного сочинения.
— Мы назывались «Амурское гетто». Я сначала вообще название «Русское гетто» придумал, но у директрисы от этого аж причёска из головы повылазила! – Гвоздь хохотнул – Ну мы бабуле уступили, а то бы ключ от актового фиг дала. Зато потом её реально «кондрат» хватил. Когда я журналюге с местного ТВ признался, что жалею, что не родился негром где-нибудь в Бронксе. Тогда все училки в шоке были, вообще!
Гвоздь рассмеялся, но тут же оборвал смех, поморщился, поглядев на Егора, и сказал сочувственно:
— Да, зёма, вон оно как тебя угораздило, со святым пацанством-то. А песня у тебя ничё так. Она мне одну нашу напомнила. «Нашим учителям» называется – и Гвоздь забормотал речитативом, постепенно входя в раж и жестикулируя:

Мы, пацаны, все из нашей маленькой группы
Родились в те года, когда по Амуру плавали трупы,
Когда заживо сгорали в кафе маленькие дети  –
И чем же ты захотел
Удивить меня на этом свете?!

Нашей академией
Были жестокие уличные драки
Когда вчерашний сосед вцепляется в горло,
Подобно бешеной собаке
Когда тот, кто с другой стороны проспекта –
Твой смертельный враг,
И что ты мне попробуешь сказать на это,
Седеющий, старый дурак?

Выкинь на свалку все твои заумные книжки,
И послушай простую правду
От уличного мальчишки
Ты – дряхлая цепная собака в будке,
Какой уже с тебя толк?
Послушай, что расскажет тебе
Свободный уличный волк!
— Круто! – Выдохнул Егор – жалко, я про вас по воле не слышал.
Гвоздь довольно усмехнулся:
— Зато мы с вашими «Монстрами слова» как-то на одном концерте зажигали. Реальные чуваки, респект им.
— Мы потому так и назвались, «Монстры бомбоубежища», чтоб типа на них название похоже было – признался Егор – у нас прямо около дома бомбоубежище бывшее. Мы там с пацанами как-то по приколу череп нарисовали…
Но продолжить историю о шокировавшем всех граффити Егору было не суждено – вернулись со школьных занятий сокамерники.
Ожидавший приговора за убийство коренастый и плечистый сосед Гвоздя по кличке Китаец, первым переступил порог и вымолвил с усмешкой:
— Чё, Антоха, со скуки уже с «петухами» перетираешь?
Гвоздь выпрямился, повернулся к Китайцу и с ледяным спокойствием ответил:
— У нас были общие знакомые по воле. Во всём остальном у него своя жизнь, а у меня – своя, и за каждое в ней действие я могу пояснить. Ты имеешь какие-то вопросы?
Китаец поспешно выставил ладони в примирительном жесте:
— Что ты, что ты, Антоха! Ясность полная, я так, пошутить хотел, чисто без наезда!
На том история и закончилась. Всё-таки Антон и Егор находились на прямо противоположных полюсах криминальной «планеты», чтобы и дальше запросто общаться о том, о сём. Но слова про общих знакомых услышали все, по обе стороны стены.
Напоследок Гвоздь даже обернулся обратно к «кабуре» и подмигнул стушевавшемуся Егору. И это было предвестьем ещё одного чуда в судьбе обоих.

Прошло несколько дней. Проклятая болезнь никак не отпускала, почти не реагируя на выдаваемые тюремными докторами «дежурные» таблетки. В ту ночь Егор плохо спал, одолеваемый мучительным кашлем. Он как мог прикрывал рот вонючей подушкой – ближе к трём часам ночи угомонились даже склонные побузить после отбоя беспокойные малолетки и у мешавшего им спать назойливым кашляньем могли возникнуть серьёзные неприятности.
Егор даже не сразу расслышал, как кто-то тихо зовёт его через «кабуру». Он осторожно сполз с кровати и подкрался к стене. С той сторону отверстия на него смотрел сам Гвоздь:
— Йоу, чувак! – Подмигнул Гвоздь опешившему Егору
— Йоу, гангста! – прошептал тот в ответ.
— Ты хоть и в «непутёвые» попал, а всё равно рэпер. Сделаю я тебе один добряк напоследок, чисто по сути.
Егор замер, боясь дышать.
— Завтра на суд везут, точно знаю – прошептал ему Антон – дядя звонил по вечеру. В общем, развалилась у них вся моя «делюга». Он, тем более, адвоката мне нанял из «золотой пятёрки».
Про «золотую пятёрку» даже Егор что-то слышал краем уха. Опытные адвокаты, ушедшие с казённых хлебов на частную практику, они образовали свою фирму. Знавшие все хитросплетения судебной системы изнутри, они практически всегда добивались своего на судебных процессах, за что были уважаемы в преступном сообществе местного «общака». Уважаемы, и щедро оплачиваемы, когда требовалось «отмазать» от срока очередного «братка» или хотя бы добиться максимального смягчения наказания.
Но при чём тут, он, Егор?
— Завтра, короче, не тупи. Я тебя попрошу кое о чём. – Гвоздь подмигнул ему и беззвучной тенью скользнул в свой угол.

Поутру, во время проверки, дежурный контролёр громко объявил:
— Киселёв, сегодня к десяти едешь на суд! Чтоб был готов.
Ближе к  указанному времени Гвоздь уже был одет с иголочки в новенький спортивный костюм, широкую кепку и роскошные лакированные туфли. Он попрощался за руку с «братанами», передал привет в другие «порядочные хаты», откуда ему пожелали удачи и вдруг, повернувшись к «кабуре» в камеру Егора, нарочито громко крикнул:
— Эй, Богомол, ходи сюда!
Егор поспешно подбежал к отверстию.
— Слышь чё, Богомол, – чуть ли не через губу обратился к нему Гвоздь. – Ты там вроде как удачу приносишь. Ну-ка помолись за меня, богу своему. Если уж с моими разбойными «делюгами» чё выгорит, значит он реально с тобой на проводе!
Сокамерники Гвоздя угодливо хохотнули, а он сам неспешно прошёл к дверям камеры и легонько пнул ногой:
— Дежурный, я готов! Поехали, чё тянуть?!
Егор же привычно умостился на нарах, раскрыл Библию и стал читать молитву, прося Бога помиловать «раба божьего Антона Киселёва» и освободить его совсем, снявши все обвинения. Никогда ещё Егор не молился так искренне, чувствуя, как бьётся об узкие рёбра беспокойное сердце.

Ближе к обеду дверь в соседней камере шумно заскрипела, малолетки сразу же повернули головы, но в проёме был один инспектор, без Гвоздя. Контролёр достал из кармана сложенный листок и подозвал Китайца, вручив тому бумажку со словами:
— Какие вещи Киселёва из списка тут, в камере, собери и тащи сюда!
Малолетки тут же загомонили наперебой:
— Начальник, а чё с Гвоздём, сколько дали?
Инспектор сплюнул на пол коридора и неохотно ответил:
— Оправдали его вообще, «за недостаточностью улик», Гвоздя вашего. Сейчас у кого родня «лохматая», да кошелёк толстый – тем вообще закон не писан! – И снова сплюнул на грязный тюремный пол.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. СЕРЫЙ ТРАУР.

На солнце прыгнула кошка
Кошка сгорела там
Тенью через окошко
Она возвращается к нам
А с нею серые тени
Во чреве сгоревших котят
Котят мы возьмём
В наше серое знамя
А на кошку нам наплевать

Китайская императрица
Две тысячи лет жила
В какой-то китайской больнице
Она наконец умерла
Давайте, давайте же сами
С последним своим рублём
Вставайте под наше
Серое знамя
Пока мы еще берём!

82. Прелюдия. Приход Зимы.

Тихий был сдан осенью без боя. Зима ворвалась в наш маленький городок беспощадным завоевателем, в стремительной атаке ночного снегопада. Безжалостно вырвала из высохших ветвей деревьев дань – медными монетками последних выцветших хрупких листьев, рубя тянущиеся к ней в мольбе узловатые пальцы веток, леденящим клинком урагана и бросая их на землю. Заняла город, и объявила об окончательном и бесповоротном наступлении холода и мрака, укрыв лик павшей в неравном бою земли своим снежным плащом. Худо-бедно пережившие ночной буран деревья замерли в оцепенении, как часовые у холодной и безжизненной гробницы Природы, впав до лучших времён в подобие летаргического сна.
Какое-то враз побледневшее, застывшее где-то в недосягаемых небесных далях солнце, осторожно выглядывало в разрывы косматых туч. Оно было подобно побелевшему от горя лику матери, допущенной лишь издалека посмотреть на тело любимого ребёнка-Земли, уже закоченевшее от холода и скрытое от досужих взглядов белым, снежным саваном.
Ветер угомонился и стих, уйдя на покой усталым победителем. Зима неспешно шла по улицам Тихого, принимая капитуляцию. Бурые листья, усеявшие парки и аллеи плотным ковром, наивные травинки, продолжавшие до последнего упрямо зеленеть на сырых и влажных полосах земли над теплотрассами, все эти последние, жалкие остатки цветущей армии лета – всё это было окончательно побеждено и погребено под толстым, пушистым снеговым плащом.
Лишь разлапистые ели, замаскировавшиеся толстыми снеговыми шапками, замерли в тени стен домов –  партизанские отряды матери-природы, которым из года в год предначертано хранить до нового, победоносного весеннего контрнаступления, зелёное знамя Жизни.
На землю пришло время свирепого холода и длинных, стылых ночей. Время смерти и увядания. Первым из указов своих, зима отменила все цвета, кроме двух: чёрного и белого. В осторожно дышащем под её хладным гнётом, медленно втягивающем морозный воздух и выдыхающим обратно сырое, дымно-парное тепло Тихом, эти два цвета медленно, но верно сливались в один, промежуточный – бесцветно-серый.

Серый владыка знал – это ЕГО время. Время серых улиц и ранних вечеров, стылых ночей и тяжёлых, засасывающих снов, трепещущих на ночном ветру серыми, изорванными полотнищами под замогильный вой метелей. Измученные на скудных «пайках» недолгого солнечного света люди в эту пору редко видели иные сны, проваливаясь в ночное забытьё, подобно тяжёлым больным, отключающим наконец своё истерзанное сознание от реальности после долгожданного укола.
Враги его тоже должны были ослабнуть в это время куцых дней и тягуче длинных ночей. Они и без того слабы и глупы, просто им дико, несправедливо везло. Но они уже совершили ошибку. Они не сумеют, не посмеют помешать его планам! Делу, на которое он потратил столько сил. Он просто сметёт их с доски, как две крохотные шахматные фигурки. Надо лишь сделать несколько хороших, тщательно рассчитанных ходов…







83. Заметки на полях. Кристина. Бельмо – как клеймо.
Родители дали ей имя Кристина. Красивое и загадочное, похожее на шелест разворачиваемой упаковки, скрывающей сказочный подарок. Самой Кристине при звуках её имени представлялось в детстве именно это – огромная коробка, завёрнутая в блестящую, розовую подарочную упаковку.
Вот она разворачивает первый слой – яркая плёнка волнующе шуршит, постепенно приоткрывая спрятанный под ней  заветный подарок. Второй слой. Третий, а там – коробка. Всё того же нежного и сочного розового цвета. Она смутно представляла, что там внутри коробки, но это непременно характеризовалось коротким, простым словом – СЧАСТЬЕ.
Розовый был любимым цветом маленькой Кристины. Нежный и яркий одновременно, как утреннее небо в алых лучах солнца. Ведь утреннее, чистое небо – самое прекрасное на свете. Небо начала дня, небо новых надежд. Небо её детства.

Пятнадцатилетняя Кристина ненавидит розовый цвет. Символ её детских мучений, поставивших в итоге клеймо на все её мечты и надежды. Ведь бельмо, это то же самое клеймо.
Злой демон, отравивший своим ядом её безмятежное детство, звался Грибковый кератит. «Воспаление роговицы глаза, проявляющееся преимущественно её помутнением, изъязвлением, болью и покраснением глаза. Может иметь травматическое или инфекционное (грипп, туберкулёз и др.) происхождение.» – так гласила беспристрастная в своей информативности статья из медицинского справочника.
Небо тогда, если смотреть на него правым глазом, действительно было розовым. Кроваво-розовым, цвета воспалённой роговицы, цвета болезни и мучений.
Ниже, всё в том же медицинском справочнике курсивом сообщалось, о возможных осложнениях: «После перенесенного кератита нередко остаются помутнения роговицы различной степени выраженности. По величине и интенсивности помутнения роговицы бывают в виде облачка, пятна и бельма».   
Если бы всё ограничилось этой самой «лёгкой степенью»! Но развитие событий пошло по худшему из возможных сценариев. Едва заметное «облачко» помутнения постепенно разрослось в тучу, застившую когда-то кристально чистый купол её глаза. Заслонившую солнце на безоблачном ранее куполе небосвода её детства. Слой за слоем, постепенно, но неумолимо. Тихо – без какого-либо заманчивого шуршания.
Мутные слои отвратительной грибковой плоти не просто надёжно «упаковали» её правый глаз – они погребли под собой само счастье. Ибо скажите на милость – кому может понравиться полуслепая уродка?! Высокая, стройная, с длинными волосами, но при этом всё равно – безобразное страшилище, отпугивающее всех матовым блеском слепого бельма?! Ведь бельмо – как клеймо.

Отец Кристины давно не жил с ним. Далеко он жил. Что-то они не поделили с мамой, когда Кристина была ещё совсем маленькой. Так не поделили, что в итоге разделили свой, когда-то скреплённый радостными клятвами союз, напополам. Вместе с сердцем маленькой девочки. Кристина не хотела тогда, не желала видеть этот, новый, жестоко изменившийся мир, в котором не было папы.
Что ж, спустя годы жестокий бог услышал её мольбы и выполнил их вот так, по своему. Наверное, при этом гадко ухмыляясь, как задумавший пакость мальчишка.
Мама любила её, пыталась вылечить дочь всеми доступными способами, одна беда – зона доступа у неё была не столь велика, очерченная скромными пределами тощего семейного бюджета. Денег на дорогую операцию скопить было не то что сложно – почти невозможно, не с маминой скромной зарплаты и скудных алиментов издалека. Кристина тогда надеялась, втайне от мамы, что может быть случится чудо, приедет из этого самого далёка отец, примчится на помощь страдающей дочери. Все её надежды разбились, как хрупкий хрусталь, о два простых слова, сухо сказанных матерью. Другая семья.
Мама тоже говорила, что теперь надежда только на Чудо. Свыше, от того самого бога. Что нужно верить и молиться.
Но Кристина уже отчаялась верить. Она помнит, как в Тихий привозили ковчег с мощами какого-то святого. Одетые в нелепые белые платочки, они тогда отстояли с мамой в очереди более двух часов. Кристина помнит, как на подкашивающихся уже от усталости ногах, они прошли в душный храм, где было густо накурено всяческими благовониями, так, что сразу стало трудно дышать. Мощи в раззолоченном ларце скорее напугали её, чем повергли в благоговейный трепет. Какие-то жуткие сухие кости – то ли палец, то ли часть позвоночника, высохшие и почерневшие от времени. Кристина закрыла глаза, молясь, как умеет и честно попыталась почувствовать хоть что-то, какой-то там невидимый свет. Увы – безрезультатно. Круглый и потеющий от духоты священник в объёмистой рясе громко потребовал от них не задерживать других прихожан и проходить, проходить дальше.
Кристина ждала чуда, но чуда не произошло.

На какое-то время мама увлеклась учениями востока, надеясь найти рецепт спасения в многовековой индийской мудрости. В больших толстых книгах с яркими и жутковатыми картинками с богами и демонами, плохо отличимыми друг от друга, говорилось о том, что все болезни посылаются нам за грехи прошлых жизней, что это часть нашей судьбы, кармы.
С этим Кристина уж вовсе не могла смириться. За что?! Разве она совершила в этой жизни что-то страшное?! Нет. Почему же, скажите на милость, она должна отвечать за дела какой-нибудь француженки, которой она якобы была триста лет назад?! Она ведь и не помнит оттуда ничего, ни единой секундочки, даже если эта жизнь действительно когда-то была!
Поэтому к тринадцати годам Кристина успела разочароваться во всех религиях сразу, и даже в самом боге, насылавшем такие жуткие страдания на невинных детей! Он что, садист какой-то, ему нравится вызывать страдания у бедной маленькой девочки?!
Мама к тому времени сменила толстые цветные книги на тонкие журнальчики и так называемые «пособия» – одинокая и отчаявшаяся, она стала лёгкой добычей сектантов, раздававших подобные брошюрки на улицах и настойчиво сующих их в открывающиеся на их звонки двери квартир.
Новая вера не принесла чуда исцеления дочери, но дала подобие исцеления душе её матери. Мама теперь часто повторяла, что совсем скоро наступит новый мир, где вообще не будет боли, страданий и телесного уродства. Но в этот мир попадут только те, кто правильно служит богу, убеждала она подросшую дочь. Вступившая в пору отрочества, ранее тихая и послушная, Кристина вдруг проявила неожиданное упрямство, отказываясь ходить вместе с матерью на какие-то там «собрания» и изучать с ней слащаво-приторные журнальчики, где фальшиво улыбались неестественно красивые люди.
Кристина не хотела служить такому богу ни правильно, ни неправильно, и вообще – никак. Она разочаровалась в жестокой и всевластной (если верить всяким «священным» книгам) силе, способной излечить её изъян ничтожнейшим усилием воли, но почему-то упорно не желающей это самое усилие сделать. Разочаровалась в вере хоть во что-либо вообще.
Разочаровалась к тринадцати годам, чтобы вновь обрести веру уже к четырнадцати. Познав чудесный мир мифов и легенд из другой части Востока, самой дальней. Мир этот пришёл к ней в яркой упаковке мультфильмов аниме .
В этом мире действительно было возможно всё. Прекрасный мир свободной фантазии где были размыты границы между чёрным и белым, между добром и злом. Здесь встречались благородные демоны и великодушные вампиры, а одинокие убийцы часто оказывались честными и искренними борцами за справедливость. В этом мире даже зло было по-своему величественно и изящно, как чёрная роза в серебряном кувшине. В этом мире простые люди, часто такие же подростки, как она, бросали вызов богам, предопределённости, судьбе. Бросали – и побеждали! Кристина почувствовала, что она снова готова поверить. Что она готова к чуду.   

Сторонясь одноклассниц и, особенно, одноклассников Кристина обрела друзей в виртуальном мире таких же, как она, фанатов чудесной дальневосточной культуры. Когда Кристине было одиннадцать лет, мама тогда экономила больше года, но купила-таки дочери компьютер «для учёбы», оплатив сразу и подключение к Интернету по одному из дешёвых тарифов.
 
В виртуальном мире, там, где никто не видел её настоящей внешности, она могла скрыться за щитом маленькой картинки-аватара. На этих картинках Кристина обычно выбирала нереально прекрасных, в её понимании, героинь японских мультсериалов. Одноглазых среди них хватало, либо Кристина сама дорисовывала им чёрную повязку.
Ведь это получалось так загадочно, с намёком на какое-то роковое, полное опасных приключений прошлое героини. Например, бесстрашной и беспощадной космической пиратки. Которой парни сами штабелями под ноги укладываются, а она безжалостно переступает через них своими длинными ногами, обутыми в высокие чёрные ботфорты! Потому, что знает – всё это не то, её Единственный и Самый Прекрасный звёздный принц ждёт её где-то там, впереди, в будущем. Могучий и изящный одновременно, непобедимый в боях с врагами, но покорно бросающий к её ногам всю Вселенную, во имя Любви, которой не знало ещё Мироздание!

Фантастический мир аниме, прекрасный и жуткий сразу и сопутствующий ему виртуальный мир фанатов – это была та чистая и светлая Вселенная, в которой ЖИЛА Кристина. Её виртуальный мир. В сером и грязном мире реальности она лишь существовала.

Справедливости ради стоит сказать, что один из одноклассников всё-таки проявлял к Кристине знаки внимания.  Вот только вряд ли он мог рассчитывать на знаки ответные. Сами посудите – маленький, рыжий и в очках с толстенными стёклами! Пусть она и уродлива в этом мире, клеймёная проклятой полуслепотой, но чтобы ещё и дружить с рыжим очкариком, почти на голову ниже её! Тогда уж проще взять и шагнуть с высокой крыши. Проще и лучше, чем стать безоговорочным лидером в негласном школьном рейтинге «звёзд всеобщих насмешек»! Ведь и она сама, плюс к чёртовой слепоте на один глаз, была ещё и огненно-рыжей…

84. Руслан. Борщ для потусторонних сапёров.

В отпуске человеку положено отдыхать, высыпаться. Что ещё прикажете делать, если отпуск у тебя одного, а у второй половинки – преддверие годовых отчётов? Вот и спал я первые дни чуть ли не до обеда. Но не потому, что так вымотался за предшествующие отпуску трудовые будни. В эти самые первые дни, точнее, завершающие их ночи, я просто боялся заснуть и долго лежал на кровати, уставившись в серый ночной потолок. Люда тихо сопела рядом, уткнувшись в плечо, а я всё думал о той встрече в полупустом автобусе, боясь её повторения. Взять под кровать топорик не получалось – не хотелось ненужный вопросов от супруги. Памятуя о призрачном псе я хотел положить у зеркала трюмо ту самую веточку смородины, надеясь на её чудесные свойства. Но Люда сейчас вставала первой, а значит были бы неизбежны всё те же расспросы. Опять же, зеркало в квартире имелось не одно, поэтому в итоге я осторожно прятал веточку под изголовьем и медленно, тревожно засыпал, где-то на краю восприятия ощущая её терпкий, едва уловимый аромат.

 Мысли засыпающего человека, скользящего по самому краю реальности, но никак не пересекающего эту тонкую грань между сном и явью, движутся извилистыми путями. Они подобны изменчивым рисункам калейдоскопа, неожиданно вытекающим один из другого.
На песчаный берег разума из бесконечного океана иных реальностей набегают и откатываются тёмные волны сна, оставляя самые неожиданные вещи на влажном песке – и самый обычный, обыденный мусор, и неземной красоты раковины, пленяющие совершенством золотого сечения витков, и маленьких, шипастых панцирных чудищ, резво перебирающих по блестящей под ночными звёздами полосе прибоя своими крохотными, колючими лапками. 
Волны сна в итоге уже под утро уносили меня куда-то в глубины иных пространств, чтобы выбросить обратно на берег реальности ближе к полудню.

Отпуск в начале зимы – это форма утончённого издевательства. Если, конечно, ты не проводишь его где-нибудь на тропическом берегу. У всех «нормальных» людей трудовые будни, за окном унылые пейзажи уснувшей природы, а по телевизору не менее унылые шоу для «интеллектуального большинства». Потом, когда организм уже акклиматизируется, перестроится на новый лад, начнёшь находить свои прелести и в знаменитой русской зиме. Но сейчас, пока ещё жива память о лете (и тихая тоска по нему) – погода за окном «хороша» только для всяких мрачных размышлений. Благо, что почвы для их колючих ростков ныне предостаточно.
Со Славиком я, конечно, созвонился сразу. Рассказал ему свою историю, он поведал о своих видениях в подъезде. Во что мы ввязались и чем нам это всё может обернуться – вот два основных вопроса-рефрена нашей беседы, так пока и остающиеся без ответов. Даже обсудить ситуацию пока особой возможности нет – человек-то весь в работе, в отличие от некоторых. Вечера я, естественно, посвящал уставшей от  дебетов-кредитов супруге, но посвящать её в тайны нашей истории по-прежнему не собирался.
Дни первой недели моего «зимнего» отпуска пока что сменяли один другой, похожие в своей одинаковости на штампованные бутылки. Вот, кстати, о бутылках: выпивохой я никогда не был – так бы хоть какое-то занятие себе нашёл. Шучу, конечно. Заняться было чем – поиск крупиц информации в Интернете, чтение книг и, естественно, хлопоты на кухне. Я и без того частенько подменял Людмилу на этом «посту», а уж в отпуске, как говорится, сам Бог велел.
Сегодня я решил соорудить пятилитровую кастрюлю борща, чтобы не утруждать ни себя, ни Люду в выходные процессом готовки. Борщ, по словам Людмилы и других успевших попробовавших мои «произведения» родственников-знакомых, я готовить очень даже умею, а при нынешнем уровне кухонной техники этот процесс практически совсем не утомительный. Почистил, порезал, разморозил в «микроволновке» – и забрасывай себе продукты в огромную кастрюлю, по мере их, для борща, надобности. Есть, конечно, у меня тут и своя маленькая хитрость: одну-две картофелины кидаю целиком, а потом, когда разварятся, толку и возвращаю в борщ в виде протёртой смеси. Так оно наваристее получается.
За окном бессильно ярится ветер. Под рукой интересная книга, на плите неспешно булькает кастрюля, дразня обоняние ароматом мясного бульона, над плитой мерно гудит вытяжка «Самсунг», а на полке кухонного гарнитура, стараясь перекрыть шум корейской чудо-техники, о чём-то гудит радиоприёмник, перемежая навязчивую рекламу с музыкой и выпусками новостей. Маленькая идиллия на маленьких шести квадратных метрах.
И тут настойчиво зазвонил телефон. Кто говорит?
Звонит, кстати, действительно Славка. Он как раз в нашем районе. Время обеда, но можно ведь и не тащиться через полгорода, а заглянуть к другу, у которого ведь обязательно отыщется в холодильнике пара засохших кусочков сыра, а в хлебнице – пара высохших корочек для голодного журналиста? Ну вот, а вы небось удивлялись ещё – зачем кастрюля непременно пятилитровая?

Борщ «дозрел» аккурат к Славкиному звонку в дверь. Как и положено, на медленном огне. По краям кастрюли бурлят красно-оранжевые пузырьки, даже вытяжка, кажется,  сейчас захлёбнется слюной, силясь втянуть, вобрать в себя без остатка весь этот умопомрачительный аромат. Но – не вбирает, не в силах просто вместить в себя весь этот дразнящий обоняние поток. Улизнувшие от жадного зева вытяжки частички  разбегаются по квартире, просачиваются в подъезд, поддразнивая усталых путников. Об этом мне, собственно, и сообщил с порога слегка подмёрзший на ветру Славка.
Борщу, говорят, для окончательного совершенства должно б ещё настояться часика так двадцать четыре. Но что ж я, зверь, провоцировать у голодного журналиста язву-гастрит сухими кусочками сыра? Да и не залёживается у меня этот молочный продукт в холодильнике. Как шутят сослуживцы, сыр мне заменяет все известные наркотики.
— Кормленье пуз не терпит суеты! – Беззастенчиво переврал я известную цитату, приглашая друга к столу. Пусть ситуация сейчас и не очень-то располагает шутить-балагурить, но за едой – только и исключительно позитив! Говорят, что пища, съедаемая под отрицательные эмоции, превращается в яд. Потому сейчас – только лёгкий трёп, лёгкая музыка из радиоприёмника и лёгкий майонез на заправку.   
Когда борщ в тарелках был оценён по достоинству и съеден до последней ложки, мы переместились в зал, прихватив по кружечке кофе. Кастрюля с оставшимися четырьмя (или меньше) литрами остывает на плите, назойливое радио обесточено, а мы наконец-то можем спокойно обсудить ситуацию.
— Породил… ли значит мы новую «Катеньку»? – тактично обобщил в своём вопросе Славка.
— Ну как бы да – потёр я начинающий «по неуставному» зарастать в отпуске затылок – только эта «Катенька» вряд ли благодушно к нам настроена. Ко мне, по крайней мере. А меня ещё и эти повешенные беспокоят – если на нас выскочит не одна Злюка, а целая чёртова дюжина? Да ещё и псы с тыла зайдут – я поёжился.
— Кстати, знаю я, кажется, что это за «Катенька» - просто так сообщил мне Славка.
Попеняв мне на то, что давненько я не посещал «их замечательный сайт», Слава сообщил историю, претендующую на звание самого крупного «кирпичика» в мозаике происходящих со мной странностей. Именно в тот самый день недалеко от кинотеатра стало плохо женщине, вышедшей из автобуса. Сердце прихватило. Однако же, она не умерла, а находится сейчас в больнице, в состоянии близком к коме. Мать-одиночка, воспитывала маленькую дочь. Девочка сейчас «зависла» а – родственников найти не могут, а мама формально, как человек, жива ещё, но как мать, естественно, за ребёнком сейчас приглядеть никак не в состоянии.
— Девочку фактически в детский дом отправлять надо, хотя она и не сирота ж ещё! – С жаром излагал мне Славик – Да ты что, совсем в последние дни на «Тайга-медиа» не заглядывал?!
Ну не заглядывал, товарищ мой дорогой. Хочешь, епитимью на себя наложу, с постом и покаянием? Сразу, как только борщ со свининой закончится.
Славка только отмахнулся от моих ёрничаний:
— Ладно, в общих чертах я тебе уже всё изложил. Загрузи страничку нашу, кстати. Мы там эту ситуацию со всех сторон раскачиваем, даже счёт создали. В первую очередь – матери на лекарства.   
Я поспешно ухватил промелькнувшую мысль:
— Подожди-подожди, но мать же её – взрослый человек. Это что же, дочка по Нави теперь разгуливает? Нет – сразу отбросил я это предположение – неслучайны ведь и костюм тот старомодный, и сам автобус древний. Но почему в виде ребёнка-то?!
— Я, как и ты, только предполагать могу – развёл руками Слава. – Например, что в ней этот самый «внутренний ребёнок» тоже жив остался, ну если вспомнить Васины теории. Ну например, душа её именно так и выглядит. Ну и ходит, то есть ездит по городу душа эта самая, пока тело в коме валяется!
Я взъерошил волосы на голове обеими ладонями:
— Что ж получается, друже? Ситуация закольцевалась? Она ж мне бросила в лицо, что сама когда-то так же маму потеряла. А теперь с её дочкой то же самое. И причём по моей вине – я с досады шарахнул кулаком по компьютерному столу. 
Славка невозмутимо потягивал кофе:
— Ты не психуй, психолог – добродушно посоветовал друг – ты лучше проанализируй всё. Именно как психолог. Тут ведь всё лыко в строку, что называется.
Я непонимающе посмотрел на друга:
— В строку, говорю – качнул кружкой в мою сторону Славик – и в строку Васиной теории, и просто в строчку – с твоими книгами по психологии. Травмой душевной это было для неё когда-то. Что маму потеряла. Вот тогда она как бы и «заморозилась» внутри самой же себя. Одна часть, внешняя, росла, превращалась потихоньку из девочки в тётю, в маму. Ну а другая, глубоко внутри – так и осталась маленькой испуганной девочкой. Которая всё ждёт, что сильные и мудрые взрослые спасут и вернут её маму. Ищет её, сидя внутри этой самой тёти.
Славка сделал большой глоток кофе и подытожил:
Или уже понимает, что не найдёт, и тихо ненавидит уже весь этот мир, который не вернул и не спас.
— Меня она сейчас ненавидит – мрачно уточнил я.
— Ну значит у нас сейчас там, на той стороне, плюс одна маленькая девочка – к большим и злобным собакам – философски заключил невозмутимый Слава.
— В общем Навь, примем это как рабочий термин, сейчас для нас стала опаснее минного поля. И часть «мин» там появилась по моей личной вине, скажем прямо – посмотрел я другу в глаза.
Славка только иронично приподнял бровь:
— Часть? Ну ладно, ладно, пусть будет часть. Рабочий термин, говоришь? А как же «Зазеркалье»?
Я только отмахнулся:
— Тут уже не детские сказки, друже! Тут всё ну очень серьёзно. Вопросы жизни и смерти, не красного словца ради. Я просто сон-покой потерял. Ты, кстати, нормально спишь?
 — Нормально, но плохо – вздохнул Славик – лезут в голову полночи мысли всякие. В Навь да, нам пока Черныш сказал не соваться. Собаки эти, призраки. Знаешь, порой всё таким бредом кажется. Самое обидное, что не подскажет никто, что делать-то? Ждать, когда Черныш к тебе в окно лапой постучит, и скажет, что решена проблема с собаками? Что все «мины» заржавели и рассыпались?
— Вот это вряд ли – покачал я головой – Чувствую, что эти проблемы нам самим решать придётся. Интернет вон вдоль и поперёк перерыл, но там всё больше мусор всякий, на бред сумасшедших похожий. Полезного – на копеечку. Придётся нам профессию «потусторонних сапёров» самостоятельно осваивать.
Славка мрачно кивнул, соглашаясь:
— А сапёр, он как известно, ошибается один раз.
— М-да. Ситуация: просто тёмный лес – продолжил я задумчиво – и застыли на опушке того леса добры молодцы в раздумьях тяжких. В сказках посреди леса хоть избушка находилась, где мудрая Баба Яга добрый совет давала…
Да так и замер на полуслове. Ну почему мне раньше эта мысль в голову не пришла?!
— Слушай, а может в гости съездим, к бабушке одной?
Как оказалось, задание у Славика предполагало не один час затраченного времени, но весь необходимый материал он уже собрал. Так что час-другой этого самого времени у него непременно отыщется.

85. Буквально где-то за углом. Санки.

Магазин-вагончик прижимается к рукотворному холму бывшего бомбоубежища, ныне приспособленного ушлыми дельцами под склад. Словно сам ищет укрытие, поёживаясь от не такого уж сильного, но стылого и пронизывающего ноябрьского ветерка. Стучит дверью со стеклянным окошком, впуская-выпуская покупателей. Как человек прихлопывает руками на холоде, пытаясь согреться. Маленькая жёлтая табличка на двери с расписанием работы, начинается с названия магазина. Тёплого такого названия – «Огонёк».
Склон на противоположной стороне холма-бомбоубежища заметно длиннее, потому что он, после узкого уступа засыпанной снегом пешеходной дорожки, опускается в овальную яму школьного стадиона. Этот же склон весь густо расчёсан –расчерчен накатанными дорожками импровизированных горок.
Стылый ветерок шуршит голыми ветвями впавших в зимний сон и безразличных ко всему деревьев. Вяло играет размочаленными картонками. Он распугал своим леденящим дыханием почти всех детей. Ветерку скучно и он тоскливо подвывает в вентиляционных трубах типовой панельной пятиэтажки, возвышающейся по другую сторону от бомбоубежища, напротив стадиона. Ветерок закручивает маленький смерчик из снежной пыли, бледно-оранжевых фильтров окурков и смятых обёрток от шоколадных батончиков и конфет. Протаскивает всё это в сторону стадиона и замирает на мгновение, будто заинтересованный чем-то.
Одинокий мальчишка, лет двенадцати, пересекает яму стадиона, мимоходом подбирает одну из картонок и начинает бесконечные подъёмы-спуски с горки. Занятия в школе уже кончились? Так что ж тебе дома не сидится, в такую-то погоду!
Ветерку уже не так одиноко. Он даже стихает слегка, словно боится спугнуть нечаянную удачу. Одинокий, как сам ветерок, мальчишка раз за разом скатывается с горы с каким-то отчаянным упорством, граничащим с остервенением. Будто не удовольствия ради, а кому-то назло. Что привело его сюда в такую неласковую погоду? Неужели в тёплом доме ему холодней и неуютней, чем на зимней улице? Впрочем, кто знает.
Мальчишка в очередной раз поднимается наверх, но оставляет картонку там, около массивной бетонной тумбы, сооружённой когда-то над трубами убежища. Начинает осторожно спускаться к магазину. Решил немного погреться?
Ветерок тихо, задумчиво перебирает песчинки снега. Неожиданным порывом вздымает ещё один мусорный смерч. Этот смерч не желает никуда двигаться, неспешно прокручиваясь на месте. Зоркий глаз и хорошее воображение смогли бы, наверное, заметить-дорисовать в танце частичек высокий человекоподобный силуэт. Но спешащим в этот простудный, ветреный день по своим делам прохожим нет нужды пристально вглядываться в покачивающееся снежное кружение. Того и гляди прилетит прямо в глаза горсть мелких колючих снежинок!
Ветерок по-прежнему тих и осторожен. Но в его прохладное дыхание словно кто-то щедро плеснул мертвящего могильного холода. В шуршании мелких кристалликов снега теперь как будто слышится вкрадчивый, монотонный шёпот.

Стоящий задом к крылечку магазина небольшой грязно-белый фургончик только-только завершил разгрузку. Водитель занёс в магазин последние лотки с хлебом, вышел, захлопнул створки фургона и теперь, сидя в кабине, прогревает двигатель.
Буквально в двух шагах от фургона, перед бордюром, отмечающим границу «кармашка» для автомобилей, кто-то оставил детские санки с высокой спинкой. Снег на пешеходной дорожке у магазинного крылечка практически нивелировал границу между самой дорожкой и бордюром, уравняв их на одной высоте.
Сидящий в санках карапуз, закутанный по самый нос, с трудом втиснутый в полуовал спинки в своих многочисленных одёжках, непонимающе смотрит на закрытые створки фургона с выведенным на них чёрной краской государственным номером. Малыш ещё не знает ни букв ни цифр. Он знает одно – мама куда-то отошла, сказав ему перед этим несколько ласковых успокаивающих слов. Слова плохо заменяют маму и малыш готов вот-вот расплакаться.

Ветерок резко усиливается, вздымает облачка снежинок, кидая их на стенку фургона, сани, ступеньки крыльца. Снежинки то ли щиплют, то ли щекочут нос карапузу. Он смешно морщится, выражая недовольство. Слёзы уже замерли в уголках глаз, готовые вытечь и тут же подмёрзнуть на стылом ветру, щипая щёки и заставляя малыша реветь всё громче.
Шёпот снежинок становится всё настойчивее. Спускающийся к магазину мальчишка замирает, словно к чему-то прислушиваясь. Обращает внимание на малыша и меняет направление спуска, выходя к санкам. Малыш слышит, как кто-то скрипит к нему по снегу, поворачивает голову, и замолкает, передумав плакать.
Мальчишка подходит к санкам, делает малышу «козу» пальцами в синей вязаной перчатке. Быстро, но как-то механически, словно оживший манекен. Замёрзли руки?
Карапуз потешно широко раскрывает глаза – яркие, незамутнённые, цвета холодной синевы ясных зимних небес.
Глаза мальчишки напротив тусклые, свинцово серые, словно умудрились замёрзнуть на стылом ветру, застыв двумя круглыми серыми льдинками. Мальчик склоняет голову, прислушиваясь к чему-то. Ненависть и обида на вновь вдрызг рассорившихся родителей, выгнавших его на улицу подальше от нелицеприятных разборок, совсем остыла на холодном ветру. Ему одиноко и смертельно скучно.
Услужливый ветерок, бывший его единственным товарищем на опустевшей горке, пододвигает к ногам петлю верёвки, за которую притянула сюда эти санки в настоящий момент озабоченная покупками мама.

Водитель кладёт руку в толстой перчатке на рычаг, нога привычно ложится на жёсткий, грязно-серый квадрат педали.
Покупатели в небольшой очереди не спешат обратно, в ветреный ноябрьский день. Добирают что-то по мелочам. Очередь медленно ползёт вдоль прилавка. Мама малыша как раз начала отбирать в пакет яркие оранжевые мандарины.
Она пару раз оглядывалась на магазинную дверь, замечая стоящие всё там же полозья санок и свисающие ножки в красных ботиночках. Всё остальное от неё закрывает изнанка объявления о работе магазина. Плотный квадрат бумаги, жёлтый с улицы и светло-серый – если смотреть из магазина.
Мальчишка торопливо оглядывается. Его тонкие губы растягиваются в ухмылке. Кажется, он придумал забавное развлечение. Он быстро цапает верёвочную петлю и надевает её на крюк буксировки, торчащий аккурат под тонкой вертикальной полосой щели между закрытыми створками фургона.
Машина трогается с места, заворачивая влево, в сторону конечной остановки автобуса. Маршрут в город ушёл минуты три назад и на остановке пока нет никого. Нет никого и на дороге, и на пешеходной дорожке, ведущих от остановки к магазину.
Санки резко дёргает. Голова карапуза откидывается назад от такого резкого старта. Он начинает хныкать, недовольный происходящим. Машина набирает ход. Будка фургона надёжно закрывает обзор, не позволяя водителю заметить невольно взятые на буксир детские саночки.

Мальчишка торопливо взбирается на горку, следя за происходящим поверх крыши магазина, прижавшись к бетонной тумбе над бомбоубежищем и довольно хихикая. Болтающийся в санках закутанный в множество одёжек неуклюжий карапуз выглядит очень смешно.
В это время со стороны конечной остановки к магазину поворачивает низкая белая «Тойота-Королла». У мальчишки ёкает в груди. Он ещё не представил, чем может закончиться его глупая, смертельно опасная шуточка, но ему отчего-то становится жутко. Машины движутся навстречу друг другу, каждая по своей половине скользкой заснеженной дороги. Саночки уже ощутимо мотает туда-сюда. Хныканье малыша переходит в громкий рёв, смешивающийся с рычанием моторов и замогильным завыванием холодного ветра, вновь набирающего силу.

Но все эти звуки перекрывает истошный крик матери, выскочившей на магазинное крылечко. Женщина стремительно срывается вперёд, оскальзывается на ступеньках и потешно падает на четвереньки. Висящий на запястье целлофановый пакет с мандаринами звонко шлёпается рядом. Но никому от этого не смешно, даже пугливо прижавшемуся к бетонной тумбе жестокому озорнику.
Женщина вскидывается, отталкиваясь содранными ладонями от шершавой ледяной корочки на дорожке и издаёт нечеловеческий полувой-полувопль.
Потому что как раз в этот момент верёвочная петля соскакивает с буксировочного крюка и выскочившие из за фургона санки, подпрыгнув на снежной неровности дороги, с лязгом впечатываются в передок шуршащей навстречу «Короллы». Визг тормозов. Легковую разворачивает боком. Слышен дребезг расколачивающейся об придорожный бордюр нижней подсветки и противный скрежет отрывающегося глушителя.
Санки вместе с малышом взлетают в воздух, переворачиваются пару раз, отчего испуганный крик малыша долетает как-то нелепо – волнами, пульсируя. Его ручки болтаются в воздухе, словно в санках не ребёнок, а набитая ватой огромная кукла. Санки завершают свой полёт, врезаясь в косую проволочную сетку забора, ограждающую протянувшийся вдоль этого участка дороги детский сад, и приземляются вверх ногами в придорожный сугроб. Над перевёрнутыми санками тут же закручивается снежный вихрь. Неожиданно плотный и густой, с чётко просматривающейся «трубой» пустоты в центре. Напоминающей жадный, алчный хоботок, который тянется высосать нечто, ведомое одному ему, утолить неведомую жажду.

Водитель «тойоты», пожилой азербайджанец, выскочив из машины сразу срывается к саночкам, наплевав на все возможные повреждения своего авто. Холодный смерч как будто испуганно шарахается от бросившегося к санкам человека с горячим сердцем. Резко отскакивает в сторону и рассыпается белой взвесью безобидных снежинок.
Водитель знает – жизнь маленького человечка неизмеримо ценнее. И бросается её спасать. Отчаянно и не раздумывая.

В отличие от теперь уже насмерть перепуганного мальчишки, торопливо скатившегося с горки ещё за пару мгновений до ужасного столкновения.   
Тот семенит через стадион, втянув голову в плечи и ежесекундно ожидая требовательных криков в спину. Несмотря на холод и ветер, мальчишка покрывается липким потом, словно вздумал выйти в своих зимних одёжках на душный июльский зной.

Несколько последующих дней были для мальчишки самыми страшными в его жизни. Отдалившийся от друзей, постоянно вздрагивающий при любом телефонном звонке либо звонке в дверь квартиры. Он ждал, что за ним придут, что чей-то голос сообщит родителям о его страшном преступлении и его заберёт серый «Уазик» с зарешёченным задним окошком.
Если бы кто-то в эти дни спросил у него, что же он натворил, мальчишка, наверное, выложил бы всё как есть. Содрогающийся от рыданий и уставший долго засыпать тёмными ноябрьскими вечерами, дрожа от страха.
Неожиданно тихий и немногословный, он вызвал бы гораздо больше подозрений у родителей, не будь они заняты постоянными мелкими дрязгами. Даже на обед, как в тот злополучный день, они встречались в квартире, как два врага на нейтральной территории. Где уж тут до проблем сына? Пару раз высказанные подозрения – не заболел ли он, «дежурное» наложение руки на лоб – не горячий ли – и всё родительское внимание на этом заканчивалось.
Пелена действительных и мнимых обид, застилавшая их глаза, была под стать этим мелким дрязгам – серого, мышиного оттенка. А по другую сторону этой пелены, заблудившийся в её сыром тумане, ребёнок, одинокий при обоих родителях…

…Карапуз в саночках выжил, удачно приземлившись в откинутый грейдером сугроб. Водитель легковушки домчал тогда их с рыдающей взахлёб мамой в приёмный покой буквально за пару минут. На ревущей подобно гоночному мотоциклу машине. Оставив на попечение судьбы вырванный глушитель, вперемешку с осколками нижней подсветки и раскатившимися из пакета яркими оранжевыми мячиками неоплаченных мандаринов. Выросший в далёком горном посёлке, среди скалистых обрывов и круч, старший брат в большой многодетной семье, он многое знал, этот старый водитель. В том числе и как обращаться с травмированным ребёнком.
Память на всю жизнь малышу оставил только первый удар об передок «тойоты». Удар, надолго «одаривший» мальчика лёгкой, припадающей хромотой и головными болями при изменяющемся атмосферном давлении. С возрастом, впрочем, боли канули в небытие…

Маленький смерчик ещё немного кружится над остывающим глушителем, швыряет белые песчинки на оранжевые бока мандаринов, разноцветныё стёклышки осколков, и наконец резко опадает маленьким безобидным облачком снежной пыли. В завывании ветра теперь слышится отчаянье бессильной злобы.

Серый Владыка зол и растерян одновременно. Выверенное, как бильярдный удар мастера, тщательно подготовленное жертвоприношение сорвалось. В той семье стены просто сочились негативом! Чтобы дотянуться до сознания их ребёнка, уже отравленного чёрной злобой самых близких людей, словно тронутого тлением, не пришлось даже прилагать серьёзных усилий. И всё сорвалось!!!
Серый Владыка в ярости. Случайность, везение, дурацкий сугроб у дороги – и мальчишка остался жив. Благородный порыв души перевесил у старого расчётливого таксиста все меркантильные соображения – и мальчика будет жить дальше. Тоже случайность? Или некое движение свыше? Лёгкое и незаметное, просто точечное, но так же легко опрокидывающее тщательно выстроенную башню зла.
Серый Владыка растерян. Сильный и почти неуязвимый на своём уровне, скрытый за ширмой во мраке всемогущий кукловод, он словно ощутил невесомое прикосновение чьёго-то взгляда. Словно солнечный лучик бегло скользнул по тёмным внутренностям глухого чулана. Серый Владыка давно принадлежит к миру мёртвых, его плоть стала пищей червей, вместе с тонкими ниточками нервных окончаний. Но сегодня, впервые за столько лет, он явно нервничает. Серый Владыка чувствует страх. Он ёжится. Причиной тому не холодный ветер. Серого Владыки коснулось дыхание ветров судьбы. Сегодня свершился поворот колеса и маленький механический кот в квартире стариков начал отсчитывать ЕГО последние дни.

Где-то на неведомых уровнях мироздания над огромной серо-белой доской появилась изящная рука, словно сотканная из жаркого марева, дрожащего над пламенем костра. Полупрозрачные пальцы разжимаются и на доску, переворачиваясь в воздухе, медленно опускается ещё один двухцветный диск. На его белой стороне вытиснено пламенеющее сердце. Большое и ярко-алое, почти на весь круг, лишь сверху оставлено немного места для схематичных язычков такого же алого огня. Диск занимает своё место вверху позиции, зажимая по вертикали и диагонали тёмно серые кругляши. Серые диски разом переворачиваются, превращаясь в белоснежные, окружая два расположенных в центре – с тиснением двух шахматных слонов. Или офицеров – кому как нравится. Позиция на доске снова обозначает перевес белых. Почти полный перевес. Но ход сейчас на стороне их противника.

— Белая королева? – потрясённо шепчет Серый владыка – Белая королева, человек с ружьём, другой с топором? Нет. Нет! Нет!!! Ведь мне обещали! – с какой-то детской обидой выкрикивает он в пространство.
Звук этот, на недостижимых человеческому уху частотах  отражается в мире живущих. Он кружится, кружится, кружится, танцуя в вальсе снежной вьюги, и вдруг эхом возвращается обратно к Серому Владыке. Нет, это не просто эхо. Кто-то совсем рядом воззвал к силам сумеречных уровней.
Серый Владыка наклоняет голову, прислушиваясь, чутко ловя малейшие колебания эфира. ДА!!!
Он неслучайно оказался в это время и в этом месте. Плевать на мальчонку – пусть себе живёт бесполезным калекой. Он нашёл Жертву и сможет ввести в игру новую, сильную фигуру! Ведь сейчас снова его ход. Санки? Будут ещё у него и другие санки, и там всё будет так, как надо ЕМУ.

86. Вячеслав. Добрые советы добрым молодцам.

Идти через после доброго борща и горячего кофе ноябрьскую позёмку не так уж и тяжело. Даже противный стылый ветер какое-то время кажется приятным освежающим бризом. Можно даже какое-то время поглазеть по сторонам, разительно выделяясь своей сытой, благодушной неспешностью среди спешащих по домам, воздвигающих от ветряного натиска редуты поднятых воротников прохожих. Можно на этом «кофейно-борщевом» запале даже дошагать вот так до остановки, благо до неё и сотни метров не наберётся.
От этой скользко-противной погодки имени наступившей зимы видимо и водителям несладко приходится. Вон, ближе к обочине, глушитель оторванный лежит от какого-то невезучего авто. Мандарины на снегу. Неужели авария случилась? Надеюсь, никто серьёзно не пострадал. Хотя… Если фрукты и запчасти вот так вот вперемешку валяются – скорее всего пострадавшие очень даже имеются. Я задушил на корню пробуждающиеся журналистские инстинкты. Во-первых, я сейчас вообще в трёх остановках от этого места, делаю важный и нужный репортаж. Как бы. Во-вторых, у кого прикажете информацию получать? У бессловесных мандаринов? Опять же, «скорой» не наблюдается, автоинспекции – тоже. Может, и нет тут никакого «новостного повода». Да если б даже и был, Лёня найдёт кого послать. Пусть вон сам растрясётся, ему полезно. Я поспешно выключил сотовый. Не исключено, что наша поездка к этой бабуле сейчас важнее всех «поводов» вместе взятых. И для нас с Руськой, и для много ещё кого вообще. 
Мне, кстати, ещё после того разговора интересно было с этой бабулей познакомиться. Но вон лишь когда выпала оказия. Мог бы и почаще заглядывать к бедствующей старушке, гражданин майор – подначивал я Руслана, подталкивая его на автобусном сиденье. Уместиться там на пару с этим «ширококостным» – та ещё задачка!
Угрызаемый совестью Руся по пути завернул в супермаркет и набрал целый продуктовый набор – тушку цыплёнка, творог со сметаной, какие-то крупы, сладости к чаю. Для полного счастья сунул ещё мне в руки тяжёлый пакет с консервами и повлёк в сторону кассы, на ходу выуживая из куртки бумажник. А мне ты, «тактичный» такой, даже не предлагаешь в долю войти?! Что ж по-твоему, журналисты совсем нищие? Ну пусть даже не совсем, пусть где-то рядом, но возьми-ка, мил человек, и мою трудовую «пятисотку»! Эти «бабы Насти» на своих хрупких плечиках страну нашу вытащили-отстроили, после военного лихолетья-то. Так что не обеднею.
Следом наш «включивший четвёртую скорость благотворительности» майор ринулся к стоявшему у выхода из супермаркета банкомату. Достал из карманов карточку и сотовый. Точно, он же что-то забивал туда с экрана компьютера, как раз когда по моему совету новости на нашем сайте читал. Сто процентов – номер счёта, на который деньги для той впавшей в кому женщины собирают, записывал. Я подошёл поближе, заглянул через плечо. Так и есть: Руська как раз скидывал на этот самый счёт пару трудовых тысяч. Между нами говоря, ему даже не надо беспокоиться, как потом супруге за потраченные финансы отчитываться. Что там – Людмила его по сей день код от карточки-то не ведает. Просто не спрашивала – твой, дескать, заработок, а сколько ты из него в семейный бюджет донесёшь, пусть это будет на твоей совести.
Если где-то под земным солнцем бродит ещё одна девушка с такими же принципами – позвони мне, солнышко! Можешь даже просто на сайт наш зайти и телефончик свой оставить…   
До старой двухэтажки во дворах мы шли молча. Руслан явно нервничал, периодически пытаясь ускорять шаг. Зацепил я друга, похоже, подначками своими пока в автобусе ехали. Вдруг, говорю, заболела, уехала – мало ли что, пока гражданин майор соизволит вспомнить о старушке бедной? Вот и волновался Руська, пока дверь нам не открыли. Зато потом это был просто тяжёлый танк из армии спасения. Вялые попытки смущённой бабы Насти отказаться от подарков отметались сразу и напрочь. Не знает бабушка, что уж если Руся взялся творить добро – останавливать его, что несущийся с горки бронепоезд тормозить.
Я тем временем потихоньку оглядел квартиру. Руська не преувеличивал, старушка действительно жила не просто за чертой бедности, как принято говорить, а в одном из самых отдалённых углов условной территории, за этой самой чертой только начинавшейся.
Когда содержимое пакетов было наконец распределено по рассохшимся шкафчикам и старенькому холодильнику «Юрюзань», баба Настя сняла чайник с плиты:
— Повный скипятила, бо как знала.
— Хрен в карамели! – тихо выругался Руслан – А сам чай-то купить и забыли! 
Баба Настя только замахала на него руками:
— Да шо ты, внучек! Мне ж пенсию вот подняли. На целых двести рублёв. Уж чаю-то на то купить можно ж.
— Ага, – мрачно согласился Руся – аж целых две пачки. А за квартиру небось уже на все две тысячи плата выросла?
Баба Настя, хлопоча над широкими чашками, возразила:
— Так бо мне эту, субсидию дают. Можно жити.
— «Можно жити!» – всплеснул руками Руслан – Ты со скольки лет работаешь-то, баб Настя?
— Так почитай, с тринадцати – просто ответила та – мужиков-то в хате лишь один батька был, да и тот в гражданскую пораненный, кульгавый совсем. Хромой то есть – пояснила она нам – Вот я и пошла в колхоз, за коровами ходить. А если и работу по дому посчитать, так почитай с четырёх, як хворостину в руки дали, да за гусями приставили.
Руська печально покачал головой:
— Вот если бы весь твой труд, бабушка, сложить, за жизнь-то всю твою долгую, то набралось бы небось на вышку нефтяную, собственную. Сидела бы сейчас на морском берегу, да цейлонский чай из фарфоровой чашечки попивала. А так вышки эти у тех, кто и куста на тех болотах не перевернул, нефть разыскивая. Зато сейчас – миллионы сосут, да жрут на золотых тарелочках!
— Да и пусть им впрок буде – отмахнулась бабушка – а мне та вышка и даром не потребна! Дурное то дело, кровушку с земли сосать. Комар вон тоже сосёт, да только если всё они  высосут, да скотина от того помрёт, так и самим тады подыхать, бо ести нема чего будет. А люди неразумнее тех комаров, с земли-матери всё до кропли высасывают. Разумеешь меня, внучек? – Руся неохотно кивнул – А ты мне пожелал, шо б я тоже землю-мать через таку вышку сосала!
Интересную старушку всё-таки Руся откопал. Простую, да непростую, если можно так сказать, вместив все мои впечатления от увиденного в этот невольный каламбур. Опять же, эта смесь русского, белорусского и даже местами украинского языков, да ещё и помноженная на наш дальневосточный акцент! Колоритная бабуля, короче говоря.
Пока Руслан мялся да ёрзал, нарочито неспешно потягивая чай, я выложил хозяйке скромного жилища свою историю. Что да как – пришлось, в общем, и про само убийство в подъезде порассказать.
Вопреки моим ироничным ожиданиям, баба Настя не стала капать воск на блюдечко, высматривать чего-нибудь в чайной гуще или шептать какие-то мудрёные заклинания. Просто посмотрела куда-то поверх моей головы, пожевала немножко бесцветные губы и вымолвила:
— Робит этот Егор шо потребное и правильное теперь. Я так разумею, за упокой забитой женщины той молится, хотя могу и ошибаться. А ей от того и легче видать, путь под ноги прямей кладётся.
— Какой путь? – не понял я.
— Тот, внучек, шо мы все последним величаем – разъяснила мне баба Настя – ведь шо человека пронесут, от порога до могилок, так то от него лишь трохи совсем, от пути того.
— Получается, надо мне матери его будет сказать, чтоб передала ему на свидании: пусть и дальше за тётю Тасю молитвы читает? – спросил я.
Бабушка молча кивнула. На маленькой кухоньке повисла тишина. Баба Настя положила на скатерть обе ладони, тёмные, с выпуклыми бледно-голубыми венами и уставилась куда-то в середину стола, что-то беззвучно шепча. Я рассеянно покачивал полупустой кружкой, обдумывая сказанное. Наконец молчание прервал Руслан, с шумом поставив  свою кружку на стол:
— Послушай, теперь, бабушка, мою историю. Нашу, точнее. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но выслушай…
Баба Настя почти не шевелилась, слушая Руслана. Всё так же смотрела в стол и то ли ворожила, то ли молилась беззвучным шёпотом. Когда Руська закончил «сеанс сдирания кожи с самого себя», старушка встала, подошла к другу и положила свою морщинистую ладошку поверх его широкой ручищи:
— То на себя всё не бери, внучек. Вижу я, шо там у них проклятье родовое, не одно поколение тягнется. Видать, отказала прабабка их ведьмаку какому мощному, чи ещё шо, а он всех женщин в её роду на семь колен и проклял!
— Но в этом конкретном случае я этому самому проклятью  «помог»! – Отвернулся к окну Руслан, не соглашаясь с бабушкиным оправданием своей вины, действительной или мнимой.
Я нарочито громко кашлянул, привлекая внимание:
— То ты у нас, значится, судьбу упрямо отрицаешь, а теперь и в проклятье поверить готов? Ты же сам, кстати, и порчи-сглазы всякие с приворотами, помню, как-то отрицал. Дескать, что есть великий человек, а что – какие-то там привороты несчастные?
— Что есть великий человек, а что – микроб крохотный? – с жаром ринулся в спор Руся – но малый микроб и в постель свалить, и вообще убить может. Даже великого академика или президента какого-нибудь.
— Про микроба ты добре сказал – согласилась с Русланом баба Настя – от так же и проклятие к человеку цепляется, як хвороба кака приставучая.
— Ну раз мы про семь поколений говорим, тут тогда скорее наследственное заболевание – вставил я свои «пять копеек»    
Руська охотно развил эту идею:
— Почему бы нет? Всё есть волны, так? Какой-то гад посылает «волну» проклятья, а она к человеку, может быть, действительно на уровне генов и цепляется? Вибрирует тихонько, где-то в цепочках ДНК, ползёт от поколения к поколению, пока не выдохнется!
— Ты так сейчас всю генетику с ног на голову поставишь, Мичурин ты наш – отшутился я – Нобелевскую премию впору будет вручать!
— Да ведь логично всё! – хлопнул Руська ладонью по столу – Что-то вроде волнового вируса, засевшего в генах. Но я и свои старые слова вспомнить могу. Простудой вон тоже не каждый болеет. Кто-то закалённый, кто-то просто крепкий. Я вот и сейчас уверен, никакой приворот на меня не подействует, от Люды не отвратит, хоть бы там колдунья какая и усралась с натуги, на меня наколдовывая!
Засмеялась-заквохтала баб Настя, вытирая слёзы:
— Ох сказал, вот сказал-то! Мудрёно ты говорил, внучек, но суть я уразумела. Верно ты казав, шо один крепок, а на другого всяка хворь липнет. С загов;рами, оно так же и получается. Коль человек паскудный, да мелкий – так всё одно шо квелый, только душою, а не телом. Вся дрянь к нему и цепляется.
— Я больше скажу – качнул указательным пальцем польщённый похвалами Руська – раз проклятье то, как волна, значит его это, «переволнить» можно!
Друг перестал улыбаться и совершенно серьёзно обратился к бабе Насте:
— А раз в том всё равно моя вина, КАК мне его «переволнить», бабушка? Что делать-то?
— Коли б я ведала, то сама сказала бы – пожала баба Настя худыми плечиками – Шоб, как ты говоришь, «пе-ре-вол-нить», оно хучь ведать бы, за шо им проклятье то навели, да як.
Бабушка задумалась на миг, ещё больше наморщив и без того изборождённый складками лоб и задумчиво добавила:
— А ведь интересное ты, внучек, слово-то взял. Волна-то по-белорусски «хваля» будет. Тогда твоё «переволнить» будет там, як «перехвалить»!
У Руськи аж брови от удивления уползли куда-то к волосам.
— Вот так магия слов! Только не ленись с одного родного языка на другой перекладывать. Ай спасибо, бабулечка! Ты понимаешь, как оно логично-то всё? – обратился он уже ко мне.
Чего ж тут не понять? Хвалить, вообще-то, за хорошее полагается. Доброе дело надо Руське совершить, перевесить им, так сказать, невольное злодеяние своё. Ну или перехвалить, хотя за то уже, наверное, хвалить будет не Руська сам себя, а кто-то другой, повыше, как принято говорить. Вот только что тут, собственно, делать-то? Руслан ведь не врач-реаниматолог, как и я, между нами говоря.
Хозяйка квартиры собрала со стола опустевшие чашки и отнесла их в раковину. Руслан выдохнул и решительно положил сжатые в кулаки руки на стол:
— Для начала, думаю, надо мне не прятаться, не бегать от девочки той, а самой её найти. Поговорить. А там может что и придумается.
— Что ты там про добрых молодцев из сказок говорил? – тихо пробормотал я другу – Если их обобщить, Иванушка-дурачок именно так и делал, по сути-то. Главное рухнуть в историю, как пьяница в канаву, а там само сложится! Ну или «перехвалится», применительно к нам с тобой.
— А может и маму её сыскать – отозвалась на Руськину реплику баба Настя – сдаётся, припомнила я ту историю…

…Баба Настя, конечно, вспомнила не про древнее зловещее проклятье, свидетелем которому она и быть не могла, несмотря на возраст. Просто, как я не раз уже говорил, городок наш маленький. А лет сорок назад и того меньше был. Знала она, вроде бы, маму этой женщины коматозной, путь и не общались особо. На заводе тогда та работала, дочку одна поднимала. Как-то после ночной смены девочку свою на ёлку в дом культуры повезла. Хоть и устала, а всё готова была для ребёнка сделать, ведь дочь и так без отца много радости и не видела, шоколадку какую лишь по большим праздникам ела.
— Прямо перед самой остановкой, шо тогда у самого ДК была, ей дрянно и стало – рассказывала нам баба Настя – Сердце. Тады кто с их мест сюда переехав, те и казали потихоньку на похоронах, шо мол проклятье у них в роду семейное, бабы сразу опосля сорока мрут. Схоронили её, помню, на самом первом кладбище нашем городском, там, говорят, ёлки теперь наросли великие.
— А ещё туда автобус по-прежнему ходит – медленно кивнул Руслан, сразу составляя для себя план действий – вот и буду ездить, от одной конечной до другой. Всё равно ведь в отпуске. А уж задремать мне – легче лёгкого!
— Может, так оно и верней всего – согласилась баба Настя – иные узлы, их лучше сразу развязывать. Пока не засохли.
— А ведь один такой узел мы никак и развязали! – спохватился я и коротко поведал бабушке про Мишеньку.
Бабушка отреагировала на эту историю просто:
— Ото ж, внучки, и добро дело сробили. И оно ужо вам зачтётся, потому и не треба тебе, Руслан, так уж убиваться! Роби, что собрался, а Господь поможет, коли дело справное. Чую я, что ещё и в судьбе Инны той вам участие принять доведётся, неслучайно ж она вам встретилась, всё в руце боженькиной.
Руська только тоскливо глаза закатил.
На прощание баба Настя обняла нас, как родных и поцеловала в щёку сухими губами.
— Заходите ещё, внучки, шо ведаю, шо упомню, бо увижу – усё подскажу. Бо всё равно недолго мне осталось.
— Да что ты такое говоришь, баба Настя? – так и вскинулся Руслан – Тебе до ста дожить, да потом ещё лет двадцать прихватить надо! Опять «в руце» всё, опять «судьба», да?! 
Старушка только грустно покачала головой:
— Ты на Боженьку не гневись почём задарма. То не в нём дело-то. Просто невелика уж радость, внучек, за житьё цепляться, як та лесина за скалу к;рнями. Коли все твои уж давно там, токмо тебя дожидаются. Ведомо мне стало, что не увидеть мне ужо Солнца в новом годе.
Руся, похоже, аж разуваться собрался – спорить, переубеждать, выяснять – что, да как. Но баба Настя мягко остановила его:
— И спорить про судьбу со мной не треба, у меня вера своя, а у тебя – своя. Мне ещё бабуля моя всегда сказывала: «не веришь – не верь, но и не хай!» Знаю я, что не увижу, и всё тут. И не разувайся, недобро оно, кажут, вертаться-то.
— Бабушка, хорошая ты наша, да что ж за фатализм такой? И у кого я теперь про пузырёк тогда узнаю этот?!
— Так почитай ещё весь декабрь наперёд у нас. Может ещё и сведаю шо про бутылёчку ту, раз тебе о ней знак був. Вот и наведаете ещё бабулю, а зараз идите уже, да на сём свете дела свои делайте. А на той пока не суйтесь, это и я вам вслед за котиком вашим повторю.

87. Явление Твари. Начало. Алёшка.

Алёшке исполнилось в ноябре пять лет. Он уже знал, сколько пальцев на руке соответствует его теперешнему возрасту и гордо показывал всем в детском саду растопыренную пятерню.
Мама с папой с утра, ещё толком не проснувшемуся и счастливому Алёшке вручили подарок – набор солдатиков и маленькой военной техники. Ближе к вечеру, впервые в его жизни, устроили чаепитие с тортом и даже разрешили пригласить друзей со двора. Потом, уже после чаепития папа, зайдя в комнату с пакетом, достал оттуда подарок от бабушки и дедушки – радиоуправляемую модель полицейской машины. Авто ездило взад-вперёд, поворачивало, мигало красно-синей сиреной и зажигало фары. В общем, для пяти лет – полный улёт. А ещё большую открытку. Как взрослому.
Алёшка ещё только учился читать. Да и то лишь в те дни, когда у папы находилось время разбирать с сынишкой простенькие тексты детских книжек. Поэтому Алёшка не особо понимал, что написано внутри открытки. Папа, правда, торжественно зачитал ему поздравительный стишок, но Алёшка пропустил его мимо ушей. Его просто заворожил рисунок на открытке. А если честно – шокировал и напугал. Под зависшей где-то в глубине моря цифрой 5 пучили глаза две разноцветные рыбки, а из-за пятёрки, поддерживая её, выглядывал осьминог с большой круглой головой, огромными глазами, ухмыляющимся длинным широким ртом. Его тело бледного салатового цвета, всё усыпанное круглыми, тёмно-зелёными пятнами, напомнило Алёшке полную луну в язвах кратеров. Мальчик знал это слово – «кратеры», потому что у него был диск с фильмом про солнечную систему. В светлом детском неведении он ещё не знал другого определения – трупные пятна. Иначе Алёшка сказал бы, что тёмная зелень «кратеров» на голове осьминога напоминает именно эту, проступающую сквозь кожу мертвенную гниль.
Алёшку напугала открытка, но он постеснялся признаться в этом папе и маме. Ведь он стал почти совсем взрослым, скоро для того, чтобы показывать возраст, ему уже потребуются пальчики с обеих рук. Он просто взял, и перестал думать о страшной открытке, увлечённо исследуя все возможности четырёхколёсного радиоуправляемого подарка – временно были позабыты даже новенькие солдатики с танками и пушками.
Вспомнил об открытке Алёшка уже перед сном. Мама с папой поставили её на столик, прямо напротив кровати и жуткий зелёный осьминог пялился своими огромными глазами прямо на подушку, различимый благодаря отблескам тусклого света уличных фонарей за окном, пробивавшегося сквозь голые ветви осенних деревьев.
Первую ночь после своего пятилетия Алёшка провёл с головой укрывшись одеялом. Равно как и две последующих. В свои пять лет он уже понимал, что родители всё равно не поверят, если он расскажет им ВСЁ. Поговорят с ним, будут успокаивать, но – не поверят.
Взрослые просто неспособны поверить в то, что зелёная тварь с открытки может выбираться по ночам из плоской реальности рисунка. Ходить всеми своими восемью лапами по холодному линолеуму пола в детской, тихо шлёпая влажными щупальцами. Осторожно, почти беззвучно, трогать его игрушки, чаще всего – подаренную вместе со злополучной открыткой  радиоуправляемую машину. Или просто тихо шуршать раскиданными по полу вещами, пока сам Алёшка испуганно прислушивается к этим едва уловимым звукам, замерев под натянутым одеялом. Мальчик чаще всего тогда думал только об одном: сможет ли он удержать одеяльце своими детскими ручками, если тварь вцепится в него всеми своими восемью щупальцами и потянет на себя.
В первую ночь, услышав эти звуки, только-только начавший засыпать Алёшка обмер от страха и почувствовал, что намочил штанишки. Как будто совсем маленький мальчик, а не пятилетний, почти мужчина. Ему было страшно, стыдно и мокро одновременно. Мокрые шортики неприятно холодили и щипали нежную кожу. Алёшка осторожно стащил их и вытолкнул на пол из-под одеяла к стене. Шортики свалились в щель между стеной и кроваткой и с тихим шорохом упали на пол. Глухое шлёпанье на миг смолкло, потом сменилось частыми-частыми шажками, приближающимися к кровати.
Алёшка замер, боясь дышать и закусил зубами белую ткань пододеяльника, чтобы не заорать от ужаса. Шажки скрылись под кроватью, снова смолкли на мгновение, потом, судя по звукам, страшный осьминог вернулся обратно к игрушкам. Раздалось поскрипывание колёс подаренной бабушкой машины. Осторожно выглянув в щель между одеялом и простынёй Алёшка посмотрел в сторону игрушек. Звуки сразу же смолкли, но он мог поклясться, что различает в темноте маленький округлый горб, торчащий на крыше полицейского автомобиля. Намного б;льший, чем приплюснутая надстройка красно-синей «мигалки». 
Возможно, возможно виной всему было только богатое воображение мальчика, помноженное на неокрепшую детскую психику. Но почему, скажите на милость, каждое утро машина стояла не там, где он оставил её перед сном? Почему каждую из этих ночей, сдавшийся наконец побеждающей сонливости, измождённый, утягиваемый в пучину сна, он практически видел, чувствовал даже сквозь спасительную стенку одеяла мигающие красно-синие блики в темноте?

Вздумай Алёшка рассказать всё это, мама и папа просто не поняли бы, что он говорит всерьёз, а не пересказывает тайком посмотренный на кабельном телевидении фильм ужасов. Смотреть которые они ему категорически запрещали. По крайней мере, мама. Они бы просто не поняли, что всё это всерьёз и их сын серьёзно напуган. Хорошо ещё, что они пока не обращали внимания, что Алёшка избегает прикасаться к подаренной полицейской машине. Напрочь.
Точно так же были в этой жизни вещи, которых не понимал сам Алёшка. Например – почему бабушка и дедушка никогда не приходят к ним в гости сами. Даже на его день рождения или новый год. Почему они заходят к бабушке и дедушке только с папой, а мама даже если и была с ними – ждёт на улице или в магазине. Он не понимал, а мама и папа так и не смогли ему внятно объяснить.

88. Руслан. Грань между мирами.

Задремать в автобусе оказалось совсем нетрудно. Добраться до конечной/начальной остановки, занять местечко у окошка, скрючится, втянув голову в меховой воротник бушлата, подобно большой пятнистой черепахе. Четырёхколёсный островок тепла, покачивающийся на рессорах, убаюкивал почище любой колыбели.
Десять утра, ещё можно отыскать где-то внутри себя остатки ночного снов, и соскользнуть в их тёмные лабиринты.
Десять утра, и в автобусе почти никого. Кондуктор взяла с меня деньги на проезд, поинтересовалась, до какой мне остановки. «До кладбища» - спокойно ответил я. Что во всём этом необычного? Да ничего. Едет человек в форме после ночного дежурства, дом у него в том районе.
Так же, наверное, подумала и кондукторша. Кивнула, и вернулась на своё место около водителя, углубилась в какие-то подсчёты. Две остановки монотонных покачиваний. Три. Четыре. До «кладбищенской» ещё через весь город, практически, а глаза уже начинают слипаться. А я ещё всерьёз подумывал: не глотнуть ли какого снотворного? Они, правда, нынче по рецептам все, но можно б было и валерьянки какой. Можно, но не нужно, как оказалось.
Десять утра. Хмурое зимнее небо похоже на растерзанную постель. Тусклое солнце, позёвывая, никак не может оторваться от его светло-серых облачных подушек. Сама природа словно нашёптывает о сне. Даже нет, о долгой зимней спячке, в которую, возможно, впадали когда-то наши далёкие предки. Что ж, в «пограничное» состояние между сном и явью я вот-вот соскользну. Лишь бы не зря, лишь бы встретилась мне та женщина-девочка, на автобусном маршруте через это самое «приграничье»…

Кошмарный сон, как мне кажется, периодически посещающих всех, кто трудится в местах, подобных моему горотделу и тем паче – в учреждениях за колючей проволокой. Оказаться на месте собственных «подопечных». Мутное стекло автобусного окна исчезло, сменившись глухой стеной. Вокруг темно, как в подвале. Маленький островок света где-то впереди – крохотное окошко в двери, отделённое от меня массивной стальной решёткой. Жёсткая узкая скамья вместо автобусного сиденья. Проклятье, да я в самом настоящем «автозаке»! Если провести аналогии с тем автобусом, то в «автозаке» образца примерно так «времени позднего Иосифа Виссарионовича», хотя тут я могу и ошибаться – изнутри это малоприятное для поездок авто вряд ли сильно изменилось с тех пор.
Будку немилосердно потряхивает на невидимых мне ухабах. А не перебор ли, уважаемые? От такой качки недолго и проснуться, сорвав весь контакт, так сказать.
Глаза потихоньку привыкают к темноте. За решёткой, на стене, выхваченные из полумрака слабым светом крохотного оконца, поблёскивают металлом разнообразные пыточные приспособления. Покачивающаяся в такт движениям автозака «коллекция» могла бы стать предметом гордости самого придирчивого инквизитора! Мама дорогая, чего там только нет! Напугать меня хочешь, девочка-женщина? Но я сплю, я просто сплю, чёрт бы вас всех подрал! Вот только всё равно – страшно-то как. И холодная испарина, выступившая на лбу, какая-то она очень даже реальная. Не бывает такого в снах, зуб даю!
Последнюю фразу, кажется, я пробормотал вслух, потому что откуда-то из-за решётки сразу же отозвался жуткий, «скрежещущий» (но при этом и детский одновременно!) голос:
— Вот с зубов тогда и начнём!
Она возникла прямо за решёткой, словно соткалась из мрака. Давешняя знакомая. Всё в той же школьной форме тёмно-коричневого цвета, с огромными бантами на голове. Только фартучек теперь был ярко-белый, просто ослепляющий своей белизной. Белоснежный, но не чистый – ярко-алая дорожка кровавых пятен тянулась через него сверху донизу. Источник жутких капель был в руке примерной школьницы – огромные щипцы, которыми если и впору зубы выдирать, то не меньше чем какому-нибудь великану! Ржавые и обильно запачканные алой кровью, они зловеще роняли густые тёмные капли на пол.
Ну вот что помешало мне в этот раз топорик с собой прихватить?! Его бы под бушлатом и заметно б особо не было!
Знаю я, что мне помешало. Этот «узел» не из тех, что можно разрубить топором. Каким бы простым ни представлялось на первый взгляд это решение. Там, по ту сторону решётки, не монстр из адских глубин, даже не Злюка какая-нибудь, коих можно от души раскроить верным Бердышом и шагать дальше, совестью не мучаясь. Там – маленькая девочка, когда-то потерявшая маму. И она же – мама, которую вот-вот потеряет маленькая дочь. И второе – в том числе и по моей вине, сколько бы там на них родовых проклятий-заклятий не висело!
— Оставь мои зубы в покое, – я старался говорить уверенно, но голос предательски подрагивал – ты в больнице, лежишь в коме, а твою дочь могут вот-вот отдать в детдом. Ты нужна ей, понимаешь?
— Что ты говоришь?! – всё тем же «скрипучим» голосом воскликнула девочка-с-огромными-щипцами – КАКАЯ ДОЧЬ?! Я ищу маму, и ты знаешь, где она! Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЭТО ЗНАЕШЬ!!! Немедленно покажи мне, где мама, или…
Цепи и крючья, шипастые ошейники, остро отточенные ножи, узкие гранёные кандалы – всё это вдруг словно ожило, выводком стальных змей потянувшись к решётке из-за спины девочки-с-щипцами.
Вот так номер! Смертельный номер, я вам скажу, при моём самом непосредственном участии. Не знаю, как там себя сейчас чувствует её телесная оболочка, но вот с душевной, кажется, совсем беда. Теперь эта бедная женщина, похоже, окончательно соскользнула в своё детское состояние, отбросив прочие воспоминания, как снятое с плеч пальто. Начало конца, распад мозга в неотвратимо умирающем теле?!
Я вцепился обеими руками в край скамьи. Ну что, «Иванушка-дурачок», всё пошло вкривь да вкось уже на первых страницах твоей страшной сказки? Думай, думай, хрен вяленый, если не хочешь, чтобы эти «странички» оказались и последними! Маму тебе? Будет, будет тебе мама!
— Убери щипцы. Знаю я, где твоя мама. Знаю и отвезу к ней. Сообщи водителю – пусть едет на городское кладбище! Дорогу, надеюсь, помнит?
— И так доедем – загадочно пообещала девочка.
Миг – и никакого «автозака» словно и не было. Обычный автобус, пусть и изрядно устаревшей модели. Маленькая девочка рядом со мной на сиденье. Одетая очень даже по сезону. Тёплое пальто, пушистая кроличья шапочка, мохнатые варежки на коленях. Со стороны, так просто папа с дочкой едут по делам – мирная семейная идиллия. Крохотные пальчики легли на локоть, вцепились железной хваткой:
— Ты ведь не обманешь меня, дяденька? – Невинным голоском поинтересовалась она.
Гоня прочь неуместные ассоциации со всякими Лолитами, я посмотрел в окно, пытаясь определить район, по которому мы сейчас проезжали. Следующей остановкой как раз было городское кладбище.
— Приехали, выходим – бросил я спутнице.
А в голове так и вертелось: «А дальше что? Где и как её искать, маму-то?»

Путь до кладбища мы прошли в молчании. Городские службы уже успели расчистить дорогу от снежных заносов. Маленький у нас городок, или не очень, но по этому скорбному пути почти каждый день кто-то, да проезжает. Крохотному отрезку от последнего пути, как сказала нам баба Настя.
Тихий весь практически отстроен-отсыпан на болотах. Не исключение и местное кладбище, разросшееся уже по площади до пары хороших микрорайонов. На отодвигающейся с каждым годом границе его – кучи земли и гравия, экскаватор с грузовиком. Мёртвым, оно может и всё равно, а вот остающихся пока на сём свете родственников вряд ли порадует перспектива опускания гроба с телом близкого человека в мутную жижу. Потому само кладбище со стороны уже больше походило на крепостной вал – если идти со стороны болот, не так просто будет и вскарабкаться.
«Здесь наши мёртвые не упокоились глубоко в земле, здесь они словно бы парят над гладью болот. Тихий, Тихий, вот выйду на пенсию – непременно уеду куда-нибудь, хоть на край света! Не хочу упокоиться в твоих болотах».
— Вот и кладбище, а где же мама? – громко прошептала мне спутница и многозначительно сложила руку в мохнатой варежке клещами, словно бы пощёлкав жутким инструментом.
Старое кладбище, оно ведь вроде как справа, где твёрдая земля. Там словно бы остров посреди болота, на котором когда-то и определили первое место для захоронений. При всей своей устремлённости в будущее в подобном вопросе «краснозвёздная» власть далеко вперёд особо не заглядывала. Наверное, думали, что лет через пятьдесят-то коммунизм уже непременно построят, а с ним и бессмертие не за горами. Ну или просто и прозаично решили, что на их век хватит, а там хоть осока на болоте не расти – других проблем в молодом советском городе хватает, окромя поиска площадей под частные могилы.
Шлагбаум был открыт. Из обитого железными листами вагончика-теплушки с дымившейся трубой «буржуйки» вышел кладбищенский сторож – небритый мужик неопределённого возраста, в мятых трико и длинной тельняшке до колен. Сторож подозрительно уставился на нас.
— К маме – коротко бросил я, что, собственно, было абсолютной правдой. Сторож понимающе, печально закивал и развернулся обратно к вагончику.

Вот и скорбные аллеи, разграничивающие нестройные ряды разнокалиберных могил. Что же делать-то?
— Полминутки – взмолился я – мне бы чуть отдышаться.
Ага, и собраться с мыслями. Девочка неохотно кивнула. Думай, «Иванушка», думай! В каком же из миров я всё-таки? Раз она рядом, такая вещественная и зримая – это всё-таки Навь. Но почему ж тогда и сторож нас увидел? Или и он…
По позвоночнику прокатилась ледяная волна. Ладно, после со сторожем разберёмся. Если мы всё-таки в Нави, то почему ж её мама сама не выскочила нам навстречу?! Или она давным-давно на каких-нибудь седьмых небесах, йогурт серебряной ложечкой кушает? Тогда мы тут просто проходим зря, петляя по узким проходам между могилами. Пока у моей спутницы терпение не лопнет, между нами говоря.
Я обессилено прислонился к огромной ели, росшей в начале кладбищенской аллеи. Провёл рукой по шершавому,  чешуйчатому стволу. Черныша бы сюда. А лучше – Катеньку. Может, договорились бы с моей спутницей как-нибудь, по-своему, по-девичьи.
«Деревья наши друзья» – прозвучал в голове тихий Катенькин голос. ДА! Утопающий, говорят, за соломинку хватается, а у меня сейчас под руками целое бревно почитай. «Ну помоги, ну пожалуйста!» – я прошептал эти слова и погладил еловый ствол.
Дерево тихо зашуршало, как от порыва ветра, длинная ветвь закачалась, сбрасывая с себя хлопья снега и словно бы указывая мне путь.
— Нам туда! – сообщил я спутнице и зашагал по снегу в сторону покосившихся надгробий. 
      
Пробираюсь по аллее, утаптывая нетронутый снег тяжёлыми берцами. В воздухе ощутимо висит сырость, пахнет еловыми ветками, противный мокрый снег находит-таки путь за голенища ботинок, царапается слегка холодными колючими лапками и почти сразу же превращается в воду. Девочка, кажется, даже не оставляет за собой следов – то ли движется, то ли скользит по белому справа от меня, уставившись в пространство. Навь это, однозначно Навь. Только совсем уж «реальная» какая-то, практически от мира нашего не отличимая. Даже поднадоевшего тумана не видать. Или здесь так и должно быть, в месте, где жизнь со смертью границу провели, вместо столбиков её надгробиями обозначив?
Ещё одна могучая, разлапистая ель впереди закачала веткой, как бы указывая вправо, на узкий проход меж теснящихся оградок. Надеюсь, пролезу, и даже не оставлю часть бушлата на ржавых штырях-навершиях.      
Проход петлял, опасно сужался порой, но пока щадил мои объёмистые габариты. Всё чаще попадались старенькие сварные обелиски, покосившиеся и тёмные от ржавчины, с когда-то красными, а ныне облупившимися звёздами на макушках. Местами за низкими оградками были простые кресты из труб, без табличек и фотографий. Помнят ли вас родные и близкие, безымянные усопшие? Бывают ли здесь хотя бы на родительский день, с «дежурными» карамельками и дешёвой пол-литрой?
Некому было ответить на сей риторический вопрос, только старая берёза впереди вдруг закачалась, подобно игрушечным собачкам-болванчикам, которых так полюбили современные автовладельцы обоих полов. «Хорошо ещё, что ТЕХ собак тут не видать» – промелькнуло в голове.
Простенький памятник из «как бы мрамора» был слегка посвежее своих ржавых соседей. Видимо, нашла дочь время и средства, чтобы подновить слегка это мрачное украшение над маминой могилкой. Лет так пятнадцать-двадцать назад.
Словно в пару к раскинувшейся над могилой берёзе, в углу обелиска безвестным умельцем из похоронного бюро была вытиснена веточка с листочками, когда-то, наверное, зелёная а ныне – просто вдавленный контур на плите, различимый лишь с близкого расстояния. Овальный портрет на надгробии был уже неразличим, выцветший до молочной белизны. Словно окошко с того света, откуда когда-то смотрело на нас чёрно-белое изображение умершей, окончательно заволокло густым туманом времени, рано или поздно всё укрывающего плотной завесой забвения.
— Мы пришли – просто сказал я.
И так же просто хмурый ноябрьский день сменился ночью. Резко так, будто свет в комнате выключили. Исчезли все и без того небогатые разнообразием краски зимнего кладбища, оставив место лишь чёрной, белой и лежащим между ними полутонам. Серебристо-пепельный снег, тёмные контуры надгробных камней, серые пучки высохшей травы, ещё миг назад добавлявшие хоть каплю тусклой желтизны унылому снежно-могильному пейзажу. Вдали через голые и беспросветно чёрные стволы деревьев (эй, а где же вечнозелёные ёлки?!) проглядывает бледный лик луны – круглая дыра в небосводе, иллюминатор в иной мир, мир, залитый холодным и безжизненным светом Солнца мёртвых. Даже старый знакомый – туман – вернулся на круги своя. Стелется рваными клочьями по земле, подсвеченный ночным светилом.
Девочка тоже слегка светилась в темноте – слабым сиянием гриба-гнилушки. Пальчик руки, свободной уже от варежки, обвиняющее упёрся мне в живот, точно дуло пистолета:
 — Ты обманул меня?! Ты что, хочешь сказать мне, что мама УМЕРЛА?! – голос её просто гремел, опять вернувшийся к жутким, «скрипучим» интонациям.
Вы бы ответили в такой ситуации «да», просто и честно, наплевав на все возможные последствия? Вот и я не ответил…
Вот он, самый настоящий мир мёртвых, а не какой-нибудь там «предбанник»! Даже деревья превратились в сумеречные тени самих себя – ни тебе советчиков, ни союзников. Из живого тут, наверное, один я. Ну и мысли в моей голове. Те сейчас скачут очень даже живо, силясь найти в толпе самих себя ту, единственную и верную. Спасительную.
Я ещё раз окинул взором окружающий пейзаж. Не хотелось бы, конечно, чтобы всё это было последним, что я видел в этой жизни. В таком вот мёртвом «лесочке» для полного счастья только стервятников на ветках не хватает. Ну или ворон, если применительно к нашим российским широтам.
Хотя нет, вороны тут тоже имеются. В лице вашего покорного слуги, несуществующих птичек считающего! Образ большой чёрной птицы, пронёсшейся тогда над ладьёй Харона, просто ворвался в мои мысли, распугав их по углам. Бердыша-то я не взял, зато веточка та – вот она, родимая, в нагрудном кармане бушлата!
Если рамочка с фотографией напоминала окошко, то почему бы не сравнить саму плиту с дверью? Всё в тот же потусторонний мир. Повинуясь внезапному порыву, какому-то неуловимому чутью, я шагнул к плите и приложил веточку к выдавленному в ней контуру. Девочка-женщина молча наблюдала за моими действиями. Первые мгновения ничего не происходило. «Может, попробовать от ЭТОЙ веточкой отмахаться? Ну как талисманом каким» – мелькнуло в голове. И тут началось самое интересное!

Веточка так и прильнула к плите, засияв ярким, изумрудным светом. Миг – и не менее яркое сияние проступило из-за самого надгробия, как будто оно действительно превратилось в неплотно закрытую дверь, скрывающую за собой мир, полный ослепительного солнечного света. Неразличимая в первое мгновение, из-за плиты, из этого золотого сияния, к нам шагнула невысокая женщина, в простом строгом платье и светлой шали на плечах. Женщина печально посмотрела на меня, перевела взгляд на девочку и улыбнулась той как-то грустно и с искренней теплотой одновременно.
— МАМОЧКА! – закричала моя спутница звонким детским голоском и бросилась женщине в объятия.
Дочка счастливо зарылась лицом куда то в пушистые кисточки шали на груди. Женщина снова перевела взгляд на меня, слегка кивнула, прикрыв глаза. Нежно погладила дочь по голове и повела её туда, в сияние, бережно взяв за руку обмирающего от счастья ребёнка.
Дежа вю. Почти как с Мишенькой, у больницы. Только о том уже вряд ли и близкие родственники и помнили, а здесь сейчас, наверное, замрёт от горя сердечко другого ребёнка – дочери и внучки этих двоих. Да уж, вроде бы разрешил ситуацию, но на душе коты скребут – размером с местного Черныша. От души так бороздят крепкими кривыми когтями.

Мать и дочь ушли, сияние померкло. Я осторожно отделил смородиновую веточку от надгробия. Один из трёх листочков тут же почернел и рассыпался в прах.
— Лети, лети лепесток, через запад на восток… – задумчиво пробормотал я. М-да, в старой сказке их было хотя бы семь. Пора бы и мне двигаться куда-нибудь на восток –  обратно в мир живых. Жаль только, летать не умею.

Ночной лес пугал своей мёртвой неподвижностью, но мои следы на снегу сохранились и в этом «готическом» пейзаже. По ним я, собственно, и добрёл до будки кладбищенского сторожа. Вроде бы всё чин чином, счастливая семья ушла куда-то в райские миры, а меня верните-ка, пожалуйста, обратно в нашу холодную ноябрьскую Явь. И чем быстрее, тем лучше – если и там уже наступила ночь, у Люды возникнет ко мне масса неприятных вопросов!

89. Руслан. Уроки воображения.

Сторож сам вышел мне на встречу, держа в руке тусклую керосиновую лампу.
— Нашли мамку-то? – понимающе спросил он.
— Одну нашли, другую, боюсь, потеряли – честно признался я.
Сторож задумчиво поскрёб небритый подбородок и изрёк:
— Оно везде так: сам не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Особенно, если с выводами поспешить.
Что к чему? Кажется, наша беседа с самого начала задалась, как разговор двух сумасшедших.
— Мне бы сейчас самому поспешить – добавил я в голос умоляющих ноток – жена ведь совсем потеряет! Покажите мне дорогу отсюда, пожалуйста.
— И тут спешить некуда – развёл руками сторож – включи мозги, парень. Ночь на дворе! Кто ж в такую темень попрётся-то, ноги в снежных ямах ломать, да глаза об сучки выкалывать?
— Так ведь луна, дорога же… – начал было возражать я и осёкся. Не было за сторожкой никакой дороги. Совсем. Только стена деревьев, чернеющая во мраке. Исчез и диск луны, то ли уйдя за горизонт, то ли скрывшись за незримыми тучами.
— Мозги, говорю, включи – вполголоса повторил мне сторож – ну или воображение, если тебе так понятнее.
Как прикажете всё это понимать? Что придётся дожидаться утра? Но ведь в Нави нет ни ночи, ни дня – только вековечные сумерки. Хотя – разве то, что вокруг меня здесь и сейчас, не опровергает этот постулат? Самая настоящая ночь, тьма хоть глаз выколи, как говорится. Зимы, кстати, тут вроде как тоже быть не должно, но вот он, снег, скрипит под ногами, налип на ботинки. Если это по-прежнему Навь, то над окружающими пейзажами явно поработали.
Интересно, а что может влиять на смену дня и ночи в этом лишённом времени мире? Что может «зажечь» Луну в этих сумеречных небесах и засыпать снежком потусторонние стёжки-дорожки?
Или, вернее было бы сказать КТО?
Навь. Мир ушедшего, но и мир грядущего. Мир образов, фантазий, неосущёствлённых ещё проектов. Мир, напополам выстраиваемый двумя родственными друг другу «архитекторами» – Памятью и… Воображением! Ну конечно же!
— Земляк, а где ты ночь увидел? День же на дворе. Солнечный такой, летний. Сам посмотри – позвал я шагнувшего уже обратно в вагончик сторожа.
Я зажмурил глаза, словно проецируя на веки рисуемую моим воображением окружающую картину. «Вокруг нас солнечный день. Тёплый, солнечный день» – усиленно представлял я. Широкая тропинка убегает в лес, подсвеченный утренним солнцем, насквозь пронизанный его рассветными лучами. Нам туда, прямо на солнце. Что бы ещё вспомнить? Заросли травы по обе стороны тропинки, даже её утоптанная поверхность поросла то здесь, то там зелёными вытянутыми островками-«ирокезами», колышущимися под лёгким ветерком. Утренняя свежесть на лице, ветер доносит запах листвы, влажных от росы трав и цветов. Пряно-сырой аромат грибов щекочет ноздри…
Порыв тёплого ветра мягко коснулся моего лица.
— Чего зажмурился, парень? – Пробурчал сторож чуть ли не над самым ухом.
Я осторожно открыл глаза. Сработало! От самых ног змеилась под зелёные кроны могучих дубов землистая стёжка тропы, слегка позолоченная солнечными лучами.
— Раз такое дело, пошли, провожу – проворчал сторож. Но этот «сухарь» ворчания, как мне показалось, был густо усыпан сахарной пудрой добродушия, как трава по обе стороны от тропы – искрящейся в свете солнышка утренней росой.

Мы брели по утреннему летнему лесу, прищуриваясь от бьющего прямо в глаза солнца.
— А вы… кто? – решился я задать вопрос.
— Байку такую слышал? – Сразу отозвался сторож – кто последний покойник, тот и дежурит по кладбищу.
— Может, слышал – неуверенно пожал я плечами.
— Ну так вот, и не брешет она, байка та. Вчера на самом краю и схоронили. Слесарем был, на автостанции. Числился скорей, если честно – последний запой считай уж месяц как длился, но начальник пока не увольнял. Слесарь-то хороший… был, пока до бутылки, заразы, не доберётся. Вот и захлебнулся ей, заразой. В общем, хороший слесарь. Был.
— И что, кто-то встретил вас сразу, ну… здесь и объявил, что теперь вам дежурить надо? – с интересом спросил я.
— Да кто ж тут встречать станет? Я что, депутат какой? – отмахнулся сторож – сам того, ну знаешь как бы о том. Ну предшественник только будку тебе покажет, пробурчит чего – и пошёл дорогой своей.
— А как он уходит, ну своей дорогой этой?
— Да кто ж его знает? – пожал плечами мой собеседник – Я ж в тот момент в сторожку-то зашёл. Вышел – а уж и нет никого. Ну и как бы знаю уже, что теперь мне на посту быть, пока нового покойничка сюда не подвезут.
Я разочарованно вздохнул. Спохватился:
— Да, а звать-то вас как?
— Нас? – ухмыльнулся мой провожатый – А нас тут что, много что ли? Давай уж на «ты», чего уж там. Ну Леонидом, Лёнькой можешь звать.
О как. Тёзка Славкиного шефа, значится.
— А… – начал было я формулировать следующий вопрос, но Леонид перебил меня:
— Слушай, а яблони в этом твоём лесу есть? Можешь их того, ну навоображать? Я ведь родом-то с запада. С тёплых мест. Там у папки такие яблоки в саду росли! Положишь их в бочонок, а они и зимой потом – душистые, пахучие!
— А есть! – самоуверенно ответил я – Вот сейчас прямо за поворотом и нарисуется.
Яблоня. Невысокая, да раскидистая, больше похожая на куст-переросток. С красно-жёлтыми, тугими яблочками, на свисающих под их тяжестью до земли густо растущих ветках…
За поворотом нас действительно встречала яблонька, полуаркой нависшая прямо над тропой. Леонид протянул руку, сорвал один из спелых плодов, смачно захрустел.
— Тебе, извини, не предлагаю – сообщил он прямо с набитым ртом – сам понимаешь, того-этого.
Понимаю. Что еда, что питье этого мира – всё оно нам, живым, мягко говоря противопоказано. Не зря ж младший сын из сказки про Чудо-юдо те скатерти с винами-яствами на клочки рубил. Угощение на них, по сути, из потустороннего мира было. Для живых – хуже яда смертельного.
— Хорошее у тебя воображение, парень – похвалил меня Леонид – писатель небось или поэт какой?
— Да нет, что ты – невольно улыбнулся я – простой российский офицер…
И понял, что последние три слова говорю уже проходящему мимо по салону кондуктору.
— Задремал никак чуток, простой российский офицер? – участливо улыбнулась та – с дежурства? Не бойся, я помню. Четыре остановки ещё, до твоей-то.
Добрая женщина явно не хотела поминать слово «кладбище». Судя по пейзажам за окном, автобус как раз подъезжал к нашему микрорайону.
— Спасибо, но я передумал. Здесь сойду – поблагодарил я заботливую кондукторшу.
Автобус отчалил, хлопнув напоследок подмёрзшим дверным механизмом. Я посмотрел на часы. Десять тридцать пять. Именно столько можно затратить на путь из того конца города, с учётом остановок и светофоров. Я выудил из кармана сотовый. Число то же, пропущенных звонков нет. Рука сама метнулась за пазуху, нащупывая маленькую веточку.
Два зелёных листочка вместо трёх. Лишь этот факт мог говорить в пользу того, что всё это приключение на кладбище не приснилось мне. Это, да мерзкая сырость в ботинках, там, где просочился и растаял холодный кладбищенский снег…      

Вечером я кое-что изложил Славке по Интернету, но долгой беседы не получилось – мы только начали рассуждать о воображении и его возможностях, как за спиной тенью возникла Люда, немного напугав меня. Я поспешно закрыл окно «скайпа», могущий лишь гадать, что она успела прочитать на экране.
Люда хотела посмотреть какой-нибудь новый фильм, поэтому я полез на сайты, посвящённые кино, торопливо попрощавшись с другом.
Утром следующего дня Славка позвонил мне ещё в девятом часу. Обломал самый сладкий сон, что называется. Из рассказа друга я понял, что он поутру встретил свою соседку, мать Егора. Слово за слово, узнал немного от неё, а потом аккуратно намекнул, что мол Егору надо продолжать молиться за «тётю Таисию». Якобы сон ему такой приснился.
Но на самом деле нам этой ночью опять снился один общий сон. Сначала это был плоский экран и упавшая на своё место белая «шашка» с пламенеющим сердцем. Ход в пользу «хороших парней», в нашу пользу, в общем-то, пусть и не отнёс бы я теперь себя однозначно к этим самым хорошим.
Ну а потом двухмерная картинка резко стала трёхмерной. Гладкое, как стекло, тёмно-синее поле – до самого горизонта. Всё та же злополучная доска для реверси с продолжающейся партией. Закрывающая нам часть обзора высокая статуя. Человек в длинном, свободном балахоне. Мы как бы облетали эту статую по широкому полукругу. Черты лица статуи, напоминавшей памятник над богатой усыпальницей, скрывал низко надвинутый капюшон, поэтому невозможно было разобрать – старый это человек, или юный, мужчина или женщина. Да и человек ли вообще, если честно. Но статуя не выглядела злой или тёмной, вокруг неё словно бы присутствовал незримый мягкий ореол печального добра.
Статуя не шевелилась, но в её вытянутой над доской руке вдруг что-то замерцало и на расчерченные клетки мягко, как слетевший с ветки в безветренную погоду осенний лист, спланировал знакомый уже двухцветный диск. Ещё одна фигура. Ещё один ход со стороны белых? Когда-то поигрывавший с компьютером в реверси я увидел, что ход этот может практически закончить партию – положение «серых» становилось безнадёжным.
Фигурка мягко, неспешно перевернулась в полёте пару раз, практически легла уже на доску – белой, «светлой» стороной. На поверхности шашки стали чётко различимы силуэты двух людей. Две женщины, мать и дочь, держащие друг друга за руки. Словно неведомый дорожный знак с неведомых путей потустороннего мира. Шашка зависла у самой поверхности. Миг – и сразу несколько тёмных фигур будут вынуждены перевернуться светлой стороной. Я, кажется, даже затаил дыхание, хотя кто может сказать, что он помнит, как дышал  во сне? Фигурка с мамой и дочкой мигнула и… пропала, как герой мультфильма, одевший волшебную шапку-невидимку. Позиция на доске осталась неизменной.
Глухой рокот, донёсшийся с противоположного края поля, заставил вздрогнуть даже во сне. Разрывая, выворачивая осколки стеклянно-синей поверхности откуда-то из глубин вырастала тёмно-серая статуя, двойник печального монумента на нашей стороне. В вытянутой к нам руке, в её раскрытой ладони темнел чернильно-чёрный диск с неожиданно чётко увиденным нами выпуклым изображением отвратительной паучихи, пепельно-серой, с алыми изломанными посередине полосками на вытянутой голове, вздутом теле, сегментных могучих ногах. Мохнатые лапы как бы охватывали диск, крепко вцепившись в его поверхность.
Изображение было окружено неровным, пульсирующим фосфорным свечением, отчего казалось, что раздутый, переполненный бурдюк паучихи мерно вздымается в такт неслышному нам дыханию.
Диск замер в руке тёмной фигуры, готовый пасть оттуда на словно замершую в ужасе диспозицию на доске. Наш «облёт» светлой фигуры завершался. Я бросил взгляд на лицо статуи, силясь разглядеть под капюшоном скрытые от нас черты. Крохотная искорка блеснула в полумраке, плавно пошла вниз, полетела под ноги памятника. Через миг я понял, что это была слеза…
Слабое свечение, исходившее от фишки с паучихой, не позволило нам рассмотреть тогда, что на самом деле в руке серой статуи было ДВЕ фигуры.
   
90. Заметки на полях. Кристина. Принц Таэро.

Этим летом Костя, тот самый маленький забавный одноклассник, отдыхал с родителями на берегу Тихого океана. Уехали с родителями во Владивосток на собственной машине, на целую неделю. На одной из перемен Костя без приглашения плюхнулся за её парту и предложил посмотреть фотографии с моря. Кристина хотела было отказаться, но делать всё равно было нечего, а вилы моря она любила. Тем более, что Владивосток стоял на берегу части Тихого океана, именуемой Японским морем. На другом берегу которого была её любимая страна, родина аниме.
Знавший о Кристинином увлечении Костик привёз ей из поездки персональный подарок – маленькую резную нэцкэ, изображавшую дракона, зажавшего в лапах большую круглую жемчужину. Костик смущённо пробормотал, что эту фигурку в один из дней вынесли на берег волны. Наверное, унесло в море где-то в далёкой Японии, во время тайфуна.
Подарок Кристина взяла с некоторым трепетом. Настоящая вещь из Японии! Кто знает, может её прежний хозяин был одним из художников, создающих прекрасный мир аниме. А может, это её неведомый пока Звёздный принц подал ей знак из параллельных миров? Кристина аккуратно положила статуэтку в карман пиджачка и быстро, по-дружески, чмокнула Костика в щёку, от чего тот забавно покраснел.
Костик не ожидал, что его подарок произведёт на предмет его тихого обожания такое впечатление. Оставшиеся уроки для него, счастливого и окрылённого, пролетели как краткие мгновения. Видя, как понравилась Кристине маленькая нэцкэ, он окончательно уверился, что был прав, решив не признаваться ей, что на самом деле нашёл резного дракончика уже после поездки на море. В одном заброшенном доме на окраине города, куда они устроили с другом Сашкой настоящую экспедицию.
Дом этот когда-то принадлежал приезжим, китайцам. Скорее, это даже была ферма, или что-то вроде ранчо, как в Америке. Гости из-за Амура выращивали свиней, но что-то у них там не получилось и здоровенный дом из дерева, с настоящей башней, делавшей его похожим на древний з;мок, теперь стоял заброшенный. Выстроенный на отвоёванной у болота отсыпной площадке, на которой, кстати, и забивали этих самых свиней, выходящий окнами восточной стены на раскинувшееся за болотом городское кладбище – дом этот был просто идеальным кандидатом на место загадочное и мистическое. Особенно вечером, когда уже стемнело. Обмиравшие от страха Костик и Сашка ожидали найти там какую-нибудь зловещую тайну, а то и встретить самых настоящих призраков. Или вампиров, как в кино!
Но вместо вампиров им атаковали особенно злобные в преддверии холодов болотные комары, а единственной находкой, заслуживающей внимания, оказалась попавшаяся Костику в луч фонаря маленькая статуэтка. Так что дракончик этот, скорее всего, был даже не японским, а китайским.
Но говорить об этом Костик не стал. После уроков он даже попытался проводить Кристину до подъезда, но та решительно отказала Косте и в этой малости, разве что только не заорала на него на весь школьный двор! Тогда, злой от обиды на такую неблагодарность, он чуть было не выложил ей правду о том, откуда на самом деле у него взялась эта резная фигурка. Но быстро передумал. Он был отходчив, маленький рыжий Костя в толстых очках. Именно его отходчивость и решение промолчать, возможно, и определили в тот момент судьбу Кристины…

Вечером Кристина сделала уроки и не стала в кои-то веки включать компьютер. Напротив, дождавшись когда стемнело, она погасила свет и забралась с ногами на подоконник –  смотреть на ночное небо. Маленькое нэцкэ она держала на ладони, любуясь на изящный силуэт дракона, слабо освещённого проникавшим в комнату сиянием полной луны. На время она даже позабыла о том, что может видеть обретённое сокровище всего лишь одним глазом. Дракон в вытянутой руке был размером почти с луну. В наушниках играла какая-то космическая музыка и казалось, что дракон парит между звёзд. Он прилетел за Кристиной, чтобы забрать её в другой, лучший мир. Мир, где даже демоны благородны и прекрасны.
Ночью Кристина в первый раз оказалась в мире Звёздного принца. Стоило лишь сомкнуть глаза и провалиться в сон. Наверное, это лежащий под подушкой костяной дракончик отнёс её туда на своей чешуйчатой спине.
Принц сам встретил её на краю поля изумрудно-зелёной травы, убегавшей за безоблачный горизонт. Высокий и темноволосый, с узким подбородком и огромными фиолетовыми глазами, в обтягивающих чёрных штанах и розовой рубашке со свободными рукавами распахнутым воротом. Именно такого она всегда и представляла!
— Здравствуй, Кристина! – мелодичным приятным голосом обратился он к ней – Как же долго я искал тебя! Как хорошо, что ты нашла ключ.
 — Зд-д-дравствуй! – неуверенно пробормотала Кристина, чувствуя, что краснеет даже во сне – Ключ, это дракончик, да?
Принц торжественно кивнул. Тут она осознала ещё одну вещь – она видела его ОБОИМИ ГЛАЗАМИ!
Принц галантно поцеловал ей руку. Кристина явственно ощутила предательские слёзы в уголках глаз. Слёзы счастья. Какой же реальный сон!
— Как тебя зовут? – несмело спросила она?
— Я – твой принц, – ответил ей Звёздный принц – поэтому имя мне должна придумать ты!
Кристина на первое время просто онемела от счастья. Нереального, неземного счастья, которого она наконец-то дождалась! Она пристально вгляделась в лицо принца. Какое же имя подойдёт ему? Будет достойно Его, Единственного?
— Я назову тебя Ста… Стаэро! – выпалила она. – Как будто бы и от слова «стар», звезда по-английски!
Показалось ей, или нет, что в глазах Звёздного принца промелькнули недоумение и обида? Ну не страх же! Не может её бесстрашный и непобедимый принц бояться. Совсем.
— Нет, не так! – тут же покачала головой Кристина – «Стаэро» звучит как «старый», а ты – молодой и прекрасный! Пусть будет просто – Таэро!
Принц широко улыбнулся ей:
— Таэро! Мне нравится. Я – Таэро!
И, схватив Кристину за руки, закружился с ней по яркой изумрудной траве. Их счастливый смех золотыми колокольчиками вознёсся к солнечным небесам.
Школьные часы теперь подобны были для Кристины изощрённой, бесконечной пытке. Да что там школьные – просто дневные часы, время между Снами.
Заброшены были ещё вчера любимые сайты аниме. Не трогали совсем презрительные ухмылочки «нормальных» одноклассниц. Никакой реакции вообще, даже нарастающего раздражения не вызывали просящие и многозначительные взгляды назойливого Костика. Она просто не замечала его.
Кристина теперь была подобна человекоподобному роботу из любимых ей японских мультфильмов. Роботу, запрограммированному на необходимый минимум – поесть три раза в день, помыться, привести в порядок одежду, сделать уроки, ответить на уроке у доски. Сходить в магазин по маминой просьбе, что-то сделать по дому. Так было надо, чтобы никто не заметил огромных изменений, произошедших с ней, не заподозрил даже о её маленькой тайне. Не стал доискиваться, рискуя узнать о маленьком резном дракончике, который, подобно ключику, открывал каждую ночь дверь между мирами. Дверь в мир, где её ждал Таэро.

Во время третьего визита, во сне кроме Кристины и Таэро появился ещё кое-кто третий. Огромный золотистый дракон с шелковистой гривой по всей спине. Таэро предложил Кристине покормить дракона.
— Чем?! – удивилась она.
— А ты протяни ему руки. – улыбнулся Таэро.
Кристина, легонько обмирая от страха, подняла к гигантской морде сложенные чашечкой ладони. Тут же в её руках появилась кучка матово поблёскивающих серебристо-серых жемчужин. Дракон аккуратно слизнул их своим широким алым языком. Кристина даже почувствовала, какой он влажный и шершавый! В этих снах всё, просто всё было по-настоящему.
Потом они катались на драконе, забираясь всё выше и выше в ярко-синий небосвод. Под драконом стремительно проносилось зелёное поле, высокие тёмные горы, увенчанные белоснежными шапками, бескрайнее море, чья гладь пенилась крохотными серебристыми барашками.
Таэро сидел сзади, осторожно обнимая Кристину за талию. Кристина, крепко вцепившаяся в густую драконью гриву, чувствовала, что сердце просто замирает в груди. От страха и от счастья. А ещё от желания, чтобы Таэро обнял её покрепче…

91. Явление Твари. Алёшкина бабушка.

Альбина Константиновна Сапова ненавидела детей. Правда, сама она об этом не догадывалась и даже начала бы с вами решительно спорить, предъяви вы ей такое страшное обвинение.
Она ведь очень любит своего внука, Алёшеньку. Детей в специнтернате, где она работает, она тоже любит, пусть и по-своему. А то, что она порой излишне строга с этими маленькими неблагодарными паршивцами – так это исключительно для их же блага. Иначе натворят чего или набьют себе эти безмозглые синяков и шишек, слишком расшалившись.
Альбина Константиновна ведать не ведала, что на самом деле вверенные ей подопечные панически боятся её – никогда не повышающую на них голос, лишь методично выговаривающую, объявляющую о  заслуженном наказании всё тем же спокойным, ровным голосом. Глядя в упор на провинившегося своими круглыми серо-зелёными глазами.
Ещё вызывала у Саповой негативные эмоции её  фамилия. Вроде бы ничего плохого. Наоборот – можно вспомнить легендарную Сапун-гору. Но однажды она услышала, как соседские дети дразнили её полненькую дочь: «Сапог-носорог, не видать под жопой ног!» С тех пор и фамилию свою она не то чтобы ненавидела, но и не любила. Дочь свою, впрочем, она тоже теперь не любила. Терпела. Выросшая уже в женщину тридцати с небольшим лет, но до сих пор незамужняя. Евшая хлеб родителей, живущая под их кровом, но при этом упрямая и непокорная, потому что неблагодарная, как и всё это поколение.
Сына Альбина Константиновна любила и порой жалела. Но порой точно так же искренне почти ненавидела. Такой умный и красивый, высокий парень, во всём городе поискать таких. Но женился не пойми на ком! Когда после армии работал какое-то время водителем на автобусе, не придумал ничего лучшего, как сойтись с одной из кондукторш. Он, её единственный и неповторимый Витенька, спутался с какой-то серой блудливой «кондюшкой», недостойной ноги его целовать!
Сын тогда проявил упорство и довёл дело до брака с этой, чьё имя даже произносить не хочется. Свадьбу играли в деревне, у её родни, однозначно неотёсанной деревенской пьяни. Они же с мужем на ту свадьбу не поехали, пытаясь хоть так вразумить сына за глупое упрямство. Ну и наказать, в чём правда Альбина Константиновна не признавалась даже самой себе. Невестка не переступила порог их дома ни разу. Хотя бы на это у неё, бесстыжей, хватало ума. Витя порой забегал один, но ненадолго, его вечно звали какие-то дела. Бизнесом занялся, умничка её.  Потом, когда подрос их сын Алёшка, стал заходить с внуком, а то и оставлять его. Альбина Константиновна была нисколечко не против. Внука она полюбила. Да и научить уму-разуму она, педагог с высокой категорией, могла куда лучше, чем недалёкая «кондюшка» с пьяной неотёсанной деревни.
Алёшенька, внучок, был её светом в окошке. Сообразительный и послушный. Не то что дети. Дочь вон тоже никак не могла выбрать себе достойного. Спутывалась порой с какими-то непонятными личностями, но они были недостойны её, настоящей принцессы, педагога местной школы-лицея. Наташа окончила местный пединститут и, благодаря связям мамы, была устроена по высшему разряду. Сам она, правда, собиралась в краевую столицу, в такое дурацкое место, как театральный ВУЗ. Слава Богу, мама сумела отговорить наивную дурную дочь. Получать роли через постель, а то ещё и не поступить, завалив экзамен – или гарантированно быть зачисленной в институт, окна которого выходили прямо на их дом? Есть разница? Многие преподаватели пединститута хорошо знали её, Альбину Константиновну, поэтому никаких проблем с поступлением не предвиделось. Слава Богу, дочь Наташа сумела тогда сделать правильный выбор.
Вот только в последние годы она начала стремительно портиться. То приходила поздно и пьяной, то вообще ночевала где-то, якобы у подруг. Скандалила и огрызалась с родителями, в пьяном бреду своём доходила до того, что даже бросала матери в лицо упрёки, дескать, жизнь она ей всю испортила! Видимо, прогневила где-то я Бога, думала Альбина Константиновна, раз послал мне такую глупую и неблагодарную дочку. Пару раз это бесящееся с жиру дитя вообще убегало из дома, спустившись по решётке широкой лоджии соседей снизу. Гулять её тянуло, курву этакую! Разменивала себя, принцесса её, на каких-нибудь кобелей, ногтя её не стоящих.
Соседей с первого этажа, кстати, Альбина Константиновна тоже ненавидела. Потому что молодые и наглые бездельники. Впрочем, остальных соседей Альбина Константиновна тоже недолюбливала. Постоянно что-то ставят, сверлят, ремонтируют. То двери новые, то окна пластиковые, то кондиционеры. Откуда деньги? Они вот с мужем всю жизнь работают, а до сих пор – старенькая мебельная стенка, обычный оргалит на полах, дверь в квартиру простая, деревянная. Как началась эта несправедливость в девяностые – так и стала их жизнь бедной и беспросветной. Альбина Константиновна не смогла бы объяснить внятно, что она понимает под словом «несправедливость», но была твёрдо убеждена – всё в этой жизни сейчас несправедливо и хорошо живётся только всяким сволочам. А порядочным людям только биться как рыба об лёд.
Чуть светлее становилось только после вечерних посиделок втроём – с супругом и неизменной пол-литрой «беленькой». Надо ли говорить, что такие посиделки становились всё более частыми?

А ещё Альбина Константиновна ненавидела кошек. Мерзкие, антисанитарные, маленькие твари! Когда Наташа пыталась принести домой какого-нибудь очередного помойного котёнка, Альбина Константиновна безжалостно выбрасывала их в подъезд, решительно пресекая слёзы дочери материнской затрещиной.
Соседи снизу же повадились прикармливать стадо подвальных котов. Деньги у них лишние видать, бездельников молодых! Потом к этому подключились ещё и соседи с четвёртого этажа, и даже из соседних подъездов. Рыбку носили им к подвалу, еду кошачью. И это когда где-то дети голодают!
Тех несчастных гипотетических детей Альбина Константиновна любила и жалела. Это было куда легче, чем любить детей собственных, строптивых и неблагодарных. Равно как и детей из специнтерната, где она работала. Таких же неблагодарных и непослушных, как и её родные чада.
Маленькие безмозглые поганцы всегда готовы были подкинуть проблем или учинить какую-нибудь шалость, совершенно не ценя заботу о них. Государство ведь сейчас выделяло на них просто космические средства – заваливало игрушками, кормило, как на убой. А они ещё часто и оставляли чуть ли не полные тарелки. Вот порылись бы где-нибудь на свалках, «брошенки» неблагодарные, поголодали – оценили бы тогда труд поваров, горькими слезами над мусорными баками умываясь!
Зато из-за этих маленьких неблагодарных поганцев Альбина Константиновна совершенно не мучилась угрызениями совести, когда ей случалось прихватить с работы сумочку-другую с продуктами. От этих сытых и холёных маленьких приверед не убудет, а она потом Алёшеньку котлетками, фруктами побалует, кровиночку свою ненаглядную, когда Витя опять приведёт к ним внука. Эта курица щипаная, мамаша его, небось и готовить-то нормально не обучена, только задницей вертеть, да мужиков нормальных охмурять.

Обиды на несправедливость окружающего мира Альбина Константиновна собирала давно, коллекционируя их с каким-то сладостным мазохизмом. Точнее, это они собирались, налипали на неё, медленно накапливаясь, как последствия постоянного, губительного излучения, разъедая мозг и душу. За что, за что ей столько проблем, а кто-то как сыр в масле катается?
Вон, всё те же соседи снизу. Постоянно что покупают – то компьютер, то стиральную машинку, то мебель; что-то там ремонтируют, периодически выносят к мусорной машине коробки из-под всякой современной техники. Вопрос – на что всё это, простите? Взятки небось берёт муженёк, мент этот, когда преступников на волю отпускает! Все они, там взятки у преступников берут, в этом Альбина Константиновна была твёрдо уверена. Ворьё всякое отпускают, а вот честному человеку нынче страшно вечером на улицу выйти!
Да и жена его, когда-то одноклассница и подруга их Наташи, уютненько устроилась. Бумажки в какой-то конторе перекладывает. Дома всегда к шести, вся такая чистенькая, ухоженная. С Натальей теперь и не знается, гордая вся такая. А чем гордиться-то?! Ясное же дело, что больших денег она не зарабатывает там, в этой конторе своей. Да и у майоров зарплата хоть и большая, а не миллионы всё же, чтоб так шиковать.
Всё, всё у них на взятки, которые супруг этой фифы в своей милиции небось лопатой гребёт. Руслан её ненаглядный...

92. Вячеслав. Снова в рейд!

Может, великие поэты и любили осень, наслаждаясь её золотистым очарованием, но будь моя воля, я б зимы в году оставил недели две-три. Покататься на лыжах-санках, пострелять шампанским в новогоднюю ночь под ёлочкой, да и достаточно. Нет, золотые и багряные листья, яркими красками играющие под бархатным теплом бабьего лета вдохновляют и меня. Вот только лета этого, второго, у нас на Дальнем востоке – чуть да маленько. Зато предзимье порой растягивается на долгие недели, когда почти вся природа уже впала в летаргию, но на стылую землю, готовую уже спрятаться под снежное покрывало, этот самый снег никак не приходит.
В этом году, правда, первый снегопад случился довольно рано, но белизна снежного покрова для меня, пожалуй, единственное светлое пятно в эти короткие хмурые дни. Вставать скоро придётся в темноте, домой возвращаться тоже затемно, то ёжиться на холодных ветрах, кутаясь в тёплые одежды, то потеть в этих же самых одёжках, попадая в натопленные помещения. Ну и плюс к тому – ходить по скользкому бугристому снегу, скользить по отчищенной от него у госучреждений мёрзлой плитке, трястись в переполненных и от того душных или наоборот промёрзших за ночь и не прогретых ещё поутру автобусах, бо на своё личное авто как-то с гонораров ещё не накопил. Ну а что вы хотели, такова судьба журналиста в маленьком городке, добывающего крупицы новостей то там, то здесь. Никакие мы не «акулы пера». Мы волки, которых лапы кормят. И те, на которых бегаем, и те, которыми потом новости печатаем.
Предзимье для меня лично больше всего могло бы ассоциироваться с поездкой в тёмном, сыром и продуваемом сквозняками вагоне. Когда скоро уже вынырнет из темноты твоя станция, и потому нет смысла проваливаться в блаженное тепло сна, но и бодрствовать – сонно, тяжко и зябко.
Встряхнуться от этого «состояния сонной мухи» я был готов хоть новым рейдом в Навь, как бы нас ни предупреждали наш славный мудрый котейка и мудрая баба Настя. Сон этот, опять же, только раззадорил. Что же получается – мы могли уже выиграть, практически, эту странную партию неведомо с кем? Могли, но всё сорвалось из-за одной дурацкой ошибки?!
Состояние у меня было – хоть сейчас в бой. Помню, когда в школьные годы футболом занимался, часто подобное испытывал. Если наша команда гол пропускала – лично у меня не было времени на уныние и прочие печальные сопли. Хотелось сразу же закатить сопернику «ответочку», а то и две, чтобы примерно наказать наглеца. Вот и сейчас аж руки чесались от желания ринуться в Навь и найти, выдрать из неведомого пока логова этого загадочного Серого Владыку и разметать его на все стороны света. Тем паче, что это будет наше третье путешествие в потусторонний мир, а число три неспроста во всех сказках – волшебное! 

Пока, впрочем, хватало дел и в мире на этой стороне. Сегодня Лёня опять отправил меня в сторону Руськиного жилища. Местная сеть «быстрого питания» расширилась аж до двух точек, открыв вторую как раз недалече от его дома. Новость, конечно, не «бомба», зато всяко Лёне от хозяев что-нибудь упадёт в карман за такую вот форму рекламы. В общем, предстояло мне покрутиться там, среди разноцветных шаров и часто натыканных столиков, поглазеть на ярко накрашенных клоунов,  за копейки навербованных среди студентов местного колледжа культуры и накатать в итоге банальную «джинсу» , которую  Лёня вывесит на главной, выделив жирным шрифтом.
Расщедрившийся хозяин в итоге даже вручил мне пакет с сэндвичами, картошкой-фри и прочей их разрекламированной лабудой. Всё это я решил оттащить другу Руслану – он эту дрянь с удовольствием слопает, проверено, а я уж лучше предпочту тарелочку здорового горячего борща. Ну или супа – на что там могло сегодня сподвигнуть Руську его кулинарное вдохновение?

Вдохновение Руслана выразилось в наваристом гречневом супе с курицей. Очень даже удачно я зашёл, что называется. Друг, как я и предполагал, обрадовался неожиданному подарку.
— Оно и супа всего на порцию убудет, и обед у меня теперь интересный и разноплановый – вещал мне Руська, вгрызаясь в слои разогретого в «микроволновке» гамбургера. – Зимой вообще расход энергии высокий, на обогрев много уходит, так что сильно мне твой фастфуд не навредит!
Ну да, конечно, на тебе одного этого пакета и незаметно будет. Такому богатырю и полвитрины оттуда принеси – сделает над собой усилие, но с «врагом» всё равно расправится!
— Вот энергию нам с тобой бы нелишне было и потратить – наставительно поднял я вверх заляпанную наваристым супом ложку, закончив с приёмом пищи. – Хреновое это дело, когда статуи слёзы роняют!
— Но ведь Черныш… – начал было Руслан, но я решительно прервал возражения друга:
— Дитя по кладбищу не Черныш водил, да и паучиху ту страхолюдную он, наверное, и предвидеть не мог. Как-то ведь она связана со всеми твоими «подвигами», не думал об этом?
— Ну напрямую как бы нет, но видимо да. В смысле, да, думал – неуверенно ответил Руся.
— Раз думал, значит надо туда выбраться. Вдруг времени у нас вообще в обрез, но есть ещё, чтобы всё поправить. Раз от, гм, наших действий там всё вместо чтоб на лад, наперекосяк пошло – то нам и лезть в драку. Тебе на кладбище том считай урок дали, про силу воображения твоего. Самое время навыки теперь на практике опробовать! Листик уже один вон истратил, всего два осталось. Может, в наших невидимых «песочных часах» уже последние песчинки высыпаются, фигурально выражаясь!
Ну давай, соглашайся! Ты же вообще сейчас отпускным бездельем маяться должен, неужели не утомила ещё вся эта хандра предзимняя? Мы практически «пропустили гол» в этой жуткой, жутко азартной игре – не пора ли забить в ответ торжествующему противнику, стереть довольную ухмылку с его серой рожи?!
— Сегодня вечером можешь? – мрачно спросил Руслан.
— Да я-то могу, но что Люда тебе скажет? Не спросит, чего за день не нагулялся?
— Да они сегодня в кафе с подругами идут – пробурчал Руслан.
— И ты спокойно отпускаешь? – Подначил я.
— Нет, блин, на поводке её держу, за каждым действием слежу! – На ходу срифмовал Руська – На кой мне жена, которой я доверять не буду?! Я. Сегодня. Могу. Если не передумал, значит вечером будем у школы и с оружием. Так?!
Так, так, «Муромец» ты наш разбушевавшийся. По мне так всё лучше в Нави с кем сцепиться, чем по домам в неведении маяться, с осенней сонливостью воюя!

Руслан взял из шкафа пиалу, прошел в коридор и открыл дверь в подъезд. Из ящика прихожей выудил початый пакет с кошачьим кормом, звякнул дном пиалы об подъездный пол, потом стал потихоньку насыпать в посудину сухие кусочки «кошачьей радости», приговаривая:
— Черныш, Черныш, кис-кис-кис!
В щель никогда не закрывавшейся до конца подъездной двери прошмыгнул хорошо знакомый мне теперь чёрно-белый котяра. Осторожно подошёл к миске и неспешно, с достоинством  начал поглощать еду, смачно хрустя. В дверях робко высунулись ещё две кошачьи мордочки.
Руся аккуратно присел и прикоснулся к холке напрягшегося кота. Осторожно погладил того по голове:
— Не веришь никому, Чернышка, и правильно делаешь – сказал он коту. – Мы, Черныш, сегодня вечером опять ТУДА пойдём. Если сможешь появиться, будем только рады.
Котейка всё так же шумно хрустел кормом, никак не показывая, что понял обращённую к нему речь.
— Ну всё, уходим, а ты давай, корми свой прайд – сказал на прощание Руська, увлекая меня обратно в квартиру.

93. Явление Твари. Предшествие.

Альбина Константиновна считала себя женщиной верующей, на стене у неё висела репродукция иконы и календарь с отмеченными церковными праздниками. В эти дни она старалась ничего не делать, даже по дому, потому что работать по праздникам – большой грех. Тем не менее, Альбина Константиновна весьма интересовалась и всякими гаданиями и ворожбой. В шкафу у неё лежало несколько потрёпанных брошюрок, купленных ещё в девяностые годы, когда подобная литература пользовалась большим спросом и продавалась прямо на улицах. Кроме того, мама когда-то рассказывала ей, что бабушка их была колдунья знатная, вот только не передала своего искусства дочерям, так, по крупицам. Но Альбина Константиновна знала кое-что из этих «крупиц», и даже больше.

Несколько дней назад, в канун дня рождения Алёшеньки, она решилась наконец-то восстановить в этой жизни хоть немного справедливости. Мальчик уже подрос и оказался вполне здоровым и славным ребёнком, без каких-либо дефектов и увечий. В маме он уже так сильно не нуждался. По крайней мере, в ЭТОЙ маме. Когда сынок решит жениться во второй раз – Альбина Константиновна обязательно позаботится о том, чтобы в этот раз он сделал правильный выбор. Пока же, весь такой занятой, он очень даже может быть и отдаст внука им. Альбина Константиновна будет любить Алёшеньку и воспитывать правильным ребёнком, с малых лет знающим, что такое хорошо, а что такое плохо. В общем, для всех будет только лучше.

Альбина Константиновна полистала пару потёртых брошюр, сходила в храм – прикупить в лавке несколько восковых свечей, необходимых для магических обрядов. Ещё она поставила одну свечку перед образом, заранее попросив прощения за то, что собирается сделать и попросив взвалить ответственность за этот грех на неё и только на неё одну. В пропахшем ладаном и дымом свечей соборе царил полумрак, лик на иконе был молчалив и неподвижен. Альбина Константиновна замерла, склонив голову. Если сейчас ей будет какой-либо знак, знамение – она тут же откажется от своей затеи, будто и не было вовсе мыслей таких.
Никакого знака дано ей не было, не прозвучал глас свыше или в её голове. Это могло означать одно – Небо понимало её муки и не удерживало её от задуманного. Ответить же потом за свои дела она готова, какую бы кару ей не назначили. Лишь бы сынок её был счастлив, и внук, Алёшенька. А что им нужно для счастья – это она, Альбина Константиновна,  знает намного лучше их. Как всякая мать и бабушка.

Супруг, Геннадий, в последнее время, как вышел на пенсию, сильно сдал. Пока он был в водовороте повседневных забот – словно и не цеплялись никакие болячки. Сейчас же, маявшийся от безделья, он стал гораздо чаще доставать из холодильника запотевшую бутылочку. Для аппетита, как говаривал сам Геннадий. Чтобы жена не замечала, как быстро заканчиваются «пол-литры», Геннадий тайком от неё брал дешёвую «палёнку» в соседнем доме и прятал её в бачке унитаза.
Вскоре с ним случился сердечный приступ. Отлежав две недели в областной больнице, Геннадий вышел словно постаревшим сразу лет на двадцать. Старческий, мутный взгляд, шаркающая походка, сутулящийся и быстро устающий от самых незначительных усилий – таким предстал он изнервничавшейся супруге. Это был ещё один удар несправедливой жизни. Не последнюю роль здесь, безусловно, сыграла и проклятая невестка. Мало того, что Геннадий не меньше жены переживал из-за неравного брака сына, так ещё и эта стервозная «кондюшка», узнав от внука, что «дедушка и бабушка выпивают», пыталась убедить Виктора водить Алёшу к ним пореже. Когда Альбина Константиновна вместе с мужем выведали об этом разговоре у Алёшеньки, она лично была просто в ярости. Муж же буквально за сердце схватился. Так что вина невестки в его болезни бесспорна. Поэтому надо было наказать строптивую и (несомненно) блудливую дрянь как можно скорее.

Магический обряд над будущим подарком Альбина Константиновна проводила втайне от забывшегося тяжёлым «таблеточным» сном мужа. Приняла для смелости каких-то там грамм сто пятьдесят и заперлась в темноте туалетной комнаты. Плоская крышка унитаза заменила алтарь. Могло бы найтись в обычной квартире лучшее место для обращения к тёмным силам, чем это, самое нечистое и скверное? Стоя коленопреклонённой перед чашей унитаза, Альбина Константиновна осторожно нарисовала на крышке старым тюбиком помады пентаграмму – рисунок получился цвета тёмной, засохшей крови, что как нельзя лучше подходило бля будущего действа. Альбина Константиновна расставила пять свечей и зажгла их. Потом поместила в центр пентаграммы купленную к дню рождения внука открытку и трижды прочла молитву «Отче наш» задом наперёд. После третьего раза ей показалось, что все пять свечей разом затрещали. Это могло означать одно – искомая Сила откликнулась на её призыв. Так же трижды прочитав тарабарский текст под заголовком «Энвольтование на смерть» из брошюры, Альбина Константиновна чётко и внятно изложила свою просьбу – извести паскуду-невестку как можно скорее. При этом не трогать Алёшу и Витеньку.
Завершив обряд, Альбина Константиновна загасила свечи и тщательно протёрла крышку унитаза от рисунков. В душе словно бушевала метель, сосало под ложечкой. Хотелось сразу же пойти к наклеенной на стене репродукции иконы, пасть перед ней на колени и начать вымаливать прощение за свершённый грех. Но Альбина Константиновна боялась, что обращение к Нему может спугнуть призванную во время обряда Силу. Поэтому она решила не делать ничего подобного. Пока не будет вручён подарок внуку.

…После трёх ночей плохого сна Алёшка окончательно превратился в тихого и замкнутого ребёнка. Мама и папа заметили перемены в сыне, сразу устроили ему импровизированный медосмотр – измерили температуру, осмотрели горло. Не найдя признаков болезни стали наперебой спрашивать сына, почему он выглядит таким усталым. Тогда Алёшка впервые в жизни серьёзно соврал. Он сказал, что ему приснился плохой сон про дедушку, что тот сильно заболел и умер, а он очень любит деда. Потом он пообещал не забивать голову дурными мыслями и хорошо выспаться и попросил папу сводить его к бабушке и дедушке.
В тот же день Алёша решился, наконец, взять страшную открытку со стола и отнёс её на журнальный столик в зале, где подсунул под папины газеты. Просто взять и выбросить открытку он не мог, ведь это был подарок.
В эту ночь он тоже накрылся одеялом с головой и старательно прислушивался к звукам, обмирая от страха при каждом намёке на шорох. Тишину ночной квартиры долго ничто не нарушало и Алёшка не заметил, как заснул. Спал он крепко, но рано утром что-то разбудило его. Родители ещё спали, за окном было совсем темно. Во всей квартире царила тишина. Вдруг из-за двери в Алёшкину комнату, из зала донесся знакомый до леденящего ощущения ужаса звук. Тихое, еле слышное «шлёп-шлёп-шлёп».

Вызвала ли бабушка Альбина искомую силу, или какую другую, но что-то из мира Нави на её действия, безусловно, отозвалось. Зацепилось за волну самой могучей, универсальной магии. Магии искренней убеждённости, веры в творимое. Вера эта вспыхнула и окрепла в её душе в момент, когда затрещали свечи. Истовая и смешанная со страхом, заставляющим встать дыбом волоски на затылке. Волны истовой убеждённости и леденящего душу страха как будто отпечатались, записались на маленькой открытке.
Волны ужаса, которые генерировал детский мозг внука, словно резонировали с волнами заклятия, наложенного на открытку, заставляя призрачную тварь обретать плоть, как бы просачиваясь из Нави в нашу реальность. Сам Алёшка, конечно же, таких сложных вещей не знал. Он просто боялся. Искренне веря в реальность своего ночного кошмара, как и многие дети его возраста.

Зашуршали газеты. Алёшка испуганно нырнул под одеяло. Тут встал папа. Кажется, в туалет. Жуткие звуки сразу же смолкли. Потом папа зашёл в зал. Алёшка замер. А если этот страшный осьминог сейчас нападёт на папу? Отец подошёл к двери в детскую и осторожно открыл её. Алёшка успел вынырнуть из-под одеяла, и тщательно зажмуриться, притворяясь крепко спящим. У него получилось даже сымитировать ровное, глубокое дыхание. Отец посмотрел на сына и тихонько прикрыл дверь. 

До того момента, как проснулись родители, Алёшка больше не спал, обмирая от страха. Но никаких звуков из зала больше не доносилось.   
Наутро наступила суббота. Это означало, что папа может отвести его к дедушке и бабушке, как обещал. Алёшка старательно съел весь завтрак, улыбался на шутки родителей, в общем, притворялся как умел. Кажется, у него это получилось. Лишь один раз он замер, как заколдованный, когда папа мимоходом спросил – не Алёшка ли переворошил все его газеты на нижней полочке журнального столика? Положение спасла мама, сказав, что папочка сам свинтус изрядный и сам же мог оставить с вечера беспорядок. Алёшка тут же нарочито громко рассмеялся маминой шутке и его секундное оцепенение так и осталось незамеченным.
Перед тем, как собраться к бабушке и дедушке, Алёшка осторожно подкрался к столику и вытащил открытку из-под кипы газет, потом, пока папа заходил на кухню поцеловать маму, Алёшка спрятал открытку под курточку. Папа сунул в пакет полицейскую машину – Алёшка соврал, что хочет поиграть ей у бабушки с дедушкой. Алёшка был собраны, ещё раз проверен заботливым папой на предмет наличия рукавичек, застёгнутых пуговиц и прочих мелочей.
Картонный прямоугольник открытки закрывал лишь самый низ груди и живот, поэтому проверявший шарфик и пальто папа ничего не заметил. Алёшка сообразил засунуть нижний край открытки в штаны. Теперь, если аккуратно ходить и не наклоняться, она не выскочит в самый неподходящий момент. Ещё бы не садиться в автобусе. Пусть там будет много народу, ну пожалуйста.
С автобусом Алёшке повезло. Подошёл не пазик, а большой и просторный «кореец», в котором можно чуть ли не бегать по салону. Алёшка так и простоял всю дорогу около сиденья с отцом, убедив того, что так, стоя, лучше видно в окошко.
Придя к бабушке и дедушке, Алёшка намеренно неспешно разделся, дождался, когда папа поздоровается с дедом и пройдёт вслед за ним в комнату и тут же быстро вытащил  открытку из штанов и сунул на полочку прихожей, пристроив сверху свои шапочку и шарф.
Потом, улучив момент пока папа с дедушкой и бабушкой ещё пили чай на кухне, Алёшка взял открытку, прокрался в зал, подошёл к серванту, залез на табуретку и быстро затолкал злополучную открытку в щель между шкафом и антресолями. Это был наилучший выход, по его детскому уразумению. Он не выкинул подарок бабушки и дедушки, а просто принёс в их дом. Бабушка всегда повторяла, что это тоже родной дом Алёшки, а значит он просто перенёс открытку из одного своего дома в другой!
Ещё у бабушки на стене висела икона, значит бабушка верила в  Бога. Тогда ей не страшны никакие ночные нарисованные осьминоги! Наверное, и ездящая сама по себе машина ей не будет страшна, потому что она взрослая и сильная, его добрая и хорошая бабушка.
Этой ночью Алёшка спал крепко-крепко, никто не ходил по его комнате, жутко шлёпая невидимыми ластами. Мальчик не знал, что совсем скоро его бабушка надолго потеряет сон, а он – способность ходить…

94. Руслан. Третий рейд за грань.

Одно хорошо в осенне-зимних вечерах: народу на улицах мало, а те, кто есть – вовсю спешат по домам, подальше от скользкого снега под ногами и пронизывающего ветра в лицо. Восьмой час вечера, поток расползающихся по домам с работы людей уже иссяк. Нормальные, среднестатистические граждане сейчас на кухнях да у телевизоров. Ужин, новости, вялые усталые разговоры о том о сём, у кого есть дети: «как дела в школе?», у кого нет: «что нового на работе?»; и в итоге, почти у всех: «что там, по телевизору?»
Люда сегодня в китайском ресторанчике, день рождения подруги отмечает. Часам к одиннадцати непременно захочет, чтоб я её встретил. Темно, знаете ли, опасно. Забавно, но собрались они в том самом месте, где мы с Людой тогда обедали, когда она мне эту самую идею с венком подкинула. То есть, в двух шагах от школы нашей полуразрушенной. Так что как вынырнем – идти встречать далеко не потребуется. Точнее – ехать. Мы же со Славиком как бы в деревню собрались, а так, чтобы всё успеть, да в город вернуться – так на автобусе может и не получиться. Вот и настояла Людмила, чтобы взял я сегодня машину нашу, за городом мол движение не такое сумасшедшее, заодно и попрактикуешься.
Взял. Оставил тут недалеко, около управления нашего областного. Люда должна выйти на пару остановок раньше, а там я к самому крыльцу подкачу.
 
Славик нарисовался как раз со стороны ресторанчика. В руках объёмистый пакет. Уверен – шляпу свою приволок, обожаемую. Я, понимаете ли, подшутить хотел, а Славке она возьми, да и понравься. Звезду шерифа ему теперь из детской игрушки притащить, что ли?
— Не в той кафешке благоверная твоя? – указал Славка за спину большим пальцем. Ну в той, и что?
— И до сих пор не заглянул, не проверил? – Продолжил подначивать друг, скаля зубы.
Вот прям сейчас возьму, и признаюсь, что прошёл-таки по улочке, скрытый тенью деревьев и отсутствием фонарей. Заглянул осторожно в окошко, увидел их «бабье царство» за столиком. Она ведь красавица, Людмила моя, как тут совсем уж без ревности? Это как Славику – без подначек. Потому и не обязательно знать ему, заглянул я или нет.

В темноте заброшенная школа выглядит совсем жутко, как предбанник какого-нибудь серого круга ада. Жёлтое пятно фонарика выхватывает то ощетинившийся обломками деревянной решётки кусок стены, то грязные полы, засыпанные пылящей под ногами штукатуркой, перемежаемой языками нанесённого в щели снега, то покосившиеся двери, поскрипывающие на сквозняках, ворвавшихся в разбитые окна. Ну и непреходящее ощущение того, что мы тут не одни. Детские голоса где-то на грани слышимости, заливистый смех, сливающийся с завываниями ветра. Шорох раскачивающихся обрывков проводов под потолком, как осторожные шаги чего-то подкрадывающегося в темноте.
Снимаем тёплые куртки. На нас – та же одежда, что и в предыдущие два путешествия. То же оружие. Такая вот форма невольного суеверия. Выбираемся на крышу, на скользкую крышу, хрен её засоленный побери!
Короткий прыжок в тёмный провал окна теперь выглядит смертельно рискованным мероприятием, леденящие волны ветра опасно дёргают за одежду, леденящие волны страха прокатываются по нервам до самых кончиков пальцев. Рекламный кролик на плакате вибрирует от порывов ветра – то ли от страха, то ли в предвкушении. Разбег. Не поскользнуться бы! ПРЫЖОК!!!
Вот и знакомая уже пещера. Жёсткая посадка, аж зубы лязгнули. Вместе со звеньями образовавшейся на мне кольчуги. Славка влетает следом, одежда на ходу преображается в нечто в стиле Дикого Запада. Умудрился даже шляпу не потерять, прижал её в прыжке рукой к голове, пижон хренов!
Разворачиваемся. Выход из пещеры чётко очерчен на фоне царящего в ней сумрака. Серые сумерки Нави, в этом плане вроде всё без изменений.
— Если эта жуткая паучиха из сна уже здесь, надеюсь, она сюда не залезет и не протиснется – задумчиво сказал Слава.
Тёмная тень отделилась от сумрака, притаившегося в углах пещеры, плавно пошла-потекла в нашу сторону, бросила на ходу:
— Какая паучиха?
— Черныш! – облегчённо выдохнули мы в унисон, когда кот вышел в тусклый свет проёма. Понял, значит, всё, что я говорил ему сегодня в подъезде. Пришёл. 

Славка пересказал коту наш сон о статуях. Черныш сел, обвив лапы хвостом, уставился куда-то в пол:
— Даже не знаю, ЧТО это такое. Но после собак ничего хорошего не жду. Здесь, в Почве, сейчас происходит что-то очень, очень нехорошее. Мы, Стражи, чувствуем это. Наш Враг вводит в игру что-то новое, но память Стражей молчит о подобном.
— Память Стражей? – переспросил я.
— Там, где люди живут бок о бок с котами, тысячи лет, там цепь памяти Стражей прочнее и толще. Но не здесь. Жаль, что мы не можем спросить у котов оттуда.
— Вообще жаль, что Тихому и восьми десятков нет – согласился я – ни памяти Стражей, ни каких святилищ древних, в которых тоже могло бы быть что-то интересное.
— Да-да-да – иронично закивал Славка – ни тебе мест массовых жертвоприношений и казней, ни проклятий многовековых. Да привязанная к нашему городу Навь – просто песочница, по сравнению с той же Москвой или особняком семейства Борджиа!
— Твой друг в чём-то прав – согласился со Славиком Черныш – вы и без того счастливо минуете тут многое, что могло бы создать вам немало проблем. Словно вам сильно везёт, и всё это оказывается совершенно в других местах, когда вы – здесь.
— А? – Глупо переспросил я, – ты о чём, котик? Что нас тут словно бы ведут, охраняет кто невидимый?
— И это тоже – донеслось от входа в пещеру – Но скорее от того, что этот мир, он в чём-то как зеркало. Вы хорошие, ребята, поэтому и «отражения» здесь не такие уж и страшные.
Мы поздоровались с поднявшейся к входу в пещеру Катенькой, пусть пожелание здравия ей и выглядело немного, ну странно как-то, что ли.
— Они сегодня, считай, от скуки сюда сунулись! – Пожаловался девочке Черныш, – а ведь я их предупреждал!
— Раз они пришли сюда, значит так было надо – мягко ответила ему Катенька.
Мы спустились под раскидистые деревья, когда-то так кстати помогшие в битве со Злюкой.
— Черныш прав – сказала нам Катенька – здесь заваривается что-то, ну совсем плохое. Оно просто, как запах, который уже везде – попыталась девочка подобрать слова.
— Тем более повод поторопиться – решительно заявил Славка, картинно вскидывая на плечо шотган.
— Тогда пошли – заявил нам Черныш – Какие планы?
Планы были просты. Двумя линиями действительно могли быть не только река и мосты на ней, но и пересекающая город железная дорога. В конце концов, не дорогу же автомобильную нам Василий показать пытался! Их даже в нашей провинции пруд пруди, жизни не хватит – за каждой что-то там искать.

Мы то ли шли, то ли плыли через туман по направлению к  автовокзалу. Расположенный у самой железной дороги и почти у начала улицы Пушкина, по которой мы собственно и шли, автовокзал представлялся мне отличным местом для выхода к железнодорожному полотну. Был там, насколько помнится, и асфальтовый тротуар через пути, выводивший в расположенные за ними районы частного сектора. Практичные жители рабочих окраин, надеюсь, накрепко впечатали образ этого самого тротуара в свою память, а значит – и в Навь.
— Подождём немного – замер на месте кот. Впереди и справа по курсу темнела пятиэтажная махина общежития «малосемейки». Неказистое здание из силикатного кирпича, с шеренгами стандартных окошек и общими балконами с торца.
Видимо, сегодняшний пятничный вечер для кого-то из его «малобюджетных» обитателей уже успел превратиться в разгульный выходной. С обильным питьём, а то и с применением «стимуляторов веселья» на порядок покруче.
Перед нами, откуда-то из клубов выбрасывающего вверх рваные клочья тумана, материализовывались старые знакомцы – жруны. Появлялись прямо из воздуха и шустро спускались вниз по широкой трубе неработающего здесь светофора, суетливые и беспокойные, похожие на мерзких адских мартышек. Спрыгивая наземь, жруны цепочкой устремлялись к громаде «малосемейки» и ползли прямо по её серой стене, исчезая в одном из окон.
— Никто пострелять не хочет? – поинтересовался я. 
— Да иди ты! – Отмахнулся Славка – был я как-то по работе в одной «малосемейке»,  напротив чулочной фабрики. Вот где хотелось пострелять, да закон, гм, был бы против весьма.
 
— Черныш, а все коты – Стражи? – спросил я у нашего проводника, пока последние жруны, не обращая на нас никакого внимания, сползали по светофору и пересекали тротуар.
— А все люди высокие? – ответил кот вопросом на вопрос. – Не всё так просто, человек Руслан. Каждый кот страж жилища, где он живёт с людьми. Но для Стража надо что-то ещё.
Жруны уже скрылись в здании, но мы не спешили, хотелось дослушать рассказ кота.
— Это должен быть дар – пояснил нам Черныш. – Лучше, если ещё и есть учитель. Это было проще когда-то, когда люди и коты жили рядом поколение за поколением. В одном месте. Память стражей тоже прервалась. Во многих местах. В разное время вы, люди, относились к нам по-разному – печально вздохнул кот.
Мне опять припомнилось недоброй памяти Средневековье.
— Ну да, ведьмы, костры – кивнул я на ходу.
— Конечно. Сейчас-то огню предпочитают мешок – и в озеро. Или обычную ванну в квартире – наступил на больную мозоль, что называется, неугомонный Славик.
Кот лишь грустно посмотрел на него:
— Кто знает, сколько будущих Стражей так и не стало настоящими от этого, человек Вячеслав – вздохнул Черныш и замолчал.
— И бездомных котов теперь много. Ведь роль человека в том, чтобы кот был полноценным Стражем, она тоже есть? –с этими словами я осторожно погладил загрустившего Черныша.
— Ты прав, Человек Руслан – отозвался кот, благодарно ластясь под мою руку – Стражем становится кот, к которому относятся очень хорошо. Как бы вам объяснить?
— Хочешь сказать, как к человеку? – подал голос Славка.
— Ага – мурлыкнул Черныш – как-то так. Человек Руслан и его… жена, так? Они дали мне имя. Я помню его. Самое главное, что мы получили от людей, когда был Договор, это Имя. Цепь памяти может рваться сколько угодно раз, но это помним мы все. Вы дали нам имена.
— Но люди называют и собак, коров, попугаев каких-нибудь с канарейками – ответил Славка.
— Для собак имя, это как команда «ко мне» - возразил Черныш. – Это им как сигнал: хозяин зовёт, беги, ползи. Да не только для собак. Но для нас, котов, имя – это быть. Это «Я».
Я взглядом показал Славику, дескать, не спорь. Я понимаю, что ты можешь и про котов подобные примеры вспомнить, но ни к чему это сейчас. Друг понимающе кивнул, улыбаясь.
— Когда к коту относятся, как к человеку, особенно любят его, как человека, из него получится хороший Страж. Но и любовь хороша в меру – продолжал меж тем наш котейка.
— Ну да, или будет совсем уж ленивый и избалованный кот, толстый как свинтус – понимающе кивнул я.
— Ага – снова мурлыкнул Черныш, вторя головой движениям моей руки – вы тоже порой так портите своих детей. Мы из подвала много видим, хоть и не всё до конца понимаем, когда мы ТАМ.
— Мы всё портим, Чернышка – вздохнул я – если бы рассказать людям, как всё на самом деле, может и легче была бы судьба вашего кошачьего племени?
Черныш наклонил лобастую голову, пристально посмотрел на меня жёлтыми блюдцами глаз, поблёскивающих в сумраке:
— Кот может не так и мало, человек Руслан. Кот может касаться лапой своей нити жизни человека, как играет он нитью с бантиком. Те, кто убивает нас или издеваются над нами, их судьба часто незавидна и страшна…
От этих слов по позвоночнику ощутимо пробежал холодок.
— Тот, неправильный «Вася», он неслучайно хотел во сне, чтобы ты убил меня. Сделай ты это, и этому самому Серому Владыке не потребовались бы и собаки – сообщил мне кот.
Я невольно поёжился от этих слов. Мы, люди, подрастеряли знания предок о мире Нави, мы тут теперь подобны известному ёжику из мультфильма, благо что и тумана тут – сколько угодно. И выйти навстречу из этого тумана может вовсе не безобидная лошадка.
— Пойдём, ребята – решительно отстранился Черныш от моей ладони – страшных псов пока не видно, но кто знает, где они и что с ними?
Мы зашагали через пустынный перекрёсток. Впереди и слева медленно выплывала из тумана серая коробка автовокзала, почти неотличимая от той, из реальности.

Сеть железных дорог, стальная паутина, опутавшая выпуклые бока старушки-земли. Словно проступившие сквозь  морщинистую кожу планеты капилляры, попарно блестящие ниточки рельс ежедневно несут миллионы людей-эритроцитов в самые дальние уголки планетарного организма. Миллионы сознаний и душ каждый миг вплетены в единую сеть разбегающихся на все стороны света грохочущих магистралей.
Огромная и всеохватная, не стала ли уже сама она подобием живого организма? Глобальной сетью из живого и механического, предвосхитившей волшебство Интернета?
Подобная исполинской стальной антенне, превосходящей в мириады раз самый мощный радиотелескоп – куда, в какие измерения и пространства передаёт она каждый миг сигналы о беспрестанном, живом движении рода человеческого? И, что не менее важно – откуда способна принимать их?
Сейчас, этим холодным вечером, по одной из стальных магистралей, соединявшей Тихий с соседним краевым центром, ехали навстречу своей судьбе двое участников Игры. Стальная сеть тихо, незаметно пульсировала, передавая информацию об этом. Вот она так же едва заметно содрогнулась, приняв ответный сигнал откуда-то из нижних, тёмных слоёв Мироздания. Тут же во дворе одного из домов, расположенных напротив автовокзала, грубый рисунок квадрата, нацарапанный когда-то на стене гаража, запульсировал ядовито-зелёным, мутным свечением, едва различимым в сгустившейся тьме...      


95. Вячеслав. Адский поезд

Мы находились где-то на платформах междугородних автобусов. Впрочем, «платформы» для большого пятака асфальта, с намеченными слегка парой мест посадки пассажиров – это слишком громкое определение.
— Там, правее, ЖД вокзал, а мы уже явно где-то недалеко от железнодорожных путей. Вот только проклятый туман не даёт разглядеть их – поделился я своими соображениями с Русланом.
Как только я закончил фразу, как по команде, из серых клубов, в каком-то десятке метров перед нами, проступили стальные нитки рельс. Пожалуй, даже слишком идеальных рельс – блестящих, гладких, без единого стыка, будто непрерывно отлитых на каком-то бесконечном, потустороннем прокатном стане. Не менее идеальны были и шпалы, ровненько уложенные на одинаковых расстояниях.
Некстати вспомнилось, что вообще-то шпалы укладывают с разными интервалами. Вроде как для того, чтобы вздумавшему пройти по железнодорожному полотну пришлось каждый раз менять ширину шага. Не то задумается, уйдёт куда-то в дали собственных мыслей под монотонный ритм одинаковых шагов – и не заметит, не услышит стремительно приближающегося поезда.
— Интересно, а поезда сейчас по ним какие-нибудь движутся? – поинтересовался я у друга – Как и что мы ощутим, если через нас вдруг промчится целый состав с пассажирами?
Руся аккуратно вытащил свой сотовый, сверился с часами на дисплее:
— Гадство! – Коротко выругался он.
— Ты о чём?
— Есть сейчас поезд. «Приамурье», чтоб его! Там почти всегда в конце «довесок» из спецвагона. Вот же хрен прокрученный! Мало того, что где-то рядом с нами сейчас окажется целый вагон отребья – с ИХ мечтами и мыслями, но ведь это ещё не самое седалище…
В принципе, Руся мог и не продолжать. О жёсткости приамурских конвоиров среди всякой криминальной «братвы» ходили легенды. В их же среде соседнюю область неофициально называли «красным островом» – большинство расположенных там тюрем и колоний относились к так называемым «красным зонам», куда спихивали порой самых проблемных постояльцев другие учреждения региона. Так сказать, на перевоспитание. А точнее – на  быстрый и жестокий слом, моральный и физический. Неслучайно многие «транзитные пассажиры» спецвагонов, вёзших их через наш Тихий к «красным» соседям, называли этот путь просто и со вкусом – дорога в ад. 
Да уж, хорошенькие ассоциации! Особенно, если они сейчас не в одной арестантской головушке крутятся. Ну да, плюс ещё в паре головушек – моей и Руськиной. Гадство!
То ли наши мысли резонировали в унисон, то ли «помогли» горестные раздумья невидимых нам, но подъезжающих уже где-то рядом, в тварном мире, этапников – но что-то нехорошее явно имело место быть.
Черныш выгнул спину и тихо зашипел, быстро поглядывая на нас. Но мы стояли, как вкопанные, созерцая происходящее.
Незримая волна покатилась по окружающему нас пейзажу. Что-то похожее я видел в документальных фильмах о ядерных испытаниях. Знакомые очертания Тихого, парящие в туманном море, сменила пепельно-серая пустыня. Рваные клочья тумана плясали над её безжизненной поверхностью причудливый менуэт. Лишь небо было всё то же, пасмурное, сумеречное. В наибольшей же степени изменения коснулись железнодорожного полотна у наших ног. 
Поверх обычных рельс и шпал, покрывая и подменяя их, развернулась чёрная, раскалённая дорога, в многочисленных трещинах, через которые просвечивало жуткое багровое сияние раскалённой лавы. Дорога в преисподнюю. Рельсы, двумя полосами перечёркивающие чёрную корку, были тёмно-вишнёвыми от жара. Дрожащий над дорогой воздух заставлял «картинку» корчится и плясать, словно терзаемую адскими муками.
Ощутимо дохнуло жаром и на нас, заставив попятиться. Руся поднял руку, заслоняя лицо то ли от горячего дыхания адской дороги, то ли от её яркого багрового свечения. О том, чтобы пересечь её, сейчас не могло быть и речи. Но почему-то тогда мы не рванули и обратно к порталу. Стояли, словно заворожённые.
Вновь резко сгустившийся туман клубился над путями серо-алым занавесом. Вдруг откуда-то с востока до нас донеслись ритмичные звуки – то ли слова, то ли «голос» неведомого механизма:
— Чомпа-пумба, чомпа-пумба, чомпа-пумба!
Так мог бы напевать боец-палач на гладиаторской арене, пританцовывая над поверженным противником. Даже не подзадоривая того, но откровенно уже глумясь над побеждённым, глядя, как по капле вытекает из того сама жизнь. Приплясывая под ритмичное пение требующих смерти поверженного трибун. Звуки были полны жестокой, злорадной весёлости:
— Чомпа-пумба, чомпа-пумба, чомпа-пумба!
 
С шипением из тумана вырвался… паровоз! Хотя с таким же успехом эта тварь могла быть демоном, решившим притвориться паровозом. Огромная и беспросветно-чёрная, с единственным глазом-фонарём над пулевидным котлом, больше похожим на вытянутую морду то ли крысы, то ли акулы. Да это и была морда! Внизу узкой части котла щерилась острыми треугольными зубами огромная пасть, внутри которой плясало раскалённое пламя топки. Плясало, по счастью, не вырываясь наружу. Я так и обмер от страха – вздумай сейчас этот «паровоз-дракон» дохнуть на нас своим ярко-белым от жара содержимым – наверное, и угольков не останется!
Расширяющаяся кверху уродливым вздутием труба плевалась клочьями тёмного дыма. За вытянутым котлом чернела громада кабины машиниста, с зеркальными стёклами, ловящими кровавые отблески жуткой дороги. Огромные колёса, из середины, из оси каждого из которых торчал смертоносно блестящий гранёный шип, и выбивали по раскалённым рельсам этот жутко-весёлый ритм: чомпа-пумба, чомпа-пумба!
Мы отшатнулись назад, чтобы не угодить под вращающиеся шипы. Руки сами легли на оружие.
Позади локомотива, ещё нечётко различимые сквозь багровый туман, виднелись очертания первых вагонов. Таких же угольно-чёрных, каких-то ребристых и шипастых, с узкими зарешёченными окнами-бойницами. Достойные вагоны для подобного «паровозика», для всего этого поезда в преисподнюю, гром его порази!
— Ш-Ш-Ш!!! – мы аж подпрыгнули от этого резкого звука, обмирая от ужаса. Но чёрный паровоз-дракон и не думал разевать свою раскалённую пасть. Он всего лишь тормозил, явно норовя остановиться где-то около нас.
Так и есть! Выдав ещё одну порцию сотрясающего наши бедные барабанные перепонки шипения, паровоз резко затормозил, обдав запахом гари. Прямо перед нами оказалась высоченная кабина машиниста – пришлось задрать головы, я машинально прихватил грозящую слететь шляпу.
Имелся в этом поезде и сам машинист. Высунувшись из кабины, он, в свою очередь, разглядывал нас, только наоборот – глядя сверху вниз. Совсем не походивший ни на демона, ни на банального чёрта. Светловолосый, круглолицый, широкий «губастый» рот, нос картошкой, маленькие водянистые глазки, основательно подпёртые широкими скулами. Алые отсветы от дороги играют на полных, лоснящихся щеках.
— Здрасьте – пробормотал я.
Никак не отреагировав на приветствие, Машинист выволок откуда-то из недр кабины объёмистый чайник, с основательно закопчёнными боками и припал к носику, шумно утоляя жажду. Вытер полные губы и снова посмотрел вниз:
— Та-а-ак, итить ё мать! – Задумчиво протянул он с каким-то нарочито простецким, «деревенским» выговором – опять в это «между ё» занесла нелёгкая! И хто ж теперь у нас вот-вот «домеждуёжится», ась? Опять какие-нить наркоманы сраные?
Машинист снова пошарил где-то в кабине и выволок  фуражку, покроя эдак годов тридцатых прошлого столетия. Тщательно пристроил её на аккуратно постриженные волосы, ребром ладони сверив положение кокарды точно по центру. Не силён в униформе тех лет, но не железнодорожная совсем она была, фуражка эта. Ох не железнодорожная!
Руся первым узнал сине-малиновые цвета, зашипел яростно, в такт переводящему дух котлу:
— Крыса НКВД-шная!!!
Странное, доложу вам, заявление, от сотрудника «органов». И опасное, учитывая нашу ситуацию. Ну как вслед за фуражкой этот «сталинский сокол» наган вытянет?! Или просто «фас» своему зубастому паровозику скомандует? Вот опять твой язык, Руся, вовремя никем не укороченный, беду нам кличет!
Машинист, впрочем, кажется на эту гневную тираду нисколько не обиделся. Напротив – ощерился, явив нам ровные крупные зубы:
— Верно баешь, Илья Муромец хренов! Там я и служил родной стране, честно и искренне!
— Дедушку моего расстреляли такие же честные и искренние, в тридцать седьмом – процедил Руся и плюнул на огромное колесо-с-шипом. Вот оно что, дружище! А мне ты как-то ни разу о том и не рассказывал.
Машинист погрозил другу мясистым пальцем-сарделькой:
— Но-но, не забижай паровозика моего! Он вагончики честно и искренне таскает, а их там тьма-тьмущая, вагончиков-то, никогда не пустуют! Может и я того, деда твоего значится, когда-то там в тридцать лохматом году – Машинист пожал широкими плечами – Но ить, как врага народа и вредителя, совершенно честно и искренне!
Я буквально вцепился в Руслана, обхватил его за плечи. Друг был готов просто штурмом взять кабину и порубить машиниста-нквдшника на мелкие кусочки. Честно и искренне, что называется.
— Что это у тебя, присказка любимая? – крикнул я, продолжая удерживать пинающего от злобы колёса Руслана.
— Честно и искренне? – переспросил машинист – Это не просто присказка. Это принцип жизни. Мой, да и поезда всего. Все мы тут честные, да искренние, все так сюда и собрались, честно да искренне.
— Да успокойся уже! – рявкнул я наконец на Руську. На помощь пришёл доселе словно язык проглотивший Черныш, мягко положивший лапы другу на плечи.
— Тихо, тихо, человек, не торопись – вполголоса сказал-промурлыкал он.
Руслан с шумом выдохнул сквозь сжатые зубы и убрал-таки одну руку с топорища.
— Что за поезд, что это вообще такое, давай хоть выясним! Нам тут любая информация на вес золота! – увещевал я друга. Руся, кажется, прислушался к голосу разума. Опустил топор, витиевато выругавшись. Черныш снова уселся «в позе копилки», гипнотизируя паровоз яркими жёлтыми глазищами.
— Двое, да в сопровождении Стража! – прокомментировал Машинист – Сказал бы, достойные люди померли небось, да удивился бы, что вы на путях моего поезда забыли… Вот только даже сквозь дым и гарь чую – живые вы! Чудн; оно, и неправильно, да только не моё то дело.
— А что – твоё дело? И что это за поезд? – спросил я.
— Думаешь, он нам правду расскажет? – вклинился Руся.
— Только правду! – бодро отозвался машинист – Честно и искренне!

 Поезд этот действительно был экспрессом на тот свет – в преисподнюю. Каждый день следовал он неведомыми путями и никогда не пустовали вагоны его:
— Людишки-то, что в вагончиках моих трясутся, все они и в рай и в ад верили, честно и искренне! – хохотнул машинист – Ну а как взвесили их по делам их, честно и искренне, так и поняли, куда им билет заказан и оплачен, всей жизнью собственной. Всё честно и искренне, а иначе ТУТ и быть не может!
Машинист ткнул пальцем в сторону Руслана:
— Тычешь мне тут железякой своей, святоша. А сам небось уже оплатил часть взноса, за билетик-то! Ай как нехорошо было, девочку малую сиротить.
Руся опять схватился за топор, я буквально повис на нём.
— За это тебя потом по головке не погладят, это я тебе как коллега говорю, честно и искренне! – И Машинист снова хохотнул, а я ещё сильнее вцепился в Русю, так и рвавшегося раскроить на части ухмыляющуюся рожу-под-фуражкой.
— Жива она, сукин сын, жива! – выругался Руслан, силясь высвободить руки из моих объятий. Машинист лишь лыбился во все свои тридцать два зуба, не подтверждая и не опровергая сие заявление. На помощь снова пришёл Черныш, боднув друга в грудь и прошептав ему, мол, успокойся.
— Сам-то как сюда попал? – спросил я, когда Руся худо-бедно угомонился.
— Так всё так же, честно и искренне! – бодро отозвался машинист – Я ж кого вязал, кого стрелял, всё ведь считал, что страну родную от всякой пакости очищаю. От тех, кто народу нашему, что змея ядовитая за пазухой! Я работу любил свою, гордился даже. Честно и искренне! – и он подмигнул мне.
Из истории нашего собеседника можно было понять одно. Человек хоть и был по сути своей самым настоящим палачом, но при том всю жизнь искренне верил, что творит добро. Да не просто добро, а Добро с большой буквы, в промышленных масштабах, что называется. Страну родную и народ буквально спасает от всякой нечисти.
Потому, когда пришёл срок его, а пришёл он довольно скоро, да и погиб он, судя по всему, мучительно весьма, зависла душа его в мире потустороннем. Будто весы незримые замерли на нуле, не могущие качнутся ни в одну из сторон своих.
Так и оказался он машинистом поезда сего адского.
— И вы не зарекайтесь, совет вам добрый даю, честно и искренне – наставительно изрёк нам машинист – И вам, могёт быть, местечки в поезде моём забронируют.
Ща как тронусь, полюбуетесь на пассажиров моих. Все они знают, КУДА я их везу, честно и искренне, мать их за кочерыжку! Я и не ведаю, сколько вагонов в поезде моём – каждый миг, почитай, новые добавляются. И в каждом все без исключений надеются, до последнего, что чего-нибудь, да произойдёт. Тоже честно и искренне. Каждая ж тварь мыслящая почитает, что с ним-то конкретно ну не может, не должно такого быть. Откроют вагон в последний момент, об ошибке объявят с извиненьями. Ведь как же иначе, ведь весь мир вокруг него, любимого, вертелся, как мячик на пальчике!
А вертятся меж тем только колёса поезда моего!
— Чомпа-пумба, чомпа-пумба! – эхом отозвался заскучавший паровоз, обдав нас, вздрогнувших от неожиданности, тёплым облаком пара.
— И те, кого ты, гад, на смерть выводил, когда воздух коптил земной, тоже так думали, что ошибка это. До последнего надеялись! – снова начал распаляться Руслан – Семьи их, дети ночами плакали. А ты вон, лоснишься под фуражечкой! Передохли вы, гады, пока я маленьким был, а то бы своими руками давил вас, плевал на ваши лысины дряблые! Ордена бы ваши, да медальки сучьи – в глотку б забивал!
Руся снова рванулся, но опять был остановлен мягким вмешательством Черныша.
Впервые я увидел на лице безымянного машиниста иные чувства, кроме глумливой весёлости
— Мстить всё рвёшься – печально покачал он головой – Да что ты знаешь о возмездии, парень?! Знал бы ты, КАК я умер! В том самом лесочке, через который столько раз на работу ходил. Зима самая была, медведь-шатун мне тогда по вечеру встретился. Жрал он меня живьём! Я ещё телом полз, кровь на снегу оставлял, орать уже сил не было, а он уже ноги мои глодал, оторванные. Фуражку одну от меня потом и сыскали. Страшная смерть, а люди в селе ей лишь радовались. Рюмочки опрокинули, да сказали, что Бог то покарал меня, а ни один и слезинки не уронил!
Руся замер, сжимая топор. Прошептал:
— А ведь слышал я ту историю…
И продолжил, уже громче:
— Тогда убирайся отсюда. Вместе с поездом своим! У тебя свой путь, а нам своим пройти надо. И молись своим демонам, чтоб не попался ты мне больше на пути!
Машинист раздосадовано сплюнул на дорогу, зашипело:
— Ни хера ты не понял, детинушка неразумная! Хозяева! Не видел я с той поры ни Бога, ни дьявола, ни иных «хозяев» каких. Один этот поезд, сколь веков уже, и не ведаю! Ведь здесь нет времени. Один лишь поезд этот, ПРОКЛЯТЫЙ!!! – и дёрнул какой-то рычаг. Паровоз зашипел, медленно трогаясь с места.
— Я-то ухожу, насовсем, эт-т честно и искренне – перекрывая нарастающий шум поезда крикнул нам машинист – Я тут вообще оказался, потому что кто-то позвал меня. Но ить он не только меня тем побеспокоил!
Обернувшись к нам он рукой приподнял лицо, как карнавальную маску, явив жёлто-серый истлевший череп
— Я-то ухожу, да вам бы подумать, КТО придёт! – Донеслось из удаляющегося паровоза.
Чомпа-пумба, чомпа-пумба, чомпа-пумба! – Грохотали шипастые колёса по раскалённым «вишнёвым» рельсам.
Мимо, постепенно набирая ход, проплывал первый из жутких ребристых вагонов. Две тонкие бледные кисти судорожно вцепились в прутья гранёных решёток. Их обладатель не обращал внимания на обильно стекающую по острым граням кровь. Такое же бледное лицо, в обрамлении жидких спутанных волос, проступило из мрака.
Чомпа-пумба, чомпа-пумба, чомпа-пумба!
— Пацаны! – завопил пассажир поезда, обращаясь к нам – Вы кто, пацаны?! Покойники? Нет? Вы ангелы, да?!
И зачастил:
— Я лишь хотел показать ей, что такое настоящий кайф! Я не рассчитал дозу! Но она сама согласилась, она всё знала. Сука!!! Её нет здесь, в этом поезде! Мы же вместе сдохли, жопой чую! Где эта сука?! Это несправедливо! ЭТО НЕЧЕ-Е-ЕСТНО!!!
Отчаянный вопль улетел вслед за уплывающим в разорванный туман вагоном. На смену ему вылетали новые, всё быстрее и быстрее. Такие жё жуткие, с узкими зарешёченными окнами. Мертвецы припадали к решёткам, совсем такие же, как в дешёвых фильмах ужасов. Синюшно-бледные, на разных стадиях разложения, они выли, молили, проклинали, что-то кричали нам, пытались хвататься за бритвенно отточенные решётки и тут же с воплями одергивали изрезанные пальцы, а кто-то, кажется, и просто терял их, падающие куда-то под колёса скрюченными обрубками и тут же перемалываемые с противным хрустом. Всё это сливалось в единую какофонию, перекрываемую однако же набирающим обороты ритмом шипастых колёс: чомпа-пумба, чомпа-пумба, ЧОМПА-ПУМБА!
От рёва паровозного гудка заложило уши. У меня снесло-таки шляпу и отбросило куда-то в низко стелющуюся дымку. Ей ещё предстояло сыграть свою роль, моей шикарной ковбойской шляпе, а пока она скоренько удалилась за кулисы этой сцены. Но о том я пока не ведал. 
Ледоколом рассекающий туман огромный локомотив адского состава был уже едва различим. Он выпустил огромное облако густого чёрного дыма. Сильнее запахло гарью.
Я шагнул в сторону места падения шляпы, присел, шаря руками. Я не некоторые, вещественных следов в этом мире оставлять не собираюсь! За спиной охнул и выругался Руся. Я обернулся, машинально подбирая злополучную шляпу с земли. Да так и замер, с ней в руке.
Дым паровоза клубился плотной грозовой тучей, расползшейся под вечно серым, хмурым куполом небосвода Нави. Он заполнил собой всё небо, до самого горизонта, будто выполз откуда-то оттуда, из-за мифического края земли. Похожая на длинного исполинского червя туча другим концом нависала прямо над нами. В двух просветах её толстой «головы» проглянули искорки ночных звёзд. Звёзды – в Нави?!
И тут же я понял, что это никакие не звёзды, а пара холодных, злобных глаз, внимательно разглядывающих нашу троицу.
— А вот и настоящий демон, бля! – Выдохнул Руслан…

96. Руслан. Гость из Инферно. Явление.

Чёрная туча стала плотной, как скала, перетекла в очертания исполинской фигуры в тёмном плаще, вырастающей откуда-то прямо из горизонта. Даже туман, кажется, пугливо прижался, стелясь у самой земли. Все великаны из сказок смотрелись бы просто мальчиками-с-пальчик рядом с этим невообразимо гигантским существом.
«Даже будь ему страшен мой топор, за неделю небось и мизинец малый на ноге не перерубишь!» – проскочила по лабиринтам извилин дурацкая мысль и перепугано скрылась где-то во мраке.
— ЭТО ЧТО ТУТ ЕЩЁ ТАКОЕ?! – раскатом грома пророкотал жуткий голос.
Может, от этого самого случая и пригодится неведомое «лекарство», Васей в той котельной оставленное? Я судорожно вытащил из-за пазухи крохотный пузырёк, алой искоркой блеснувший в отсветах раскалённой дороги, по которой плыл и плыл бесконечный ряд адских вагонов
Демон-исполин так и впился взглядом в крохотную искорку в моей руке. Широко шагнул к нам. Кажется, от этого шага содрогнулось само Мироздание. Сразу заполонил собой весь небосвод, нависнув чёрной грозовой тучей.
— ВОТ ТЕПЕРЬ ВЫ ТОЧНО УМРЁТЕ! – проревел гигант.
Ах, чтоб твою! Я с мрачной решимостью поднял враз налившийся тяжестью потускневший Бердыш. Сбоку щёлкнул затвором Славик.
Черныш метнулся вперёд, вклиниваясь между нами и опустевшим к тому моменту железнодорожным полотном. Шёрстка на нашем спутнике стояла дыбом, как колючки дикобраза! Запахло подпаленным ворсом. 
— Они не твои! – бесстрашно завопил кот, совсем как его сородичи под окном, мартовским вечером. Вот надо мне сейчас этот март поминать? Месяц моего рождения, кстати. А сейчас как бы не месяц моей гибели подоспел!
— ОНИ ЧТО, УЖЕ УМЕРЛИ? ОНИ ЖИВЫЕ, А ЖИВЫМ НЕ МЕСТО ЗДЕСЬ, И САМЫЙ ТУПОЙ ИЗ БЛОХАСТЫХ СТРАЖЕЙ ДОЛЖЕН ЭТО ЗНАТЬ! – даже в громогласном рёве можно было различить издевательские нотки.
— Тогда ты сначала должен пройти через меня! – И Черныш отчаянно зашипел, выгибая спину. Маленький, крохотный, по сравнению с противником, кот – против исполинской фигуры, подпирающей собой небесный свод!
Я решительно шагнул вперёд, встав рядом с припавшим к земле Чернышом. С другой стороны тут же возник Славка, с Шотганом наперевес.
— А Элберет, Гилтониэль? – бросил он мне вполголоса. Да уж, аналогии действительно самые прозрачные!
Да к чертям собачьим всех английских писателей и все аналогии! Люда, Людочка, родная моя. Мама и папа! ЧТО с нами тут произойдёт? КУДА денутся даже тела наши несчастные, бренные? Вот так, наверное, и появляются порой «пропавшие без вести». Пусть даже одна сотая процента из всего их числа, но КАК не хочется сейчас в эту несчастную «одну сотую»!
Остывающая дорога уже почти не давала жара, но я только сейчас ощутимо вспотел. Липкие капельки пота поползли по вискам, неприятно холодя кожу под неосязаемыми ветрами исподнего мира. Хорошо ещё, что ничего другого нигде не потекло. Смерть красиво встречать, дыша полной грудью, а не с полными штанами!
Поезд, вильнув, уходил куда-то вдаль, прокладывая путь прямо среди широко расставленных ног демона. Игрушечный паровозик среди прижавшегося к земле тумана. И совсем не игрушечная смерть, в образе исполина, потянувшего к нам огромную лапу. Черныш отчаянно завыл, выпуская когти.



 97. Шёл «столыпин» по амурской ветке…

К перрону Тихого должен был скоро прибыть вечерний поезд. Останавливающийся, как говорят в народе «на каждом столбе», тихоход от краевого центра до столицы соседнего региона частенько в дополнение к обычным пассажирским вагонам тянул в хвосте один-два так называемых «столыпина»,  специально оборудованных для перевозки заключённых.
Эти вагоны сразу отличала от прочих глухая стена –  вполовину длины, лишённая окон. Далее – помещение для охранников, начальника караула и заместителя, оружейная пирамида. За глухой стеной – ряд из восьми камер, три малых скрыты за стальными дверями, прочие отделены от коридора решётками. Лязг затворов, отрывистые выкрики перекличек,  вооружённые конвоиры вместо проводников и неистребимый, уникальный «тюремный» запах, дикая смесь аромата немытых тел, грязного тряпья и разнообразных гниющих болячек – такова она, передвижная «зона» на колёсах, никогда не пустовавшая на скорбных путях своих. Ныне в этих временных пристанищах арестантов присутствует даже кухня с душевой, но любой из опытных сотрудников пенитенциарной системы скажет вам, ещё даже не завидев прибывший в учреждение этап, а лишь уловив первые его запахи, принесённые порывом ветра: «Тюрьмой завоняло!».

В одной из больших камер, первой по счёту после тех, с глухими дверями, ехал навстречу своей судьбе Егор. После очередного санитарного обхода фельдшер начал всё-таки подозревать туберкулёз. Неприятный диагноз лишь подтвердился после рентгена. Егор, вместе с несколькими товарищами по несчастью, следовал теперь в колонию-больничку, расположенную в затерянном между лесистых сопок посёлке. Жестока ирония судьбы вела его в место, где была когда-то изготовлена смертоносная «финка», так некстати нашедшая его ладонь в тот серый дождливый вечер.
Примостившись недалеко от решётки, он привычно листал страницы Книги, ставшей для него даже более, чем смысл жизни – самой жизнью. По-прежнему пария, неприкасаемый, он тем не менее стал для других арестантов кем-то вроде юродивого, приобщённого к неведомым тайнам бытия, отмеченного и слышимого самим Создателем. Даже привычные ко многому конвоиры с их загрубевшими и ко многому привычными на окаянной на службе душами не трогали лишний раз этого странного подростка-убийцу, не пытались отобрать у него Книгу либо отпустить по этому поводу едкую остроту.
Егор искал сегодня в Книге душевного покоя, но не мог найти его. Даже не столько от того, что боялся грядущих перемен, нового места. Одна из причин была в соседней, малой камере, где перевозили одного-единственного человека. И человеком этим был «дядя Игорь». Беспристрастный рентген и у него выявил зловещие пятна на прокуренных лёгких. Беспристрастный закон требовал этапирования в специальное учреждение.
Но есть ещё законы неписанные, неведомые многим по ту сторону охраняемых заборов, но зачастую куда более жёсткие и жестокие и неукоснительные в исполнении, нежели все главы кодексов вместе взятые.
Обитатель и хозяин страшной «пресс-хаты», негласный помощник администрации, он давно уже был заочно приговорён арестантским сообществом к смерти. Немедленно и при первой же возможности. Начальник караула был о том извещён в первые же минуты принятия этапа и, естественно, принял все меры, чтобы «приговор» этот был приведён в исполнение где угодно, но только не в его вотчине. Седому майору оставалось каких-то полтора года до максимально возможной пенсии и вылетать раньше этого срока за допущенное ЧП ему вовсе не улыбалось.

«Дядя Игорь» прекрасно понимал, что на зоне ему вряд ли суждена долгая жизнь, но, как и все человеки, до последнего надеялся, что как-нибудь, да обойдётся. Страдавший от отсутствия общения – даже на невинные вопросы он мог дождаться из соседних камер лишь витиеватых матюгов, перемежаемых смертельными угрозами – «дядя Игорь» пока из всего смертельного ощущал лишь скуку. Он сразу узнал мальца, которого подсовывали ему в «хату» оперативники. Кроткий и забитый Егор пока просто отмалчивался в ответ на ехидные подначки, но и это было хоть каким-то развлечением.
— Слышь, малец! – вполголоса доставал Егора «дядя Игорь»  – Да ты мне благодарен должен быть, малец, по гроб жизни! Вон братва вся как елозит – чё да как им на новом месте сложится. Всё ли ровно в жизни было, куда люд их определит. А тебе чего? Сразу заявишь гордо: «петух, петушище, петушара!», и всё ништяк! Место известно, судьба определена, никаких вопросов у люда арестантского!
Егор изо всех сил отмалчивался, вцепившись в потрёпанную обложку, но сосед не унимался:
— Да ты ж там будешь, как сыр в масле кататься! Молоденький, чистенький, свеженький. Не меньше трёх банок сгущёнки будешь брать, за всякий «лясим-трясим». Колбасы, так не меньше двух палок. Две палки за полпалки! – И «дядя Игорь» противно закашлял-захихикал всё тем же громким шёпотом.
Сокамерники Егора забылись тяжёлой арестантской дремотой без снов, измученные тяготами пересылки в краевом центре – повторяющимися обысками, построениями, долгим сидением на корточках у грязной стены спецприёмника, ездой в холодной и переполненной будке «автозака». По словам местных, от вокзала до СИЗО можно было дойти минут за пятнадцать, неспешным таким прогулочным шагом, но для них путь от порога камеры до жёсткой полки зарешёченного купе растянулся часа на три. Скорее всего, на конечной станции их подконвойного вояжа этап ожидали новые «семь кругов ада», поэтому неудивительно, что Егоровы товарищи по несчастью старались использовать эти несколько часов передышки на то, чтобы забыться тяжёлым, тревожным сном.
Не спалось лишь Егору, под неумолчный глумливый шёпот соседа из закрытой камеры:
— Слышь, малец, а если тебе где там совсем «душняк» создадут, ты сразу ко мне в «хату» просись, в натуре! Я тебя не обижу. Я буду, хы-хы, нежен и ласков. Мы ж с тобой не один день в одной «крытке» провели, можно сказать, одним одеялком укрывались, засыпали в объятьях друг друга…
Егор только тихо зашипел сквозь зубы и начал вслух читать молитву, прося Бога «простить и помиловать раба божия Игоря и призреть душу его».
Этот его кроткий ответ неожиданно возымел эффект, более взрывной, нежели любые вялые попытки призвать соседа за стенкой к молчанию. «Дядя Игорь» тоже зашипел, как рассерженный кот и как плюнул, бросив со злобой и ненавистью:
— Мне твои молитвы нах не нужны, петушара зашкваренный! О себе подумай!
Егор всё-таки ощутил, как где-то в глубине души полыхнул крохотный багровый огонёк злорадства. Но не подал виду и продолжил монотонно бубнить слова молитвы. «Дядя Игорь» чертыхнулся ещё раз, впрочем, вполголоса, не желая будить Егоровых сокамерников и привлекать внимание конвоя, и отошёл от двери. Но Егор хорошо расслышал ещё одну фразу, то ли адресованную ему, то ли уже сказанную «дядей Игорем» самому себе:
— Мне молитвы уже не помогут, я еду в ад. В ад!
И «дядя Игорь» зарыдал, скрючившись на узких нарах и подвывая, но так тихо, что Егор не услышал его горьких слёз.

Ужасный сосед угомонился, но Егор не спешил вытянуться на узкой полке и тоже дать отдых измученному телу. Была ещё одна причина, лишавшая его отдыха и сна. На пути следования поезда до затерянного среди дальневосточных сопок посёлка с зоной-больницей, лежал его родной Тихий. Город, где осталась вся его «нормальная» жизнь, ныне отрезанная от него, точно гильотинным ножом, прочной сталью тюремных дверей.
Где-то там друзья по группе, которые теперь, наверное, и руки ему не подадут. Родной дом-девятиэтажка, в подъезде которой он совершил это, ну то самое – Егору не хотелось даже в мыслях произносить страшное слово «убийство». Их маленькая квартирка. И мать, наверное, до сих пор плачущая по вечерам.
Может быть и его неведомый отец, так жутко и мерзко ворвавшийся в его сон перед тем страшным днём, тоже где-то там, в готовящемся ко сну городке. Мать никогда не выказывала желания подробно ответить ему на вопросы о втором родителе. Как-то Егор, забравшись в тайник для денег, о котором, как думала мать, он и знать не знал, нашёл там пожелтевший уже листок казённого документа. Отчество своё он знал и ранее – Семёнович, а из той сложенной вчетверо бумажки узнал и фамилию, которую мог бы носить, если бы папа женился на маме, а не исчез в неизвестном направлении. Был бы он тогда Егор Семёнович Флажков. Смешная фамилия какая-то, детская совсем. Лучше уж как есть, как у мамы –  Сельченко. Раз отец их бросил, то и фамилия его дурацкая Егору даром не нужна.

…Егору было неведомо, что существо, какое-то время носившее личину его отца, в эти самые минуты вынырнуло сквозь толщу миров, откуда-то из нижних этажей Инферно, и шагнуло на серую землю потустороннего отражения Тихого.
«Дядя Игорь», скрючившийся на нарах, завыл на одной тоскливой, протяжной ноте, тело его колотила дрожь, он не замечал, что начал уже биться лбом об стену – сначала легонько, но всё увеличивая силу ударов. Он вновь забормотал, подвывая:
— В ад, в ад, мы все едем в ад.
И совсем отчаянно, с истерическим надрывом:
— Хозяин, где же ты?!…
 
…В эти самые минуты отображение железнодорожных путей в мире Нави стало неотвратимо преображаться...

…Поезд начал тормозить, сбавляя ход, загрохотали стыки путей, разветвляющихся перед вокзалом. Помощник начальника караула, усатый старожил конвойной службы по прозвищу «Батя», бросил вполголоса кому-то из часовых:
— Чё, заснул что ли?! Тихий уже, подъезжаем!
И следом, на весь вагон:
— Жулики, подъём! Кому на «малолетку» - ноги в тапки, майданы  в зубы! Кто будет чалиться – «дубинала» для скорости выпишу!
Застонали-заворочались сокамерники, выныривая из тёмных омутов дремоты. Кто-то хмуро пробурчал:
— В ж… его тебе же и засунем, «дубинал» твой!
Батя так и вскинулся, выкрикнул фальцетом, невольно «пустив петуха» к веселью арестантского сообщества:
— Это кто-кто там сказал?
Откуда-то из камеры «малолеток» закудахтали, передразнивая:
— Кто-кто-кто, ко-ко-ко! – под дружный гогот всех заключённых.
Батя тут же залился краской, став пунцовым, как свёкла и мрачно пообещал:
— Ну вы допросились, петухи ощипанные!
Следом, уже конвойным, понизив голос:
— Делаем «коридор», чтоб навек запомнили, членососы сопливые!
Это означало, что каждого выходящего из камеры осуждённого ожидает проход через строй вооружённых дубинками охранников, каждый из которых не преминет заехать зеку по какому-нибудь чувствительному месту.
«Малолетки» тихо заворчали, предчувствуя неладное. Ненависть тихо накапливалась в душном воздухе вагонзака, ощутимым багровым маревом повиснув под тусклыми светильниками.

…Существо, бывшее когда-то отцом Егора, дымной тучей нависло над горизонтом. Глаза-звёзды буравили двух человечков-козявок, посмевших пересечь границу, запретную для живущих. Ненависть скатывалась с него, пронизывая эфир, подобно электрическим разрядам перед грозой. Новые и новые волны её сгущались в воздухе, наполняя собой пространство Нави и ближних к ней уровней башни мироздания…
 
…Первый из этапников, выдернутый на «продол», едва преодолев разделительную решётку между камерами-купе и служебными помещениями, пулей полетел в сторону выхода, спотыкаясь под тяжестью сумки и подгоняемый чувствительными тычками конвоиров в тамбуре. Разделённая и от того безликая ответственность группы, опьянение властью – всё это буквально захлестнуло охранников с неожиданной силой. Удары сыпались наотмашь, сильные и безжалостные. Вываливаясь на заснеженный перрон, озверевший от боли и ярости этапник нашёл-таки в себе силы завопить во всё горло, перекрыв захлёбывающийся лай овчарок:
— Братва, бьют!!!
И этот крик в вагоне был услышан! Как по команде, заключённые всех камер бросились к решёткам, бешено молотя по дребезжащему железу:
— Мусора! Козлы! Уроды! Вы чё малолеток калечите?! Сейчас весь вагонзак нах разнесём!!!
Дикий ор, маты, взаимная ненависть, нарастающая просто в геометрической прогрессии. Следующий малолетка, проходивший по коридору, сам уже попытался кинуться на сотрудника, за что был сбит на пол и буквально затоптан тяжёлыми сапогами. Всё это вызвало новый, бешеный всплеск ярости в камерах, где-то начали всерьёз ломать решётку, раскачивая её совместными усилиями нескольких пар рук.
Начавшись, казалось бы, с пустякового повода, недостойный даже упоминания в рапорте инцидент грозил перерасти в самый настоящий бунт, с кровью и жертвами. Проснувшийся начальник караула сразу понял ситуацию и вылетел из купе, вытягивая из кобуры табельный ПМ:
— Угомонись! Пристрелю, козлы вонючие!!!
В ответ – нецензурная брань и новые удары по решёткам. Защёлкали затворы автоматов, забеспокоились встречающие этап сотрудники местного ОВД и детской колонии. Бешено заходившиеся лаем псы, к удивлению и ужасу кинологов, вдруг разом истошно завыли, припав на брюхо и силясь заползти под машины, вагон, за спины людей – куда угодно, только бы подальше от набирающего обороты кошмара, отзвуки которого долетали уже и до перрона, где тревожно оборачивались обычные пассажиры и встречающие.
Многие из них потом объясняли как-то необычно слабую радость от встречи близких, либо преувеличенно сильную тоску после проводов именно этим происшествием в конце поезда, сопровождаемым тоскливым собачьим воем. Не ведая, что вой этот, равно как и шумный бедлам в спецвагоне, были лишь следствиями происходившего в тот момент в иной реальности. 

Егор, прижавшийся к стене, вцепившийся в обложку своей Книги, оставался единственным островком спокойствия в закручивающемся урагане человеческих страстей. Среди всего этого шума и гама неожиданно чёткая и различимая мысль промелькнула в голове, как молния среди тропического шторма: «сейчас может быть кровь, даже трупы». Происходило что-то странное и страшное. Егор не знал, он ЧУВСТВОВАЛ.
Может, дни страданий и издевательств истончили грубую вещественную оболочку его настолько, что он стал улавливать какие-то неосязаемые движения иных сфер. Может, он учуял прорыв тёмной сущности из других уровней по праву рождения, в любом случае, Егор вдруг ощутил чёткое осознание того, что ему сейчас надо действовать. Возможно, только он, забитый и бесправный малолетка из касты «обиженных» и может сейчас спасти ситуацию, спасти людей, как бы дико это не звучало. 
Не было смысла пытаться перекричать сходивших с ума от бешеной ярости людей – с таким же успехом можно было попытаться сдуть обратно морские волны. Егор стал делать то, что единственное умел он ныне делать лучше всего – молиться. Егор раскрыл Книгу, и начал читать оттуда:
— Господь, Владыка и оплот спасения моего, в день битвы защитил Ты голову мою. Не дай исполниться желанию нечестивого, не дай осуществиться злому умыслу его! Чтобы он и ему подобные не превозносились. Пусть же зло уст их придёт на них! Пусть падут на них угли горящие! Пусть они низвергнуты будут в огонь и ямы глубокие, чтоб никогда не подняться им! 
Бесправный и притесняемый, боявшийся лишний раз рта раскрыть, Егор и сам уже отвык от звуков своего голоса. Но сейчас голос его звучал всё сильнее и громче, набирая мощь. Как когда-то на концертах, когда он выкрикивал свои нехитрые тексты, желая донести каждое слово до всех собравшихся вокруг сцены.
— Да не найдёт себе места на земле человек злоязычный! Пусть обрушит зло удар за ударом на того, кто насилие над другими чинит!
— Что там этот Богомол вопит, нах?! – нервно выкрикнул Батя – К бунту что ли призывает, петух штопаный?!
Но начальник караула, заметивший, как замерли многие из обитателей камер, прислушиваясь к раскатывавшемуся по вагону молитвенному речитативу, жёстко удержал за плечо собиравшегося рвануться к двери Егоровой камеры помощника.
Ситуация явно вышла из под контроля, покатилась под горку сорвавшимся с тормозов гружёным товарным составом, и если было какое-то чудо, способное вернуть всё на круги своя, то почему бы этому чуду не явиться в образе этого богомольного малолетки-«петуха»? Начальник караула сам в тот момент беззвучно обращался к Богу. Ствол его табельного пистолета так же смотрел вверх, то ли взывая к небесам в своём оружейном раскаянии, то ли отчаянно пытаясь их шантажировать.
Многие из арестантов действительно притихли, силясь рассмотреть через плотные решётки, откуда же исходит этот сильный и громкий голос, доселе ими не слышанный. Егор же продолжал, уже во всю мощь своих лёгких:
— Знаю я, что Господь вступится за угнетённых и за справедливость в деле бедных выступит!...
 
98. Руслан. Сеанс экзорцизма в стихах.

Вдруг демон дёрнулся, как будто наступил на невидимый, но болезненный шип. Посмотрел куда-то себе под ноги и проревел, мешая ярость и потрясённое недоумение:
— Сын?!
И следом, уже с несколько иными интонациями:
— СЫН?!!! – так мог бы взреветь опозоренный перед придворными король, узнавший, что его принц женился на грязной крестьянке и регулярно чистит хлев на пару с тестем-свинопасом.
Демон присел, выставив могучие руки, и будто стал ворошить бесконечную цепочку вагонов, проникая прямо сквозь их стены огромными призрачными пальцами и что-то там выискивая.
— КТО?! – воскликнул он, сотрясая всё вокруг оглушительным рёвом. Снова дёрнулся, как от болезненного укола. – КТО-О-О-О?!! – раскатилось под серым небом. 
Искренняя молитва Егора жалила гостя из нижних уровней, как неутомимая стальная пчёлка. Но мы о том в тот миг ещё не ведали, недоумённо созерцая всю эту картину,  боясь даже в мыслях намёкнуть самим себе на возможность чудесного спасения.
Демон, тем временем продолжал судорожный поиск, пусть и терзаемый неприятными ощущениями, и добился своего:
— ТЫ?!!! – и тонкая струя ярко-оранжевого пламени вырвалась из пасти, поглощаемая бесконечным рядом вагонных крыш, где-то на уровне щиколоток, впрочем, без видимого ущерба для оных, будто бы поглощаемая дырой куда-то в иную реальность.
На нас налетела волна удушливого смрада – что-то вроде «аромата» основательно протухших на жаре яиц. И чего мы с собой противогазы сюда не прихватили? Ну или хотя бы платочки надушенные какие. Просто что-нибудь, способное хоть чуть-чуть перебить этот мерзкий запах. У меня ведь сейчас просто голова лопнет от этой вони!
СТОП! Хрен душистый, а ведь есть у меня такое «что-то»! Может, я вообще просто не ту «цацку» изначально достал?
Боясь поверить своему счастью я осторожно вытащил из кисета ту самую веточку смородины. Адский смрад сразу же исчез, будто и не было. Вокруг нас разлился аромат лета, нагретых солнцем терпких листьев. Господи, да как же я люблю смородину!!!
Кажется, исполинская тварь, только-только закончившая изрыгать яркое пламя в пустоту, тоже учуяла дивное амбре. Демон аж поперхнулся, как-то резко уменьшился в размерах. По другую сторону раскалённых путей стоял обычный человек в длинном чёрном плаще с откинутым капюшоном. По-своему красивый, с по-женски мягким лицом, в обрамлении пепельно-серых локонов и с большими тёмными глазами-омутами. Прямо-таки светозарный Люцифер за миг до падения!
Вот только широко раскрытые глаза «дядюшки Люцифера» с ненавистью и страхом смотрели на веточку в моей руке:
— От-от-откуда?! – потрясённо выдохнул он.
— От верблюда, гандон! – в рифму ответил я, и, вложив всю ярость за пережитый ранее ужас, заорал:
— Пошёл вон, пидор инфернальный! – и взмахнул веткой, словно волшебной палочкой. Я представляю, как эта веточка изгоняет тебя, тварь! Я воображаю это изо всех сил!
Демон так и шарахнулся, а у меня почему-то возникло ощущение, что отшатнулся он ещё даже ДО взмаха зелёным отросточком. Слова мои его задели, каким-то образом. По наитию, словно ступая на тонкий осенний лёд, я заорал:
— Пошёл вон, педрила лупоглазый! Думаешь, одни мы знаем?! Да над тобой уже весь ад в голос ржёт, все дружки твои рогатые!
— Ш-Ш-Ш! – это змеёй зашипел с той стороны рельс наш гость-из-паровозного-дыма и эхом отозвался ему с нашей – Черныш.
— Ничегош-ш-шеньки ты не знаешь, придурок раскормленный – прошипел мне в лицо демон, но, как мне показалось, как-то неуверенно.
— Ад, рогатые! – выдохнул он меж тем – Да что вы знаете об этом?! Но сейчас узнаете, я вам клянусь!
И человек в чёрном занёс ногу в изящном сапожке, готовясь шагнуть на медленно остывающую дорогу.
Где-то справа, в другом измерении, в другом времени и другой галактике, Славка нахлобучил наконец на голову свою «шапку американских пастухов» и вскинул шотган, прицеливаясь.
«Дядюшка Люцифер» замер, недоверчиво оглядывая Славика. Выставил ладонь, словно защищаясь от чего-то.
— Вот оно как… – непонятно к чему пробормотал наш враг и… медленно поставил ногу обратно. Затем он сделал ещё один шаг назад, будто собирался перепрыгнуть дорогу-в-ад, и резко метнулся во все стороны разом, опять превращаясь в подобие плотного дымного столба.
— А ТВОЙ ЯЗЫК, КАБАН, Я СЪЕМ ПОД СОУСОМ! – проревел он, в мой адрес.
Сбоку почему-то нервно хохотнул Славка. Черныш меж тем с боевым кличем метнулся вперёд, угодив задними лапами прямо на ещё горячие рельсы. Передними же он яростно молотил по воздуху, так котята порой стараются поймать бантик на верёвочке. Ну или как рыбаки показывают свой самый лучший в жизни улов, широко расставляя руки.
Балансируя на задних лапах, пытаясь поджать то одну, то другую, передними Черныш яростно полосовал воздух перед собой, громко завывая – то ли от боли, то ли в боевом раже.
От ударов его дымный столб адской твари начал словно бы  стираться из этой реальности – как пятно грязи на оконном стекле! Я прыгнул вперёд, на рельсы. Ощутимо припекло даже через толстые подошвы – бедный котик, как же он не поджарился ещё?! Балансируя зажатым в левой руке топором я начал как бы повторять движения Черныша, размахивая зажатой в правом кулаке веточкой смородины. Я представляю, как эта веточка изгоняет тебя, тварь! Я воображаю это изо всех сил! Изо всех своих «воображательных» сил!
БА-БАХ! – это Славка подключился к нашему сеансу экзорцизма, разрядив в облачный столб свой верный шотган.
Вой твари был подобен сирене, да нет, трубе, могущей поднять и мёртвых из могил для последнего суда!
Но кураж, прямо-таки захлестнувший меня по самую макушку, торжество приговорённого к смерти, в последний миг спасённого друзьями от виселицы – всё это бурлило в крови, лопалось где-то в голове пузырьками игристого шампанского, прямо-таки сводя с ума и добавляя ярости куража. Плевать мне на твои вопли, на-ка стишочек в ответ, тварь адская!

Здесь не любят гей-парады,
Пидарасам здесь не рады!

Яростно продекламировал я пришедший в голову матерный экспромт и как бы рассёк веточкой крест-накрест истаивающий уже силуэт.
— НАЙДУ-У-У-У!!! – раскатилось в воздухе, затихая и исчезая вместе с остатками совсем не грозной уже тучи-демона.
— В следующем веке, когда рак на горе «Прощание славянки» высвистит! – Бросил я вслед последним тающим в воздухе клочкам дыма и сплюнул прямо на горячий рельс.
    
99. Дядя Игорь. Навстречу судьбе.

… Искренняя молитва его отпрыска, плода семени его, избравшего СВОЙ путь, язвила раскалённой иголкой. Но существо, бывшее когда-то под личиной отца Егора, не оставило своих поисков. Нашло и выдохнуло струю жгучего оранжевого пламени, незримую в этом мире, но более чем ощутимую для того, кого поразила она…

Егор смолк, словно внезапно поперхнувшись. Минутное оцепенение, охватившее большую часть подневольных пассажиров вагонзака, улетучивалось, как остатки утренней дремоты.  В конце концов, Богомол был всего лишь «обижухой», никем по имени никто, не имевшим авторитета в подобной курятнику жёсткой тюремной иерархии.
Один выкрик, одна хлёсткая реплика – и арестанты опять бросятся на решётки, раскачивая вагон и силясь вырваться на продол, вцепиться в ненавистных «вертухаев». Если, конечно, умудрённый опытом начкар не сумеет ухватиться за эту краткую передышку и повернуть ситуацию, вернуть всё под зыбкий контроль. Всё буквально зависло на тонком волоске.
Повисшая на несколько кратких мгновений тишина буквально взорвалась истошными криками. Но это были не отрывистые команды офицера и не истеричные призывы кого-то из заключённых. Вопил жилец закрытой камеры, совершавший свой вояж в вынужденном одиночестве:
— Хозяин! Не-е-ет! Я-а-а, уах-ха-ха-ха-ха!!!
Заливаясь жутким, безумным смехом, «дядя Игорь» с разбегу таранил головой тяжёлую железную дверь, не обращая внимания на боль и раны. Изо рта летели хлопья пены, брызги крови обильно пятнали грязный пол и серые стены:
— Уоа-а! Хозя-а-а-а-аин!!! Убейте меня!!!
БУМ! БУМ! БУМ! – глухие удары сотрясали двери камеры-купе, отдаваясь по всему вагону.
Потрясённые осуждённые медленно опустились на нары.
— Кажись, у Косматого все гуси резко с чердака на Таймыр улетели – нервно пошутил кто-то.
Подчиняясь команде начкара, пара дюжих конвоиров бросилась открывать двери одиночки. Вылетевший по инерции в коридор «дядя Игорь» повалился на пол, забился головой, как припадочный, захрипел:
— Убейте меня!!! Больно! Хозяин! Я умереть хочу, арх-х-х!!!
Справиться с ним, с великим трудом, удалось лишь троим охранникам, но даже закованный крест-накрест двумя парами наручников «дядя Игорь» продолжал бешено извиваться, норовя окончательно расшибить голову об пол.
— Может, косит, Косматый-то? – неуверенно пробормотал Батя – Ему ж всяко на конечной «перо» в бок наточено.
Но начкар, не слушая жалкий лепет помощника, уже подскочил к двери тамбура, вопя в темноту:
— Менты! Где ваши медики, мать их?!

Дежурный по вокзалу обрывал провод рации, пытаясь узнать причины задержки. Сопровождавший вагонзак проводник отчаянно сигналил красным фонарём машинисту, не давая тронуть с места состав. Начинали нервничать из-за затянувшейся стоянки пассажиры, народ на слабо освещённом перроне потихоньку перемещался поближе к оцеплённому спецвагону, привлечённый возникшей там суетой.
Начкар, смертельно бледный уже от бешенства и от нервных последствий пережитого, из последних сил держал себя в руках, увещевая старшего группы встречного караула:
— Я знаю, капитан, что на «больничке» есть пять-два (отделение для психически нездоровых осуждённых). Но туда ещё больше часа пути. Пойми, зек реально сошёл с ума, он буйный, он башку об стену расколошматить себе хочет! Если он сдохнет в пути, я тебя в рапорте ну очень красиво помяну. Во всех подробностях! Я один «неполный ход»  глотать не стану, я и тебя с собой прихвачу, клянусь!
Последний довод, кажется, возымел действие. Капитан таки дал своим команду принять взбесившегося арестанта. Сделанные медиком уколы успокоительного помогали слабо – Косматый, обездвиженный наручниками и массивным сержантом, хрипел, захлёбываясь кровавой слюной, и пытался колотиться лбом об утоптанный снег. Капитан тем временем, матерясь, названивал в скорую помощь, вызывая спецбригаду. Тащить это «чудо» в ИВС ему совсем не улыбалось, надо было как можно скорее препроводить беспокойного зека в медгородок.
«Медгородком» в народе тактично называли региональный психиатрический центр, включавший в себя несколько огромных корпусов, включая и  тщательно охраняемый спецучасток за высоченным забором – для признанных невменяемыми опасных преступников. Расположенный в окрестностях Тихого, центр этот был бы сейчас наилучшим местом для свихнувшегося Косматого, что начальник вагонзака, безусловно, прекрасно осознавал. Удалось ему таки донести эту мысль и до неуступчивого капитана.
Оставшиеся к высадке в городе малолетки тихо и быстро проследовали друг за другом из камеры-купе на перрон, пальцем не тронутые ни одним из конвоиров, и были приняты в недра урчащего мотором мышасто-серого автозака. Потрясённые арестанты, оставшиеся в вагоне, вполголоса обсуждая случившееся с «дядей Игорем», напрочь забыв о бунте. Караульные заняли свои места, проводник посигналил зелёным светом и поезд, наконец, тронулся.
Тем временем по улочкам Тихого, почти параллельно движению поезда, тряслась по кое-как приглаженному техникой снегу спецмашина «Скорой помощи», увозя свихнувшегося заключённого в сторону расположенного на окраине Медгородка. Придавленный к мокрому от подтаявшего снега полу крепким санитаром и парой сопровождающих милиционеров, Косматый ехал навстречу последнему пристанищу своей жизни, тихо подвывая и безуспешно пытаясь укусить кого-нибудь из конвоиров за массивный ботинок…
 
100. Руслан. И остался один.

Уау! – жалобно простонал Черныш, заваливаясь на спину. В падении он, как и положено коту, извернулся лапами вниз, приземлился, и тут же дёрнул задом, как беснующийся под ковбоем бычок на родео. Господи, да у него ж там все подушечки сожжены небось!
 Я метнулся к коту. Черныш тем временем завалился набок, приподняв обожжённые лапы.
— Котик, хороший мой! – я отбросил Бердыш и снова выволок пузырёк на свет божий – Может, это может помочь тебе?
Но долбанная склянка по-прежнему оставалась безнадёжно пустой. Рядом опустился на колени Славка. Кот тихо пожаловался нам:
— Мя, мя, мя!
Из его круглых глаз выкатились крупные, прямо-таки человеческие слёзы. Обугленные подушечки задних лап выглядели ужасно, чуть выше не осталось ни шерстинки, а ещё повыше они приобрели характерный «палёный» цвет. Запёкшаяся на ожогах чёрная, «горелая» корка сочилась тёмной сукровицей. Бедный ты, славный, отважный котище, КАК же тебе помочь?!
Я чуть было с психу не швырнул бесполезный пузырёк на рельсы, но сдержался. Всё, что у меня было, это чудесная веточка, оброненная в прошлый раз огромным вороном. И уже выручившая на кладбище, если на то пошло! Попробую-ка я довериться ей ещё разок.
Я откусил один из двух оставшихся листков и начал яростно жевать его, превращая в мокрую кашицу. Терпкий вкус смородины буквально заполнил всего меня, вытеснив все ощущения. Отец небесный, только бы это значило, что я всё делаю правильно! Аккуратно сплюнув маленький комок тёмно-зелёной массы на ладонь, я ногтем разделил его на две примерно равные части и бережно шлёпнул их на заживо поджаренные лапки кота.
— Ау-ау-ау! – выдал, дёрнувшись, Черныш, но в этих звуках явственно чувствовалось облегчение.
Зелёная масса запузырилась, чудесным образом обволакивая обугленные подушечки, и ещё сильнее забурлила, на глазах засыхая и превращаясь в чёрную корочку. Через пару мгновений корочка пошла трещинами и отвалилась, явив нам гладкий необожжённый мех и совершенно здоровую, тёмно-розовую кожу на подушечках.
Я погладил обессилено вытянувшегося Черныша по голове:
— Славный кот, храбрый кот. Как ты всё это вытерпел?
— Я… Страж – хрипло выдохнул Черныш и лизнул мою ладонь влажным шершавым языком.
— Ты – Страж, изгнавший демона! – торжественно заявил Славка.
— Мы… прогнали… – возразил Черныш, тяжело дыша.
— Нет-нет – замотал я головой – это твоя победа, котик! Это ты встал между ним и нами. Это ты терпел такую боль на раскалённых рельсах. Зачем ты это сделал, кстати? Неужели нельзя было остаться там, где был?
— Нельзя – коротко ответил Черныш. Шумно вдохнул-выдохнул пару раз и пояснил:
— Дорога, как граница. Он должен был шагнуть вперёд и покончить с нами, но Он испугался пересечь её. Он опять прыгнул в дымную форму, перепуганный и неуверенный. Две ошибки сразу – и Черныш как-то странно закашлял. Боги, да наш котик смеялся!
Кот осторожно вытянул задние лапы, растопырив подушечки и выпростав когти, осматривая себя.
—Что его испугало? – поинтересовался я
— Вы знаете, кто это был? – ответил кот вопросом на вопрос. 
— Демон какой-то? – неуверенно ответил Славка.
— Вроде того. Он был когда-то здесь… как человек – проговорил Черныш, уставившись куда-то в пространство. – Сын его… которого вы знаете, был в том… поезде. Сын читал слова к Отцу всего сущего… И это было… Нет, даже не слова тут важны, важно, что он искренне читает их, это было для его отца… больно и неприятно.
— Егор! – сразу догадался Славка – Так значит неслучайно ему папочка в ТАКОМ обличье приснился!
Я против воли ухмыльнулся:
— Спас нас, значит, Егорка-то. А вот ему на тюрьме несладко пришлось. Говорили у нас, на работе – опустили пацана там сволочи какие-то. То-то гадина эта так заплясала, когда я, гм, нетрадиционную ориентацию помянул.
— Да уж – усмехнулся Славик – поэт ты наш, Лександр Сергеич! Слышала бы супруга, какие ты рифмы выдаёшь, господин благородный офицер!
— Какие-никакие, а «папочке» этому они что серпом по яйцам оказались – отмахнулся я. Журналист с «жёлтого» сайта мне ещё морали тут будет читать!
— Не для того он семя тут своё оставлял, чтобы сын его таким путём пошёл – подал голос наш храбрый котейка – Но как ты догадался, человек Руслан, что ему крикнуть, чтоб совсем из колеи выбить?
— Это ты его выбивал, прямо из колеи – я, улыбаясь, кивнул в сторону рельс – А я видать так, волну вовремя смог поймать, да под неё подстроиться.
Я осклабился во все тридцать два, что называется, зажав в уголке рта пахучую ветку с последним листком, и залихватски подмигнул своим спутникам.

Черныш осторожно поднялся на лапы.
— Простите, ребята. Я отдал много сил…
— Да конечно, да чего там – в два голоса наперебой забормотали мы.
— Я сейчас ухожу домой. Я могу проводить вас, до Катеньки…
Мы со Славкой быстро переглянулись:
— Нет, друг ты мой бесстрашный – покачал я головой – Мы сюда не на прогулки ходим. Вроде не видать собачек тех, страхолюдных. Может, до сих пор после Катеньки раны зализывают. Мы поищем ещё. Раз уж нас ТАКОЕ пыталось на ту сторону рельс не пустить, значит обязательно туда пройтись надо.
Кот только кивнул, принимая наше решение.
— Это мне теперь раны зализывать – грустно пошутил он – Да силы по клочкам собирать. Доброго пути вам, ребята!
И, не дожидаясь ответа, Черныш развернулся и потрусил куда-то в сторону моего микрорайона. Несколько ударов сердца – и нашего отважного спутника окончательно поглотил осмелевший после изгнания злобной сущности туман.
— До свидания, храбрый кот! – крикнул вслед Славка.
— До свидания! – эхом отозвался я.
Мы с ним ещё не знали тогда, что вернее было бы сказать «прощай»…


101. Вячеслав. Старые знакомые.

— Какие планы, Муромец-кабан? – подначил я друга, когда кот скрылся в тумане. Вокруг нас, как на проявляемой фотографии, снова проступали пейзажи Тихого.
— Топаем вдоль дороги, пока она не остынет – сразу отозвался Руся – На запад, в общем и целом. Там и места, кстати, криминальные весьма, в стороне той. Чего б в тех краях и серому петушку нашему гнёздышко не свить?
Заклинило на тюремном фольклоре, товарищ майор? Впрочем, оно логично. За «железкой», впереди и справа, действительно располагались самые печально знаменитые районы нашего городка – Калашёво и Заводской. Частный сектор, состоящий процентов на девяносто из ветшающих деревянных домиков, и примерно в такой же мере населённый самым проблемным «контингентом».
Пьющие по поводу и без повода, дерущиеся до поножовщины, пачками сходящие в могилу от некачественного «пойла» и банального «передоза» наркотиков и строем – в тюрьмы и лагеря. Таковы они, обитатели стальными лезвиями рельс отрезанных от благообразного центра «неблагополучных» окраин-трущоб. Далеко не все, но многие и многие.
Если загадочный Серый Владыка действительно окопался там, даже не знаю, в каком из двух миров безопаснее сюда соваться.
— Слышь, ковбой Джон Элефант, а ведь демонюгу этого не только веточка моя испугала, – хлопнул меня по плечу Руська,  – на него ещё и от шляпы твоей, похоже, трясучка напала.
— Ты намекаешь, что даже у демона столь хороший вкус, что его шокировал твой подарочек? – отшутился я. Сам я как-то ничего подобного не заметил, но раз Руська говорит, наверное, так оно и было. Интересно, с чего бы?
— Может, в каком-то из миров он крепко не поладил с ковбоями – предположил я?
Руська только засмеялся:
— Точно! Зашёл, понимаешь, в салун, горло после пекла адского промочить. А ему там хрясь, хрясь по рогам – и серебряной пулей в лоб!
— Нет они его матерными стишками заболтали до полусмерти – беззлобно огрызнулся я. – Может и пулей, нам то что с того? Вот листик у тебя всего один остался – что делать будешь, когда последний истратить придётся?
— То же, что и ты – ответил друг – ты ружьём, а я топором. Как-нибудь, да прорвёмся!

Мы прошагали вокзальную площадь. Выцветшая здесь и пустая чаша фонтана неприятно напоминала вскрытый мраморный склеп. В мире живых его давно уже отключили на зиму, но здесь вряд ли вода вообще когда-либо наполняла его.
Впереди ждала узкая лесополоса между «железкой» и улицей Калинина. Идти под сенью деревьев, ожидая возвращения железной дороги к нормальному состоянию – такая перспектива меня вполне устраивала. Деревья – наши друзья, а враги тут, я смотрю, ждать себя не заставят.
— Интересно, что он имел в виду под «между ё»? - Задумчиво спросил я у Руслана
— Ты столь юн и наивен, что тебе надо расшифровать словосочетание полностью? – Подначил друг.
— Не боись, материться могу не хуже вас обоих – усмехнулся я – Сам ведь понимаешь, что речь не о расшифровке этой чудесной буквы.
Руслан на ходу пожал плечами:
— Ну говорили ж мы уже: Навь бескрайня, а мы так, в предбаннике топчемся. Не, скорее так: в многоэтажном здании чей-то пол для другого – потолок, и наоборот. Ну а мы скорее между двумя плитами шуршим, как тараканы – Руся криво улыбнулся – вроде как и в мире мёртвых, но сами-то живые.
— Может и так, если, конечно, не брехал нам Машинист этот – согласился я.
— Наврал нам этот гадёныш чекистский, я так думаю, тоже с три короба – с жаром поддержал эту мысль Руслан – как он может никого не видеть, из хозяев то есть, если поезд до самого конца водит? На конечной-то всяко встречать должны.
— Ну, может быть там туман ещё гуще здешнего – предположил я – пассажиры ныряют в него, а там уж и ждут их, волокут под белы рученьки.
— Ага – подхватил Руся – и каждому отдельный котёл с подогревом! Подожди, а чем же тогда наш знакомый Харон занимается?
— Ты хотел сказать: кем? – Поправил я – каждому своё, так тут видимо всё устроено. Кто какой «вес» грехов по жизни накопил, тому на такой уровень и погружаться, соответственно. Ну или подниматься, если не грехов, а поступков добрых да праведных. Каждому свой поезд тогда и свой вагон. Да и вообще, тогда таких поездов тут может быть не меньше, чем на вокзале в большом городе!
— Тогда Харон, это вообще что-то вроде «бизнес класса», – развил мысль Руся, – для избранных. А кто рылом не вышел, серый и стандартный, как мышь запечная – тому полочка в общем вагоне, с решёточкой.
— Какие мы скромные! – Рассмеялся я – к нам-то лодочник сей самолично пожаловал, ты на это намекаешь, а?
— Мы не скромные, мы живые – отбил подачу Руслан. –    Мы с тобой навроде наёмных частных детективов на этом транспортном узле. То ли банду ищем, чемоданы ворующую, то ли террористов выслеживаем – тут уж какая аналогия тебе больше по вкусу придётся.
— Никакая – покачал я головой – уж лучше антивирусы. Детективы, они часто с собаками ходят. А нам эти милые животные как раз очень даже ни к чему.
Надо ли говорить, что практически сразу после моих слов, аккурат из-за наших спин послышался отдалённый собачий перелай, стремительно приближающийся.   
 
102. Руслан. Ледяной храм.

…Раскатистый лай адских гончих настигает, накатывается терзающим нервы и барабанные перепонки рокочущим валом. В реальности Тихого где-то впереди наличествует белокаменный собор. По идее – концентрация веры в чистом виде, искренних молитв и размышлений о высоком. Бастион светлой энергии, в общем, пусть и специфической весьма. По моему скромному разумению, место это для псов должно быть всё-таки весьма и весьма недружелюбное. Знать бы ещё, пустит ли оно внутрь своих стен нас, людей, относящихся к вопросам веры довольно свободно, а ныне, практически, взаимодействующих с древними языческими силами, по идее к христианском вере если не враждебных, то не очень-то и дружелюбных?
Впрочем, помогла же нам молитва Егора, пусть и столь неожиданным образом. Жаль, некогда и не с кем сейчас обсуждать вопросы того, что Творец однозначно един и все играющие «на его стороне» как бы члены одной команды.
Проще говоря, шкуры нам собственные спасать сейчас надо было, и единственным подходящим для этого местом был, наверное, всё-таки храм. В который, правда, соваться было слегка боязно. Но нарастающий сзади торжествующий лай адских гончих не оставлял нам особого выбора.

Мы пробежали вдоль дороги, соответствующей в нашем мире улице Калинина, тянущейся параллельно «железке». Дом, ещё дом, ещё одна двухэтажная «деревяшка»… Да где же он, храм этот?! Я о нём сейчас думаю, наверное, на все двести процентов своего воображения. Как могу, думаю. Из последних сил, между прочим, я ж вам не профессиональный бегун!
— Вон, слева! – завопил на бегу Славик.
 
Собор в этом мире был… изо льда! Нагромождение застывших игольно-острых шпилей, более подходящее чему-нибудь готическому или замку Снежной королевы!
Вот что это? Знак того, что ощетинившееся вытянутыми исполинскими иглами здание всё-таки не очень-то дружелюбно к нам, или просто выверт нашего, на двоих со Славкой, специфического отображения реальности в зазеркальном (всё-таки я в чём-то оказался прав, да, Катенька?) мире Нави?!
Рассуждать на столь отвлечённые темы не было времени – псы ещё не хватали нас за пятки разве что лишь в самом буквальном смысле. Пробежав через туман ещё метров пятьдесят, мы увидели наконец всё здание, от острых макушек и до самой земли. Точнее – острова, посреди блестящей глади замёрзшего озера, покрытого такой хрупкой на вид, явственно тонкой и непрочной корочкой зеркального льда. Узкая, не более метра шириной, дорожка, покрытая наискось уложенными каменными плитами с грубо обработанными, неровными выщербленными краями, упиралась прямо в высокие узкие врата замка-собора. В проёме врат поблёскивали багровые отсветы, как будто внутри храма был разведён исполинский костёр. Даже нет, пламя костра куда более светлых оттенков, а это багровое свечение скорее походило на отблески лавы.
Набрав побольше воздуха в лёгкие мы отчаянно рванули к вратам. Сзади настигал скрежет собачьих когтей по каменным плитам.

Хорошо, что под ногами всё-таки был камень, а не лёд, иначе не смогли бы мы так резко затормозить, особенно я, со всеми моими лишними килограммами!
Внутри ледяного собора, занимая почти всю площадь, располагалось озеро, идеально круглой формы. Вот только заполнено оно было не водой, а… кровью! Алой, кипящей, грозно светящейся в полумраке храма – вот что за отблески видели мы через проём ворот!
Посреди озера медленно вращался широкий ледяной крест. Неспешно так, подобно дверям-вертушкам в современных торговых центрах.
Как только один из концов креста поравнялся с воротами мы, не сговариваясь, шагнули на его блестящую поверхность. Что-то словно подсказывало, что кипящей крови не стоит даже касаться. Принимать же бой с псами на узенькой полоске между алым озером и стенами храма явно было худшим из выборов. Более худшим из худших, так сказать.
— Вот откуда… откуда здесь кровь?! – тяжело выдохнул Славка, одновременно балансируя в поисках надёжной стойки на скользкой поверхности – здесь же жертвы не приносят!
— Ну, может, это образ крови Христовой, не знаю. – так же замучено выдохнул я, пытаясь отдышаться после забега – Давай в центр, спина к спине. Сейчас собачки пожалуют!
— Заодно вспоминай, как это – молиться и верить в чудеса – мрачно подытожил друг.
«Собачки» оказались легки на помине, что называется. Стая осторожно пересекла границу врат. Ни тебе поражающих молний, ни стены огня до небес – увы. Слабо верится, что случиться что-нибудь подобное, когда твари полезут на крест. Умом понимаю, что может быть как раз в этом самом «слабо верится» и заключается сейчас наша проблема. Равно, как и шанс на спасение. Но – заставить себя искренне поверить так же невозможно, как заставить влюбиться. Практически. Так что, если сейчас нас растерзают прямо посреди кровавого озера – станем ещё одним наглядным доказательством пагубности неверия и сомнений для подрастающего поколения. Да, я снова пытаюсь мрачно юморить, а что ещё, скажите на милость, остаётся?
На морде вожака – ощутимый след от тяжёлой Онегинской трости. Один глаз, кажется, вытек от удара – на металлической шерсти заметна мутная дорожка неприятного, гнойного оттенка. Зато второй глаз твари целёхонек и прямо-таки ощутимо буравит нас сверлом лютой ненависти.
— Вр-р-раги Хозяина. Попались! – кратко обрисовал вожак очевидную ситуацию. – Р-р-разор-р-рвать!
А вот это мы ещё посмотрим, шавки потусторонние!

Мы со Славкой постарались буквально врасти в центр ледяного креста, насколько это было возможно на его скользкой поверхности. Спина к спине, наискосок – чтобы каждому контролировать сразу две оконечности. Псы же носились по кругу, подобием адской, истошно лающей живой «карусели». Носились, нагоняя неспешно вращающиеся концы креста и стараясь атаковать нас сразу с четырёх сторон.
БА-БАХ!!! БА-БАХ!!!  – пусть пули шотгана и отскакивали от металлической щетины, они всё-таки отбрасывали настырных псин обратно. Ту же самую функцию выполнял и верный Бердыш. С той лишь разницей, что, на мой взгляд, стрелять всё-таки намного легче, нежели размахивать здоровенными топором. Значит, и устать я должен  по идее намного раньше даже, чем у Славки патроны закончатся. Интересно, как быстро это сообразят кошмарные собаки?
Пока ситуация была патовой – псы непрестанно пытались приблизиться к нам по всем четырём концам вращающегося креста, а  мы методично отшвыривали их обратно – выстрелами Шотгана и ударами грозного Бердыша.
Пасть в изнеможении и быть разорванным где-то посреди потустороннего Тихого мне совсем не улыбалось. Чёрт побери (да простят меня эти святые стены), но зачем-то ведь отличил нас Творец от прочих тварей мозгом, разумом?! Думай, Руся, думай, если не хочешь стать собачьим кормом!
Следующего пса я подпустил поближе – буквально на шаг-полтора. Для того, чтобы не шарахнуть ему в лоб со всей силы, заставив истошно завизжать и отползти обратно – нет, для того, чтобы попробовать снести настырную псину с креста, ударив его сбоку, используя топор в роли тяжеленной клюшки для гольфа. Маневр, достаточно рискованный на скользкой поверхности, но мне ли сейчас о риске беспокоиться?!
Удалось! Очередную жаждущую моей плоти псину смело с оконечности креста, словно гигантским веником.
И тут я воочию убедился, насколько опасным является содержимое клокочущего озера! Наверное, подобный эффект был бы, если б пса забросило в бассейн с кислотой. Озеро забурлило ещё сильнее, на поверхности появились огромные пузыри, звонко лопавшиеся. Угодившая в кровавый водоём собака зашлась в отчаянном, истерическом визге, оборвавшемся буквально через пару мгновений. Непробиваемая шкура буквально на глазах расползалась неровными клочьями, обнажая белизну черепа, которая, в свою очередь быстро сменилась пористой неровностью тёмной, словно кислотой изъеденной кости. Ещё через несколько секунд агрессивная среда озера полностью поглотила жалкие останки.
Прочие псы сразу же прекратили свои яростные атаки, застыв на берегах озера, как будто до глубины души потрясённые случившимся. Сзади тяжело переводил дух Славка. Погорячился я, когда посчитал стрельбу более лёгким занятием!
Вожак припал к береговой кромке, нервно принюхиваясь к алому содержимому озера, напряжённый, поджавший уши, в любой момент готовый прянуть прочь от смертоносного водоёма. Оставшиеся члены стаи хрипло дышали – всё-таки и мы не дали расслабиться этим тварям!
Я осторожно оглянулся на друга, проверить, всё ли с ним в порядке. Кажется, пока мы в этой схватке всё-таки ведём по очкам – друг вроде бы тоже не ранен. Как бы в ответ на мой безмолвный вопрос Славка, не оглядываясь, показал мне большой палец – дескать, я в норме.
Я бросил беглый взгляд под ноги и замер, забыв на миг даже о готовящихся к новой атаке псах. В самом центре креста, прямо на его ледяной поверхности была какая-то надпись!
— Слава, держи пока все четыре направления, ори ,если что! – скомандовал я и осторожно опустился на колени, повернувшись спиной к споим оконечностям вращающегося креста. Так и есть. Надпись. Неровная, с крошками вытесненного льда по краям букв, словно сделанная толстым гвоздём или черенком ложки. Даже не знаю, почему я в тот момент подумал именно о ложке. Надпись гласила:
«Антон Л. 1910».
Понимание обрушилось кузнечным молотом. Вторую дату я мог бы уверенно дописать сам. Тысяча девятьсот тридцать восьмой. Январь.
— Дедушка… ; только и мог потрясённо выдохнуть я.

…Дед Антон, которого никогда в своей жизни я не видел. Да что я – мама его не помнила, совсем. Ведь его забрали вскоре после её рождения.
В селе Раздольном, что ныне в каком-то получасе езды от западных окраин Тихого, тогда стояла за лесом воинская часть. Конец тридцатых годов, Дальний восток. Время неспокойное, время истерически-безумное. Время приближающейся войны, время пресловутых «репрессий», сумасшествием своим переплюнувших даже средневековую «охоту на ведьм».
Безвестный солдатик ехал тогда к части на грузовике, а машина возьми, да и заглохни. Злой рок, усмешка судьбы, что чёртова «полуторка» сподобилась встать почти напротив задней калитки дома, где жил дедушка Антон с семьёй – тёщей, женой, сыном и двумя дочерьми, одной из которых была моя будущая мама, а тогда – новорождённая кроха месяц с небольшим от роду.
Солдату что – оставил машину и пошагал в часть, рапортовать о поломке. Кто-то из нечистых на руку соседей тоже особо не мучился – снял ночью кое-какие детали, нужные в хозяйстве, да и завалился утренние сны досматривать.
Следователи НКВД тоже потом извилины не напрягали. Душой тоже особо не мучились. Если она у этих человекоподобных тварей вообще когда была. Есть машина «обворованная», есть двор в двух шагах. Двор человека с польской фамилией и с намёком на дворянское происхождение. Уж не знаю, врал мне адский машинист, или нет, что это он то дело вёл, но в любом случае я и сам могу представить логику палачей в красно-синих фуражках.
Чего тут, как говориться, мудрствовать особо?! Шпион, понимаешь ли, польский. Вредитель, классово чуждый. Осудить и расстрелять, да не забыть потом галочку в отчёте поставить. О преступлении раскрытом, да о шпионе разоблачённом.
Стандартная история для тех лет. Жуткая в банальности своей. Двадцать семь лет тогда дедушке было. Я уже старше на целую дюжину.
О чём ты думал тогда, ни за что обвинённый, ни за что осуждённый, Антон Липский? Надеялся ли до последнего, что разберутся и отпустят? Или знал уже, понимал – что ЭТИ не отпускают. Что материализовалось сейчас, в виде этой надписи на ледяном кресте? Твои мысли о родных, твой прощальный привет неведомым потомкам?
Защипало в уголках глаз, обжигающе горячие слезинки скатились по щекам и упали на гладкий лёд. Пали с высоты, прожигая его. В бурлящей, кипящей крови безвинных жертв ничего не делалось этому кресту, а мои слезинки выжгли в нём три глубокие ямки, словно три точки, завершая надпись:
«Антон Л. 1910 ; …» Три точки, как символ незавершённости, продолжения. Как символ бессмертия.
Разве ты не заслужил его, несчастный мой дед?
— Я понял, что это за кровь. – глухо произнёс я, обращаясь к Славе – Вспомни, ты ведь как-то даже писал об этом…

…Когда-то, в те же самые тридцатые годы, на месте будущего храма располагалось двухэтажное деревянное здание. Ничем не примечательное снаружи среди десятков таких же, оно было хорошо знакомо всем жителям Тихого и окрестностей. Потому что именно там размещался суд. Именно в этих стенах выносились приговоры тем, кого спустя полвека назовут «жертвами сталинских репрессий». В этих же стенах был осуждён и мой дедушка…

Славка только потрясённо присвистнул, осознавая:
— Так это их невинная кровь, получается, до сих пор к небу взывает! – промолвил он – Храму уже почти десять лет, а озеро внутри до сих пор бурлит, под крестом-то!
— Дедушка… ; прошептал я – Что это, дедушка? Старый знак, тобою здесь оставленный, или свежий совсем? Но ведь давно уже ты ушёл… отсюда. Далеко ты уже, на верхних уровнях. Непременно на самых верхних!
Слава, тем не менее, хорошо расслышал сказанное мной:
— Русь, ну ты же сам сколько раз повторял, что здесь нет времени. Понимаешь, нет совсем, в нашем понимании!
Тем временем псы, видимо, окончательно отошли от потрясения от гибели одного из членов их стаи, и снова закружили адскую карусель, готовясь к атаке. Но ей не суждено было состояться.

Внезапно началось нечто совсем невообразимое. Крест  стал вращаться быстрее, вспенивая и без того беспокойную кровавую поверхность.
— Держись! – завопил Слава.
Хороший совет, своевременный. Вот только трудновыполнимый – на ровной ледяной поверхности-то! Но каким-то чудом мы по-прежнему умудрялись оставаться на льду, в самом центре набирающего обороты креста.
Неожиданная мысль молнией промелькнула в голове.
— Славик! – крикнул я – А ну-ка повторяй за мной. Три-четыре!
И громко, сначала один, а потом – хором с присоединившимся другом, притопывая ногами и выкрикивая всё быстрее и быстрее:
— Чомпа-пумба, чомпа-пумба, чомпа-пумба!

Гигантский «миксер» начал резко набирать обороты. От этого кровь из озера так и брызнула во все стороны! Кроме, к счастью, середины креста, где мы судорожно пытались удержаться, ритмично выкрикивая позывные встреченного ранее адского поезда.
— Вашим же оружием, да вам же в морды, сволочи чекистские! – торжествующе завопил я.
Алая кровь широкими струями полетела на кружащих вокруг озера адских псов! Твари истошно заверещали, завыли. В тех местах, куда попадали кровавые капли, шерсть начинала дымиться, проступали крупные, ярко-алые язвы, словно пожиравшие окружающую их плоть.
— ЧОМПА-ПУМБА, ЧОМПА-ПУМБА, ЧОМПА-ПУМБА! – громко скандировали мы, балансируя на вращающемся кресте, и крики наши эхом отражались от ледяных стен.

Громко вереща, псы кинулись прочь из ледяного храма, толкаясь и подминая друг друга в узком проёме ворот. Как только последняя псина выскочила прочь, крест начал плавно замедлять вращение и вскоре вернулся к привычной, неспешной скорости. Мы оперативно ретировались на берег. Славка осторожно выглянул из ворот.
— Чисто. Как корова языком слизала! – радостно сообщил он. Что ж, хорошая новость, но настроение моё вновь поползло куда-то в минор. Мы выиграли эту битву, дедушка! И за тебя, и за всех, замученных вместе с тобой – в том числе. Жаль, что при жизни я тебя никогда, никогда не видел…
Я оглянулся на крест. Надпись продолжала украшать его середину, медленно поворачиваясь вместе с самим крестом:
«Антон Л. 1910 - …»
— Спасибо, дедушка – беззвучно прошептал я одними губами.

Под высокими сводами собора заклубилась тьма, будто какая-то сумасшедшая, неправильная грозовая туча вздумала пролиться дождём прямо в помещении. Где-то в тёмных недрах её сверкнула молния, оглушительно зарокотал гром, эхом отражаясь от высоких ледяных стен.
— Кажется, наше время тут истекло – сообщил Слава, задрав голову вверх – пойдём-ка отсюда скорей!
 
На выходе из храма нас встречал здоровенный рыжий котище. С намёками на «тигриные» полоски – там медно-огненная шерсть была чуть темнее, круглая голова с узким подбородком, кусочек правого уха то ли оторван, то ли отгрызен в схватке неведомым врагом, изумрудно-зелёные глаза светятся в навьем сумраке. Крупный, с толстыми массивными лапами и мощным, «енотовым» хвостом, рядом с Чернышом он смотрелся бы, как могучий бык рядом с жеребцом.
— Люди, пошли! Опасно. Я выведу. Черныш попросил – сообщил он нам каким-то «рваным», отрывистым голосом. Похоже, у этого кота явно не было много разговорной практики.
— Как тебя зовут, Страж? – Спросил Славка.
— Кешка – ответил кот – Я. Плохо говорить. Молчите.
— Но ты же Страж? – не сдавался Славик. Кот промолчал в ответ, не подтвердив и не опровергнув это утверждение. – Мы друзья вам. Можешь, ну это, взять слов из моей головы, как Черныш это делал…
— Я не Черныш! – решительно пресёк кот робкое Славкино дружелюбие – Мне. Есть. За что. Не любить вас, люди. 

Улица Ленина, когда-то по замыслу архитекторов главная артерия города, а ныне – параллельная центральной тихая улочка. Высоченные тополя и ели, идти под которыми как-то безопаснее, что ли. Кто знает, как скоро эти трудноистребимые псы оклемаются и от кровавых язв? Я оглянулся на собор. Церковь как церковь, никаких островов, ледяных стен. Что за причудливое отражение наших душ явила нам Навь в образе ледяного храма-на-крови?
Вот и Сквер Победы, разделённый посередине широкой площадью. Мы невольно прижались правее, к разлапистым елям. Я бросил взгляд влево, где из тумана вырастала узкая игла обелиска. Ничего странного и потустороннего. Никаких душ павших за нашу жизнь предков. Да и что им делать-то здесь? Они, убеждён, где-нибудь в самых высших сферах блаженствуют. Настоящие святые, в муках, крови и грязи окопной страну отстоявшие.
Я повнимательнее пригляделся к влажным, словно от недавнего дождя, гранитным плитам с именами. Их тёмная поверхность словно роняла и роняла наземь чёрные слёзы, скорбя обо всех павших. Так, наверное, и есть тут – день за днём, с самого открытия сквера и до поры, пока мы помним.
Словно в подтверждение моих слов, имена на плитах полыхнули оранжевыми отсветами огня.
— Давно уже наша «Тайга-медиа» борется, чтобы Вечный Огонь тут не по праздникам горел, а каждый день – прокомментировал Славка, тоже внимательно разглядывавший мемориал. – Уж на такое дело они обязаны денежки найти в городском бюджете. Без этих людей ни бюджета, ни города могло бы вообще не быть! 
— Идём! – Коротко бросил нам Кешка, обрывая нить Славкиных рассуждений.

Печально знакомая теперь остановка у кинотеатра, «беседочный» Арбат, мрачный остов полуразрушенной школы. Вышедшая навстречу Катенька лишь бросила беглый взгляд на рыжего кота, не пытаясь ни погладить его, ни заговорить с ним.
Кешка остановился. Снизошёл до ещё нескольких слов.
— Здравствуй, погибшая на дороге – и следом уже нам:
— Не задерживайтесь. Псы рядом.
Не удосужившись даже попрощаться, кот развернулся и засеменил в обратном направлении, быстро скрывшись в тумане.
— Его Кешка зовут – печально сказала Катенька.
— Да знаем. Совсем он неприветливый какой-то – отозвался Славик.
— Он самый главный из Стражей – сообщила нам девочка – Ну как бы самый главный. Но он не любит людей. Те, у кого он жил, однажды хотели его убить…

Как только мы вышли в нашу реальность, подал голос мой сотовый. Люда, радость моя. Посидели хорошо, собираются по домам. Очень хочет, чтобы я её встретил.
 — Буду, буквально через несколько минут – обрадовал я супругу – не поверишь, мы как раз тут со Славкой к городу подъезжаем!

103. Явление Твари. Глас Хозяина.

Альбина Константиновна металась по квартире, как раненая тигрица в клетке. Она разрывалась между двумя желаниями сразу: истово молиться, каясь в грехах, и не менее истово – проклинать, сквернословить, расшибать сухонькие кулачки о твёрдые стены с потемневшими от времени обоями.
Сила услышала её, Сила исполнила её желание, но КАК! В эти выходные её сын с невесткой и их сыном, нет, её драгоценным внуком Алёшенькой отправились в парк, покататься на недавно возведённой к будущим новогодним праздникам ледяной горке. В этот раз идиоты из мэрии решили поиграть в верблюдов – переплюнуть все предыдущие празднества, и горочку ту сколотили высотой с двухэтажный дом, если не выше. Вот только выбирали место её, горки, расположения уже даже не верблюды, а самые настоящие ослы!
Не один любитель быстрого спуска вздрагивал, видя в конце неожиданно долгого скольжения раскидистый толстоствольный тополь. Но до поры до времени обходилось. До той поры и того времени, пока не поднялись на эту злополучную горку её внук со своей непутёвой стервозной мамашей! Накатали уже сотни съезжавших до них скользкую дорожку, а ту ещё и эта корова безмозглая захотела вместе с Алёшенькой скатиться с горы. Детство в одном месте заиграло, чтоб ей!
Альбина Константиновна так и видела эту картину, как эта безвкусно одетая и как шалава накрашенная коровища взгромождает своё тело на санки, наваливаясь на Алёшеньку…

Потом был испуганный крик, удар саночек о могучий ствол, вой сирены «скорой» и вечерний звонок сына, после которого в доме Саповых заметно уменьшилось количество валокордина и других спиртосодержащих жидкостей. Сердце так и рвалось туда, к детской больнице, но сын сказал, что всё равно не пустят. От этого находиться в четырёх стенах квартиры было ещё невыносимее.
Альбина Константиновна не ведала, что сын её умолчал об одной детали случившегося, то ли сразу не обратив на неё внимания, то ли сразу забыв о том в последовавшей за происшедшим панической суматохе. Но иные из очевидцев говорили потом знакомым, что в тот самый момент, когда злополучные санки летели на встречу с деревом, несильный до того ветер вдруг словно взбесился, подгоняя в спину и без того набирающих ход на скользком льду мать и сына.
Муж забылся уже тяжёлым сном, воняя на всю спальню смесью лекарств и перегара, но Альбине Константиновне не спалось. Не включая свет в зале, она уселась в стареньком кресле у окна, глядя на лунный зимний пейзаж. Были уже и слезливые молитвы у репродукции, и исступлённые взывания к самому сатане, с обещанием продать саму бессмертную душу, только бы выздоровел её ненаглядный Алёшенька, яркий лучик в окошке, освещающий тёмную и сырую темницу её бедной, беспросветной старости.
Не ответили ей ни Бог, ни дьявол. С первым всё понятно – она ведь сама отвернулась от Создателя, попросив о помощи коварного врага рода человеческого. Хороша же оказалась «помощь»! Да, шалава-невестка теперь словно курица, попавшая под каток – валяется вон на казённой больничной коечке, с кучей переломов, вся в спицах. Но ведь и Алёша, Алёшенька …
Альбина Константиновна опять горько зарыдала, захлёбываясь слезами. Внучек, солнышко её, кровиночка, влетел в то проклятое дерево вместе с дурой-мамашей. Ударился своей хрупкой спинкой, ножки у него теперь не держат, отказали совсем. У него ж кости и так-то тоненькие, как тростиночки, хрупкие совсем, а тут ещё и об такое здоровое дерево! Да ещё и мамочка, небось, придавила сверху тушей своей!
Седая всклокоченная женщина рыдала, глядя сквозь слёзы на щербатый лик луны. Мутные слезинки причудливо скатывались по впадинам её морщинистого лица, неприятно холодя и пощипывая тонкую «пергаментную» кожу.
Свистящий за окном холодный ветер отыскал себе путь в их квартиру, протиснувшись сквозь щели рассохшихся оконных рам. По ногам неприятно потянуло сквозняком. Альбина Константиновна поплотнее закуталась в одеяло, подобрав ноги под себя, всхлипнула, шмыгая носом. Даже сквозь забившие нос сопли она чувствовала густое амбре валокордина – немало, немало его сегодня было выпито в их доме.
Вдруг Альбина Константиновна вздрогнула, услышав посторонний звук в тёмном зале. Или это её собственные всхлипывания? Нет, это откуда-то от серванта! Тараканы? Или расхрабрившиеся мыши из подвала? Так вроде не должно быть грызунов – там, под домом, целая орава облезлых блохастых котов живёт, хоть в этом какая-то польза от них.
Тихий звук повторился. Точно, это откуда-то из серванта. Похоже на мокрые шаги крохотного существа: шлёп, шлёп, шлёп. Ширх! Альбина Константиновна вздрогнула, вжимаясь в жёсткую спинку кресла – что-то выскочило прямо из шкафа и спланировало на пол, прямо к ней под ноги на широких крыльях. Альбина Константиновна спрятала лицо в одеяло, совсем как ребёнок, испугавшийся ночных кошмаров. Хотела заорать от ужаса, но дурацки неуместная мысль: «мужа ведь разбужу», удержала её от этого.
Альбина Константиновна осторожно высунула нос из-за края одеяла. Неведомый ночной летун неподвижно лежал на полу, расправив крылья. Странные, какие-то квадратные крылья. Альбина Константиновна пригляделась к серому квадратику, лежащему у кресла. Облегчённо выдохнула и потянулась, чтобы поднять невесть откуда упавшую книжицу.
Бледного света луны за окном было достаточно, чтобы сразу же понять, что никакая это не книжка. Это была та самая злополучная открытка, на которую она в своё время наговаривала в туалете смертельные чары, на импровизированном «алтаре».
Альбину Константиновну буквально затрясло крупной дрожью, и причиной тому были вовсе не гулявшие по залу сквозняки. Неужели сволочная невестка каким-то образом прознала о сотворённой ворожбе и подсунула обратно «заряженный» дар? Но ведь эта дрянь даже порог их дома сто лет уж как не переступала! Сын, подговорённый этой «ночной кукушкой»?! Не может такого быть. Витенька не посмел бы, да и не верит он во всякую чертовщину. Но тогда остаётся только Алёшка. Внук не раз уже гостил у них. И машину, кстати, обратно приволок подаренную. Альбина Константиновна тогда успокоила ещё себя, что главный «сюрприз»-то всё равно в открытке, на которую и наговаривала она смертельное заклятье. А открытка, оказывается, невесть сколько времени уже лежала у них на серванте. Когда, зачем, почему? Неужели его маленькое сердечко что-то почувствовало, чистое и светлое сердечко его?
Альбина Константиновна впилась сухими пальцами в гладкий картон, сминая злополучную открытку. Деформированная улыбка осьминога стала ещё шире, словно он силился открыть рот и что-то сказать ей.
Где-то на краю сознания действительно зазвучал чей-то голос, едва различимый пока, словно шёпот в соседней комнате! Альбина Константиновна нервно облизнула губы. Она что, сошла с ума от горя?!
«Нет, ты не сошла с ума». «Кто ты?!» «Друг. Хозяин. Я помогу тебе». Альбина Константиновна обхватила голову руками, зажимая уши и больно сдавливая виски: «Нет! Это безумие! Шизофрения.» «Ты не безумна. ТЫ ХОЧЕШЬ ПОМОЧЬ СВОЕМУ ВНУКУ, СТАРАЯ ДУРА?!»
Безмолвный крик её неведомого собеседника буквально взорвался в голове, отдаваясь болью в слезящихся глазах. Альбина Константиновна ещё сильнее сжала виски, раскачиваясь в кресле. Как же больно, как будто на голову раскалённый обруч напялили! Каждый звук отдавался сейчас внутри черепа новыми разрядами боли – скрип пружин, отдалённое похрапывание мужа, свист ветра за окном и в вентиляции.
Нет, это не ветер! Это вой и мяв чёртовых подвальных кошек! Это их нестройная какофония доносится через жестяные трубы воздуховодов. Как только люди на первом этаже с ума не сходят от этого противного воя?! Хотя – какой там ум? Мерзкие и наглые кошатники, богатеи сопливые! Налопались, небось, перед сном копчёной колбасы под хороший коньячок, и дрыхнут без задних ног на пуховой перине!
Мерзкие хвостатые твари! И вам, небось, дорогой колбаски перепало, от щедрот ментовских. Нажрались, и выводите теперь на разные голоса, мешая спать честным людям.
Хриплый, противный мяв словно бы вползал в её бедный мозг, прямо через уши, царапая перекрученные болью извилины грязной когтистой лапкой. Альбина Константиновна зажала уши, но и это не помогло – словно бы отключились вой ветра за окном, храпы спящего супруга, но несмолкающее мяуканье осталось, лишь набирая силу с каждой секундой.
Тут вернулся старый знакомый, зазвучал опять прямо в голове, перекрывая кошачью многоголосицу:
«Я помогу тебе, а ты помоги мне».
«Но как?! У меня просто голова раскалывается от этого воя!»
— Мя-а-а. Мя-а-а! Мя-а-а!!!
«Значит, помоги сначала себе, чтобы твоя голова была чистой и ясной. Сделай так, чтобы эти твари замолчали. Раз и навсегда.»
«Что я могу сделать? Я, старуха, буду ловить их по низкому подвалу?! Да они просто разбегутся! Да и соседи эти, молодые и холёные, сразу ринутся заступаться за этих тварей.»
— Мя-а-а. Мя-а-а! Мя-а-а!!!
«Разберёмся и с твоими соседями. И внука вылечим, а невестку – нет».
«Она умрёт?! Хозяин, она умрёт?» – поспешно переспросила Альбина Константиновна.
«Если хочешь – да. Но эти проблемы потом. Сначала реши эту. Раз и навсегда».
«Но как, хозяин, как?!»
«Ты должна найти способ. А пока посиди так. Без сна. Послушай ещё вопли этих мерзких существ. Может быть, это поможет тебе придумать – КАК?!»
Голос резко умолк. Альбина Константиновна поняла, почувствовала, что незримый собеседник исчез из её головы. Нет смысла взывать к нему, умолять о снисхождении, об избавлении от мучений. В голове осталась только волнами накатывающая, обжигающая до слёз боль и словно бы пульсирующие в такт ей неумолчные кошачьи вопли:
— Мя-а-а! Мя-а-а! МЯ-А-А-А!!!

…Муж поутру первым делом прошлёпал босыми ногами к холодильнику, жадно припал к початой банке с огурцами, высасывая терпкий, острый рассол. Лишь после этого заметил сидящую в кресле, истерзанную головной болью и бессонницей супругу:
— Уже встала? Витьке звонила? – спросил он хриплым спросонья и с похмелья голосом.
  Альбина Константиновна помотала головой, от чего внутри прокатился новый каскад болевых волн.
 — Тьфу, баба-дура! – бросил в сердцах супруг и скрылся за дверью туалета. Глухо зажурчало.
«Только на это ОН у тебя и годен, много лет уж как»  - раздражённо подумала Альбина Константиновна. В это время муж шумно выпустил газы. «Вот свинья! Чтоб ты задохнулся там!» - ещё больше разозлилась хозяйка квартиры.
И тут мысли в её истерзанном болью и бессонницей мозгу сделали неожиданный кульбит. «А нет ли какого газа, чтоб этих блохастых тварей потравить? И вообще, должна ж какая-то служба у нас этим заниматься? Непременно должна!» И кажется, она припоминает, какая.
Альбина Константиновна выбралась из кресла, скинув одеяло прямо на половицы. Прошаркала на негнущихся, затёкших после ночного сидения ногах в коридор и осторожно нагнулась, чтобы взять с трюмо потрепанный телефонный справочник. Головная боль милосердно не заметила этих скованных телодвижений. Сколько там на старых ходиках? Девятый час? Значит, должны уже работать, как всякое приличное госучреждение. Альбина Константиновна медленно провела пальцем по странице справочника, отыскивая нужный номер, сняла массивную трубку со старого красного телефона, резкими, дёргаными движениями набрала пять простых цифр. Повезло, не занято. Длинные гудки уходили куда-то в пустоту, даже секундное ожидание раздражало, превращая кровь в висках в крутой кипяток. Вот дурра-то, сегодня же суббота! Она хотела уже раздражённо опустить трубку на аппарат, но вдруг оттуда раздалось: «Спецавтохозяйство слушает. Алло?». Вежливый женский голос, немолодой уже. Значит, не какая-нибудь непонятливая соплюха, навроде её суки-невестки.
— Спецавтохозяйство? – переспросила Альбина Константиновна – Вы ведь и по части бродячих животных, да?..

104. Утренний звонок. Юрик и Лёшка.

Во время этого утреннего звонка ближе всех к телефону оказалась лично Мария Ивановна, директор Спецавтохозяйства, солидная дама лет сорока с лишним. (Этого самого «лишнего», к её глубокому сожалению, было уже гораздо больше, чем хотелось бы). Должность должностью, а иногда нелишне и саму себя поставить в графике дежурств на выходной. Потом зато какой козырь будет в разговоре, вздумай подчинённые роптать.  Машинально взяв трубку, Марина Ивановна выслушала звонившую.
— Покойник? – спросила одна из её сотрудниц, дежурившая вместе с ней в этот субботний день, робко выглядывая из-за тёмно-зелёных венков с чёрными лентами.
— Нет, золотце, – отмахнулась Марина Ивановна – тут немножко по другой части, я сама разберусь.

По этой самой «другой части» как раз было всё не так просто, пусть в задачи Спецавтохозяйства и входила очистка города, в том числе и от бродячих животных. Брать на себя неблагодарный труд живодёров не особо хотели даже её ко всему привычные работяги, много чего повидавшие уже на своей «похоронно-мусорной» работе. В конце концов, у многих из них были дети, и Марина Иванова их даже в чём-то понимала.
В чём-то поняли бы, наверное, и в администрации города, вот только от выполнения этой малоприятной миссии всё равно никто бы их контору не освободил.
К счастью, обращения по поводу бесхозных Мурзиков и Шариков в маленьком Тихом были не столь часты, но они таки были. Тогда Марине Ивановне приходилось уговаривать, увещевать, сулить дополнительные отгулы и премии, только бы сподвигнуть переругивающихся между собой работяг на это неблагодарное занятие.
Пока однажды проблема эта не была решена довольно неожиданным образом. Их скромную контору с визитом посетил тогда сам Владимир Михайлович Казаков, один из самых богатых и влиятельных людей в городе, весьма успешный бизнесмен не только по скромным местным меркам, но даже и на региональном уровне.
Владимира Михайловича, как оказалось, тоже волновал вопрос чистоты городских улиц. Сидя у Марины Ивановны в кабинете и демократично прихлёбывая дешёвый индийский чай из видавшей виды кружки, Казаков постепенно подводил директора Спецавтохозяйства к интересующему его вопросу.
А интересовали Владимира Михайловича, почему-то, бродячие собаки. Как сказал сам Казаков, кого-то из его близких родственников покусала такая вот бесхозная псина, поэтому он, как бы в порядке благотворительности, готов помочь и без того занятой другими вопросами Марине Ивановне в неблагодарном деле отлова всякой бродячей живности. Он догадывается, что её собственные сотрудники не горят желанием заниматься этим делом, отговариваясь соображениями ложно понимаемой ими гуманности. Но у него, Казакова, есть пара толковых ребят, всегда готовых без лишних вопросов решить подобные проблемы.
Если Марине Ивановне не трудно, надо лишь все подобные «заказы» перекладывать на их крепкие плечи. Достаточно лишь позвонить вот по этому телефону, вот тут, на визитке, золотыми циферками на чёрном фоне. Ребята подъедут, распишутся, где надо, возьмут оборудование и сделают всю грязную работу. Ну и вообще, если нужна будет какая-то помощь, просто позвоните по этому номеру. Нет, ничего такого говорить не надо. И вообще, давайте уже на «ты». Можете звать меня просто –  Владимиром…

«Собаки, кошки – не всё ли едино?» – размышляла Марина Ивановна, набирая тот самый номер с чёрного прямоугольника визитки. Вредная пенсионерка, пожаловавшаяся на бесчинства подвальных котов, не забыла в конце разговора упомянуть, что если на её сигнал не отреагируют, письмо в мэрию и копия в прокуратуру у неё уже под рукой. И вообще этот звонок записывается, прямо на автоответчик.
— Грамотные все стали – тоскливо пробормотала Марина Ивановна, ожидая, когда же заменяющий у Казакова гудки баритон известного российского шансонье сменится голосом самого Владимира Михайловича. «Сам же говорил когда-то: в любой день, в любое разумное время» – запоздало спохватилась Марина Ивановна, вспомнив, что вообще-то на дворе выходной. Она чуть было не нажала уже отбой, но в этот миг из трубки донеслось уверенное «алло».

Как она и опасалась, Казаков всё-таки предпочёл бы присылать своих людей на собак, о чём он, особо и не скрывавший лёгких ноток раздражения в голосе, прямо ей и заявил. Но в процессе разговора он всё-таки сменил гнев на милость, даже походя пошутил, что помогать, дескать, людям надо не только тогда, когда это тебе выгодно. В помощи, в итоге, Владимир Михайлович не отказал, сказав, что люди будут максимум в течение часа.
Марина Ивановна запустила компьютер – новый «Пентиум», кстати, подаренный не так давно именно фирмой Казакова, и полезла в ящик стола за чистыми листами. Необходимо было уладить все «бумажные» формальности, подготовив контракт на разовую работу.

Юрик и Лёшка не в первый раз уже выезжали на присланном Хозяином старом фургоне марки «ГАЗ» на подобные поручения. Юрику, так тому вообще даже нравилось подобное разнообразие в их монотонных буднях.
— Мы с тобой просто санитары города, как шерифы на Диком Западе – похохатывал он, получая на складе Спецавтохозяйства оранжевый защитный костюм и «ранец» с химикатами – или как космонавты, как в «Звёздных войнах», мля!
Лёшка не разделял зубоскальства друга, да и вообще, выросший в деревне, кошек с детства любил. Но приказы Хозяина не обсуждались, а потерять «хлебное» место из-за жалости к каким-то облезлым подвальным Муркам он вовсе не собирался. Вот адрес, там дадут ключи от подвала, вот здесь расписаться, а там получите деньги, когда вернётесь. Последний факт окончательно заглушил тихий голосок жалости в Лёшкиной душе. Хозяин на эти крохи, знамо дело, не претендовал, а вот им с Юриком очень даже хватит на «водовку». Причём на хороший такой «боезапас», если обойтись всё той же дешёвой «палёнкой». Они ж с Юриком мужики неприхотливые, не неженки какие! 
Вроде всё. Спецкостюмы получены и надеты, рюкзаки с «травилкой» и средства защиты выданы, нужные бумаги подписаны.
— Командир, поехали! – крикнул Юрик водителю, скучавшему в курилке. Два дружка умостились кое-как на пассажирском сиденье, шутя и подначивая друг друга, водитель запустил мотор и машина, везущая Смерть, тронулась с места.

105. Руслан. Два пробуждения.

Дурная это была какая-то ночь, сумасшедшая. Не спалось мне практически. Ладно б переживал всё, в Нави с нами случившееся – поезд этот, демона, храм ледяной. Но как раз по этому поводу я с удивлением обнаружил, что ещё чуть-чуть, и походы на ту сторону реальности станут для меня чуть ли не обыденностью. Вроде произошло за эти часы столько, что на три срока моих «обычных», предшествующих лет жизни хватит, а психика даже не ойкала по этому поводу. Как будто с детских лет меня только и делали, что к рейдам на тот свет готовили!
Нервы просто мои были, как перетянутые струны на гитаре. Всё отвлекало от блаженного соскальзывания в сон – шум ветра за окном, хлопки подъездной двери, шаги соседей сверху. Им там, кстати, тоже чего-то не спалось. Старики, что с них взять? Скачки и выверты осенне-зимней погоды, небось, все суставы им истерзали. Вредные они, правда, старики, особенно бабуля эта склочная, но если им сейчас действительно нездоровится – мне их по-человечески жалко.
Почему же сон никак не идёт? Гнетущее такое ощущение, что где-то рядом происходит что-то нехорошее. Вроде бы этот «третий период» в Нави мы, что называется, выиграли с разгромным счётом – и поезд нам нипочём, и демона уели, и собаки в храме ледяном получили по первое число. Но с другой стороны, кроме морального удовлетворения мы ничего особо в этот раз занести себе в актив и не можем. Если продолжать хоккейные аналогии – после третьего периода по-прежнему ничья, теперь – дополнительное время. В некоторых турнирах, кстати, оно играется до гола, который имеет весьма жутковатое название: «внезапная смерть».
Этот хоккейный термин сразу потянул за собой цепочку непрошенных ассоциаций. Почему же сон никак не идёт, откуда это тяжёлое предчувствие беды? А если с моими стариками сейчас что-то неладное творится?! И мама, и папа на погоду порой ой как тяжело реагируют.
Я до боли сжал кулаки. Взять бы сейчас, да позвонить им, спросить – всё ли в порядке? Но не в три часа ночи же!
Ветер тоскливо выл за окном, что-то то ли шуршало, то ли шипело в вентиляции. Мусор всякий осыпается? Или… Да хоть бы и жруны там какие канкан отплясывали – нам-то что? Такие «гости» не по нашей части. Люда в кафе от силы пару бокалов вина выпила, а за это не то что жруны, даже банальная головная боль нормальных людей «клевать» поленилась бы.
Родная моя, кстати, десятый сон уже небось досматривает, а у меня просто конфликт души и тела. Точнее – тела и разума. Руки тяжёлые, ноги – тоже, даже голова словно свинцом налилась, не желая ни на миллиметр отрываться от подушки. Но вот мозг внутри этой самой «свинцовой» головы всё ещё подвижен, как ртуть. Веки тяжелеют, закрываются глаза, ресницы не просыхают от влаги после зеваний, но мозг упорно крутит свои ремни и шестерёнки на высоких оборотах.
Мысли в темноте лезут в голову – одна бредовее другой. Видимо, даже сам мозг уже разделился пополам – одна часть погасила свет и ушла на покой, а другая продолжает изводить меня бессонницей. Где-то на стыке этой границы света и тьмы порождаются бредовые видения, выползают, как змеи из-под коряг, откуда-то из тёмных провалов подсознания, переплетаются телами, качаются на хвостах, образуя  фантастические узоры, подобные загадочной тайнописи неведомых алфавитов, которыми записывали свои тёмные знания сгинувшие в океанской пучине  древние цивилизации.
Небо за плотными шторами, кажется, уже не того, густого полночного оттенка. Где-то на подходе тусклый и холодный рассвет последней субботы последнего месяца осени. Я наконец-то медленно погружаюсь в сон, словно на дно тёмного омута в ночной реке…

Проспал я, наверное, часа четыре. Ткань моих снов более была похожа на расползающееся лоскутное одеяло – какие-то обрывки, ошмётки нечётких образов, запомнилась только бесплодная пустыня серого песка до горизонта. Из всех звуков – только шорох трущихся друг о друга песчинок, гонимых ветром. Из чувств – медленно убивающий холод, сухим наждаком терзающая горло жажда и смертельная усталость.
Я полз по пустыне из последних сил, мечтая о глотке воды и капельке тепла, а под неправильным, угольно-чёрным солнцем, зависшем посреди бледного, лишённого красок неба, то слева, передо мной, словно подхваченный порывами ветра, столбом вздымался песок, рисуя тень великана из кружащихся песчинок и загораживая тёмный диск местного «солнца». Великан чуть опускал голову, бросая взгляд на мою распростёртую фигуру. Сквозь дыры глазниц в бесплотной песчаной голове выглядывало всё то же анти-солнце этого мира, от чего глаза великана казались двумя чёрными дырами в мир беспросветного мрака, живыми и полными нечеловеческой злобы.
Неожиданно я словно бы поднялся вверх на краткий миг, одновременно оставаясь распластанным на безжизненном песке. Этого мгновения хватило, чтобы увидеть, что пустыня не была одноцветной – в уходящем за горизонт море серого  песка угадывалось разделение на чуть более тёмные и более светлее квадраты. Опять эта чёртова доска!
Сознание вновь как бы спикировало в моё ползущее по пустыне тело, и в этот момент с неба что-то посыпалось. Фишки для реверси! Огромные тёмные фишки словно бы отслаивались, отпочковывались от чёрного диска анти-солнца и падали вниз по причудливым траекториям, вырисовываемым резкими порывами ветра. Одна, вторая, третья – бесчисленное множество угольно-чёрных кружков!
— Неправильно, не по правилам – с трудом просипел я пересохшим ртом – где же наши, светлые?
Словно в ответ на мои слова откуда-то с небес начало сыпаться что-то белое. Одна из фишек (какие-то они странные) шлёпнулась на песок перед моим лицом, выбив из серого ковра пустыни лёгкое облачко пыли.
Это была не фишка, это был белоснежный, гладкий череп животного. Вокруг меня шёл самый настоящий дождь из черепов!
 
В нескольких метрах передо мной снова взметнулся из серого праха великан. Он внимательно смотрел на меня, от чего уже не  просто холод – настоящий мороз продирал по коже, и опять рассыпался в прах облаком серого песка, чтобы снова возникнуть ещё дальше передо мной, словно отмечая мой тяжкий путь по песку и заманивая, увлекая меня куда-то в гибельную ловушку, по пути между черепов и чёрных дисков, под тёмным, не дающим и капли тепла местным солнцем… 

От этого самого ощущения холода и жажды одновременно я и проснулся. Под утро Люда умудрилась полностью стянуть с меня одеяло, и бодрящая прохлада выдернула меня из песков серой пустыни, словно спасатель утопающего – за волосы, да на поверхность. На часах – около девяти утра. Суббота. Воевать за одеяло – будить супругу. Будить супругу – получить втык галактического масштаба. За то, что не даю человеку в выходной день выспаться как следует.
Но и заснуть без одеяла, как-то оно не очень получается. Я ж не рыба холоднокровная! Пойти на кухню, погреться горячим чаем, что ли? От такого сна действительно мороз по коже, невзирая на горячие радиаторы отопления и пластиковые окна в доме! Заодно и позавтракаю, кстати.

Потихоньку позвонил с кухни родителям, они в такое время всё равно уже не спят. Самочувствие более-менее в норме, давление и сердце не беспокоят, ждут в гости. Позавчера, вроде, только был, но естественно, время на это найду – чай не в разных концах страны живём, в одном городе. Попрощавшись, я отключился и облегчённо перевёл дух. Тут вроде всё в порядке, что ж, можно перейти и к другим вопросам «повестки дня».
Но чайную церемонию, однако, пришлось отложить. Как назло, хлеба в доме не было ни крошки. Можно, конечно, подобно героям анекдота класть сыр прямо на колбасу, но что-то не хочется. Глотнув немного кипячёной воды из банки я стал собираться на улицу. Хорошо ещё, что магазин рядом с домом. Этот факт согревает меня, плетущегося сейчас по ветреному и пустому двору, не меньше, чем название этого самого магазинчика – «Огонёк».
Двор, правда, был не совсем уж пустым. Около третьего подъезда возились с замком двери в подвал два мужика в яркой, но изрядно запачканной спецодежде, рядом, у газгольдера, стояла будка «аварийки» - видавший виды «газик» буро-зелёного цвета. Н-да, у кого-то суббота, выходной, а у этих – вызов с утра пораньше.
— Что, мужики, опять в подвале трубу прорвало? – притормозив у третьего подъезда поинтересовался я.
— Ага, трубу – торопливо ответил один из них.
Не она ли шипела этой ночью? Ну да. А я, видать, каким-то образом слышал это. Вот и мозг никак не хотел угомониться, призывая меня отреагировать на наличествовавшее  в окружающем мире безобразие! Оттуда же, небось, и шорох-шипение песка в моём сне.
Скомпоновав в голове такое вот логичное и простое объяснение, я зашагал дальше к магазину. Может, в какой-нибудь там столице и стоило бы проверить, что это за «водопроводчики», но в нашем маленьком Тихом, хвала Творцу, про терроризм знают только из газет да телерепортажей.
«Достали их уже небось такими вот вопросиками» – подумал я. Как там, в том анекдоте про лифтёра? «Что у вас в профессии самое трудное, подъёмы или спуски? Нет, сир, расспросы, дурацкие расспросы!»

Хлеб в магазинчике был самый что ни на есть свежий – для хороших бизнесменов выходной тоже не повод для праздного расслабления. Когда я шагал обратно, сантехники уже открыли дверь и скрылись в недрах подвала.
Вот и тёплая, уютная квартира. Подкормив измученный бессонницей организм парой-тройкой увесистых бутербродов, я выудил из шкафа ещё одно одеяло и пристроился под бок посапывающей супруге. Четыре часа сна, это ведь, товарищи, совсем несерьёзно!
Чтоб мне подавиться ими тогда, этими несчастными бутербродами!!!
…Второй раз я проснулся уже после полудня.

106. Кристина. Падение в бесконечность.

Очередной сон принял Кристину в ту ночь в свои объятья – гостеприимно распахнутые объятья мира изумрудной травы, золотого солнца и серебристого дракона. Всё было как всегда и только Таэро, её принц Таэро был неожиданно тих и печален. Он сидел сгорбившись и спрятав лицо в изящных ладонях.
Горестный, безутешный вид прекрасного Таэро просто разрывал сердце Кристине:
— Что случилось, любимый?! – о боже, она произнесла это слово и не онемела на первом же слоге! ОНА СКАЗАЛА ЭТО!
Принц обратил к ней взор слегка покрасневших огромных глаз. Неужели он плакал?! Да что же, в конце концов, произошло?!
— Наши миры скоро опять начнут расходиться во Вселенной. Ещё немного, и мы больше не сможем с тобой видеться.
Чистая хрустальная слезинка скатилась по безупречно гладкой щеке Таэро. Кристина аж задохнулась от нахлынувших эмоций. Она действительно небезразлична ему! Он, прекрасный, совершенный принц, плачет от того, что разлучается с ней.
И он ни капельки не возразил против слова «любимый»…

— Что же, совсем ничего нельзя сделать? – осторожно спросила Кристина.
Таэро молча поглядел на неё исподлобья:
— Нет… Да. Да, но я никогда бы не…
— Что, что можно сделать?! – перебила его Кристина.
Принц Таэро тяжело вздохнул:
— Есть только один способ. Но я никогда бы не предложил его тебе…
— КАКОЙ?! – выкрикнула Кристина.
Таэро нервно облизнул губы – свои чуть припухлые чётко очерченные прекрасные губы! – и тихо произнёс:
— Только если бы ты… Сама… Ушла из жизни…
— И я бы пришла сюда навсегда? – так же тихо спросила Кристина.
— Да. Ты осталась бы в этом мире. Но так нельзя – Таэро помотал головой – Ты ещё совсем молодая, у тебя ещё вся жизнь впереди. Светлая и прекрасная. Твоя семья. Любящая мама.
— ДА МНЕ НИЧЕГО ЭТОГО НЕ НУЖНО!!! – заорала Кристина. – Как ты не понимаешь?! – и разрыдалась.
Таэро осторожно обнял её и погладил по спине:
— Почему не нужно? – прошептал он?
— Мама?! – издевательским тоном переспросила Кристина сквозь слёзы – Ей дороже её сраная секта и новый мир, который якобы вот-вот наступит! Семья?! Кто возьмёт меня? Такой же урод или кто-нибудь из жалости, чтобы потом всю жизнь этим попрекать! ЧТО у меня вообще есть в том уродском мире?!
— Неужели ты готова лишить себя жизни? – спросил её Таэро, глядя прямо в глаза.
— Да пойми же ты, это не жизнь! – силуэт Таэро расплылся, видимый сквозь пелену слёз, но от этого её Звёздный принц стал только прекраснее. Кристина всхлипнула:
— Только ведь самоубийство, это же грех?
Таэро нежно взял её за подбородок, не отводя глаз от её:
— Вам врут. Все ваши религии и боги. Они алчны и жестоки, и боятся терять своих рабов – вас. Ведь самоубийство – это отказ от их жалких подачек, это бунт против них. Это – поступок по-настоящему свободного, пугающий их.
Кристина была согласна: боги её мира жестоки и алчны, и вовсе не милосердны. Кожей подбородка она чувствовала руку Таэро, такую сильную и нежную, бархатисто шершавую.
— Дети, ещё не успевшие набраться грязи вашего мира, если они уходят из жизни – они переходят в другие миры. Такие же прекрасные, как этот. – продолжал Таэро звучным, «гипнотизирующим» голосом – Они словно бы отвергают судьбу в вашем мире. Жизнь, когда ты обрастаешь жиром снаружи и изнутри, стареешь душой и телом, становишься серым, теряешь крылья, которые были даны тебе с рождения.
Кристина обмерла от внезапно обретённого прозрения. Ведь она тоже часто думала о чём-то подобном! Посмотреть хотя бы на её мать – она и мечтать-то, наверное, разучилась. Вся в каких-то скучных бытовых проблемах, сама такая же скучная. Теперь ещё и сдвинутая на секте этой. Одинокая и тихо стареющая. Это и её, Кристины, будущее?! Что угодно, но не это!
Серые стены дома вокруг, типового серого дома, в котором пройдёт её жизнь – не ей, уродке, мечтать там, в реальном мире, обрести богатого мужа с замком у моря. Серые будни на работе, какой-нибудь кабинетной мышкой – не с её изъяном мечтать о подиуме или фото на обложках! Серые дни, серые листки календаря – серые квадратики. Как клетки, заключённая в которые тихо пройдёт-прошуршит и  так же тихо угаснет её серая жизнь.
Таэро тихо произнёс:
— Ты сама должна выбрать Кристина. А сейчас тебе пора просыпаться! – и осторожно поцеловал её в губы.
Кристина только лишь успела робко податься ему навстречу всем телом, но тут назойливая трель будильника выдернула её из чудесного мира сна.
— ДРЯНЬ БЕЗМОЗГЛАЯ!!! – и неповинный телефон, схваченный со стола, со всего маху полетел в стену. На пол дождём посыпались осколки пластика от дешёвой китайской трубки, следом шлёпнулась микросхема с криво припаянным жёлтым шлейфом.
Кристина съёжилась, запоздало сообразив, что сейчас на шум прибежит мама и устроит ей взбучку. Но никто не появился на пороге комнаты. Ну конечно же! Ей сегодня на работу надо было пораньше, чтобы потом, в пятницу можно было отпроситься и пойти на какую-то там «вечерю» в своей секте.
Кристина подтянула ноги к подбородку. Одеяло соскользнуло к узким бледным ступням.
Что у неё есть в этой жизни? НИ-ЧЕ-ГО. Ничего такого, чем бы стоило дорожить. В том числе и в каком-то там будущем. Будущем стареющей одноглазой уродины. Собраться сейчас как ни в чём ни бывало и идти в школу? Туда, где она изгой и страшилище? Никогда больше!
Кристина резко встала с кровати. Сейчас, пока она полна решимости, пока ещё её сон не выветрился, не утонул под вонючим потоком повседневной суеты этого мерзкого мира. Пока ещё тот мир не менее реален, чем серая дрянь за окном. А он реален, она это точно знает!
Кристина на миг задумалась. Всё-таки мама останется одна, всё-таки она будет горевать, пусть её и успокоят быстро собраться по секте. Всё-таки это мама. Нельзя просто уйти, не написав хотя бы прощальную записку.
Но написать там ПРАВДУ?! Чтобы мама думала, что её дочь перед ЭТИМ (слово «смерть» она отказывалась употребить даже в мыслях) сошла с ума?! Нет.
Если мама действительно попадёт однажды в этот свой Новый мир – Кристина обязательно однажды навестит её там. Верхом на серебряном драконе. И вместе с Таэро…

Кристина нацарапала на вырванном из тетради листке две короткую фразу: «Всё надоело. Школа эта тупая». Подумала – нет, будут ещё учителей потом допрашивать, а среди них ведь есть и хорошие. Решительно разорвала записку на мелкие-мелкие клочки и выбросила в ведро. Ничего она не станет оставлять. Всё равно никто, никогда не поймёт ПРАВДЫ.
 
 Окно открылось легко. В комнату ворвались потоки морозного воздуха, кожа на голых ногах сразу стала «гусиной». Деревянный подоконник протестующее заскрипел под её невеликим весом. Может, стоило одеться? Нет, зачем! К чему дурацкие разноцветные тряпки этого мира там, в измерении Таэро? Зажав в кулаке резного дракончика, Кристина решительно шагнула в пустоту. «Седьмой этаж. Должно хватить, чтобы сразу и не мучится» – мелькнуло в её голове.
Потом был краткий миг полёта. Завораживающего, почти как на спине серебряного дракона с длинной гривой.
В последние секунды своей жизни, через залитый кровью здоровый глаз, распростёртая на очищенной от снега дорожке Кристина смотрела на небо. Вновь ставшее розовым…

Кристина очнулась в мире Таэро. Но что это? Она всё так же видела лишь одним глазом. И что она видела!
Луг изумрудной травы оказался подобием вышарканного зелёного половика, пусть и действительно внушительных размеров. Над ним, на тонкой леске, свисало солнце из золотистой фольги. Бирюзовый небосвод на горизонте обернулся выцветшим, грубо намалёванным задником – как в бедном маленьком театре.
Неподвижный и какой-то безжизненный дракон замер справа. Кристина осторожно коснулась его пальцем. Дракон с шумом повалился на бледную вытертую зелень половика. Он был плоский, просто нарисованный и выпиленный из фанры!
— Таэро! – отчаянно позвала Кристина севшим голосом.
Материализовавшаяся перед ней туманная фигура лишь отдалённо походила на Звёздного принца. Скорее на гротескную уродливую пародию на её Таэро. По-настоящему живыми были только глаза – цвета влажного от дождя асфальта, матово блестящие и равнодушные.
— Ты сама сделала свой выбор, Кристина! – холодно сказал он знакомым голосом Таэро.
Осознание пришло сразу. Словно сугроб с крыши свалился  на голову. Столь же холодное и оглушающее.
— Ты, ты обманул меня! – отчаянно закричала Кристина.   
— Не совсем, – всё так же равнодушно ответил «Таэро», – ты сейчас действительно покормишь дракона. Он так голоден, он всегда голоден – ТАМ, ВНИЗУ.

Кристина вдруг увидела всю свои жизнь совершенно другими глазами. Как же она была до этого слепа! И не на один глаз, а сразу на оба! Уютная квартира, заботливая мама, третью зиму встречавшая в одних и тех же сапожках, но скопившая таки единственной дочке на компьютер, регулярно покупавшая ей далеко не безобразные тряпки, пусть и не вещи с дорогих бутиков. Одноклассники, научившиеся, в большинстве своём, тактично не замечать её изъяна. Добрый, славный Костя, такой смешной и трогательный в его ухаживаниях!
Всё это она променяла на призрака. На вымышленный мир, который к тому же оказался декорацией-пустышкой!
— Мама, мамочка – прошептала Кристина – я жить хочу.
Силуэт «Таэро» лишь покачал головой:
— Ты уже НЕ живая. Ты прошла точку, за которой НЕТ возврата – как припечатал он, и сделал резкий жест рукой вниз.
 
Кристина почувствовала, что проваливается в бездну. Вокруг стремительно проносилось что-то похожее на стены серого квадратного колодца.

Самоубийство – тягчайший из грехов, ибо самоубийца отвергает ценнейший из даров Творца – Жизнь. Это всё равно, что резко дёрнуть ручку в своём внутреннем «приёмнике». К самым нижним, «тёмным» диапазонам. Каждый человек – это целый мир. Поэтому отрицание собственной жизни подобно отрицанию жизни всего мира. Оно порождает «волну», сродни той, искажённой и уродливой, расположенной в самом низу Башни волне разрушения. Потому порождённая внутри самоубийцы «волна» безжалостно утягивает его на самые нижние уровни, синхронизируясь с излучениями Дна.
Низвергает его туда без усилий каких-либо карающих ангелов и гневных божеств. Естественный процесс, как законы физики, как, скажем, замерзание воды при нулевой температуре. Но самоубийце от этого не легче…
   



107. Руслан. КТО?!

Я потянулся, выныривая из блаженно тёплых вод сладких сновидений – в этот раз не было ни пустыни, ни песочных великанов с дырами-глазами – и замер, потрясённо прислушиваясь. Где-то в зале взахлёб плакала Люда, кажется, стоя у окна. Я пулей выскочил из-под одеяла и метнулся в зал, подбежал к супруге и обнял её за плечи:
 — Что, что случилось, родная? Что такое?
Люда вытерла глаза тыльной стороной ладони, развернулась в моих объятиях и уткнулась в грудь. Я сразу почувствовал кожей тёплую влагу её слёз
— Кото-о-ов с подвала потрави-и-или! – глухо прорыдала она – Они тут выползали, бедные, сне-ег ели! – и снова залилась слезами.
А я замер, обратившись в ледяной истукан. Как только слёзы Людмилы не замерзали на моей груди?
Идиот! Безмозглый, слюнявый, безнадёжный идиот!!! Так вот на какой «вызов» примчались с утра пораньше эти ублюдочные «водопроводчики»!
Я приподнялся на цыпочки, выглядывая в окно через голову супруги. На снегу был лишь мусор и ямы от чьих-то следов.
— А где они? А Черныш? – спросил я, до последнего хватаясь за глупую надежду, что всё это какая-то ошибка.
— И Черныш – всхлипывая, сказала мне жена – Их Ванька соседский унёс. Он… С лопатой пришёл… Похоронил их рядом, на теплотрассе… Там земля не промёрзла… Я… Не стала тебя будить… Они так мучили-и-ись, снег глотали – и снова уткнулась мне в грудь.
В памяти всплыли образы из моего «пустынного» сна. Кошачьи, кошачьи это были черепа, разрази меня гром!
— Я. Дурак. Безнадёжный, милая. Я ведь утром в магазин выходил. Эти… вы****ки из конторы, как раз подвал открывали. Я даже не сообразил. Думал – сантехники – помертвевшим голосом признался я.
Только что убитая горем Люда сразу кинулась меня утешать. О, женщины, святые вы наши вторые половинки! Я почувствовал, как слёзы подступают к глазам. 
— Котик, ну не надо, ну ведь тут бы любой так подумал, ну ты же не ясновидящий! Ну они вообще на службе были, что бы ты сделал?
— Да прогнал бы их пинками! – взорвался я – Зубы бы в глотку им вбил, кости переломал, выродкам этим!
Теперь уже Люда крепко обняла меня, успокаивая.
— Как оно всё… – начал спрашивать я и осёкся. Что уж теперь-то глупые вопросы задавать? Но Людмила поняла невысказанное и как могла, вытирая слёзы, донесла до меня картину случившегося во время моего утреннего сна.
Сама она в окно особо не выглядывала, около десяти в дверь  постучала соседка с четвёртого этажа, Лена. Мы не то чтобы дружили семьями, но часто общались – её муж, Сашка, работал в областном УВД и мы с ним хорошо друг друга знали.
Лена тогда решила вынести котам оставшуюся с вечера кашу и, как обычно, пошла на ту сторону дома, позвать их из подвала. Но коты уже выбрались оттуда сами. Точнее – выползли.
— Они, бедненькие, снег ели, так им плохо было. И… умирали – в который раз уже повторила мне Людмила.
Лена же и встретила Ваньку. Он, оказывается, тоже порой подкармливал котов, выкраивая порой десятку другую из их скудного бюджета на самую дешёвую рыбу. Другую часть которой, наверное, они варили в собственной кастрюле. Ванька и отнёс бережно тельца мучительно погибших котов к теплотрассе, устроив им там импровизированную могилку.
— Лена сказала, Черныш последним… умер… Он плакал, совсем как человек… Ну как же можно так с котами, ну они же живые! – разрыдалась Люда.
— А кто вызвал этих… нелюдей? Не знаешь? – супруга отрицательно помотала головой.
Я отвёл Люду на кухню, растворил в воде несколько капель валокордина и дал супруге. Включил чайник.
— Может, Лена что знает. Подожди пару минут, я сейчас.
Люда только молча посмотрела на меня своими большими, синими и полными боли и слёз глазами. Медленно кивнула, разрешая. Я метнулся в спальню, за одеждой.

Ну почему я в милиции, а не в армии служу? Первым желанием, если честно, было набрать побольше какой-нибудь взрывчатки и разнести ненавистное «Спецавтохозяйство» – а я уже вспомнил, что такими вещами занимаются именно они – к чертям собачьим. Глупым желанием, если честно. Люди ещё и много чем другим занимаются, полезным и нужным. Надеюсь, им самим такая работа вряд ли доставляет удовольствие, если, конечно, туда не набирают конченных садистов. Они, как какая-нибудь «скорая помощь», ну или, частично, и мы, горотдел – выезжают на вызовы. Такая у них должностная инструкция. Так что главный вопрос – кто, КТО сделал этот чёртов, ставший роковым звонок?!
К счастью, Елена была дома. Судя по красным глазам, поплакала она не меньше, чем моя Людмила. Сашка уехал куда-то за город, к родственникам. Встал он поэтому рано, и с утра ходил в гараж, чтобы проверить машину перед поездкой, завести и прогреть её. Водитель со стажем, в отличие от меня, Саша не боялся ездить по дорогам в любое время года.
— Сапова их вызвала, сука старая, Сашка всё слышал – огорошила меня Елена.
Оказалось, спускаясь по лестнице, муж Лены услышал, как Альбина Константиновна названивала куда-то по телефону. Благо, дверь у них в квартире не двойная, а со времён постройки дома сохранившаяся ещё, тонкая деревянная плита, кое-как обшитая дерматином.
— Да он чётко слышал, как она переспрашивала по телефону: «Спецавтохозяйство?», он потом сам мне это сказал, перед тем как в деревню уехал. Подумал ещё, говорит, неужели старик её помер? – поведала мне Лена.
Это не могло быть простым совпадением! Я рванулся из прихожей и поскакал вниз через ступеньки, с четвёртого этажа – на второй. Я сейчас просто вынесу эту их «тонкую плиту, обшитую дерматином»!
На площадке второго этажа меня уже ждала Люда, в сапожках и накинутом поверх халата тёплом пуховике.
— Руслан, стой, ты что собираешься делать?!
— Да у меня сейчас эта тварь сама снег жрать будет!!! – В ярости выкрикнул я и саданул ногой по двери. Люда буквально повисла у меня на плечах, пытаясь удержать. Сверху торопливо спускалась Елена.
— Давай-давай, ломай-ломай! – Раздался из-за двери противный голос старухи Альбины – Я уже тебе на работу звоню! Вылетишь оттуда, как миленький, майор, будешь тогда бутылки на свалках собирать!
— Руслан, она же действительно позвонит. Не делай этого, это же не по закону всё. Тебя же выгонят, милый – увещевала меня Люда. Сверху поддакнула Лена. Я шумно выдохнул, перестав пинать содрогающуюся хлипкую дверь жилища Саповых. А я ещё пожалел этих мразей, думал, может с сердцем плохо им. Есть ли у них оно вообще, сердце это самое?!
— Зато живых существ так убивать, это у нас по закону! – крикнул я в закрытую дверь – Ну если Бог есть, ты, тварь, за это тысячекратно заплатишь!
— «Бог, заплатишь»! Да что вы знаете?! – с истерическим надрывом в голосе завопила из-за двери паскудная старуха – Да у меня внук в аварию попал, ножки отнялись, ходить не может! А с ним и невестка, она ж почти как доченька мне родна-а-ая! – и старуха зарыдала в голос.
— Я тут спать не могу, нервы на пределе, а эти коты ваши орут, воют всю ночь! Я старая больная женщина, я сама чуть от приступа не умерла! – Причитала из-за двери Альбина Константиновна – ну убивайте меня, если вам бездомные коты эти так дороги! Убивайте!!! – и грохнула кулаком по двери изнутри.
— Ну раз сама просишь… – начал было я сквозь стиснутые зубы, но тут Люда вцепилась в мой локоть просто клещами.
— Да она сумасшедшая какая-то! – Прокомментировала Лена, выразительно покрутив пальцем у виска – Уводи своего Руську от греха подальше – посоветовала она моей супруге.
Людмила поволокла меня вниз, домой. Вернее, это я всё-таки позволил ей увлечь меня по лестнице, неохотно соглашаясь с её и Елены доводами. Так-то меня поди сдвинь.
Люда хлопотала над кофе, а я стоял в зале, уткнувшись лбом в холодное стекло, как ребёнок, забытый вечером в детском саду. Слёзы тихонько сползали по небритым щекам. Холод и боль. Как будто человек ушёл. Больше, чем человек, лучше, чем многие из людей – Друг. Без страха прыгнувший ради нас на раскалённые рельсы – а ведь, мог, наверное, просто выскользнуть из той реальности, маленький храбрый Страж. Ненадолго помог этот второй листик… Я повернулся к компьютерному столу, захваченный было сумасшедшей идеей – там, в удостоверении, лежит веточка с последним листком, чудесный дар ворона. Найти, откопать, приложить к тельцу волшебный лист!
«Не надо. Он уже ушёл, навстречу судьбе. Если сможешь, просто отпусти его и пожелай ему удачи в пути» – прозвучало в голове. Голос? Мои собственные мысли? Если честно, у меня не было в тот миг однозначного ответа на этот вопрос. Был лишь горькое осознание правоты этих слов. Да и веточка в нашем мире выглядела весьма прозаично, разве что не увядала никак.
Люда позвала меня пить кофе. С бутербродами. Впервые, наверное, за всю мою жизнь я осознал суть фразы «кусок в горло не лез». Честно, раньше никогда не испытывал подобное, даже в самые тяжёлые моменты не жалуясь на аппетит.
Сколько угодно можешь утешать меня, родная моя, но я – дурак. Кретин. Идиот клинический. Судьба дала мне шанс спасти Черныша, друга, а я прошёл мимо.
Я даже сделать-то толком ничего не могу. Я хуже чем кретин – я беспомощный кретин. Не штурмовать же теперь квартиру соседей? Кто мне поверит, КАКУЮ утрату на самом деле я понёс? Весь наш дом понёс. Запишут в сумасшедшие, да и только. Ну и с работы выпрут, конечно же, на радость этой старой паскудине.
Надо было бы позвонить Славику, но мы просто забрались с Людой с ногами на диван и весь день смотрели по Интернету старые добрые фильмы, потихоньку отходя от душевной боли.
Сказка кончилась. Зазеркалье разбилось на мелкие осколки, а Страна чудес превратилась в ядерную пустыню.  Ведь в сказках чеширские коты не умирают, разве что исчезают, оставляя в воздухе жизнеутверждающую улыбку.
Люда задремала, уткнувшись мне в плечо, а я осторожно утирал тихонько катящиеся по щекам слёзы. Прощай, Черныш! И пусть небо ровной дорогой ляжет тебе под лапки…

108. Вячеслав. Визит несостоявшегося поджигателя.

В воскресенье Руська заявился ко мне прямо с утра. Хорошо хоть позвонил перед этим – я успел более-менее прибраться в своём холостяцком «свинарнике», да промыть заспанные глаза.
Пока я вытирался и выходил из ванной, мама открыла двери. Руслан стоял на пороге, мрачнее тучи. В одной руке пакет, в другой – бутылка водки. Даже мама вскинула брови в немом удивлении, но тактично промолчала, уходя в свою комнату. Однако же, это ведь наш почти-не-пьющий Руся! Ироничный (и глупый) вопрос: «что празднуем?» умер на губах, не успев родиться. Мрачный Руслан с водкой в руке – это значит случилось что-то очень плохое. Совсем плохое что-то произошло.

Мы сидели на кухне и «добивали» бутылку беленькой под принесённые Руськой разносолы. Такие вот поминки по коту. Если где-то там, над головой, уже скачут ненасытные жруны – пусть их, приятного аппетита. Только и они пускай помянут славного, доброго Черныша. Руська прав, этот кот был получше многих из нас, человеков.
— Мы были такие прям самодовольные! – вещал мне быстро захмелевший Руська – как же, как же! Демону по рогам настучали, собак разогнали, ну просто четыре туза и джокер у нас на руках! А тут нате вам, на расслабоне, хреном маринованным по всей харе! Но эту Сапову, сучку, я всё равно изведу! – резко выкрикнул он – она своей смертью не подохнет, клянусь памятью Черныша!
— Тихо, тихо, успокойся. Лучшей памятью ему будет, если мы всё-таки НАШ узел развяжем. Самый главный который. Равно как и Василию сожжённому – осадил я Руськины порывы. Чёрт, а ведь у самого глаза на мокром месте, что называется.
Руслан кивнул хмельно, разливая остатки по стаканам.    
— Вот-вот, узлы эти, мать их! Не про эту ли потерю мне тогда баба Настя-то говорила?
— Вот сейчас подышим на балконе, кофе попьём, чтоб протрезветь слегка а потом и сходим к ней? – Предложил я
— «Доктор, а не вредно ли мне пить столько кофе?» – без тени улыбки процитировал Руся бородатый анекдот.
— Да, а если хочется что-то делать, я могу и из этого новость создать. Дескать, людей из дома такого-то по улице такой-то шокировало, как у нас решают проблему бродячих животных. Люди потрясены и возмущены до глубины души. Да ты представляешь, сколько откликов сразу будет?! – воодушевился я – Пошли к компьютеру, я прямо сейчас из дома её и накатаю! Как будто это ты наш «народный корреспондент» (мы как раз проводили акцию с таким названием), обратился ко мне, а я просто записал.
Руся задумчиво поскрёб затылок:
— Ну хотя бы так. Внимание привлечём. Черныша не вернуть уже этим, но других спасём. Ты ещё добавь, дескать граждане и потенциальные избиратели возмущены – принялся он давать советы.
— Сам напишешь, в первом комментарии – ответил я – сейчас и фотку подберу в Интернете подходящую, а ты ещё раз про Ваньку своего расскажи, как он на последние копейки рыбой с этими котами делился. Это людей ещё сильнее зацепит!
Руслан решительно пододвинул табурет к компьютерному столу и уселся около меня, хлопнул широкой ладонью по столу.
— А первым делом я в комментарии фамилию, имя и отчество этой старой суки Саповой укажу, телефон и адрес её!
— Укажешь, укажешь – примирительно ответил я – только, пожалуйста, не с моего компьютера. В силу моей работы, думаю, он и так «кое-где» на особом контроле стоит…
— Ненормальный я, Славка – выдал Руслан под аккомпанемент моего стрёкота по кнопкам клавиатуры. – Я ведь по Василию, по ЧЕЛОВЕКУ, кажется, так не убивался, как по коту. Псих я помешанный, правда?
— Ну для начала напомни себе о том, что для тебя, как и для меня, это был не просто кот. И вообще коты теперь не просто коты, после всего, что мы узнали – успокоил я друга – Плюс к тому, по Василию ты тоже скорбел, не надо уж себя так третировать, просто те воспоминания подзатёрлись уже, если можно так сказать. Опять же, жизнь бомжа, она вообще полна опасностей, долго не живут – закончил я спич.
— М-да, ты просто психотерапевт – улыбнулся впервые за это утро Руслан.
— На моей работе много кем быть приходиться. Да и на твоей тоже, чего скромничать – ответил я, не прерывая печатания.    

— Просто мечта сказочного Емели – прокомментировал я, добивая последние строчки заметки – вторая новость, что называется, не сходя с домашнего тёплого кресла. Ты уж прости, Руська, мне это невольное ёрничество.
— Да я и не реагирую особо – отмахнулся друг – было б из-за чего. Я на смерть Черныша всё ещё реагирую, а это… Вам, журналистам, хоть волосы на голове загорись, всё повод для репортажа, работа такая. Я никак не свыкнусь с мыслью, что Черныша больше нет, а уж циничные выгоды твои журналистские от этого, в сравнении с нашей потерей – мелочь в минусовой степени. Сон ещё этот кошмарный, с пустынею. Ведь и про доску как бы, но ты же ничего не видел подобного?
Я в который раз уже отрицательно помотал головой.
Руся уткнул лицо в ладони, глубоко вздохнул. Вдруг он вынырнул на мгновение из своего омута отчаяния и тихо проговорил, глядя куда-то мимо меня:
— Там ворота закрыты теперь. Я вчера пробовал…
Вот так новость! Пришлось мне в третий раз за сегодняшний день расчехлять весь свой журналистский арсенал, чтобы взять своеобразное интервью у собственного друга. Правда, эти новости были однозначно не для печати.
Оказалось, Руська вчера под вечер как бы пошёл в магазин, так он сказал своей благоверной, а сам рванул на автобус и к руинам школы. Мало того, он кроме топора ещё и спички прихватил, да бутыль с растворителем!
— И что же ты там жечь собирался, дай угадаю – как бы задумчиво протянул я – не соседку ли сверху свою?
Руся виновато уставился в пол.
— Угадал… – выдохнул он после короткой заминки – Мы ж читали с тобой, что эта самая Навь, она как бы не только прошедшее, но и будущее. Значит, события всякие там не только след оставляют, но и как бы это, проектируются, что ли.
Какой-то резон в его словах был. Если Навь – это ещё и область идей, проектов, того, что только придёт в наш тварный мир – почему бы этому самому грядущему действительно не проигрываться сначала на её тонком плане? Эдакой генеральной репетицией перед «премьерой» в нашей реальности.
Вот и решил Руська срежиссировать капитальный пожар в квартире заказчицы убийства подвальных котов. Подпалить в потусторонней реальности, дабы потом он материализовался в нашем мире. Вот только прыжок в окно ни к чему не привёл. Тупо приземлился на грязные полы заброшенной школы, прочихался от цементной пыли и…
—…и попробовал ещё раза два. Ну или три. Четыре. – Сознался Руслан – но вообще ничего! Закрылись ворота для нас после смерти Черныша. Совсем закрылись, хрен шинкованный!   
— Ну во-первых, как-то оно не в духе играющих на стороне «добра и света» – я многозначительно указал куда-то в потолок – с канистрой и спичками в тонкую реальность соваться. А во-вторых, ты бы хоть подумал сперва, поджигатель хренов, а как бы этот самый пожар отразился на твоей квартире, которая аккурат внизу, под тонким перекрытием?!
Руська остервенело поскрёб нос.
— Я так полагаю, есть у тебя и «в третьих», и «в четвёртых», как каре тузов в рукаве, да? – спросил он.
— Есть – спокойно согласился я. – Третье вытекает из первого. С дурными намерениями тебя могли просто не пропустить. Как с наркотой на таможне. Радуйся, как говорится, что ещё и руки не заломали дюжие полицейские с собаками. От собачек наших знакомых, кстати, ты тоже канистрой отбиваться собирался?
Руська только невесело хмыкнул в ответ на мои остроты.
— В четвёртых же, мы всегда вдвоём ходили, штрейкбрехер ты чёртов! – Сказал, как припечатал я – а ты в одиночку в этот раз собрался?! Это ж всё равно, что сало в одного под одеялом жрать, в большом коллективе.
— А в пятых, пока не сходим и не проверим, всё это останется теоретизированием да лязганьем языком – упрямо не пожелал примерять на себя роль кающегося грешника мой друг. – А это только в некоторых древнейших профессиях хорошо – не удержался он напоследок от мелкой шпильки.
Вот не любит друг Руслан критики в свой адрес. Впрочем, как будто я от неё млею и таю, если уж совсем начистоту.
 
— А что за вторая новость? – резко поменял вдруг Руслан течение разговора – Ведь неслучайно всё вокруг нас происходит, уверен я. Давай, рассказывай.
Лично я, вообще-то, так не считал, но слова Руськи повернули собственные мысли под неожиданным углом. Под этим самым углом я и начал излагать историю малолетней самоубийцы из последнего подъезда.
К концу рассказа Руська стал раскачиваться, обхватив руками широкие плечи. Покачавшись так, он выдал сразу же, как только я умолк:
— Около меня котов потравили, около тебя девчонка в окно сиганула. Скажешь, в огороде бузина? Но мы-то с тобой уже понимаем, что в мире, стоящем на тоненьком льду над бездной Нави, даже случайности – неслучайны.
Окончательно протрезвевший Руслан решительно встал:
— Пошли, покажешь мне, куда и откуда она прыгала.
Я только и успел дать компьютеру команду на выключение – сорвавшийся с места в карьер Руслан к тому времени уже решительно застёгивал в коридоре второй ботинок.
 
 109. Руслан. Осмотр места происшествия.

Единственная в городе девятиэтажка построена как бы буквой «гэ» – три подъезда на ножке и ещё один – на загогулине гигантской литеры. Выбросившаяся из окна девица проживала как раз в четвёртом. Благо ещё, что окно выходило на двор, а то приземлилась бы на козырёк магазина, а туда пойди попади. Хотя какое, к хрену пророщенному, «благо»?! Пусть и нет у меня от такой работы особого сочувствия к самоубийцам, лемминги вон тоже стадами топятся – ну как и с людьми Природа так от лишнего, «мусорного» генофонда чистится? Но ведь совсем девчонка же, чтоб ей!
На «месте приземления», конечно же, побывали уже и медики, и мои матерящиеся коллеги, и просто досужие зеваки – снег справа от подъезда был уже изрядно вытоптан разноразмерной обувью. Если где-то и была алая кровь на белом снегу, как романтично сказал бы поэт, то всю её давно и основательно в этот самый снег втоптали.
— У вас профессиональный интерес, товарищ майор, или как? – пробурчал за спиной Славик, шурша застёжками-молниями на своей зимней куртке.
— И профессиональный, и профессиоральный – огрызнулся я. – Ты уже небось тоже тут отметился?
— Ну было дело – не стал отрицать Славка – пара снимков для статьи. Но уже без пострадавшей! – поспешно добавил он.
— «Пострадавшей» – неодобрительно цокнул я – это родные и близкие её теперь «пострадавшие», а она – просравшая. Всю свою юную жизнь, да псу под хвост.
— Фи, как цинично, товарищ милиционер – покачал головой Слава, опускаясь на корточки рядом со мной. – Чего ты-то найти хочешь, после того, как тут целый табун прошёлся?
— Не цинично, а объективно – парировал я – насмотрелся я на работе на этих долбанных «леммингов», и на слёзы родственников ихних безутешные. Что ищу? «Моих грибов никто не соберёт!» – так моя бабушка соседям говорила, когда в лес уже часу в десятом выходила. И всегда с полными вёдрами возвращалась, между прочим.
Я продолжал методично рыхлить снег. Чёрт побери, а кровь действительно не попадается! Я снял перчатки, став просеивать мокрую белую кашицу сразу начавшими мёрзнуть пальцами.
— Там мамаша – сектантка конченная – сообщил мне Славик, распрямляясь – ей ещё и в радость, чего доброго. Раньше доча померла – меньше нагрешила. Быстрее в этом их «новом мире» встретятся, райский нектар серебряными ложечками кушать.
— И он ещё меня в циничности обвинял! –  театрально воздел я руки к небу. Заодно и подальше от мерзко-холодного снежка, впрочем. Но что-то толкало продолжать поиски. – Какой там может быть рай, для самоубийцы-то?
— Грибы, кстати, под снегом не водятся – попытался пошутить Славик – если тебе грибочков захотелось, то проще в магазин сходить. Да что ты ищешь всё-таки, скажи уже! -  Славка нетерпеливо топнул ногой, прям как конь на старте.
— Сам не знаю – честно признался я – но будто знаю: надо тут поискать, и всё тут! Как будто волну поймал откуда-то.
Славка сразу как-то уважительно замолчал, снова с интересом присел рядом. В этот самый момент мои пальцы наткнулись на металлический кругляш, подушечку указательного кольнула невидимая из-под снега иголочка.
— Твою мать! То есть, нашёл! – сообщил я, извлекая на свет божий круглый значок. Открытая застёжка-иголка и уколола предательски перед этим мой бедный, подмёрзший в снегу палец. Ладно, не беда – могло ведь там и стекло оказаться или лезвие какое.
Я перевернул белый кругляш лицевой стороной, и мы  со Славкой оцепенели, чуть не плюхнувшись пятыми точками прямо на холодный мокрый снег. Значок явно принадлежал когда-то любителю аниме, об этом легко можно было догадаться по изображённому на нём – многолапому и полосатому «котобусу» из одного известного японского мультика…
 
110. Вячеслав. Что бабушка для двоих сказала.

Руська машинально счищал со значка снег наземь, а такое ощущение, что мне за шиворот ссып;л. Кажется, и сам сыщик-копатель сейчас, что называется, холод по венам ловил.
— Кристиной, говоришь, звали её? – сдавленно вымолвил Руська – аниме любила? Ох ты ж, хрен шинкованный! Вряд ли в нашем маленьком Мухосранске много любителей аниме и вообще этого мульта. Она это тогда напредставляла нам котобус спасительный, к бабке не ходи! Вот и поплатилась, получается…
Я потопал по снегу, похлопал руками – не столько согреваясь даже, сколько собираясь с мыслями. Хотя что их собирать – они и до Руськиных умозаключений были в том же самом направлении. Шарахнул неведомый Серый владыка дуплетом, это только в поговорке за двумя зайцами гоняться смысла нет. Вот они мы оба, «зайчики», охреневшие и оторопевшие. Будто шли по площади, а из ближайшей «высотки» выстрелил под ноги затаившийся снайпер. То ли сперва пристреливался, то ли поразвлечься для начала решил, на нервах будущих жертв поиграть в своё удовольствие. А жертвы, обмирающие от ужаса посреди открытого пространства, теперь ну очень остро ощутили, что они всего лишь пара мишеней на холодном ветру. Уязвимых до безобразия. И кто знает, в какое мгновение вырвется из ствола следующая пуля, чтобы через биение сердца уже разорваться у тебя в груди. Ну или разворотить висок, позволяя пораскинуть напоследок мозгами, как в бородатом анекдоте про советского разведчика.
— Пристрелялись по нам с тобой, дружище – пролепетал я, продолжая пялиться на весёлую картинку значка.
— Скорее уж, мины под корпус закрепили, с часовым механизмом – сразу принял мои военно-полевые аналогии Руслан. – Вопрос только, когда и где оно рванёт?
— Не-а! – Упрямо помотал я головой – мы для всех этих серых вы****ков потусторонних не таким простым орешком оказаться должны! Не зря же нас призвали, что называется. Вопрос по-другому ставить нужно. ЧТО и КАК сделать, чтобы эти самые «мины» вообще не взорвались.
— Вот это по-нашему! – преувеличенно бодро согласился Руслан – какие будут идеи на этот счёт?
— Ну ты тут выразился только что, красного словца ради, мол, к бабке не ходи. Но, думаю, как раз туда нам сейчас и надо. Потому как больше я и не знаю, с кем посоветоваться. Ну а потом – в рейд, чтоб самому «минёру» заряд хороший под хвост засунуть!
Я быстренько прокатился в лифте наверх, рассовал по карманам деньги, ключи, мобильник. Прихватил опустевший пакет – пусть хоть на этом сэкономит товарищ госслужащий, сейчас ведь непременно сначала в магазин рванёт, тут уж точно ни к какой бабке ходить не надо. До нашей общей знакомой от моего дом было каких-то две остановки. И – три-четыре супермаркета, спасибо реалиям новой капиталистической России. Так что к бабушке мы заявились уже основательно нагруженные всякой снедью.

Баба Настя открыла после первого же стука в дверь, словно ждала. Хотя кто их знает, этих ведуний да ясновидящих? Может и ждала.
— Совсем вы меня, внучки, балуете – всплеснула она сухонькими руками – я жо всё-таки спенсию получаю, не тунеядствовала жо всю жисть свою! Я жо и сама чего зъисть купить м;жу, коли зах;чу.
— На твою «спенсию» только мешок бы купить, да кирпичи – пробурчал Руська – на шею всё это кой кому из правителей наших, да в море поглубже.
— На надо говорить такого, внучек – покачала головой баба Настя – кто там шо недоброго творит, за то они и без тебя рассчитаются. Ты лучше думай, как чего доброго сделать.
— Так вот делаю – улыбнулся Руська, сразу перейдя в добродушное состояние, как у него всегда легко это получалось – а ты ворчишь, мол совсем избаловали.
Бабушка тоже улыбнулась в ответ:
— Да где ж я ворчу-то, внучки? Соседи вон небось бурчат, совсем богатой бабка стала. Я жо столько и не зъим, скольки вы приносите. Я вон деток угощаю, где и супчик им сварю. Мамка с батькой там совсем эти, наркоматы, як вы их кличете.
— Наркоманы – машинально поправил я. Видимо, название народных комиссариатов крепко засело у бабы Насти в голове, со времён её комсомольской юности, а вот ставшее привычным в нынешней России словечко так и не освоила. Всем бы нам неведения такого, от больших до самых юных.
— Ну пусть наркоманы – легко согласилась баба Настя – как живые мертвецы они ужо, а деток-то жалко. Детки у них хорошие, глаза чистые такие. Так что я вашими гостинцами с ними и делюсь, тож добро делаю, хоть и малое.
Баба Настя хлопотала над чайником, Руська сосредоточенно потрошил пакет с печеньем, стараясь и наполнить старенькую вазочку, и при этом не усыпать скатерть крошками. Получалось, между нами говоря, не очень.

Чай выпит, печенье попробовано, теперь можно и к беседе перейти. Всё как в старой сказке про добрых молодцев.
— Бабушка, не узнала чего нового про пузырёк-то мой? – Задал первый вопрос Руслан.
Баба Настя отрицательно покачала головой:
— Нема пока. Темно пока про него, если увидеть чего стараюсь. Хотя кое-чего и сведала, то может и к бутылёчку твоему как-то относится.
Мы как по команде сложили руки на столе, словно примерные ученики на первой парте. 
— Гадость великая у свет наш выползет скоро… – начала бабушка.
Руська осторожно кашлянул. Баба Настя подняла сухонькую ладонь, призывая друга помолчать.
— Вы тоже с кое-кем встретились, ведаю про то. Но это не он. Это нечто другое, но тоже гадкое и паскудное.
— Ведаешь о том, как мы с демоном сражались?! – прервал-таки молчание неугомонный Руслан.
— Поздней о том – покачала головой баба Настя – дослушайте же. Придёт скоро така пакостища, рядом с которой и ворог ваш может невинным дитятей скажется. Как-то злыдень этот связан с тем, шо всё это началось, на нём же всё и закончится. Вот и всё, шо мне поведали да загадали вам слово в слово передать.
И баба Настя в свой черёд сложила руки на столе.
— Но при этом это не Серый владыка – задумчиво пробормотал я – опять загадки, чтоб им!
— Почему опять, внучек? – Просто спросила баба Настя, поглядев на меня своими почти бесцветными глазами – я ж хуч и ведаю, что очень много вам интересного, а то и страшного совсем повстречалось, но меня ж рядом с вами не было.
Тут только до нас с Руськой дошло, что вообще-то мы обо всех наших приключениях-злоключениях хозяйке квартиры ещё ни словечком не поведали. Перебивая другу друга, словно соревнуясь в конкурсе «кто лучше выговориться», мы стали рассказывать бабушке историю последних дней.
Баба Настя слушала наш сбивчивый рассказ очень внимательно, порой всплёскивала руками, бормоча что-то вроде: «о, божечки!», но меня не покидало ощущение, что при всей такой вот «простонародной» реакции бабуля наша вовсе не была такой… потрясённой и растерянной, что ли.
— Ведаю и я про чекиста того мордатого – выдохнула она, когда Руська рассказывал про адский поезд – его взаправду медведь зъил, но той сучце и такой страшной смерци мало буде – и утёрла слезу с морщинистой щеки уголком платка.
Когда же я, сменив друга, начал рассказывать про материализовавшегося из паровозного дыма демона, баба Настя тихонько встала из-за стола и, сделав мне знак продолжать рассказ, стала тихонько что-то искать в висящем на стене стареньком шкафчике. 
— От оно ж як – вполголоса пробормотала старушка, не прекращая своих поисков – кали Вежы гэта тычицца…
Я осёкся, увидев, что Руська весь прямо-таки насторожился, словно охотничья собака, почуявшая дичь.
— Анастасия Тихоновна, – подчёркнуто официально обратился к хозяйке квартиры товарищ майор – а я ведь говорил, что у самого бабушка с Полесья родом была. Худо-бедно помню ведь слова-то белорусские. Что там, насчёт Башни-то?
— «Вежа», это по-белорусски «башня» – пояснил он мне.

111. Руслан. Образы из Иномирья.

Вот так с сюрпризом бабушка оказалась, что называется! Я аж в статую превратился, когда, с запозданием, смысл слов ей сказанных дошёл.
Достала баба Настя какой-то узелок из шкафа, а сама в него так и вцепилась пергаментно-жёлтыми пальцами своими, что ястреб в добычу, мешочек из белой ткани так и комкает. И взглядом меня буравит тоже каким-то, ястребиным. Вроде минуту назад глаза её были типичными такими, старческими, водянисто-бесцветными, а теперь в них синева неба знойного июльского, так и обжигает! Не бабуля, кое-как от пенсии до пенсии жизнь влачащая – валькирия в отставке, да и только.
— Коли не важко тебе, поведай сперва, внучек, шо тебе самому про Вежу ту ведомо. Будь ласка – негромко, но твёрдо попросила меня баба Настя.
Чего тут скрытничать было? Поведал я о сне том, «египетском», когда Василий к нам на корабле выплывал. В прошлые визиты как-то всё мы этот сон со Славкой проскакивали. Ну и про образ башни мироздания, что мне уже на грани яви и дремоты привиделся.
Баба Настя только головой покачала.
— Эх, внучки. Ну шо б вам ранее бабке о том не поведать?
Как будто она о том нас когда спрашивала!
Бабуля парой ловких движений развязала узелок, зажала его в руке, другой махнула нам – за мной, дескать, следуйте.
— Вот тебе и баба Яга, существо хтоническое – улучив момент прошептал мне на ухо Славка.
В единственной комнатке обнаружились самые настоящие домотканые половички, вытянувшиеся на давно некрашеных половицах. Длинные такие, полосатые, небось когда-то ещё в избе-мазанке на полу лежали, в далёком Полесье. У стены примостилась кровать-сетка с основательно облупившимися решётчатыми спинками, у противоположной – два тёмно-зелёных деревянных табурета и небольшой стол, рядом с ними, в углу, слегка привалилась к стене покосившаяся этажерка с кипами газет и несколькими книгами. Белёные стены украшали лишь старенькие часы-ходики, да дешёвый ковёр невесть какой эпохи, когда в моде были такие вот стилизации под гобелены. Гуси-лебеди уносили куда-то за леса и горы неосторожного Иванушку, а не уследившая за младшим братом сестрица лишь в отчаянии протягивала руки вслед, безуспешно пытаясь догнать вставшую на крыло стаю.
«Ну точно баба Яга,»  – усмехнулся я – «а это типа фото из семейного альбома. Времён минувших и славных».
Славка недоумённо покосился на меня, снова на гобелен, кажется, уловил ход моих мыслей и тоже тихонечко фыркнул.
 Баба Настя, не заметив наших смешков, или не подав виду, что услышала, прошла в угол комнаты, к ещё одному предмету обстановки – маленькому чёрно-белому телевизору на рассохшейся тумбочке времён царя Гороха. Сам телевизор, впрочем, был не сильно моложе своего накрытого вышитой салфеткой пьедестала.
Хозяйка квартиры включила сразу монотонно загудевший стабилизатор и защёлкала тумблером, пролистывая каналы. Бог ты мой, я уже и забыл о таком вот способе переключения телевизионной картинки, у нас подобный «ящик» был только в самом моём раннем детстве. Славик, небось, и не застал такое «чудо техники».
Наконец баба Настя, кажется, прекратила поиск нужного канала. На сером квадратике экрана подёргивались мохнатые неровные чёрточки помех. Белый шум незанятой телевизионной частоты. У нас, в маленьком Тихом, сейчас вещает каналов так девять-десять, но не уверен, что этот старенький ТВ обеспечивает уверенный приём их всех. Мы что же, передачу какую-то смотреть собрались?
— Вот и добре, незанятый – прокомментировала баба Настя. Так, ещё интереснее.
— Присаживайтесь, внучки – указала она на табуреты – сказала б ещё: и не дивитесь ничему, да вы и так ужо столько побачили, шо вас бабкиным колдовством не спужаешь. 
Мы послушно приземлились на табуретки. Баба Настя, хотя нет – Анастасия Тихоновна, вежливо и уважительно –  извлекла наконец из узелка на свет его загадочное содержимое. Содержимое оказалось похоже на потемневшую от времени массивную медную брошь. Посередине блеснул небесной голубизной огранённый камень, напомнив о недавних чудесных изменениях цвета глаз хозяйки квартиры. Да это же никак самый настоящий сапфир! Вот тебе и бедствующая старушка! Неужели реликвию какую сохранила от предков, сберегла до наших времён?
На экране был один лишь «белый шум» – частая рябь раздражающе шипящих и потрескивающих помех. Видимо, заметив моё раздражение по этому поводу, баба Настя поспешно вывернула ручку громкости, совсем убирая звук.
— Вам там всё равно не слухать, а глядеть треба буде – прокомментировала она.
Хозяйка квартиры меж тем расплела тёмную цепь – ага, это всё-таки не брошь, а внушительных размеров медальон – и начала раскачивать массивный диск, скомандовав нам смотреть прямо на мерцающий синий камень. Гипноз?
Монотонный ритм медальона на цепочке успокаивал, убаюкивал. Мы следили глазами за волнообразными движениями. Но что это?! Показалось мне или нет, что боковым зрением я уловил в экране какие-то изменения? Я послушно следил за медальоном, сфокусировав взгляд на камне, расположенный далее телевизор был нечёток и расплывчат, но, кажется, там появились какие-то сюрреалистические, «текучие» рисунки. Цветные, чёрт бы их подрал!
Вот тебе и зеркальце волшебное, тарелочка с яблочком наливным! Впрочем… Волны. Волны, хрена им нечищеного в глубину! Они же нематериальны и вездесущи, эти бестелесные странники по уровням мироздания. Зачем, как принято говорить, «париться» с какими-то там яблочками-тарелочками, если тарелка спутниковая способна уловить сигналы с любой точки земли, получив их с висящего в космической бездне спутника? Правда, это всё равно не объясняет происходящего, тут без старушки-магии тоже, похоже, не обойдётся. Но хотя бы позволяет нащупать логическое истолкование всему этому, без чего мой неугомонный мозг сегодня просто спать не лёг бы!
Баба Настя резко убрала медальон. Так же резко на экране непонятная мешанина сменилась различимым и узнаваемым изображением. Заворожённый чёткостью  картинки, я даже не сразу сообразил, что она тоже была яркой и цветной, это на старенькой-то «Весне»!
Мы словно переключились на исторический фильм, что-то про времена мрачного Средневековья. Какая-то деревенька с убогими приземистыми лачугами, вытоптанный пятачок среди домов, в дождливые дни явно превращающийся в одну сплошную грязную лужу – местный аналог площади. В настоящий момент эта самая площадь была заполнена народом, видимо, собралось всё население этой самой деревеньки.
Не требовалось особо вглядываться в демонстрируемые нам кадры, чтобы понять, какое событие послужило поводом для этого всенародного схода – к высокому ошкуренному столбу в центре деревенской площади пара дюжих мужиков как раз заканчивала привязывать юную девушку в одной сорочке. Один из палачей, широкоплечий мужлан в латанной-перелатанной рубахе, с каким-то садистским удовольствием резким движением туго затянул верёвочную петлю на руках несчастной. Та лишь вяло дёрнулась в ответ, измученная и избитая, она с трудом реагировала на происходящее. Но даже через синяки и рубцы, густо покрывавшие обнажённые руки и узкое лицо, частично укрытое растрёпанными волосами цвета золотистой пшеницы, лично мне было хорошо заметно, что девушка была не просто хороша собой – настоящая красавица. Изрядно перепачканными в грязи босыми ступнями будущая жертва аутодафе опиралась на внушительных размеров поленницу, сложенную вокруг столба.
— Никак ведьму жечь собрались – вполголоса прокомментировал Славка, дав этим мне понять, что созерцает то же самое «историческое кино» – баба Настя, это из какого ж века мы картинку поймали?
— Я всё равно ничего не бачу, внучки – отозвалась та – это ж для вас, а не для меня кажут. Глядите пока, а потом уж бабке всё перескажете.
На экране тем временем появился ещё один участник событий. Высокий плечистый парень в кожаной безрукавке, возможно, подмастерье кузнеца, а может уже и сам кузнец, несмотря на юный возраст. Второй из привязывавших жертву, полный пожилой мужчина в широком берете и довольно дорогими, по сравнению с остальными собравшимися, одеждами, решительно протянул юноше длинный факел. В свете пламени тускло блеснула массивная медная цепь на груди  подававшего, частично скрытая под широкой седой бородой. Знак власти над этим поселением?
Подмастерье со второй попытки взял-таки факел в свою могучую руку. Было заметно, что парню очень даже не по себе, как будто его чем-то опоили перед грядущим сожжением. Впрочем, может и опоили, с них станется, с этих дикарей средневековых.
Нам снова показали девушку, она медленно приподняла голову, дунула на пряди, закрывающие глаза. ГЛАЗА! Тут я понял, что транслируемая нам «картинка» вовсе не из Средневековья. Разве что из подобной ему эпохи, но только из какого-то другого мира, иного измерения. Не бывает у людей таких огромных, широко распахнутых глаз. «Как у героев всё тех же японских мультфильмов» - подумалось мне в тот миг. Может, просто девушка – какая-то уродина, генетическая аномалия? Я пригляделся повнимательнее. Нет, у остальных участников кошмарного действа общим отличительном признаком просматривалась такая же вот большеглазость. Как я сразу этого не заметил?
— Что ещё за эльфы глазастые? – недоумённо произнёс Славка, видимо, сделавший то же самое открытие.
— Скорее уж гоблины, судя по их гадским намерениям – не отрываясь от экрана ответил я.
Парень в безрукавке тем временем сделал несколько неверных шагов в сторону места казни. Факел ощутимо дрожал в его мускулистой руке, по щекам парня обильно стекали слёзы, оранжевое пламя играло на дорожках яркими бликами, перечёркивая щёки двумя яркими вертикальными полосами. Губы парня шевелились, что-то бормоча. Одну и то же, повторяющуюся фразу. Не зная ни слова на языке этого неведомого мира, я тем не менее был уверен, что он говорил что-то вроде: «прости, прости!».
Парень затравленно оглянулся на старосту деревни, тот лишь мрачно кивнул и как бы подтолкнул его рукой.
— Просто мелодрама из исторического фильма. Шаблонного такого кино про жуткие времена инквизиции. – цинично заметил Славик. Чтоб тебя, журналист до мозга костей! Многое в нашей жизни, дружок, шаблонно, повторно и избито, как старый затасканный сюжет. Вот только участникам его, ощущающим всё происходящее на собственной шкуре, как-то от этого ни капельки не легче.
И тут мы увидели еще одного участника действия, доселе остававшегося в тени. Фигура в чёрном балахоне с капюшоном сразу же показалась мне смутно знакомой. Отблески яростно взметнувшегося вверх пламени костра выхватили из тьмы нижнюю часть лица. Человек в балахоне сделал шаг вперёд, капюшон поднялся ещё выше и последние остатки сомнений улетучились. Это был наш старый знакомец, демон-из-паровозного-дыма, с которым мы сражались тогда на раскалённых рельсах, вместе с покойным ныне Чернышом.
Славка ошарашено уставился на меня:
— Это же этот, Егоров папаша, демон тот из адского поезда! – Возбуждённо прокомментировал он.   
— Вижу! – Отмахнулся я – давай досмотрим. Теперь я однозначно уверен, что эту картинку нам с тобой неслучайно транслируют.
— Да у нас в последнее время вообще всё в жизни неслучайное – выдохнул Славка и опять повернулся к экрану.
Теперь мы могли очень хорошо рассмотреть лицо человека-демона. Всё такое же по-женски мягкое, в обрамлении пепельно-серых локонов и большими тёмными глазами-омутами. Большими, но вовсе не такими, как у остальных обитателей этого мира, вполне человеческими, если можно так сказать применительно к этому существу.
Полные губы на гладком юном лице были слегка приоткрыты, влажный язык то и дело нервно облизывал их. Человек-демон явно пребывал в сильнейшем возбуждении, как подросток, смотрящий тайком от родителей в своей комнате жёсткое порно. Его изящные ладони с длинными пальцами пианиста не останавливались ни на секунду, нервно потирая друг друга и постоянно переплетаясь в новых и новых комбинациях. Он тоже бормотал какое-то повторяющееся слово. Словно откуда-то из иных измерений пришло знание о том, что бормотал наш старый знакомец: «хорошо, хорошо!»
Яростное пламя рывком прильнуло к высокой груди жертвы, словно в каком-то извращённом пароксизме страсти. Ярким факелом вспыхнули её длинные волосы. В толпе кто-то вскинул руки, кто-то начал торжествующе тыкать пальцем в сторону жертвы. Селяне явно входили в раж, захваченные жутким зрелищем, кажется, они начали что-то скандировать хором – звука у картинки по-прежнему не было. Во охватившем их всеобщем безумии не участвовал только несчастный кузнец, так и замерший с понуро опущенным плечами и длинным факелом в одной руке, опущенным в грязь и давно уже в ней погасшим.
Девушка запрокинула голову к небу, потом перевела яростный взгляд синих глаз на толпу и что-то закричала. Человек в балахоне так и подался вперёд, потирая руки с удвоенной скоростью и буквально весь содрогаясь в радостном предвкушении и продолжая бормотать «хорошо!».
— Извращенец чёртов, правильно ты про него тогда стишки те читал – с отвращением бросил Славик.
Но инфернальный гость, как оказалось, ожидал вовсе не обращения девушки в груду углей. Вот он выпрямился, вскинув руки и резко хлопнул в ладоши.
Дальше началось что-то совсем фантастическое. Костёр, пожирающий ведьму, словно взорвался! Из бушующего пламени во все стороны брызнули длинные тонкие огненные струи. О, нет, это были змеи из огня. Эти двоюродные родственники мифических саламандр налетели на замолкшую и оторопевшую толпу селян, как коршуны на цыплят! Огненные змеи резкими бросками, словно копья, брошенные невидимой рукой, вонзались в раскрытые в немом ужасе рты, широко распахнутые глаза. Настигали пытающихся убежать с площади и ввинчивались им… В общем, находили у повернувшихся к ним спиной ещё одно естественное отверстие.
Принявшие в себя огненных паразитов люди начинали истошно орать от боли, колотить себя руками по животу, груди, голове, кататься по земле в диких корчах. Глаза жертв жутко светились изнутри мигающими отсветами оранжевого пламени, почти как недавние слёзы на щеках юного кузнеца.
Терзаемые адскими болями люди каким-то странным образом словно выгорали изнутри, вдруг прекращая биться в агонии и превращаясь в пепельно-тёмные фигуры с пустыми глазницами и распахнутыми в беззвучном крике чёрными провалами обгоревших ртов. Словно вылепленные из пепла манекены замершие в самых причудливых позах. Одним из последних змеи атаковали парня-кузнеца, продолжавшего стоять недалеко от костра с понуро опущенной головой, безучастного ко всему. Огненная змейка молниеносно метнулась ему в рот и через несколько мгновений задёргавшийся от боли кузнец стал ещё одним пепельным манекеном. Вот только глаза на его тёмном лице остались живыми! Полные боли и муки они смотрели и смотрели на укрытую уже пламенем девушку.
Посреди всего этого безумия заливался истерическим хохотом наш старый знакомец, утирая слёзы от смеха.
— Вот урод же! Хотя и этих не жалко, уроды не меньшие – сквозь стиснутые зубы прокомментировал я. Славка неразборчиво гукнул, соглашаясь.
Через несколько минут всё было кончено. Огненные твари, доселе не трогавшие человека-демона, стали стекаться к нему, сплетаясь в подобие змеиной свадьбы. Они словно бы растворялись друг в друге, и вот уже перед фигурой в балахоне замер один исполинский змей цвета багрового пламени, покачивающийся на свёрнутом в кольцо хвосте.
От гигантской рептилии, по идее, должен был исходить неслабый такой жар, но человек-демон ничем не показывал, что хоть малость ощущает нечто подобное. Он невозмутимо протянул к чудищу голую ладонь и пощекотал змею подбородок, как будто приласкал домашнего питомца. Змей содрогнулся всем телом, человек-демон требовательно выставил ладони, сложенные чашей. По змею снова прошла судорога и он начал… блевать, извергаясь прямо в подставленные ладони.
При этом сам змей явно начал уменьшаться в размерах, словно бы сдуваясь, как надувная игрушка с открытым клапаном.
Человек-демон не отшатнулся и не поморщился, принимая в голые ладони изрыгаемое огненным змеем. «Как оно там всё помещается-то?» – подумал я. Как-то помещалось – на землю ещё не пролилось ни капли.
От змея, похоже, осталась одна оболочка. Миг – и она рассыпалась яркими искрами, гаснущими на лету. Человек-демон медленно поднял сложенные ладони к лицу, во всех движениях его чувствовалось нескрываемое торжество. На руках адского монаха теперь покоилась каменная голова. Присмотревшись, я различил в чертах лица её черты лица сожжённой девушки. Широко распахнутые глаза, приоткрытый рот, непокорный локон, прилипший ко лбу – неведомый адский скульптор в облике змея сумел передать мельчайшие подробности. Вот только красивой она мне больше не казалась – теперь это было лицо злой и крайне порочной женщины, застывшее в гримасе обжигающей ненависти.
Человек-демон повернулся к испепелённому кузнецу, тот лишь бессильно вращал глазами, созерцая страшное зрелище. Существо в чёрном балахоне поднесло каменную голову к своему лицу, вытянуло губы трубочкой и запечатлело на приоткрытых губах долгий страстный поцелуй. Затем человек-демон отшвырнул посмертный дар змея в сторону того, кто ещё недавно был кузнецом. Каменная голова подкатилась к ногам сгоревшего парня и замерла там, уставившись в небо незрячими глазами.
Человек демон снова начал бить в ладоши, теперь в этих движениях угадывался какой-то размеренный музыкальный ритм. Повинуясь этой команде пепельные манекены вдруг словно ожили, собираясь в подобие хоровода вокруг лежащей в грязи каменной головы и остающегося неподвижным сгоревшего кузнеца. Человек-демон всё убыстрял темп хлопков и вот фигуры, положив друг другу руки на плечи, стали отплясывать какое-то жуткое подобие танца, ускоряя витки  хоровода живых мертвецов.   
Что-то было в этом смутно знакомое. В этом всё ускоряющемся и ускоряющемся вращении, когда движущиеся фигуры уже неразличимы, превращаясь в подобие колышущейся стены, скрывающей от посторонних глаз находящееся внутри.
Человек-демон торжествующе пританцовывал, отбивая ритм адской тарантеллы. И вдруг что-то резко взметнулось из середины дрожащего круга и ушло в зенит. Кажется, это была каменная голова, ставшая вдруг подобием какого-то неправильного метеорита, низринувшегося с земли – обратно в небо. Яркая точка пронзила чернеющий небосвод, тот странно вздрогнул, от места контакта с каменной головой во все стороны пробежал круговые волны, будто это было не небо, а поверхность тёмного пруда, залитого густым, непроглядным мазутом.
В тот же миг хоровод сгоревших мертвецов рассыпался в прах, осталась лишь неподвижная фигура кузнеца. Человек-демон подошёл к несчастному, в котором ещё теплилось странное подобие жизни, приблизил своё лицо к лицу несчастного и опять вытянул губы трубочкой. Тот, кто ещё недавно был кузнецом, мог только бессильно смотреть на мучителя полными ужаса глазами.
— Вот точно ты угадал – нервно хохотнул Славик – пидор инфернальный этот папочка Егоров!
Но человек-демон не собирался целовать фигуру из пепла – он просто подул и тот, кто ещё недавно был кузнецом, осел наземь облаком невесомого праха. Поверх тёмно-серой кучки, подобно двум драгоценным камням, жутко поблёскивали два больших круглых глаза – всё, что осталось от несчастного влюблённого, своими руками обрёкшего любимую на мучительную смерть. Невероятно, но глаза эти оставались живыми!
Существо в чёрном балахоне нагнулось, поднимая жуткие драгоценности с усыпанной прахом грязи деревенской площади. Человек-демон дёрнул верёвку поясного кошеля и быстрым движением ссыпал туда глаза несчастного, резко затянул узел и зашагал прочь, в сторону темнеющей в ночи высокой стены леса. На миг обернулся, поглядев на опустевшее место казни, и ещё раз хлопнул в ладоши. Из дотлевающего костра снова брызнули во все стороны пламенные струи, но на этот раз они не были похожи на змей – просто сильно вытянутые языки огня.
Мгновение – и дома в опустевшей деревне стали заниматься ярким, багровым пламенем. Широко улыбнувшись, человек-демон издевательски поклонился горящему поселению и, развернувшись, решительно зашагал в лес.
Он не оборачивался, потому не мог видеть, как из огненного ада пулей вылетела маленькая четвероногая  фигурка. Кот с торчавшим дыбом распушённым хвостом. Наверное, единственный выживший обитатель деревни, спасающийся бегством от смертоносного пожарища. Кот добежал до росшего недалеко от окраины поселения могучего раскидистого дерева, похожего на исполинскую искривлённую сосну и метнулся вверх по её стволу. Припав к ветке, кот какое-то время смотрел на пожар – отблески пламени отплясывали в его круглых глазах. Затем кот развернулся в сторону леса. Лишь две искры глаз были едва различимы на тёмном силуэте животного, но я просто физически ощутил исходящую от него ненависть. Кот внимательно смотрел вслед уходящему человеку в балахоне.
Невесть откуда на ночном небе этого мира появилась полная луна. Наверное, «мазутный» небосвод был на самом деле плотным покрывалом низко висящих туч. Но волны, пошедшие по ним! Из чего же, из чего же, из чего же сделаны все эти тучки?!
Лунный свет выхватил из мрака чешуйчатую кору соснового ствола, чёрную шёрстку кота, узкий белый «галстук» на мохнатой груди зверька.
— Черныш! – выдохнул я и… заплакал.
Баба Настя неожиданно вскочила с кровати, куда успела уже тихонько присесть, пока мы пялились на экран.
— Внучек, бутылёчка твоя где? – Воскликнула она – чтой-то слышу смутно, неси скорее!
Опередив меня, в коридор рванулся Славик.
— В нагрудном? Внутреннем? – выкрикнул он.
— Да и снова да – глухо ответил я и по-детски шмыгнул носом.
Бабушка осторожно взяла пузырёк в руку, не прибегая в этот раз к защите из полотенца, стянула пробку и поднесла «бутылёчку» к моему лицу. Я почувствовал, как в щёку, где-то под правым глазом, упёрся прохладный край горлышка. 
— Ты плачь, внучек, не смущайся ник;го – ласково сказала она – треба так. Ось мож и была твоя утеря важкая.
Баба Настя осторожно собрала влагу с моей щеки, бережно провела пузырьком по второй и снова запечатала его.
— Ты бачь дальше телевизору-то, потом говорить будем – мягко, но настойчиво скомандовала она.
Уже сквозь пелену слёз я наблюдал, как видение на экране резко сменилось, теперь нам как бы показывали этот же мир из космоса, только межзвёздное пространство в этом измерении самих звёзд-то как раз и было напрочь лишено, сплошной непроглядный мрак. Прямо из купола атмосферы, словно пуля, прошившая оболочку воздушного шара, вылетела каменная голова, вращаясь в безвоздушном пространстве.
Далее закружилась уже моя голова – настолько резко начало меняться изображение. На плоском двухмерном экране старенького телевизора нам умудрились показать даже не трёхмерное, а какой-то не знаю сколько уж там «мерное» пространство. Стало ясно, что мир, где селяне сгорели вместе с приговорённой ими «ведьмой», находится ниже нашего по уровням. Ну или по диапазонам, если вспомнить мои аналогии с радиоприёмником. Неправильный метеорит, сотворённый человеком-демоном, набрал такую мощь, что умудрился как бы пробить несколько слоёв реальности и вывалиться…
Постойте, да это же наша родная Земля – гигантскую «слоновью голову» Африки я ни с чем не спутаю! Вот аравийский полуостров, Индия, Юго-восточная Азия. Обращённая в метеорит каменная голова стремительно неслась куда-то на северо-восток, забирая всё выше и выше. Мелькнувшие было мысли о Тунгусском метеорите пришлось отбросить – каменное тело входило в атмосферу намного восточнее, да и южнее, чем место знаменитой катастрофы 1908 года. С той точки, с которой мы созерцали родную планету, можно было уже разглядеть величаво вплывающие в экран просторы Тихого океана, узкую «рыбу» Сахалина, россыпь японских островов, Камчатку.
Но тут каменная голова резко пошла на снижение, низринувшись в плотные слои атмосферы. Камера как бы следовала за падающим камнем, мимо стремительно проносились взбитые ветрами слоёные подушки облаков. Голова раскалилась до тёмно-вишнёвого оттенка, мне показалось, что маска ненависти на лице сменилась мучительным страданием. Но под действием высокой температуры черты каменного лица постепенно оплывали, и поэтому привидевшиеся мне гримасы могли быть вызваны именно этим рядовым явлением физики.
Внизу стали различимы обширные болота, перемежаемые островками леса. Невысокая гряда в отдалении, Три сопки неподалёку друг от друга, разделённые лукой неширокой реки…
— Да это же наша Биджа! – подтвердил мои смутные догадки Славка – Только ни мостов, ни дорог. Да вообще ещё ничего нету, Тихого нету! Даже жалких избушек каких!
Метеорит тем временем стремительным росчерком прочертил траекторию в сторону сопочки, отделённой рекой от двух других сестёр и со всего маху впечатался в её склон. Звука по прежнему не было, но моё воображение тут же подкинуло образ страшного грохота. Часть пологого склона осела, обнажив скалистый бок каменного основания сопки, во все стороны вырвались волны пыли, выдранные с корнем деревья кувыркались в воздухе, как невесомые зубочистки. Среди всего хаоса и разрушения камера словно бы продолжала следить за низринувшейся с небес каменной головой, показывая нам её даже сквозь клубы пыли. Гостья из космоса и неведомых миров, вложив всю накопленную мощь в произведённый взрыв, сама умудрилась остаться практически целёхонькой. Не остывшая ещё голова как-то нарочито медленно и неспешно откатилась от изуродованного ей склона и замерла посреди кочек и тёмным дождём осыпавшихся на болотную растительность масс оседавшей обратно земли, ещё недавно бывшей почвой на развороченном и ныне обрывистом восточном склоне сопки.
— Там теперь «фаланга» понастроена – сообщил мне Славка. – Это ж в какие годы было всё? Под каким сараем нам теперь искать это чудо? Ведь это оно, получается, как-то связано с Серым владыкой, да?
— Не треба вам там уже ничего искать – просто ответила на весь Славкин ворох вопросов баба Настя – Ведаю, что камень той, что вам привидели, уже искать нема требы.
— А для чего ж тогда нам весь этот ужас показывали-то?! – воскликнул я.
— Коли б ведала, то сказала бы – развела руками баба Настя – может только для того, чтоб я хоть чутка про бутылёчку твою сведала?
— И что ты узнала? – я аж привстал с табуретки.
— Пока только то, что и сделала давеча. Запрячь его теперь, и не открывай ни в коем разе. Ну а всё остальное потом сведается, когда срок придёт.
— Опять двадцать пять! Выбросить мне порой эту самую «бутылёчку» хочется. Об камень ближайший расколотить! – Взорвался я – так и буду про него в час по чайной ложке информацию получать?! Кто и сколько ещё погибнут за это время?!
— Не гневись, внучек, не треба т;го – попыталась успокоить меня баб Настя – значит не срок ещё всё про бутылёчку эту ведать тебе, обождать надо.
Захотелось сказать что-то уж совсем непечатное, но меня отвлёк Славкин возглас:
— Руська, гляди, это ещё не всё!
На экране появилась до боли знакомая доска. На ней сейчас происходил самый настоящий «фишкопад».
— Как в твоём сне про пустыню, да? – спросил Слава.
— Вроде того – кивнул я.
Сразу несколько фишек пали на доску. Практически все они были тёмного цвета. Неплохая до того позиция белых превратилась практически в безнадёжную. Особенно после того, как откуда-то с небес, этаким дежа вю образов из предыдущего видения, прочертила метеоритный след чёрная от копоти огромная фишка, пав на один из углов доски. Странно, но на клетке ничего не появилось, словно фишка-метеорит просто погрузилась в игровое поле, как в трясину.
Теперь почти целая диагональ перевернулась тёмно-серой стороной, протянувшись от угла до угла игрового поля, подобно огромному сегментному телу червя.
— Плохо дело – прокомментировал я – почти до края. А в реверси захват углов, это восемьдесят процентов победы. Фишку в углу ведь уже ничем не зажать и не перевернуть.
Тем временем на экране камера выхватила один из участков доски. Подчиняясь безжалостным правилам, там перевернулась тёмной стороной знакомая уже фишка с котом. Обратной, «мёртвой» стороной. Спасибо, напомнили, что называется!
Одна фигурка вообще встала на ребро, всё же повернувшись к нам белой стороной. Вместо разбитого сердца там была теперь пара – взявшиеся за руки мать и дочь. Неподалёку сияла белизной ещё одна фигурка – улыбающийся парень попирал ногой что-то вроде сломанной пополам кувалды. Я присмотрелся. Тот самый, знакомый по видениям молот, с навершием в виде стакана! В центре сиротливо белели две фигурки со слоном и офицером – им повезло оказаться на другой диагонали, не зажатой павшим в угол доски метеоритом. Диск с пламенеющим сердцем, рядом - ещё одна, совершенно чистая фишка. Нет, не то чтобы лишённая рисунка – его там словно бы затёрли грубой жёсткой тканью. Мне сразу подумалось о человеке-демоне, словно бы стёртом Чернышом из той реальности, где пересеклись наши пути. Над одним из полей, подобно фишке с мамой и дочерью, встал на ребро тёмный диск с изображением стоящей на подоконнике распахнутого окна девушки. Кристина что ли эта давешняя?
Пять белых фигурок на всю доску, одна из которых осталась балансировать на ребре. Негусто.
— Партия не окончена, пока не заполнена вся доска и остаются ходы у противоположной стороны! – Упрямо пробормотал я.
— Ходов, кстати, эта самая противоположная сторона сделала уж очень много – отозвался Славик – я б сказал, что не по правилам, но когда и где зло по правилам играло?
Нам снова показали всю позицию и тут изображение исчезло. Остался самый обычный старенький телевизор, переключённый на неработающий канал – серый квадратик маленького экрана с мечущимися по нему полосами помех.
Точно так же, бестолково, метались по моей голове многочисленные вопросы. Но начал я с того, который возник ещё до нашего «киносеанса».
— Анастасия Тихоновна, так что Вы знаете про Башню?

112. Вячеслав. Прыжки в никуда.

— Многого не ведаю, тут я вас, внучки, разочарую – развела руками баба Настя – что-то порой как бы чую откуда-то, что-то вдруг да и знаю, сама не ведаю откуда. Что-то бабка моя мне поведала, из преданий наших, Полесских. Что-то во сне бачила. Вот так – отовсюду помаленьку, да и не больше. Оно порой как бы просыпается во мне, знание это, а потом опять дремлет тихо.
Рядом разочарованно вздохнул Руська.
— Та не кручинься так, внучек. Шо треба, то вы и без бабки старой ведать будете. Расскажите лучше, шо ж вы в телевизоре-то том побачили?
Я переглянулся с Русланом и начал рассказ. Всё-таки журналисту оно как-то сподручнее. Руська порой добавлял какие-то детали.
Баба Настя снова тихонько уселась на кровать, уставилась куда-то в пространство.
— Тот нелюдь, которого вы бачили, это человек без судьбы. Десница червонного червя…
— Дважды червя получается – хмыкнул Руся.
— Да и не человек он уже, а чорт самый настоящий – продолжила меж тем баба Настя.
— Вот те раз! – присвистнул Руська – чертей из людей вербуют, так что ли получается?
— Вот тебе и два – состроил я другу рожу – поменьше бы Англией своей бредил, да побольше родной фольклор изучал бы! Само слово «чёрт» – от «черт;», «граница». Колдуна так в старое время звали, как человека, черту некую невидимую преступившего. Ту черту, что его от нормальных людей отделила.
— Да уж, лицезрел я только что стадо этих «нормальных», пока их черви огненные не пожрали! – Фыркнул друг – такие же фанатики, что и земные мракобесы, разве что глаза побольше.
— Про то отдельный разговор, а я пока свою мысль закончу – выставил я вперёд ладонь – то же и про преступника можно сказать, про душегуба какого жестоко. Что он словно бы черту невидимую переходит в злодеяниях своих. Вот от того чёртом и делается. А ты что думал? Нас уже миллиардов семь на земле, может когда и тридцать семь будет. Что ж, на каждого грешника сразу по чёрту персональному сотворили? И чем они занимались тогда, пока человечество и первый миллиард не осилило?!
— Ты хочешь сказать, что ад как бы того, вербует себе бойцов среди племени людского? – вскинул брови Руська. Я молча кивнул – Но ведь тогда и рай, получается, тоже…
Руслан впал в задумчивость. Баба Настя, всё это время переводившая взгляд с одного на другого, тихонько прокашлялась:
— То так и есть, внучки. Добрый человек с ангелами обретается, а злой - с чертями компанию водит, хучь на этом свете, хучь на том. Но тот, кого вы бачили, тот просто князь среди мелюзги всей. Свезло вам сильно, да и котик помог, но сильно беречься треба, коли ещё с ним столкнётесь!
— Помог – тяжело вздохнул Руслан – а мы, в «бойцы света» завербованные… Я то есть… – и обречённо махнул рукой. 
Тут я уже просто взорвался.
— Слушай, может хватит уже себя жрать, а?! Все ошибки делают, только кто не делает ничего, тот не ошибается!
— Делают – безжизненным голосом ответил Руська – а их за то на все четыре стороны, без выходного пособия. И ворота перед носом захлопывают.
Я ухватил друга за воротник.
— Хватит киснуть, черти бы тебя эти самые побрали! Вот прямо сейчас едем туда и проверяем ВСЕ мои догадки. Вдвоём, понимаешь?!
— Извините, Анастасия Тихоновна – бросил я хозяйке и потащил друга в коридор.
— Буду молиться за вас, внучки. – Сказала она вслед – вертайтесь назад, як закончите, як бы поздно ни было!
 
Хорошо даже, что в декабре рано темнеет. Да и не было прохожим дела никакого до крыши школьной пристройки, как и до самой заброшенной школы, если уж на то пошло.
Дрожащие ветви на ветру, дрожащий кролик на стекле, дрожащая под ногами старя крыша. Прыжок!
Мы поочерёдно приземлились среди мусора, подняв тучи цементной пыли.
— Хрен протухший! – эмоционально прокомментировал ситуацию Руська.
— Попытка номер два? – осторожно предложил я.
Номер два, три, четыре – вплоть до седьмой, пока и Руське не надоело каждый раз выкрикивать «да!», стискивая зубы. Результат был всё тот же. Вернее, полное отсутствие желаемого результата. Небольшой сугроб, наметённый через дыру в крыше, потемнел от осевшей на него пыли. Нечто подобное произошло и с нашим настроением. Руська, так вообще стал мрачнее тучи.
— Поехали обратно, к бабе Насте – бросил он наконец.
 
113. Руслан. Уроки терпения.

Я рванул даже не к остановке – к пятачку у гостиницы, расположенной наискосок через перекрёсток, там был один из посещаемых ресторанов городка и всегда дежурили таксисты. Не терпелось поскорее добраться до нашей загадочной ведуньи.
Баба Настя встречала нас накрытым для чаепития столом.
— Бо чуяла, не задалось у вас – почему-то виноватым голосом сказала она.
— Бо знала, что ничего не получиться, да? – мрачно спросил я, раздражённо скидывая ботинки.
Баба Настя жестом пригласила нас к столу:
—Коли уж вы меня с Бабой Ягой сравниваете, добры молодцы, так сперва уж накормить-напоить вас треба.
Мы как по команде виновато уставились в пол. Ни дать ни взять – мальчишки, застигнутые за рисованием нехороших слов на заборе.
— Та не обижается бабка, не журитесь вы так – сухо рассмеялась Анастасия Тихоновна – то не самое горшее сравнение, коли правду ведать, про Бабу Ягу-то.
— А Вы ведаете? – спросил Славка.
— А полещуки , они много чего ведают, что от старых людей к детям уже много стогодий передаются. Там, у Полесье-то, много тайн в дремучих лесах схоронено, со старых часов там истории живут, людьми не забываются.
Мы сели пить чай. Баба Настя посидела какое-то время, глядя в стол, потом поочерёдно посмотрела на нас, нетерпеливо ожидавших её слов.
— То не вините себя. Ворота ваши не совсем закрылись. Придёт час, про то и узнаете.
— Придёт время там, придёт время сям – начал я, уставившись в кружку с остывающим чаем и медленно закипая сам – только нам и делать теперь, что у моря погоды ждать?!
— Так нетерпение, внучек, оно в любой справе нехорошо – мягко ответила мне баба Настя – наш мир стар, а той, куды вас пустили, он ещё старей. Где часу нема, там и спешить не треба.
— Ну так это там времени нет, бабулечка – успокаиваясь сказал я – а я тут себя чувствую… Как будто уже всю войну проиграл, а враг к воротам вот-вот подойдёт. Чего же дут хорошего дождёшься, на месте сидючи?!
— А я верю, что не войну, а битву. Чего и тебе желаю! – отозвался со своего места Славик.
— Да и я верю. Хочу верить. Но сейчас, когда Черныш погиб, а я даже отомстить за него не могу, когда ощущение, что удавка всё туже вокруг шеи… Ну как тут прикажете спокойно сидеть и ждать?! – не выдержал-таки я, срываясь на крик.
— Вот так и ждать. Это нам житьё наше порой долгим сдаётся, а для мира этого – одна минутка. Научись ждать, внучек, может того тебе и потребно, чтоб получилось всё.
Баба Настя налила наконец себе чаю, звякнула ложечкой, размешивая сахар. Я почувствовал, что даже этот невинный звук почему-то раздражает меня.
— Деревьям твоим, про которые ты нам сказывала, ждать хорошо. Они сто лет на одном месте стоят, им спешить некуда. А мне невмоготу, как без воздуха под водой сидеть, понимаешь, баба Настя?! – С надрывом произнёс я.
— Понимаю – просто согласилась она – Но сделать ничего не можу. Или ты думаешь, внучек, что я те ворота открыть можу? Я впервой-то вообще не знала, верить вам чи ни. Даже несмотря на бутылёчку твою.
— А теперь верите? – спросил Славка
— Ото ж – кивнула баба Настя – дивно всё, что с вами делается. Чудо это, и чудо дивное. А чудо, его ценить надо, благодарно ценить, а не кривиться.
Я хотел ответить что-то совсем уж резкое, но стушевался под кротким взглядом бабушкиных глаз. Наверное, права она. Вот только невыносимо это всё, нестерпимо просто!
Над столом повисла неловкая пауза и тогда инициативу в свои руки взял наш неугомонный журналист.
— Баба Настя, вы говорите, что во всякую нечисть из людей могут набирать, да?
— Могут – кивнула хозяйка квартиры.
— А можно ли как-то узнать, не из людей ли местных и Серый владыка когда-то получился? Ну там из убийц каких жестоких, преступников. Руська бы архивы на работе полистал, он всё равно пока в отпуске – Славка многозначительно посмотрел на меня.
— Это вряд ли – покачала головой баба Настя – лиходея какого, его после смерти грехи глубоко вниз утягивают, он тут не задержался бы.
— Но как же тогда призраки всякие неупокоенные, они же порой случаются? – не сдавался Славка – Происходит какая-то ошибка, и застревает человек в Нави, в пограничье этом даже очень злой.
— Бывает – согласилась баба Настя – но нежить такой  только на мелкие гадости потребен, силы у него не те.
— Помнишь, что Катенька нам про Злюк говорила? – повернулся я к Славке – что из них словно бы песок высыпается, истаивают они постепенно.
— Ото ж – снова кивнула баба Настя – покуда не растают, будто и не был; их.
— Вот вряд ли наш неведомый враг в ближайшее время таять собирается. Зимой вообще не очень-то что-либо таять склонно – задумчиво изрёк Славик.
Баба Настя только тактично промолчала в ответ. Мы ещё посидели за столом, рассказали бабушке кое-какие подробности происходившего с нами, поведали и про Славкину соседку-самоубийцу, вызвав у хозяйки порцию сокрушённых причитаний.
— Её это фишка, видимо, второй на ребро встала. Знать бы, что это значит и есть ли в том для нас хоть что-то хорошее? – поинтересовался Славик.
— Кабы ведала – опять разочаровала нас баба Настя – дивно то, ведь дивчина ж сама с окна того сиганула.
Хозяйка квартиры замолчала, уставившись куда-то в стену. Тихонечко зевнула, аккуратно прикрыв рот сморщенной ладошкой.
Пора было и честь знать, как говориться.
— Ну а что там насчёт солнца в новом году, баба Настя? – прощаясь, поинтересовался я.
— Та всё то же, внучек, - печально ответила она – зажилась уже бабка на свете. Что должно было, сделала всё. Вам вот помогла, чем смогла, то наверно и треба от меня было – и тихонько вздохнула.
У меня уже не было ни сил, ни желания спорить по этому поводу. Я лишь скрестил средний и указательный пальцы на руке, мысленно пообещав: «а вот это ещё бабушка надвое сказала!». Наверное, просто из-за присущего мне упрямства.   


114. Вячеслав. Стол в кафе и столпы мироздания.

На улице уже давно и окончательно стемнело, даже белый снег казался серым в ночи, меняя цвет на тускло-жёлтый лишь в падающих на него отсветах окон. Сначала, пока не выветрилось тепло квартиры, на улице было вполне комфортно, но лёгкий ветерок вскоре услужливо напомнил нам, какое время года сейчас на дворе. Я потащил из карманов вязаные перчатки, Руслан застегнул куртку под самый подбородок. Из чьёго-то приоткрытого окна до нас донёсся запах чего-то жареного. Домой как-то не хотелось, Руська, видимо попав под влияние того же аромата, предложил посидеть в кафе. Благо, супруга до сих пор не побеспокоила его ни единым звоночком, ну а обо мне, собственно, и беспокоиться особо некому. В кафе, так в кафе. Правда, буквально только что, чай пили. Хотя – что там кружечка чая этому танку на двух ногах, если даже мне запах еды навеял мысли о тарелке со скворчащими колбасками? Найдутся у вас финансы на пару порций «баварских» колбасок, товарищ майор? Руська только самоуверенно хмыкнул в ответ.

В «Полосатом слоне» было довольно немноголюдно. Видимо, холод и осенне-зимняя хандра сподвигли большинство завсегдатаев остаться дома, в тепле и на уютном диване. Пиво и колбаски у них действительно подавали, так что этот образ из мира снов и фантазий я смог материализовать довольно быстро. Я даже попробовал пошутить на эту тему, неожиданно воодушевив Руську своей нехитрой остротой.
— Эврика! – воскликнул Руслан – Навь – это тогда просто плавильный котёл какой-то, где всё переплавляется и из которого всё отливается. Ты помнишь, как наш славный Черныш называл это… измерение?
— Помню, Почва – непонимающе кивнул я.
— Не совсем то слово котик, светлая ему память, из нашего сознания скачал, скажем так. Гораздо точнее тут подошло бы «прах»! Это и есть тот самый прах, из которого всё произошло и куда всё уходит! Про который говорится в примере с Адамом.
— Ну это уже скорее не научное объяснение, а религиозно-мистическое – улыбнулся я, качая головой.
 — Не один ли хрен нечищеный? – небрежно отмахнулся Руська, по ходу  успев глотнуть пива – прах, неведомая «тёмная материя», первичная материя, вещество творения. То, что ищут всякими телескопами, пытаются учесть и просчитать, вычисляя массу Вселенной. А оно просто вне наших трёх измерений. Да учёные же сами говорили, что при Большом Взрыве могло этих самых измерений быть и двенадцать, и пятнадцать. И что же они – под вселенский плинтус потом закатились?
— Два гуманитария, рассуждающие за пивом о точных науках, это нечто – дружески похлопал я Руську по плечу.
— Думается мне, на уровнях развития, близких к Нему – и друг многозначительно показал вверх – вообще нет разделения на точное и гуманитарное. Всё едино. Как я например, или ты – всё одно целое: и ноги-руки с головой, и мысли с душою.
Я покатал в голове Руськины идеи и так и эдак, как сочную виноградину на языке. Что-то притягательное тут было.
— Но ведь тогда, получается, если там прах, то оттуда и Адама слепили… - осторожно начал я.
— Ну как бы да – согласился друг – мы же тоже практически всё сначала продумываем, а потом уже делаем.

— Вот-вот. Но мы-то «вытаскиваем» отсюда всё в переносном смысле, нет же такого – подумал очень сильно, скажем, о машине и она материализовалась во дворе, вывалившись из Нави. Вот мне и интересно, а применительно к  Создателю тут надо тоже в переносном смысле понимать? Или в прямом, что он прямо отсюда всё в Явь и вытаскивал, как фокусник кролика из шляпы?
— Ну и сравнения у тебя! – заулыбался Руська – Может и в прямом, придумывал да вытаскивал. Чай Творец, а не хвост собачий!
— И он меня ещё сравнениями попрекает! – С деланным возмущением воскликнул я – но тогда вот ведь о чём задуматься следует…
Я вмиг сменил весёлый тон на подчёркнуто серьёзный:
— Многие религии об одном и том же говорят: творить и создавать под силу только Ему. Я ведь ничего не путаю, так?
— Т-так – неуверенно согласился враз посерьёзневший Руслан.
— И это как бы закон, как законы физики или там химии, верно? – Друг снова неуверенно кивнул.
— А законы, они имеют обыкновение работать для всего одинаково, универсально, я  бы даже сказал. Например, хоть для планет со звёздами, хоть для маленького аптечного пузырька. Ну или смородиновой веточки – чуть ли не шёпотом закончил я, сам к тому времени испугавшись собственных логических выводов.
У Руськи челюсть так и отвисла.
— Ага – потрясённо прошептал он – или для перевода двух живых людей из Нави в Явь и обратно. Просто так, как будто в лифте на пару этажей проехаться…
— Тогда уж не этажей – прервал я повисшее после этой фразы молчание – если это прах, почва, то почему бы не сравнить ещё и с песком или вообще с цементом. Эта самая твоя «недостающая материя» - просто цемент, который скрепляет этажи Мироздания. Башни, как оно привиделось тебе тогда, в том сне. А мы с тобой вовсе не по мирам путешествуем, а в канальцах по этому самому рассохшемуся цементу бродим. Просто не даём расшататься одному крохотному кирпичику. Должны не дать, скажем так. И всё.
— Ты к чему сейчас вот это всё? – и Руська сделал неопределённое движение рукой.
— К тому, что щелью в маленьком кирпиче одного маленького дома мэр города не занимается. Даже начальник ЖЭК не обязательно занимается. Для этого есть максимум бригадир ремонтников, из того же самого ЖЭК. У тебя такой вид был, короче говоря, что мол «надо же, сам Создатель с нами возюкается!». Вот я и говорю – крохотная щель в маленьком кирпиче, не более. Вредно нам с тобой зазнаваться, особенно сейчас, когда и с этим-то заданием никак не сдюжим.
— Вот умеешь ты всё… объяснить! – Рубанул друг воздух ладонью. Кажется, он сначала хотел употребить другое слово. – Ну и пусть маленький кирпич. От маленького кирпича порой судьба огромного здания зависеть может! Я зазнаваться и не собирался, но и ты тоже, того – не преуменьшай сверх меры, хрен ты вечнозелёный! – и несильно ткнул меня в плечо.
— Вот знать бы ещё, почему же всё-таки ворота закрылись и, что важнее, КАК их открыть обратно? – Вздохнул я.
— Ну, может того, ну помнишь в начале: «Игра началась»? – начал строить догадки Руслан. Я лишь молча кивнул, подталкивая его к дальнейшему развитию мысли. Да и колбаска уже совсем остыла, а это совсем непорядок.
— Может оно это, по правилам игры у нас ограничено число визитов? – предположил Руська – Три например. Вообще число сакральное, во всех сказках встречается почти. Но три – только в этом году – поспешно добавил он – а в новом опять ворота-то и откроются.
— Что-то ты совсем от пива оптимистичный да благодушный стал – криво усмехнулся я – какие правила игры, опомнись! Если мы вроде как в команде Создателя оказались, какие для него вообще правила? Он же Соз-да-тель. Всего, вообще. Может, нас всё-таки списали? – подначил я.
Нет, я это сейчас делаю вовсе не из вредности. Руську просто знать надо – если все вокруг и без него рукава готовы закатить, так этот медведь ленивый только радостно на боковую завалится, подобно Емеле сказочному. Ну или подобно мальчику маленькому, которому за спиной мамы-папы и так неплохо. Но вот если господина майора поставить перед перспективой, что он один и на передовой, а все вокруг слабые да отчаявшиеся, на него с надеждой глядящие – тут уже будет не мальчик, но муж. С энергичностью и эффективностью разогнавшегося бронепоезда!
— Ну и что, что создатель?! – резко бахнул Руся кружкой по столу, привлекая внимание редких посетителей кафе. Я сделал успокаивающий жест, тише, мол.
— Что говорю с того, что Создатель? – более спокойным тоном повторил Руслан – Давай аналогии с нашими любимыми компьютерами проведём? Программист тоже почти бог для машины. Захотел – включил, захотел – выключил. Захотел – вообще кувалдой раскрошил и в реке утопил. Но когда он делает программу, игру там, он же определяет для неё какие-то законы, правила. Чтобы горы вверх, река в море, а кольчуга от меча как-нибудь защищала. Ну или чтоб два плюс три всегда пять было, если он программу для бухгалтеров пишет – закончил друг совсем уж прозаичной аналогией.      
— Ты хочешь сказать, что создать мир, это как программу написать компьютерную? – Иронично приподнял я бровь.
— Абсолютно аналогично! – Энергично кивнул Руська – Только вместо всяких логических цепочек, нолей там с единицами, это всё, что я из курса информатики помню, законы физики и химии. Ну и прочей всякой математики.
— Вот только в играх тот же программист может себе и добавлять чего. Да и простой игрок, если коды знает. Читерство называется – подмигнул я.
— Ну кое-кто, если верить первоисточнику, по воде хаживал, тоже читерство – и Руська чокнулся своей кружкой с моей, как бы празднуя удачный ответ – но вообще если сделать своего героя неуязвимым, летающим и с бесконечным запасом денег, то у нормального человека быстро весь интерес пропадёт. Можно считать, что в нашей команде принято играть честно и по правилам.
— М-да. Что наша жизнь? Игра, к тому же компьютерная – развил я известную цитату – Как-то просто ты всё мироздание к виртуальным игрулькам свёл, не перебор ли?
Руська ещё раз многозначительно приподнял кружку:
— «Игрульки» твои компьютерные только в двадцатом веке появились – ответил он – а до того шахматы были, например. Шашки. А ещё реверси – и опять чокнулся с моей кружкой.
— То есть, ты хочешь сказать, что на мир – просто игровая доска для пары скучающих миродержцев?! Только один с нимбом, а второй – с рогами? – так, теперь уже я, кажется, стал излишне эмоционален. Или это всё пиво.
— А вот это будет поверхностным взглядом на вещи. Оставь его бездарным художникам и недалёким подросткам! – ухмыльнулся Руська – Не играют они, равнодушные к нам, пешкам своим, которых бьют да в ящичек складывают! Живут. Уж тот, который, как ты сказал, с нимбом, однозначно.
— Не понял. Объясни! – И я решительно располовинил ножом оставшуюся колбаску. Руська-то свои уже давно проглотил, пеликан, блин, вечно голодный!
— Я говорю, что наш мир можно сравнить с полем для игры. Но это поверхностная аналогия, пусть и посвящено ей уже немало книг, фильмов, картин и прочего. Можно вон и битву сравнить с шахматами, но деревянные фигурки не чувствуют боли, а людей нельзя потом достать обратно из ящичка и расставить на те же клеточки.

Мир я сравнил бы с шахматной доской
Игрок – судьба, а пешки – мы с тобой
Подвигают, притиснут, и – побили!
И в тёмный ящик сунут на покой.

Процитировал я древние рубаи Хайяма.
— Но только сравнил БЫ – подчеркнул Руслан последнее слово – Мне кажется, настоящая аналогия тут в другом. Как у игры есть свои законы и правила, так и у мира. Но аналогия только в этом. А в остальном же…
В это время в другом углу кафе расшумелась гулявшая там компания молодёжи, взвизгнула девица, звякнула посуда, кто-то цапнул пульт с барной стойки и добавил громкости в висящем на стене телевизоре. Там, похоже, транслировался музыкальный канал, до нас донеслось:
…Но подступили дни перемен:
Хитрый охотник взял его в плен.
И в зоопарке пасмурным днём
Стал он обычным, серым слоном…
Мы, как по команде, вздрогнули, а музыка сразу же  оборвалась. Руська, сидевший спиной к гуляющим, резко обернулся. В компании кто-то недовольно завопил:
— Санёк, чё за детский диск?!
Так, ясненько. Это не с музыкального канала, это с DVD-проигрывателя. Днём в этой части «Полосатого слона» – подобие детского сектора. Мамы и папы с юными чадами за столиками, мультфильмы и детские песенки – на экране. Подросшим «чадам» этот репертуар, само собой, уже неинтересен. В проигрывателе сменили диск, на экране запрыгали какие-то полуголые девицы.
Блин, ну и ассоциации лезут в голову из-за детской песенник! Прочь, прочь из мыслей моих, а то так и с ума недолго сойти. Руська обернулся, совсем по-детски захлопал глазами:
— Представляешь, мысль потерял, а я ведь к чему-то важному подходил.
— Близко подходил? Ну так снова подойдёшь – успокоил я друга. Тот лишь отмахнулся и припал к кружке.
Я терпеливо дождался, пока Руська, морщась, доцедит остатки пива. Но мысли друга, похоже, сменили уже направление окончательно и бесповоротно. Равно как и его настроение.
— Безвременье какое-то. Сидеть и ждать не пойми чего и не пойми сколько – тяжело вздохнул он. – Вот если действительно три раза было дано, не провалили ли мы безнадёжно этот самый «первый тайм»? А если ты прав, а если действительно ворота закрылись окончательно и бесповоротно?
— Как закрыли, так и откроют. Если внимательно почитать мировой фольклор – не мы первые, кто за эту стену шастает. И всегда это, гм, приключение продолжалось до тех пор, пока не дойдёт до логического завершения.
— Или просто те, кто профукал возможность этого самого завершения, просто не попали в этот самый твой фольклор – продолжать сползать в пессимизм Руслан – остались безвестными для потомков, так сказать.
Да что ж у тебя настроение-то так скачет?! Руслан как-то признавался мне, что не пьёт в числе прочих и ещё по одной причине: убеждался уже не раз, что заливать плохое настроение спиртным – не его вариант. Все проблемы начинают казаться ослабленному алкоголем мозгу ещё более мрачными и неразрешимыми, а яма депрессии становится только глубже. Неужели и с банального пива тот же эффект? Ну, правда, с утра ещё и водочка была. Но это когда было-то! Надо было срочно чем-то отвлечь стремительно мрачнеющего Руську.
— А там ведь действительно стена. Необъятная, неоглядная и серая. Я ведь почитал в интернете кое-что на эту тему, сны там всякие, видения. Исполинская там стеночка, и баба Настя права – чудо просто, что мы за ней уже целых три раза побывали. Не потому ли и проход в школе в Нави, изнутри как пещера выглядит? В этой самой стене.
Заканчивая спич, я с некоторым облегчением отметил, что Руслана этот вопрос явно заинтересовал.
— Можешь применить избитое слово «портал», именно оно лучше всего эту пещеру и охарактеризует – ответил он, глядя исподлобья.
— Применить могу, понять пока не могу – развёл я руками – поделись соображениями, будь так добр.
Руслан задумчиво скатал в шарик салфетку.
— Ну тут вещь понадёжнее стены будет, если вспомнить мои аналогии со шкалой радиоприёмника – задумчиво начал он. Я что-то неопределённо гукнул, подбадривая друга.
— То есть мы на другой волне. Но в этой самой пещере как бы механизм, которым нас как бы переводят на волну этой самой Нави, междумирья, Зазеркалья. Синхронизируют с ней, так сказать.
— Ты… - начал было я, но Руська решительно прервал меня:
— Обожди, а то опять мысль потеряю! Тут вообще процесс невероятно сложный получается. Нас ведь как бы возвращают в прах, оставляя живыми. В общем, дело дорогостоящее, если говорить земными категориями. Что ты там хотел сказать?
— Так ты нас приравнял к космическим туристам, получается – осторожно улыбнулся я – но в пещере камни и ничего больше. Как-то я не заметил там механизмов будущего, не услышал их.
— Ну сколько ж тебе повторять, на высших ступенях развития техника и магия неотличимы друг от друга! И вообще, вот представь в наши дни человека из прошлого, двадцатого века. Совсем ведь недалёкое прошлое, по сути своей. Вот попроси его найти в комнате компьютер. А перед этим «планшетник» на полочку поставь. Человек из восьмидесятых годов будет искать массивный монитор, блок с тумбочку размером. Из шестидесятых – так вообще шкаф с перфолентами. А «планшетник» твой могут вообще за зеркальце принять, только с интересным дизайном. Понимаешь?
Я медленно кивнул, соглашаясь с доводами. Хотя, конечно, считать окно-пещеру чуть дли не преобразующим материю механизмом… И при этом верить в призраков, да что там – встречаться с ними, а также с демонами и адскими псами, получать записки из прошлого и склянки с того света…
Хорошо всё-таки последняя пара столетий поработала над мозгами человеческими, как обстоятельный гончар над комком глины. Ну а в нашем с Руськой случае эта самая «глина» ещё и основательно набекрень закручена.
Зато и просто хлопать глазами на той стороне реальности не стали, подобно средневековому поэту. И не станем впредь – не для того нам Бердыш с Шотганом дадены!
Немного повеселевший Руська заказал ещё пива с колбасками и даже слегка отбивал кружкой по столу ритм очередного транслируемого по телевизору хита, пока я приканчивал свою порцию.
— Что выключили, то могут потом снова включить – бодро заявил мне Руслан, прощаясь.
Тогда, в благодушном, «пивном» настроении нам действительно казалось, что все проблемы преходящи и не сегодня-завтра мы окончательно разрубим все узлы и распутаем все клубки.
Эх, Василий, как логично ты объяснял тогда, что верно и хорошо до самых седин хранить в себе ребёнка. Но есть у детей и один смертельно опасный недостаток – они порой недопустимо, потрясающе наивны.

115. Руслан. Два букета.

Я постарался нарочито весело попрощаться со Славкой. Ни к чему ему знать, что сейчас на душе у меня просто фестиваль похоронных оркестров. Не нужны мне сейчас психотерапевты. Мне бы открытые ворота и Бердыш под рукой. Мстить, мстить, мстить уродам за Черныша.
Но вместо этого – бездействие, безвременье и бессилие. Вот как бы я охарактеризовал нынешнюю ситуацию, если честно и трезво. Ну и ещё каким-нибудь словечком на «б».
Домой решил пройтись пешком. И так весь день прошлялся где-то, осталось ещё ввалиться, источая густой пивной «аромат». Это я представил ситуацию глазами Людмилы.
Странно даже, что она до сих пор не позвонила мне. Нормальный муж уже бы начал волноваться, чёрт возьми!
Я торопливо выгреб сотовый из нагрудного кармана.
Слава небу, всё в порядке. Сидит, играет за компьютером. Совсем не сердится, что я весь день провёл у Славика. Уже успокоилась после вчерашнего. (Ну не сволочь ли я?! Как будто Люда меньше моего переживала мучительную смерть Черныша и его кисок, пусть и не зная того, что ведомо мне!) Любит, целует и ждёт, желательно с чем-нибудь к чаю.
К чаю, так к чаю, как раз справа по курсу магазинчик. Даже не круглосуточный – время-то ещё «детское».
В предбаннике приземистого павильона за небольшим прилавком мёрзла девушка-продавщица, кутаясь в безразмерный пуховик. Ну конечно же, здесь же в прошлом году открыли точку по продаже цветов! И для каких припозднившихся Ромео она тут торчит каждый день допоздна? Неужели кто-то покупает цветы на ночь глядя?
Впрочем, оно и мне бы сейчас не помешало. Хотя бы в порядке извинения перед супругой. Я пробежал глазами ценники, пересчитал наличность и решительно попросил два букета, розы и гвоздики. Потому что так было надо.

Родной микрорайон я обходил с внешней стороны, там, где к нашему дому примыкает рукотворный холм бывшего бомбоубежища. Вот и полоса теплотрассы, проходящая недалеко от пешеходной дорожки.
Снега сегодня не было и место, где добросердечный Ванька схоронил несчастных котов, было хорошо различимо даже в свете редких на этой стороне фонарей. Я стянул шапку с головы, опустился на одно колено на подмёрзшую землю и положил букет гвоздик у импровизированного надгробия из белых кирпичей – соседский мальчишка нашёл время даже на это, добра и удачи тебе, Иван.
Холодный ветерок сразу принялся за мои слегка вспотевшие волосы, погладил лоб ледяной ладошкой. Плевать, от такой мелочи не заболею. Плевать и на то, что кто-то в этот момент, возможно пялиться на меня из окон. Черныш был получше иных из вас, равнодушные сволочи! Уж некоторых, хорошо мне известных – точно. Я бросил быстрый взгляд на окна наших соседей сверху. Показалось, или нет, но тут же от неосвещённого окна спальни отшатнулся чей-то силуэт.
Да и хрен с тобой нечищеный, старая тварь. Пусть даже баба Настя окажется на краткий миг права и судьба действительно существует. Достойной тебе судьбы в таком случае, гадина. По делам твоим…
Пройдусь вокруг домов длинной дорожкой. Пусть ещё немного выветрится дух пивной. Нечего Людочку лишний раз расстраивать. И без того хорош, бросил на весь день считай.
Теперь надолго не оставлю, боюсь. Какое-то безвременье просто начинается, под стать зимней спячке природы. Есть у меня и песня под стать настроению. Play.

Разрешите, Графиня, последний тур – мне уже пора -
Там пирсом синим рвут темноту прожектора.
Обречённый флагман мотает мили на оси винтов,
Ах, Графиня, Вы ли знаете кто и за что...

Наша смерть проступает ржавой расцветкой
В корпусе мин,
В офицерской рулетке всего лишь шанс из семи.
Нам могилы не рыли – она для нас и так глубока,
Ах, Графиня, Вы ли сможете ждать моряка?

Vita as vita  – в гнезде патрон, этот шанс не наш,
И броня пробита словно картон – на дне экипаж.
Весь в багровых цветах снарядных отверстий
Корабль горит, горит,
На его бортах висят перекрестия субмарин.   

КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ ЧАСТИ
















ЧАСТЬ ПЯТАЯ. СЕРАЯ ГНИЛЬ.

Бездна неба зияет могилой,
Погребальные слышу псалмы.
То не тучи затмили светило –
Тьма червей или черви из тьмы.

…Вновь ощерены в хищном угаре
Жерла ртов, исторгающих тьму.
– Да, куда ж вы, поганые твари?!
– Мы ко гробу ползём твоему.

Пролог. Тварь, выход из кокона.

Неужели Хозяин соврал? Альбина Константиновна коротала очередную бессонную ночь в кресле, укутав колючим одеялом ноги, ставшие к старости особо чувствительными к переменам погоды. За окном тихо скулил стылый ветер, нудно дребезжа расшатанным стеклом подъездной рамы. Этот звук, наверное, слышала одна она – весь дом давно уже досматривал десятый сон.
Дрых бессовестно даже её муженёк, сотрясая стены спальни заливистым храпом и добавляя к затхлым запахам их старой квартиры целый букет вони, характерной для человека, любящего выпить и, к тому же, заимевшего к старости кучу проблем с пищеварением. Которые, впрочем, не мешали этой ходячей развалине по-прежнему обожать всё жирное и острое, да ещё и с хорошей порцией лука! Ну и стаканчик вонючей дешёвой «палёнки», как же без этого. Сапова давно уже перестала пилить мужа по этому поводу – «накатив», он, по крайней мере, крепко спал, не беспокоя её до самого утра, когда тусклый серый рассвет брезгливо вползал в их убогое жилище через мутные окна.
Альбина Константиновна уже давно не устраивала в квартире настоящую уборку. Да что там уборку, посуда порой скапливалась в раковине по несколько дней, пока он наконец не находила в себе силы перемыть все эти кружки-тарелки. Чаще, впрочем, до этого снисходил супруг, когда ему для чего-либо требовалась чистая посуда. Самой хозяйке было как-то не до уборки, все мысли занимал Алёшенька, милый и ненаглядный её внучок
Альбина Константиновна закуталась в одеяло по самые глаза. Причиной тому был не столько сквозняк из балконной двери – сынок, умница, утеплил там всё на зиму да и топили довольно неплохо, но дышать через пропахшее лекарствами одеяло было куда приятнее, чем обонять весь «спектр» запахов, извергаемых похрапывающим супругом.
Неужели Хозяин оказался бессовестным обманщиком? Невестка, корова такая, почти оклемалась уже после удара об дерево. Из больницы выписали, за Алёшенькой теперь присматривает. Ей, Альбине Константиновне, теперь понятное дело, вход туда заказан, она-то «дорогую» родственницу ни разу не навестила, пока та на койке больничной бока отлёживала. Теперь вот губы дует небось свои накрашенные. А ведь она, Альбина Константиновна, тогда каждый свободный часик, каждую минуточку старалась у постели внука провести. Чтобы и Алёшеньке для ухода женские руки рядом были, да и сыночку. День ведь тому дали, другой, неделю, а потом-то всё равно лучше на работу было выйти, чтоб начальник не сердился. Но разве ж она оценит всё это, разве сынок поймёт? Он теперь, после больницы-то, пылинки со своей ощипанной «кондюшки» сдувать готов.
Да и был ли смысл к ней хаживать, если Хозяин всё равно скорую смерть предрекал? Неужели обманул? Обманул – и как в воду канул, словно смыло его водой из бачка, страшилу того с жутким голосом! Альбина Константиновна ведь и на коленях у своего фаянсового «алтаря» в туалете стояла, сжимая в руке изрядно помятую уже открытку, и мысленно взывала к Хозяину, свернувшись в кресле очередной бессонной ночью. Но в ответ – ничего, как презрительное молчание короля в ответ на суетливые оправдания бездарного слуги. Что она сделала не так?!
«Ты всё сделала правильно и получишь свою награду» – прошелестело в её выжатом бессонницей мозгу, в котором извилины, казалось, перекрутились подобно отжимаемому белью. Альбина Константиновна вздрогнула, одеяло сползло куда-то на грудь.
— Хозяин? – хрипло прошептала она.
Луна уже сменила своё положение за окном и теперь как будто висела прямо над ямой школьного стадиона. Тень от ветви облетевшего осенью дерева легла на пол причудливым узором, напоминающим силуэт лежащего навзничь человека с широко раскинутыми руками. «Покойника» - промелькнула неприятная мысль. От порыва ветра тень дёрнулась, как будто распростёртый на вытертых половицах силуэт силился приподняться.
ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПРИПОДНИМАЛСЯ С ПОЛА! Альбина Константиновна чуть было не перекрестилась истово, но удержала складывающуюся уже в щепоть ладонь. Где-то в глубине души она прекрасно осознавала, что отозвавшаяся на её мольбы Сила явно не небесного происхождения. Ну и пусть. Раз небо равнодушно отвернулось от неё – пусть теперь пеняет на себя, что его верная и преданная раба ушла под иное знамя! Была преданной, а теперь ушла к бесам, преданная безразличными небесами.
Тёмный силуэт, чёрное пятно в ночных сумерках слабо освещённого бледной луной зала, взметнулся под потолок. Изогнутые подобия длинных и тонких рогов, начинавшиеся где-то около затылка, почти задевали потолок.
«Обдерёт ещё извёстку, а я только в сентябре белила» – некстати подумалось хозяйке квартиры.
Когда-то давным-давно муж принёс домой самый настоящий компас – купил в магазине для Витеньке, тому потребовался на уроки географии. Особенно восхищало сына то, что самые крупные деления и половина стрелки были различимы даже в темноте, благодаря зеленоватому фосфорному свечению. Тот старый компас и пришёл сейчас на ум Альбине Константиновне – едва различимые на чёрной маске лица глаза ночного пришельца еле-еле светились в темноте точно таким же, «фосфорным» светом.
— Да, женщина, это я – снова раздался голос в голове у Альбины Константиновны – Ты уже перестала роптать на меня, старая дура?!   
Хозяйка жилища поспешно вскочила с кресла, одеяло беззвучно осело на пол. Альбина Константиновна так же поспешно опустилась на колени.
— Я не роптала, Хозяин – торопливо зашептала она – только если совсем, совсем чуть-чуть. Но ведь Алёшка бо-о-олен, а эта корова, она жива-здорова – невольно срифмовала Альбина Константиновна, пуская слезу.
Тёмный силуэт медленно поплыл в её сторону. Альбина Константиновна съёжилась, как собака, ожидающая удара от жестокого хозяина.
— Не дрожи, старуха – ворвался в мозг всё тот же голос – я не в обиде на тебя. Просто никогда не пытайся разуметь деяния тех, кто видит дальше и больше тебя. Кто выше тебя. ПОНЯЛА?!
— Да, да-да – поспешно закивала хозяйка квартиры.
— Она выписалась. И скоро тоже пойдёт на работу. А внука им придётся привезти к тебе. На всю зиму! Ты сама будешь учить его, заботиться о нём. А весной он выздоровеет. Тогда же и с матерью его разберёмся. Разве так хуже для тебя?!
— Нет-нет, конечно же нет! – Альбина Константиновна осторожно стёрла слёзы с дряблых щёк – а они действительно привезут Алёшеньку ко мне, на всю зиму?!
— Как будто у них есть другой выход, дура! – раздражённо ответил тот, кого она называла Хозяином – Хотя… Он есть у тебя. Если не веришь мне – я сейчас же уйду, навсегда.
— НЕТ! – вскрикнула Альбина Константиновна. В соседней комнате всхрапнул и заворочался спящий супруг – нет, нет, я верю, я верю – торопливо зашептала она.
— Тогда дай мне руку. Ты должна заслужить свой дар, старуха – тёмная ладонь протянулась к коленопреклонённой хозяйке квартиры.
Альбина Константиновна поспешно протянула руку, пальцы прошли сквозь непроглядную черноту ладони призрачного гостя, кончики слегка закололо, как будто она взялась голой рукой за обжигающе холодную льдину.

Миг, и вокруг стало светло. Пусть и не так, как в ясный солнечный день, скорее как в пасмурное, туманное утро. Державший её за руку – о да, теперь державший, крепко и уверено, Хозяин обрёл плоть. Он чем-то напоминал средневекового рыцаря в странных доспехах и длинном плаще с изодранным в клочья нижним краем. На левом боку покачивался длинный меч в ножнах. То ли шлем, то ли маска повернулся к Альбине Константиновне, она вздрогнула – теперь глаза существа стали подобны двум чёрным дырам, через которые на вас смотрела сама внемировая тьма. Альбина Константиновна поспешно отдёрнула руку и в этот миг осознала, что Хозяин не только обрёл плоть – он словно бы стал ниже её ростом!
— Хороша! – раздался глухой голос из-под шлема – полюбуйся-ка на себя. 
Хозяин махнул повёл рукой вдоль окружавшей их стены тумана – теперь Альбина Константиновна обратила внимание, что они стоят на земле (а где же снег?), посреди густой сырой завесы, скрывающей от неё окружающий пейзаж. Туман волшебным образом перетёк в подобие зеркальной стены.
Альбина Константиновна в очередной раз вздрогнула, отшатнувшись. Эти же движения повторило чудовище по ту сторону гигантского зеркала.
Женщина выставила руки, как бы защищаясь, и вновь адская тварь напротив неё послушно повторила это движение.
— Я, я… - потрясённо пробормотала она
— Страх и ужас своих врагов. Могучая и ужасная. Но и прекрасная по своему, разве нет? – прокомментировал тот, кого она называла Хозяином – да перестань ты дёргаться, как девка сопливая! Как это зеркало отражает тебя, так этот мир отразил твою суть. Жуткую, но сильную и смертоносную.
Альбина Константиновна осторожно отвела ладони от лица, всмотрелась в отражение. До пояса она, пожалуй, даже стала лучше. Обнажённая до пояса, между прочим. Гладкая кожа, могучие руки, как у спортсменки. Даже чересчур могучие для женщины, пожалуй. Зато и груди теперь… Она дёрнулась было, в инстинктивной попытке прикрыть два огромных шара, дерзко выпячивающихся вперёд вопреки законам тяготения, но передумала, и лишь презрительно выпятила нижнюю губу. Плевать! Раз она теперь на ЭТОЙ стороне, то глупо ей цепляться за какую-то там обывательскую стыдливость. Она теперь выше всего этого – как выше Хозяина, едва достававшего теперь до её широкого покатого плеча.
О, до пояса она просто на диво тут хороша (где «тут» –  разберёмся потом): прекрасная кожа, плоский живот с «кубиками» пресса, тонкая талия. Но вот ниже…
Ниже, превращая её в жуткое подобие кентавра, прилепилось огромное паучье тело, с восемью толстыми мохнатыми лапами, нервно танцующими по земле. Каплевидный бурдюк, разделённый на полоски сегментов подобно тараканьему яйцу и поросший густым коротким мехом, низко провисал между могучих ног.
Альбина Константиновна ещё раз осмотрела себя в зеркале. Обретённое могущество кружило голову, пьянило до какого-то залихватского, удалого веселья. Паучиха? Да и пускай! Зато все остальные теперь для неё – жалкие мошки. Где они там попрятались по своим жалким норкам? И где они сами, если уж на то пошло? Что это за место?
— Всё узнаешь, красавица – ответил на её невысказанные вопросы тот, кого она по-прежнему решила звать Хозяином – пойдём, пройдёмся. Попробуй, как оно, на восьми ножках-то.

Хозяин по-прежнему был скуп на информацию, но и рассказанного за время прогулки ей было более чем достаточно. Информация кружила голову не хуже обретённого могущества. Так значит это правда, действительно что-то существует по ту сторону невидимой границы жизни и смерти! И она, Альбина Константиновна, теперь получила самую настоящую визу на пересечение этого рубежа. Да не просто визу – когда придёт её последний час, она просто шагнёт в это, могучее и смертоносное тело, это для других жалкое трепыхание бесплотной оболочкой и безжалостный приговор правящих здесь сил. Но не для неё, ведь она уже призвана одной из сил этих. Надо лишь выполнять при жизни то, что будут поручать тебе, и сам станешь после смерти не судимым, но одним из страшных и неумолимых судей.
Хи-хи, вот радостно было бы ей встретить на этой стороне реальности кое-кого из своих знакомых! Хоть поскорее помирай ради такого приятного дела.
— Приди в себя, тварь! – резкий оклик Хозяина хлестнул её, как безжалостный бич надсмотрщика. Узкое острие освобождённого от ножен клинка болезненно кольнуло мягкую плоть паучьего мешка. Альбина Константиновна обиженно зашипела, действительно как будто вынырнув из блаженного дурмана.
— Так теперь будут звать тебя – Тварь – спокойно объяснил ей тот, кто по-прежнему оставался её Хозяином – Это твоё новое имя. Ты ещё не раз сможешь придти сюда. В этом теле, сильном и могучем. Но сейчас тебя ждут дела там. Давай ещё прогуляемся, и слушай…

Хозяин закончил свои инструкции. Из тумана проступил знакомый силуэт родной пятиэтажки.
— Тебе пора обратно – сообщил он.
— Но разве нельзя просто ворваться в его квартиру и…? – осторожно спросила Альбина Константиновна.
— Нет. «Мой дом – моя крепость». Слышала такую поговорку?
Альбина Константиновна энергично кивнула, бурдюк паучьего тела дрогнул, покачиваясь между перебирающих лап.
— Не так просто попасть туда, куда тебя не звали. Даже не в нём самом дело… Впрочем, тебе остального и не нужно знать. Слова порой начинают шастать сами по себе, доходя туда, куда не надо. Что нужно – я тебе уже объяснил. Или надо повторять?
Альбина Константиновна не менее энергично замотала головой. Мохнатый мешок тела снова затрясся.
— Вот и хорошо. Приготовься – и Хозяин сильно шлёпнул её по спине…

Миг, и Альбина Константиновна снова оказалась в слабо освещённом луной зале собственной квартиры. Качнувшись вперёд и переступив босыми ногами, она почувствовала растерявшее уже тепло её тела одеяло, бесформенной грудой темневшее на полу. Муж по-прежнему храпел на кровати, застоявшиеся запахи по квартиры особенно остро ощущались после туманной свежести иного измерения. Идти в кровать совершенно не хотелось. Просто дождаться утра в кресле? Вот ещё! Лучше приоткрыть форточку, чтобы хоть чуть-чуть проветрить квартиру, и к делу, скорее к делу. Она вспомнила – у неё есть всё необходимое!
Альбина Константиновна подошла к серванту, осторожно выдвинула ящик, пошарила рукой. Вот и толстый клубок шерстяных ниток с воткнутыми в него спицами, заброшенное ей невесть когда вязание. Как славно, что не надо идти в магазин за всем этим.
Альбина Константиновна умостилась в кресле, тщательно укутав ноги верным одеялом. Толстый пока ещё клубок замер в ложбине между коленями. Руки быстро вспомнили нехитрые монотонные движения.
Вскоре только неверный свет луны слабо поблёскивал на мелькающих в темноте спицах. Когда Витя привезёт Алёшеньку, она подготовит внуку тёплый и полезный подарок. Но не это главная причина её мирного занятия, столь привычного для многих женщин её возраста.
Но об иной, тайной сущности всех этих действий пока ведает лишь она и Хозяин. Прочим же знать о том совершенно не следует! Особенно этому наглому и самодовольному соседу-менту, так нахально ломившемуся тогда в хлипкие двери её квартиры. Скоро, скоро ты будешь стучать по крышке гроба, милок! Причём изнутри.
Сознание, словно загипнотизированное монотонными движениями, зависло где-то на границе между явью и миром иным, как поплавок на водной глади пруда. Только спицы мелькали в ночной тишине, и движения державших их высохших ладоней почему-то напоминали суетливое перебирание паучьих лапок, ткущих погибельную паутину…
 

116. Вячеслав. В преддверии праздников.
    
В это декабрьское утро я проснулся с ощущением совершеннейшей разбитости. Как будто не подушку честно давил восемь с лишним часов, более чем достаточных моему ещё нестарому организму, а вагоны всю ночь разгружал, мешки с песком, причём вовсе не сахарным.
Лёня на волне предпраздничной лихорадки бросился активно «стричь шерсть» с местных предпринимателей, обещая, что их рекламу на его сайте и телеканале увидит чуть ли не весь регион да по многу раз. Но бросился-то Лёня, а ножницы в руки он вручил всем нам, его «самому креативному и талантливому в городе коллективу» - по медоточивым словам самого же босса, активно нагружавшего нас работой под аккомпанемент ласковых славословий.
Ко мне, такое ощущение, он отправлял каждых двух из трёх «акул провинциального бизнеса». Я должен был помогать придумать им звучный слоган, четверостишие, название акции. При всём при этом «воротилы» из местного бизнес-сообщества ещё и норовили воротить собственным носом. То им «не так», это – «недостаточно звучно», там «чего-то не хватает» и т.п.
Я всегда с лёгким оттенком высокомерия считал, что в нашем отечественном бизнесе для достижения успеха высокий интеллект и хороший вкус – как лишний балласт. Но чтоб это оказалось настолько буквально!
«Добила» меня вчера владелица салона элитной мебели. Захотелось ей на местном телеканале запустить что-то вроде видеооткрытки – популярная песенка, поздравление с наступающим, ну и трескучий текст про «невероятные» и «фантастические» скидки в её магазине. Название ей для рубрики нужно было, «позвончее да покраше». Поскольку её сверхдорогие шкафы и кровати-аэродромы, для выпендривающихся друг перед другом нуворишей, были всё больше из Европы, мне как-то сразу пришёл на ум вариант «Музыкальное конфетти». Мило и изящно, как казалось моему скромному журналистскому воображению.
Не мило и не изящно, как оказалось. Эта вчерашняя «Зинка с рынка», густо, до уровня газовой атаки на окружающих, поливавшая свои крашеные кудри французскими духами и обильно потеющая всем своим «центнером с поросячьим хвостиком» в дорогущем костюме, изысканного стиля не оценила. И тут же, в муках собственного мозгового творчества, «родила» свой вариант: «песни под ёлкой». Итальянский гарнитур с изящными завитками, венецианский абажур на прикроватной тумбе – и песни под ёлкой, чтоб тебе! Мордой в холодце ещё добавь. Из свиных ножек, так напоминающих вот эти, раскормленные целлюлитные ножищи, туго обтянутые меховыми колготами «под леопарда»!
Вы смеётесь небось, а мне такие вот «клиентов» каждый день по несколько штук обхаживать приходилось. С улыбкой да с «чего ещё изволите-с?» Не скажешь ведь в лицо, что уровень их «ценных предложений» – не реклама на городском канале, а максимум, надписи на заборе около школы для умственно отсталых (где половина из них, кажется, за соседними партами сиживала). Лёня меня тогда самого под забор ближайший выкинет, без какого-либо выходного пособия.

С этой всей предновогодней рутиной я и не заметил, что до самого праздника остались уже считанные дни. Выбираются на базаре последниё ёлки, из куцего строя оставшихся, закупаются на базе последние ящики с шампанским и деликатесами, с боем и нервотрёпкой заказываются последние приставные столики в самых захудалых и непопулярных кафе. Город словно замедляет ход, доделывая, дописывая, дорабатывая по мелочам и накапливая силы на длинные новогодние «каникулы». Чтобы уж погудеть, так погудеть.
Рутина, рутина, облепила, как тина и сковала, как глина. Засосала на дно болота обыденности и скрыла с головой. Новости, контракты, реклама, снова новости, работа на дом, поскольку не успеваешь просто перелопатить весь свалившийся на тебя перед праздниками объём, и где-то уже далеко за полночь – позднее свидание с подушкой, когда отключаешься со скоростью обесточенной лампочки. И не замечаешь, как дни складываются в недели и пролетают мимо со скоростью вагонов фирменного поезда!
Все наши путешествия на ту сторону реальности в туманную Навь казались уже каким-то старым, полузабытым сном. Меня самого словно окутал вязкий туман повседневной рутины, застил глаза и одурманил разум. Как будто меня кто-то поставил на паузу, выдернув из жизни на эти суетливые предновогодние недели.
Но сегодня я словно проснулся от многодневного сна. Какой-то звук, словно настойчивый тихий стук в окно. На шестом-то этаже, куда даже ветки не достают. Продрав заспанные глаза, я зачем-то выперся на стылый балкон, ёжась от радостно накинувшегося на меня мороза. Прямо в майке, трусах и тапках. Дальневосточный морозец сразу принялся меня не то что покусывать – отгрызать большие куски и проглатывать, не жуя.
С балконного подоконника метнулась какая-то тень, едва различимая в предутреннем зимнем сумраке. Ворона что ли? Я прижался лбом к обжигающе холодному стеклу. Жалкие остатки сна словно ветром сдуло.
На тонкой снеговой корочке, чудом не сдутой нашими зимними ветрами, даже в слабых рассеянных отсветах потерявшихся внизу фонарей была различима цепочка птичьих следов. Может даже и вороньих – шут их знает. Правда, ворона эта должна была быть размером с хорошего индюка. Это даже мне, совсем не орнитологу, показалось очевидным.

Холод безжалостно погнал меня ледяной плетью обратно в затхлое тепло комнаты, где только что ночевал без меры загруженный работой курильщик-холостяк.  Я, то бишь. Я плотно прикрыл дверь, попутно звучно чихнув. Словно решив пожелать мне доброго здоровья подал голос дремавший в кармане брюк сотовый телефон. Начальство, однако.
— Алло! – выдавил я сонным замёрзшим голосом.
— Слава, доброе утро, не разбудил? – зачастил Леонид каким-то слишком уж «сладким» голосом.
Вот сейчас возьму и отвечу раздражённо: «Да, разбудил, козёл ты бесчувственный. Замучил ты уже меня вместе со своими твердолобыми жлобами-спонсорами!»
 Не отвечу, конечно же. Соблюдаю ритуал: «Нет-нет, я давно уже проснулся, как раз на работу собираюсь пораньше подойти».
— Вот и прекрасно. Десять минут тебе. Как подъедешь – давай сразу ко мне! – выдал мне ЦУ Леонид и отключился.
Ну и что ещё за новая напасть на мою бедную голову?

Лёня в кои-то веки прибыл на работу раньше всех. Мало того, он уже успел вскипятить чайник и приготовил две чашки и поднос с печеньем! Почему-то представилась аналогия с людоедом и его жертвой, которую он решил предварительно откормить, прежде чем отправить в огромный котёл. Ну да, ну да, я вообще-то довольно субтильный – рядом с тем же Лёней, или Русланом, к примеру. Ох не к добру это, когда босс мой такой – просто сахар с патокой. Лиса вон с колобком тоже сначала речи сладкие вела.
— Ты в этом году просто на голову выше всех был в нашей редакции – сразу кинул мне «леща» побольше да пожирней мой начальник – даже и мелких нареканий, между нами говоря, у меня практически не возникало. Растёшь, Славка, стремительно. Просто я в твои годы. Ты и сейчас-то уже, можно сказать, перерос место скромного журналиста.
Сколько ж сладкого сиропу-то сразу на голову! Надо проверить осторожно – к стулу я там ещё не приклеился?
— Криминальные новости на такую высоту вытянул, что все конкуренты просто слюной от зависти давятся, рекламодатели наши все от тебя в восторге были…
Ага, в отличие от меня, чтоб им запором от красной икры и рябчиков все праздники маяться!
—… но сейчас уже все рекламы запущены, договоры проплачены, можно и выдохнуть, да расслабиться – развивал мысль меж тем Леонид.
Неужели меня в отпуск спровадить решил? Ну совсем замечательный отдых – на сугробы в окно любоваться! Прикольно, впрочем – Руська-то тоже сейчас отпускным бездельем мается. Позвонить бы ему, кстати, а то даже по телефону уже больше недели не разговаривали, как будто я действительно в плаванье под воду уходил.
— В общем, решил я себе сейчас немного отпуска позволить – безжалостно разрушил все мои логические построения и сладкие мечты босс. – Я уж посреди зимы, а вам лето оставлю, вы вон как пашете, не разгибая спин от мониторов – сдержанно похвалил Лёня весь наш маленький коллектив.
Я, может, и недогадливый где-то до безобразия, но сейчас, кажется, точно знаю, откуда ветер задул. Если босс на отдых лыжи навострил, ему завсегда кого-то вместо себя оставлять полагается, будь то хоть администрация в Кремле, хоть маленькая редакция в провинциальном городе. Ну а что, был же я тогда целый день и.о. начальника, когда Леонид после тёщиных именин «перепелиной хворью» маялся?
— В общем, приказ на тебя я уже подготовил, тут в праздники всё равно работы не так много, даже ты с непривычки не напортачишь – подмигнул мне Леонид – Правительство гуляет, все гуляют, вам только про утренники писать, да криминал отслеживать, когда наши наотмечавшиеся граждане начнут по недоброй традиции морды друг другу чистить. Ну а криминал – это как раз ведь по твоей части и будет. Но тут ещё одно маленькое дополнение есть – осторожно начал Лёня очередной этап нашего разговора.
«Маленьким дополнением» оказался наш местный телеканал, худо-бедно вклинивавшийся на частоту одного из московских по два-три часика в день. Когда-то и я там успел поработать, кстати, пока Лёня волевым решением не перевёл меня в «Тайга-медиа». Босс наш по сути сидел сразу на двух стульях, точнее – в двух креслах. Ну и на двух зарплатах, соответственно. Что ж, какая-то логика в этом есть, работу ТВ я худо-бедно знаю. Но ведь там у Лёни есть полноценный заместитель, вообще-то.
— На телевидении ты поработал, кухню ихнюю знаешь – вещал меж тем Лёня в унисон моим мыслям. – Там в эти дни делов-то: подпись свою раз в день ставить, да чтоб всё без сбоев было отслеживать. Особенно по части рекламных роликов.
— Ну а как же Андрей, заместитель твой? – прервал я наконец молчание.
Лёня скривился, как будто вместо кофе у него в кружке вдруг оказался ядрёный лимонный сок.
— Андрюха-то? А он и будет дальше там всё двигать. Но главным будешь ты. Он специалист на вес золота, чего уж там, но у Андрея это, идей много всяких. Лишних, между нами говоря.
Ну да, знаю я эти идеи. Компьютер новый монтажёрам прикупить, микрофонов пару. Технику подновить осветительную. Но это ж всё немаленькие траты, что для Лёни – как серпом по пальцам, мягко говоря. Для него пока из аппаратуры можно выжимать хоть что-то – никакой речи о замене и быть не может!
— Деньги тратить только в случае фатальных, не подлежащих ремонту поломок, но никак иначе! Спрошу за каждую копейку – наставлял меня босс.
Вот так я за одно утро превратился из скромного журналиста в и.о. директора сразу двух медийных компаний. Весьма громких и значимых по меркам нашего тихого Тихого, да простят мне невольную тавтологию.
Леонид же, кстати, собрался встречать новый год на южном побережье солнечного Китая. О чём он и поведал мне, заваривая себе вторую кружку кофе. Неплохой такой отпуск, я вам скажу – плюс двадцать пять днём, тёплые волны южного моря, горячий песок и дешёвое холодное пиво.
Мало того, это всё было даже не отпуском, а… служебной командировкой! Причём не только для шефа, но ещё для его жены и тёщи. Ну каков гусь, а?! Он их на эти дни как бы внештатными корреспондентами оформил. Своя рука владыка, как говорится. Правда, тут не совсем владыка, между нами говоря. Настоящие хозяева «Тайга-медиа» и канала «Мест-видео» находились в Приморье, а наши худо-бедно сводившие концы с концами сайт и телеканал они, целенаправленно подминавшие под себя масс-медиа всего региона, прикупили, что называется, на сдачу. Ну чтобы окончательно покрыть весь восток России, поставить галочку и успокоиться.
Леонид в нашей маленькой области был у них навроде наёмного управляющего, потому какой-никакой отчёт по расходованию средств ему держать приходилось, пусть наши провинциальные крохи и стояли у них в ведомостях где-то рядом с графой «прочее». Но и себя, думаю, Лёня не обижал.
Неплохо придумано, а – вот так всё семейство за казённый счёт за границу прокатить, да ещё и в новогодние празднички!   
— У нас ведь сейчас многие с Дальнего востока в Китай ездят – сообщил мне азбучную истину Лёня – и по делам, и вот так вот, на отдых. Много вопросов у людей возникает: и по гостиницам, и по сервису, и по ценам на всякие услуги. Да вообще, это ж другая страна, с другой культурой, языком, обычаями. «Терра инкогнита», как говорили наши предки!
— А ты, получается, эдакий Христофор Колумб – не удержался я от мелкой подначки. Ну да, у того же три каравеллы в плаванье ушли – и тут целый «журналистский десант» у нас намечается, как раз из трёх человек. Видимо, хорошо в эти недели спонсоры нам «отстегнули», раз и Лёня решился слегка отщипнуть от пирога. А ведь кто этих самых спонсоров обрабатывал, чёрт бы тебя побрал!
— Зря ёрничаешь! – Погрозил мне пальцем шеф – мы ведь для будущих туристов целый цикл статей подготовим. Работа под стать Колумбовой. Что и как с точки зрения профессионального журналиста, то есть меня, и с точки зрения непрофессионала. Ну я, конечно, там отредактирую, слегка. С точки зрения женщины и глазами пенсионера, глазами женщины и мужчины. Это интересный эксперимент получиться может, такие вещи даже самым толстокожим слонам должны быть понятны! – вернул мне Лёня ответную «любезность».
— А ещё им очень понятно, что пока новая форма только опробуется, и болтать о ней даже друзьям и коллегам нежелательно – с нажимом ответил я.
— Молодец! Я же говорил, растёшь и стремительными темпами –  с ироничным энтузиазмом похвалил меня Лёня и снисходительно похлопал по плечу. На сём моя утренняя аудиенция вкупе с передачей полномочий была завершена. Я вышел из кабинета с копией приказа о временном руководстве, а следом – Леонид, с билетами на самолёт. Каждого, как говорится, впереди ждали свои заботы. Уже в коридоре Леонид остановил меня и сказал напоследок:
— Да, и экологам сегодня позвони с синоптиками. Что там в тайге с кормом, какие температуры в ближайшие дни ожидаются. Сегодня вороны часа в четыре разбудили, заразы эдакие. Жрать им что ли совсем нечего стало или морозы скоро ударить должны? – пояснил он своё поручение.
Ну да, ну да. Вороны в тёплые края не улетают, зато кое-кто уже сегодня там окажется. Оставляя нас с российскими морозами и проблемами. Ну и в добрый путь! Что там Руська говорит всё время про позитивное мышление? Да, Лёня будет валяться на золотом песке, всласть отъедаться в отеле «всё включено» и нырять в тёплое море. Но этого добра я могу и летом «наесться», а чтоб вот так вот новый год встречать, как-то совсем уж не по-русски что ли. Ни хрустящего снега тебе, ни ёлочки полноценной, ни массовых гуляний-братаний по пьяненьки счастливому ночному городу...
Нет уж, новый год для нашего человека – зимний праздник. И Лёне я сейчас ни капельки не завидую. Правда-правда.
Руслану, кстати, позвонить бы – что он там на праздники планирует? А то действительно нас словно заворожил кто, расползлись по норам как тараканы. «А ведь кто его знает – может и заворожили?» – мелькнула совсем уж фантастическая мысль, неуместная в серьёзной голове господина директора сразу двух масс-медийных компаний. Пусть и с приставкой «и.о.».
Что это я? Так недолго и совсем уж повзрослеть, превратившись в разучившегося верить в чудеса «серьёзного» обывателя, серого и  бесцветного! Было всё это – и рейды в Навь, и битва с псами на ледяном кресте, и Харон, и адский поезд. Но если сейчас я не вытащу на свет божий Руську, не встряхну основательно его и себя, во всё это однажды не сможем поверить даже мы…
Руслан в последнее время завис в какой-то онлайн-игрушке. У непьющего Руськи это как бы вариант запоя. Заглядывал я как-то на сервер этой бесконечной беготни по лесам и лабиринтам – друг Руслан там уже где-то к сотому уровню подбирается. Шпарит в игрушку с утра до вечера, пока жена с работы не вернётся. А ведь это как бы не признак глубочайшей депрессии, если вдуматься! Ну почему я раньше об этом не задумывался, дубина я стоеросовая?! Никакая суета с контрактами мне не оправдание. Руслан однозначно намного тяжелее меня пережил гибель Черныша.
Срочно позвонить другу. Только задания сейчас подтянувшимся ребятам раздам, да сводки из милиции пролистаю. К тому времени и наш отпускник однозначно проснётся, не придётся вырывать его из тёплой постели.

117. Руслан. Пробуждение.

Люда с раннего утра умчалась на работу. Вернётся, боюсь, самым поздним вечером, а то ещё и съездить, встретить придётся. Последняя декада последнего месяца года. У них там – самый настоящий аврал. Безобидное для прочих слово «баланс» способно навести на любого среднестатистического бухгалтера больше ужаса, чем все фильмы-страшилки вместе взятые!
Вернётся, бедняжка, затемно, усталая и голодная. Впрочем, супчик я уже сварил, при нынешнем уровне кухонно-технического прогресса это даже не работа, а так – лёгкие необременительные хлопоты.   
Я привычно запустил компьютер, зашёл в Интернет. Просмотрел почтовый ящик. Никого моя скромная персона не интересовала, кроме назойливых спамеров. Эти в преддверии новогодних праздников словно взбесились, пачками генерируя всякие «заманчивые» предложения. Благо, фильтр моего ящика сбрасывал почти весь этот хлам в отдельную папку, так что удалить его можно было одним движением мышки.
Славка вот тоже сейчас, бедолага, занимается чем-то подобным. Только их «спам» хотя бы перемежается какими-никакими новостями. Но в эти дни – через раз. Что вы хотите, у населения пандемия предпраздничной лихорадки! Продукты закупаются мешками, будущие подарки и всякий «украшательный» хлам – ящиками; петарды, хлопушки и дешёвые «бомбочки» – коробками, на радость детям и на страх соседям. Рекламодатели тоже не скупятся на посулы, стремясь завлечь поболее ломанувшегося на денежный «нерест» народа к своим прилавкам. Ну а всякие там журналисты да телевизионщики, в свою очередь, «доят» уже рекламодателей, любезно предоставляя площади, странички, эфирное время и прочее, прочее, прочее для крикливой, идиотически жизнерадостной рекламной трескотни. Чтобы подзаработать денежек на свои мешок продуктов и ящик подарков на новогодние праздники. Такой вот симбиоз, биоценоз, круговорот денежных «икринок» в человеческом сообществе – как захотите, так и назовите.
Новый год, на мой взгляд, как и день рождения – праздник тикающих часов. Нет, не праздничных курантов, к бою которых стараются подгадать хлопок пробки шампанского. Часов, отмеряющих время нашей с вами жизни. Тик-так, тик-так, ты стал на год старше, дата в календаре стала на единичку больше. Ещё минус один из твоей короткой жизни, ещё на шажок ближе к неизбежной для всего живущего смерти, ещё одна зарубка на прикладе, ещё одна стена между тобой и прошлым, близкими, которых ты оставил в нём.
Нет уже давно у меня той щенячьей радости от ожидания Главного Праздника страны. Потерялась где-то там, в далёком детстве, когда жизнь кажется бесконечной, а список потерь пока ещё тоньше календаря в последний день года. 
Я запустил сетевую игрушку. Нарисованная фигурка отважного рыцаря бросилась в бой, повинуясь щелчкам компьютерной мышки. Вперёд, мой виртуальный двойник! Рубим в капусту великанов-людоедов, расстреливаем из арбалета гигантских змей, испепеляем огненным шаром тёмного колдуна. Сокровища – горами, спасённые принцессы – штабелями. Если бы в жизни всё было так легко!
Что зашумело за окном, с крыши балкона съехала порция снега. Неужто старая стерва Сапова решила сигануть вниз головой, измученная угрызениями совести? Так для этого сейчас не сезон – снег под окнами по колено, да и этаж надо бы выбрать повыше, повыше.
Громкое карканье решительно опровергло мою злорадную и фантастическую одновременно гипотезу. Никак пернатые обитатели городских джунглей пожаловали – иные соседи регулярно сбрасывают под окна всякий сор, там небось и птичкам на прокорм чего сыщется, чтоб их! Соседей, в смысле, а не озябших и голодных птиц. 
«Спасибо Ваньке, что их там сейчас ждут максимум объедки, а не окоченевшие трупики несчастных котов» – непрошенной гостьей вторглась в моё сознание мрачная, циничная в своей практичности, жуткая мысль.
Я поставил процесс на паузу и раздражённо свернул «окошко» игры. Вот не увлекала она меня сегодня. Ни капельки. Весь этот мир – НАРИСОВАННЫЙ, чёрт бы его побрал! Ненастоящий. И все мои «достижения» в нём – такие же, НЕ-НА-СТО-Я-ЩИ-Е!
Я равнодушно просмотрел пару спортивных сайтов. Вот плевать мне сейчас: кто там, кого и с каким счётом. Мне вообще на всё плевать, да и сидеть дома, в одиночестве, как-то совсем расхотелось. Даже универсальный «развлекатель» нынешнего человечества, Интернет, лишь усугубляет беспросветную тоску.
Что мне эта суррогатная жизнь за тонким стеклом монитора?! Вроде бы совсем рядом, а по сути – где-то в дальней дали. Там у кого-то что-то происходит, интересное, значимое, важное. Кто-то с кем-то играет, получая три твоих зарплаты за каждое касание мяча, кто-то снимает интересное кино, а ты просто пялишься на цветные картинки, проводя свою уникальную и неповторимую жизнь в скрюченной позе чахнущего над златом Кощея. Вот только сказочный персонаж созерцал хотя бы свои личные, веками нажитые сокровища, а ты…
А ты сидишь в комнате с белым потолком и опустевшим ныне подвалом под ногами, пока у кого-то и где-то, что-то действительно происходит. У тебя уже всё «произошло», дружок. Не почувствовал, не сообразил, не уберёг. Это и из-за тебя, в том числе, доброе и славное существо, лучшее, нежели многие из людей, приняло мучительную смерть!
Как же я так застрял-то в этой примитивной «бродилке» на целые недели?! Ну да, сначала была предпраздничная суета – у Люды десятого числа день рождения всё-таки. Со времени гибели Черныша прошла почти неделя, я в лепёшку расшибался, чтобы сделать для любимой настоящий праздник. Родственники, застолье, подарки. Потом у неё опять начались трудовые будни, с выползающим на горизонте балансом, подобным знаменитому айсбергу. То ли из-за переживаний на работе, то ли ещё почему, но мы с Людой стали периодически ссориться. Как будто это я виноват, что у меня отпуск, а у неё самый завал сейчас на работе!
В отпуск этот самый, зимний и одинокий, мне вообще заняться нечем было, не снег же пинать по промёрзшим улицам?! Славка был сейчас загружен рекламными заботами по самую маковку, и я со скуки полез на заброшенный уже аккакунт в социальной сети. И затянуло, чтоб его!
Дурацкая игра, в которой я уже подбирался к сто десятому уровню, внезапно показалась бредом и нелепицей, недостойными не то чтобы часов – минут моей единственной и неповторимой жизни. Какие-то стандартные, кое-как (по нынешним-то меркам «три дэ» технологий!) прорисованные крохотные фигурки, стандартные реплики и «миссии», виртуальные, нарисованные бонусы и ранги –  как морковка для осла, бесконечно бегущего и бегущего за ней, с тележкой за спиной. Для целого стада ослов, суммарно гробящих уже не дни и часы, а целые века, наверное, на сбор каких-нибудь виртуальных доспехов, которых нет пока ни у кого из друзей. Тоже виртуальных, кстати, друзей-то. Настоящие друзья, если верить старой поговорке, они в беде познаются. У меня вот сейчас беда самая настоящая, аж небо чернее угольной шахты кажется, но разве я могу с кем-то из них этим поделиться? В лучшем случае пожмут плечами и отпечатают мне пару дежурных фраз, как бы в поддержку. А то и просто – удалят из списка контактов, чтоб не отвлекал своими проблемами от поисков нового нарисованного доспеха, ещё круче и дороже прежнего.
Я выбрал нужную опцию и решительно удалил игру. Вместе со всеми моими виртуальными «достижениями» и «успехами». К чертям собачьим! Следом щёлкнул по крестику, закрывая сам браузер. На экране осталась лишь пара десятков ярлыков, загнанных мною на верхнюю «плавающую» панель, да одинокий значок «корзины». За ними – картина, когда-то потрясшая меня своей пронзительной простотой и, как бы я теперь мог сказать, стопроцентным попаданием в волну. Называлась эта картина «уход кота». Выполненная в каком-то примитивном, детском даже стиле – размытые мазки чёрных деревьев на снегу, серо-синий кот на переднем плане, и красно-коричневый лев с крыльями – то ли за деревьями, то ли над ними. Кот уже был обращён к нам, зрителям, спиной. Он уходил в своё, только им одним ведомое кошачье посмертие, о чём, скорее всего, ждущие его дома у тёплого очага и не ведали. Уходил навсегда, совсем как Черныш. Я осторожно провёл пальцем по уголкам глаз, убирая услужливо появившиеся предвестники слёз. Чего уж теперь-то сырость разводить?!
Чтобы не сползти окончательно в черный омут депрессии (а разве я уже не на самом его дне?) и самоедства, я решил выбраться на прогулку по зимнему городку. Возиться с лыжами было лениво, и я решил ограничиться пешим моционом.

Берег залива был буквально в двух шагах от подъезда, за соседними домами. Широкая утоптанная тропа на снегу легко держала даже мой солидный вес, лишь слегка поскрипывая в такт шагам. Слева, от массивного здания расположенного на берегу ресторана, долетали дразнящие запахи съестного, горячие и пряные, по пути ко мне не успевшие замерзнуть и развеяться в небытие на холодном ветерке. В животе заурчало.  «Может, надо было сначала чайку попить?» – подумалось было. Ну его, напился я уже всласть тем гадским субботним утром – до сих пор рыгается.
 Белый «компакт-диск» залива, покрытый слоями льда и снега, уже не был чистым, храня на своей поверхности следы «записей» – дорожки, оставленные ногами, лыжами и лапами, полозьями санок и протекторами автомобильных колёс. Гигабайты информации для того, кто сумеет её прочитать. Лично я, несмотря на принадлежность к «органам», умею в лучшем случае на троечку с минусом. Да и нет сейчас желания, а попадись мне на глаза частая строчка кошачьих следов – будет всё равно что ещё одна автоматная очередь Госпожи Депрессии, прямо в моё, и без того истерзанное муками совести, сердце.
Достаточно и вида засыпанной снегом лестницы. Когда-то, бархатисто тёплым поздним сентябрьским утром, под не облетевшими ещё берёзками, общались мы тут с Василием, под пиво и сосиски в тесте. Нет теперь и Василия, друг мой Руслан. Только бетонная лестница под снегом, как позабытое надгробие на заброшенном погосте.
Ну вот, хотел уйти подальше от мрачных мыслей, а они и тут меня нашли, прямо на заснеженном берегу. Вышел, что называется, на природу за душевным покоем!
На одной из берёз громко закаркал ворон, добавляя в пейзаж мрачных, «кладбищенских» ноток. Что у нас сегодня, вороний фестиваль тут что ли? Хотя… А вдруг это тот самый Гришка, составивший нам компанию тёплым сентябрьским утром?
И тут у меня зазвонил телефон. Кто говорит?
Нет, это был не Славка, хотя по размерам моему собеседнику пресловутое прозвище в своё время подходило намного больше. Звонил Серёга, мой старый знакомый и бывший однокурсник, а ныне – следователь «по особо важным».
— А я думаю: ты или не ты там снег у залива месишь?! – прогудел Серёга в трубку своим зычным голосищем – В отпуске что ли? Заходи, давай, нечего сопли морозить! Разговор есть.
 
 Скучающий дежурный у дверей, встречающий Серёга у порога, сверкающая лестница, только-только промытая добросовестной уборщицей, закипающий чайник в «представительном» кабинете товарища следователя. Ну и густой, терпкий аромат созревающего в кружках до нужной кондиции эквадорского кофе, к которому мой товарищ, похоже, явно неравнодушен.
Из-за широкой спины владельца кабинета запищало, Серёга обернулся, щёлкнул дверцей микроволновки, вытаскивая на свет божий объёмистый целлофановый пакет.
— Пирожки. С мясом, жена готовила. Таких больше никто в городе делать не умеет, на что хочешь поспорю. Маленькие, хрустящие, сочные. Угощайся!
Аппетитный запах печёных деликатесов вытеснил даже изысканное эквадорское амбре. Сразу стало в кабинете как-то уютно, по-домашнему, что ли.
— Вряд ли ты позвал меня, чтобы похвастаться кулинарными талантами супруги – иронично заметил я, откинув себе на тарелку сразу три румяных, совершенных в зажаренной рыжине своей, хрустящих шедевра. Ну, или четыре.
— Бери ещё – милостиво санкционировал мою наглость товарищ следователь – эту кучку малую сейчас проглотишь, и не заметишь как, по себе знаю. В окно тебя увидел, и вспомнил кое-что. Но об этом потом, не за столом.

Кругленькие пирожки в Серёгиной лапище выглядели просто маленькими печенюшками. Аккуратными такими печеньками из дрожжевого теста и мягкого сочного фарша внутри. Не приукрашивал Серёга по части пекарских талантов жены своей, могу подтвердить. Столь оптимального, на мой взгляд, сочетания начинки и теста, когда из всего пирога последнего – лишь тонкая хрустящая корочка, а всё остальное – мясо, такого гармоничного баланса в каждом отдельно взятом пирожковом шедевре на моей памяти не добивался ещё никто. Просто пир богов, да ещё и под настоящий дорогой кофе из Южной Америки!
Кружка иссякла, тарелка опустела, а я – употел.  Вот что зимой неудобно, так это то, что тебе часто бывает не только холодно, но и… жарко. На улице-то и куртка с подкладкой  в самый раз, и свитер под ней не лишний, а вот в помещении – хоть до майки раздевайся. Особенно после такой вот трапезы. Серёга, видимо, испытывал те же ощущения. Он приоткрыл пластиковое окно на пару делений фиксатора и блаженно затянулся сигаретой, выпуская струйки дыма в узкую щель, навстречу устремившемуся оттуда морозному декабрьскому воздуху. По кабинету прошёлся хороший такой сквозняк, услужливо овевая незримым опахалом наши разгорячённые телеса. Да и пусть. Я на больничном уже лет шесть как не был. Пусть всякие задохлики берегутся, что нам, богатырям, какой-то там лёгкий сквознячок?
— Ты только не лыбься, Руська – сразу предупредил Серёга, аккуратно затушив окурок в жуткого вида пепельнице, изображавшей ухмыляющийся череп – а то сразу обратно на мороз выгоню. Но с тем ножичком вашим реально мистика какая-то имеется. Слушай, короче говоря…
      
118. Интерлюдия. Чего не было в рассказе следователя. Путь червя.

Рождение человека, путь человека – изначально, по сути лишь путь червя. Маленькими червячками-головастиками устремляются к яйцеклетке юркие сперматозоиды. Один из них, самый удачливый и ловкий, обретёт конечность слияния и даст начало новой жизни. Или нескольким.
С первых секунд, от рождения, человек лишь беспомощно извивается, как зажатый между пальцами дождевой червяк. Маленький розовый червяк, вырванный из тёмной, уютной и влажной утробы матери-земли. Все его действия умещаются в «есть», «спать» и «реагировать на неприятные ощущения», ещё не сильно отличаясь от действий червя.
Он не умеет ходить, говорить. Он ещё не умеет думать. Он в ближайшем будущем только начнёт учится ползать. Но всё-таки он по праву рождения именован не червём, но человеком. Потому что ему дана божья искра по имени душа, мерцающая крохотным огоньком под пластами тварного тела. Сокрытая в нём, как будущая бабочка сокрыта в уродливом теле гусеницы. Он именован от рождения тем, кем ему только предстоит стать. Пройти долгий путь. Начинающийся, как путь червя.
Человек учится держать голову, сидеть, ходить. Но может при этом так и не разучиться ползать. Потому что так удобнее. Незаметнее. Потому что так меньше раздражаешь других, меньше привлекаешь к себе внимание. Очень сложно удержаться от соблазнов пути червя.
Путь этот либо тянется через податливый, мягкий чернозём поля жизни, наращивая сегменты-дни на растущем теле. Либо приходится прогрызать, пробивать лбом твёрдую породу сухой бесплодной почвы, набивая шишки, наращивая слой за слоем ороговевшую броню по имени «опыт». Броню, порой наползающую на глаза и затмевающую взгляд, когда-то ясный и чистый. В любом случае – путь ползущего червя, благоразумный и безопасный.
Путь этот либо благодатно рыхлит почву, помогая произрастать на ней полезным всходам, либо обращается зловредной червоточиной. Здесь уже всё зависит от самого путепроходца. Но даже самый широкий, торный и полезный след, оставленный в слоях поля жизни, ещё не залог того, что опытный и умелый, успешный и предприимчивый червь всё-таки переродится в нечто иное. Выйдет наконец из слоёв земной грязи к ослепительному свету небес и рванётся к нему, расправив влажные ещё молодые крылья.
В самом здоровом и бронировано защищённом теле может таится больная сердцевина, яд которой медленно убьёт, погасит мерцание крохотной искорки. Задушит её робкое пламя своей гнилой зловонной влагой. Заставит бросить все силы на проедание вредных червоточин в плоти жизни. И «бабочка» не родится.
И тогда, в конце пути, могильные черви будут медленно пожирать не оставленный пустой кокон, но лишённое жизни тело, по сути, своего огромного двуногого собрата. В жутком, но биологически целесообразном акте ритуального каннибализма избавляя природу от бесполезного биомусора. Ритуале во имя новой жизни, которая, может быть, сумеет закончить свой путь иначе.
Впрочем, не спешите судить строго так и не поднявших глаз к небу. Обратите сперва взор на себя. Мир наш жесток к преждевременно прозревшим и созревшим. Опаляет им крылья, сжигает сердца и развеивает пеплом, смешивающимся с текучими песками времени.
Да и черви тоже для чего-то нужны – любой садовод подтвердит вам это. Может и тому, единственному и абсолютному Садоводу, приглядывающему за полем жизни, тоже для чего-то нужны черви?


Путь наркотика, алкоголя, иного дурмана к разуму человека, по сути тоже есть путь червя. Не существует окончательно и бесповоротно исцелённых. Есть лишь на разный срок завязавшие. Многое зависит от силы воли – у кого-то этот срок действительно может совпасть с оставшимся сроком отпущенной ему жизни. Но многое зависит и от обстоятельств.
Путь червя, невидимая нора, выгрызенная им в мозгу человека, и окаменевшая там, подобно туннелю. Медленно, малыми шажочками проедает он её, как в случае с алкоголиками, либо же со скоростью победитового сверла, как от иных наркотиков. И в любом случае – оставляя за собой ядовитую, дурманную слизь, источаемую червём из всех пор. Смертельно ядовитую, но дарящую при том оглупляющее блаженство, заразительное и затягивающее.
Не зарастёт нора эта более никогда. Она может быть лишь прикрыта сверху тоненькой плёночкой клятв, обещаний, психологических установок и иных условностей. Эта плёнка может хорошо скрывать смертоносную червоточину, и даже не давать проникнуть туда всякой заразе. Пока благоприятен расклад пасьянса судьбы по имени обстоятельства.
Но обстоятельства переменчивы, как морской ветер. Стоит их порывам смести, сорвать эту тонкую плёнку – и червь снова найдёт дорогу к своему законному владению, некогда прогрызенной им норе. Найдёт и вернётся хозяином туда, откуда казалось бы был изгнан раз и навсегда. Стоит жертве утратить тонкую плёнку-заглушку и снова услышать Зов Червя…
 
119. Что могло быть в рассказе следователя. История Бориса.

Борис, наверное, с детства ненавидел свою внешность.   Жестокая, гулящая мамка-природа за что-то невзлюбила своё чадо, сотворив его далеко не красавцем. Пусть и стройный, не сутулящийся, с крепкими печами, но при этом среднего росточка, широколицый и лопоухий, с выдающимся «горбатым» носом и длинным, «жабьим» ртом. Выпученные бледно-голубые глаза-буркалы, здоровенные ладони с длинными шишковатыми пальцами и выступающий «нервный узел» подвижного кадыка дополняли печальную для их владельца картину. Картину, написанную тусклыми, неровными мазками многолетнего холостяцкого одиночества.
Нет, женщины приходили иногда в его жизнь. Случайные спутницы, чей жизненный путь пересекался с его в ареалах случайных застольных компаний. Пьяненькие и некрасивые, подобно Борису истерзанные одиночеством, они согревали порой его холостяцкую постель в маломерной однокомнатной квартирке. Иные даже задерживались после этого в его жизни, но не более чем на месяц с небольшим. Конечно же из-за того, что он далеко не Антонио Бандерас. Им-то всем, даже самым страхолюдинам, непременно красивеньких да богатеньких «принцев» подавай! Ну и фамилию позвучнее, конечно же.
Так думал сам Борис, греша на свою, справедливости ради стоит признать – приметную, но где то и отталкивающую внешность и не очень благозвучную фамилию. Он даже и мысли не допускал о том, что вообще-то всё дело было в его нудном, «отталкивающем» характере. «Благодаря» которому Борис достаточно быстро изводил потенциальных спутниц жизни мелочной, сводящей с ума жадностью и постоянными придирками. Так мало похожими на благозвучную симфонию ласковых слов и нежных комплиментов.

Справедливости ради стоит признать и то, что с фамилией Борису тоже не свезло. Замарацкий – не фамилия, а постоянный повод для обидных дразнилок одноклассников. Отец, пока был жив, все жалобы сына на такую «грязную» фамилию, равно как и предложения поменять её на другую, отметал напрочь. Дескать, от предков оставлена, делами прославлена. И вообще: «Замарацкий замараться не боится!» – было его любимой присказкой, которой он и завершал всегда сыну лекцию о невозможности изменения неблагозвучной строки в паспорте, сопровождая слова внушительной затрещиной.
Борису действительно с самой юности привычно было не чураться никакой, даже самой грязной работы. Они с сестрой достаточно рано остались без родителей. Мать и отец, заставшие полуголодное послевоенное детство, с малых лет не отличались из-за этого крепким здоровьем. Оба в своё время отправились на тяжёлое и достаточно вредное производство где-то в военном секторе. Там, собственно, и познакомились. Пережившей страшную войну стране срочно требовалось создать могучий ядерный щит от любых вероятных напастей, и денег на его созидание она не жалела. В отличие от людей.
Переехавшие после раннего выхода на пенсию в дальневосточный Тихий, за здоровым таёжным воздухом, красной икрой и легендарным целебным женьшенем, родители их вскоре с удивлением узнали, что найти здесь женьшень не легче, чем легендарную жар-птицу, красная икра столь же дорогой и дефицитнейший продукт, что и по ту сторону Урала, а пресловутый кристально чистый таёжный воздух изрядно отравлен миазмами обложивших Тихий многокилометровых болот. Они, кажется, такими и ушли из жизни – с какой-то смесью чувств крайней, высшей несправедливости, горькой обиды и грустного удивления на измождённых тяжёлым трудом на «вредном» производстве лицах.
Тихо угасли, так и не пожив толком после каких-то там пятидесяти лет. Оставив в наследство брату с сестрой двухкомнатную квартирку  и, только брату – чувство крайней, высшей несправедливости жизни, с которым он и сосуществовал все годы.
Даже сестре судьба отмерила не в пример больше. Ей, младшенькой, не один год зависевшей от брата. Спокойно учившейся в своём техникуме, пока он тяжёлым трудом добывал им на кусок хлеба к небогатому семейному столу.
Сестра Оксана окончила техникум, в том же году довольно удачно выскочила замуж. Естественно, при браке сменила «нехорошую» фамилию на стандартную, никаких пакостных ассоциаций не вызывающую. Нашла работу по специальности – на местном хлебозаводе, всё больше кабинетную и непыльную. В годы, последовавшие за развалом великой страны, её, хорошего специалиста, быстро переманил к себе один из частников, попутно пристроив туда и супруга. Поэтому даже в сумасшедшие девяностые  их семья не просто не голодала, а всегда имела «стратегический запас» в холодильнике и кладовой. Муж, Александр, к концу девяностых обзавёлся подержанным японским авто. Родившаяся в эти годы дочь Вероника всегда была одета, как куколка, с неизменным яблоком или мандарином в школьном ранце. Как же, ребёнку необходимы витамины, как неизменно тараторила Борина сестра на периодически случавшихся семейных застольях.
Тараторила она там и о летних поездках к морю, в окрестности портового города Находка, и о собираемых деньгах на новую квартиру – непременно в современной и комфортной новостройке. О том, что Александр на днях приобрёл новую машину, вместительный микроавтобус, в котором можно будет с комфортом прожить несколько дней у самого берега. Хвасталась, не уставая, своей успешностью, счастливой семейной обустроенностью. Выставляя её напоказ, нарочито унижая братца, одинокого и небогатого, несущего как крест их чёртову фамилию, так толком ничего и не добившегося со своим неполным средним образованием.
Так, по крайней мере, виделось всё это самому Борису. Как это могло выглядеть с другой стороны, и тем более сверху, с неба, под которым все мы ходим – о том Борис не задумывался никогда. Он давно уже уверился в том, что Бог – всего лишь выживший из ума старый маразматик, который давно уже никому не воздаёт по справедливости,  сообразно усилиям их. Наоборот – случайным образом расшвыривает блага среди не заслуживающих их и противно хихикает, потирая ладошки, созерцая бесплодные усилия тех, кто более этого достоин. Наслаждаясь их глухой, мрачной, годами копящейся завистью.

Однажды, на таких вот очередных семейных посиделках, всё больше мрачнеющий Борис напрочь забыл обо всякой мере и основательно нагрузился, вливая в себя стакан за стаканом мутную «палёнку», произведённую оборотистой бабулей с первого этажа. Достаточно просто смотрящая на жизнь сестра Оксанка, как и её такой же приземлённый и  практичный муж, за яркими этикетками никогда не гнались, вполне обходясь более дешёвым и не раз уже проверенным по части качества соседским «самопалом».
Изрядно накачавшийся спиртным Борис наконец-то дал выход долго созревавшему внутри гнойному нарыву завистливой злобы. Взорвался из-за какой-то безобидной пьяной шуточки Александра, обозвал их куркулями, помянув матерно всю Санькину родню до третьего колена. За что был просто и грубо вытолкан взашей на улицу, хотя частенько его, изрядно перебравшего, оставляли ночевать в зале, на диванчике.

Справедливости ради стоит сказать, что замёрзнуть в подворотне в ту ночь Борису не грозило. Благо, на улице уже вовсю правил бал цветущий тёплый май, милостивый к одиноким пьяным прохожим. Обиженный на весь белый свет, нетвёрдой шатающейся походкой медленно преодолевающий путь до собственного жилища, Борис тогда не добрёл до дома совсем чуть-чуть. Однокомнатная квартирка его теснилась среди себе подобных в старой деревянной двухэтажке, расположенной у самого подножия невысокой скалистой сопки. Третьей возвышенности, размещавшейся в пределах городской черты маленького провинциального Тихого.
Оставалось одолеть каких-то пару проулков через частный сектор, почему-то всеми горожанами называемый «фалангой», но силы окончательно оставили «обесточенное» самопальным алкоголем тело и Борис решил прилечь отдохнуть где-нибудь на обочине, буквально на пару минут – чтобы собраться с силами и продолжить путь.

120. Интерлюдия. О чём не ведал следователь. Посев.

Дерево, росшее практически в тени сопки со скалистыми боками, было достаточно молодого по их, древесным, меркам возраста. Оно могло помнить лишь грохот вместительных самосвалов, неутомимо засыпающих квадраты болотистой почвы кубометрами привозного гравия, рёв тяжёлой техники и энтузиазм советских строек, медленно, но верно превращающих вчерашние гектары кочковатого болота в серые квадраты городских микрорайонов. Частный сектор «фаланги», приютившей свои домики-участки на относительно твёрдой почве в окрестностях сопки в послевоенные годы, ещё недавно окружённый торчащими из мутной жижи зелёными маковками болотной кочки, неумолимо превращался в маленький неровный островок среди кварталов стандартных пятиэтажек.
Тихий рос в этой своей оконечности буквально в одни годы с деревом, растекаясь по берегу извилистой реки.
Но память камня под кривыми, толстыми корнями исчислялась не десятилетиями – веками. Гольды , дети тайги, имели когда-то здесь, у подножия голобокой каменистой сопки, своё таинственное святилище. К неведомой нам, древней, как сама тайга и болота силе возносили они свои молитвы. Средоточием тех молитв служил некогда чёрный, но выцветший от времени камень, согласно преданиям, упавший когда-то прямо с небес. Размером и очертаниями напоминавший человеческую голову, он таил в себе неведомое могущество, повергавшее древних жителей этих краёв в священный трепет. Камень служил местом для поклонений и неведомых нам обрядов местных шаманов. Но он не просто молча принимал смиренные молитвы. Иногда дремлющая столетиями сила отвечала вопрошающим – на языке непонятных знаков и образов, которые затем истолковывали соплеменникам седые жрецы. После одного из таких знаков гольды навсегда покинули эти места, вскоре заполнившиеся отрядами первых поселенцев с далёких западных краёв. Седая тайга содрогнулась от звуков пил и топоров и бравых казачьих песен, а через какое-то время – грохота торжествующих маршей из круглых тарелок репродукторов и рокота техники.
Гольды ушли, а костры древних святилищ сменил холодный свет уличных фонарей, примостившихся под широкополыми металлическими шляпами, подобными репродукторным тарелкам. Неведомая сила, не слыша более привычных голосов детей тайги, дремала до времени под старым серым камнем, в тени невысокой скалистой сопки. Дремала и ждала своего часа. Люди, принесшие с собой запах железа и бензина, покинувшие земли предков и отринувшие их веру во имя красной химеры всеобщего счастья, были куда более перспективны для этой силы. Оставалось лишь выжидать – но что такое десятилетия для того, кто был рождён много веков назад?

Спиленное дерево, падая, уронило семечко. Семечко, подхваченное порывом ветра, легло у забора частного дома, на земле древнего святилища (о чём хозяева дома и ведать не ведали). Легло, чтобы прорасти через какое-то время робким зелёным росточком.
Побег дерева проклюнулся на свет у самого бока наполовину ушедшего в землю серого камня, уже почти ничем не напоминавшего человеческую голову. Стеснённое с одной стороны плотным высоким забором, ограниченное выкопанной перед забором канавой, дерево вынуждено было направить свой рост в другую сторону – в сторону безмолвного булыжника. Медленно, но верно его корневая система скрыла под собой округлый бок камня, словно оплетя его со всех сторон. При взгляде с дороги корни дерева напоминали причудливую сеть маленьких гротов и пещер, уходящих куда-то под толстый кривой ствол. Глупые куры и утки заползали порой туда, прячась от жгучего летнего солнца. Мелкие собачки находили укрытие в тёмном лабиринте под узловатыми корнями. И только коты почему-то никогда не приближались к манящим прохладным укрытием норам, даже от собак предпочитая спасаться на объёмистом шершавом стволе и раскидистых ветвях. Впрочем, сила, спавшая под камнем (или в нём?) никак не реагировала на маленькие скудные сознания мельтешащих животных и птиц. Не они способны были пробудить её от векового сна, который, впрочем, близок был уже к своему завершению.

Звёзды ли выстроились в тот день так, как нужно было неведомой силе, магнитные ветры земли несли ли рядом эфирные потоки свои, но именно у вспученных корней дерева, на пробивавшейся молодой траве пристроился тогда отдохнуть изрядно выпивший Борис. Вытянулся, по-детски подложив руку под голову, и отключился в тяжёлом хмельном забытьи.

Дерево задрожало, сотрясаемое неведомой вибрацией, зашелестело молодой листвой. Если бы неведомый наблюдатель вздумал в тот тёмный глухой час заглянуть под корни с фонариком, ему бы открылось странная и пугающая картина – серый камень под тяжестью корней вибрировал мелкой дрожью, будто предвестник начинающегося землетрясения. Впрочем, почву в окрестностях дерева, равно как и во всём городе Тихом, никакие подземные толчки не тревожили. Содрогался один лишь камень. Но его колебания, эхом отзывавшиеся в древесной плоти, не способны были пробудить от сна спящего недалеко от корней пьяного человека.
Пробуждалась иная сила, древняя и опасная. Камень под корнями начал вибрировать сильнее, от его поверхности стали откалываться мелкие кусочки, будто скорлупки исполинского яйца, в котором пробуждался вызревавший веками зародыш.
По всей «фаланге» тревожно залаяли, заскулили собаки, задыхаясь в тесных ошейниках и туго натягивая ненавистные поводки. Выскакивали в раскрытые форточки, вылезали из-под завалинок и массово убегали в сторону квадратных пятиэтажек местные лохматые коты. Забилась, залопотала в сараях домашняя птица. К детям пришли незваными костями ночные кошмары. Лишь взрослые, от многого из тонких миров отгороженные уже серой стеной каждодневных забот, разучившиеся слышать и чувствовать, забывшиеся хмельным пятничным сном – лишь они только беспокойно заёрзали на своих ночных ложах, но не более того.
Основное с камнем происходило же как раз в неосязаемом тонком мире Нави. Там набухла вдоль шершавой поверхности длинная каменная «вена», разрастаясь и пульсируя. Набухла – и резко лопнула, выпуская на волю узкого длинного червя, размером с короткий шнурок детского ботиночка. Гибкий и подвижный, с сегментарным тельцем, множеством лапок-волосиков и жёсткими усиками, влажно блестящий под изумрудной луной исподнего мира, он скорее напоминал длинную тонкую мокрицу, выползшую прямо из камня.
Пировавшие над нечётким контуром пьяного Бориса жруны рассерженно зашипели и вдруг, как по команде резко подались прочь. Червь шустро просеменил к уху пьяного человека, пошевелил усиками, словно принюхиваясь. Борис тревожно застонал во сне.
Мозг забывшегося в пьяной дремоте экземпляра идеально подходил, как питательная среда. Мягкий и податливый, источенный тёмными страстями и мыслями, полный зависти, абсолютно готовый принять и кормить чужеродное существо, он словно специально выращивался для червя.
Червь, чьё тело полноценно существовало лишь в мире Нави, сдвинул поближе свои жёсткие усики и медленно ввёл их в мрак ушной раковины, как будто штекер – в розетку. По телу потустороннего паразита волной прошла судорога. Миг – и он начал словно втягиваться внутрь головы, решительно прокладывая в ней узкий тоннель – Путь Червя.   

Борис проснулся около трёх часов пополуночи, практически трезвый. Голова буквально раскалывалась. В левом ухе пульсировала ноющая боль. «Простудил?» – была первая тревожная мысль. «Или укусила зараза какая?» - пришла ей на смену вторая. Однажды, ещё когда они жили вдвоём с сестрой, в плохо отапливаемой родительской квартире, ночью Борису в ухо заполз таракан. Бориса разбудил тогда самый настоящий грохот, как будто кто-то прямо около уха складывал-раскладывал самолётик из большого листа плотного картона. Попытки промыть ухо водой или одеколоном привели лишь к бешеной активности насекомого. К счастью, вскоре всё-таки издохшего.
Измученный бессонницей Борис еле дождался тогда приёма у врача-лора в городской поликлинике, который специальными щипцами извлёк наконец трупик паскудного таракана. Борис долго после этого случая ложился спасть с ватными тампонами в ушах. Воспоминания о той неприятной истории резко ожили сейчас, обретая плоть.
Борис осторожно потряс головой. Вроде ничего, инородного тела в ухе не ощущается – только голова ответила вспышкой резкой боли. Он послюнявил грязный палец и аккуратно повертел им в ухе. Вроде сухое, крови нет.
Борис раздражённо шибанул кулаком по стволу росшего рядом дерева, чертыхнулся, тряся ушибленной рукой и побрёл в сторону своего пустующего без хозяина жилья, мечтая о баночке холодного пива или, на худой конец, паре таблеток анальгина.
Поздним субботним утром, уже в своей холостяцкой постели, Борис неожиданно ощутил, что проснулся совершенно другим человеком. Ещё более хладнокровным и расчётливым и при этом чётко знающим, что ему делать дальше. Неблагодарная сестра и её жлоб-муженёк, безжалостно выставившие подвыпившего родственника в ночь, заслуживали кары. Самой жестокой кары. Да и вообще – слишком долго уже пользуются они благами, заслуженными ими куда менее, чем он, с самой юности вкалывающий не разгибая спины.
Он, Борис, восстановит справедливость. Во всех её смыслах! Замарацкий замараться не боится. Отцовская присказка неожиданно превратилась в девиз и смысл жизни.
121. Разговор в кабинете. Продолжение.

— Человека одного ножом этим порезали. На зоне. Вот сказал «человека», а между нами говоря, я бы эту гниду даже со зверями равнять не стал, животных обижать – начал свой рассказ Сергей – даже я, всякое повидавший, не знаю: откуда вообще такие мрази выползают на свет божий!
В общем, та самая финка, которой мальчик Егор исполосовал несчастную соседку, имела уже в прошлом своём примечательную весьма историю. Пусть зона, тюрьма, и представляет собой некое место концентрации пороков человеческих, попадают туда порой такие нелюди, что даже запятнавших себя не одним тяжким преступлением матёрых уголовников воротит от соседства с такими «экземплярами». И тогда тюрьма порой вершит свой суд, решительно и жестоко, без каких-либо намёков на изворотливую адвокатуру. Не секрет, что те же насильники, особенно из числа избиравших своими жертвами беззащитных детей, далеко не всегда доживают до конца срока. А если и доживают, то на самом дне тюремного ада, избиваемые и презираемые даже его далеко не безгрешными обитателями.
«Герой» (скорее уж антигерой) Серёжиного рассказа тоже был негласно приговорён тюремным сообществом к смерти. Но, получивший холодную сталь глубоко под рёбра умудрился выжить, выкарабкаться на узкой койке тюремного лазарета. Вернуться обратно в мир живых вопреки всему, в том числе и невысказанным чаяниям привычных ко многому местных докторов, желавших пациенту «благополучно» сдохнуть.
Звали это ненавидимое всеми человекоподобное существо Борис Замарацкий. Суд государственный дал ему двадцать пять лет, а суд людской не раз и не два пожалел об отсутствии ныне смертной казни среди современных отечественных мер наказания. Да чтоб казнь та была из числа самых что ни на есть несовременных, вроде медленного сдирания кожи живьём…
Его историю и пересказывал мне Сергей. Естественно, ни он, ни я тогда и ведать не ведали о её «потусторонней» части, связанной с загадочным камнем-под-деревом. Мне стало известно лишь кое-что из этого, да и то – куда позднее.

122. История Бориса. Кровавые всходы.

Хозяин игрового компьютерного салона «Game over» ни капельки не удивился, когда мужчина средних лет, в чёрно-серой спортивной куртке на молнии и такого же цвета штанах, пересёк порог его заведения. Заходили на мерцающий огонёк заляпанных мониторов и не такие. Тем более, что мужик вроде трезвый, спокойный, плату за два часа внёс загодя, добавив ещё и за право воспользоваться Интернетом. Хозяин салона выделил ему одно из свободных мест в разделённом перегородками ряду круглосуточно работающих «машин», сунул купюры в карман –   и сразу же забыл про очередного посетителя. На чём, собственно, и строился весь расчёт.
Борис, сталкивавшийся с компьютерами на работе и даже пару раз пробовавший поиграть в какую-то «стрелялку», под снисходительные советы штатного программиста, быстро разобрался что к чему. Доводилось ему там же, на работе, наблюдать и походы мужиков по Интернету. Озабоченные сугубо поисками бесплатного порно, тем не менее, коллеги сами того не ведая, дали тогда Борису пару бесплатных уроков по навыкам поиска в сети.
Сейчас, в салоне, быстренько подставляя своего «бойца» под вражеские пули Борис, ни капли тем не раздосадованный, сразу же сворачивал окошко игры – до следующего раунда – и выводил в уголке монитора страницу поиска. Предмет его изысканий был пугающе зловещ – изготовление ядов в быту.
Как оказалось, эта наука была совсем нехитрой. По искомому запросу находилось множество ссылок, где охотно делились со всеми желающими информацией анонимные корифеи. Борис аккуратненько делал пометки в принесённом с собой блокноте, не забывая краем глаза следить за ходом игры.
Его предчувствия оправдались. Практически все компоненты для ряда смертоносных «коктейлей» можно было приобрести в обычной аптеке. Но лучше – в разных.
Борис размял пальцы и несколько следующих раундов пусть и не выиграл, но погибал одним из последних, успевая прихватить перед этим с собой хотя бы одного соперника, а то и двух. Не имевший опыта в популярной молодёжной игре, он каким-то шестым чувством великолепно выбирал места для смертоносных засад. Борис вдруг почувствовал, что ему нравится эта кровавая игрушка, его охватили азарт и возбуждение. Жаль, что больше у него не будет надобности посетить игровой салон…

В ближайшую пятницу Борис закупил в продуктовом магазине парочку мясных деликатесов и три бутылки сертифицированной, заводской водки. Сестра с мужем жили недалеко от реки, в одном из самых престижных районов их маленького городка. По пути в их дворик, окружённый длинными стенами многоподъездных пятиэтажек, предстояло слегка попетлять по своеобразному лабиринту. Несмотря на выставленные кое-где щиты с картой микрорайона, уверенно в хитросплетениях его дорог и проходов ориентировались лишь старожилы. Впрочем, Борис тоже достаточно хорошо знал короткий путь от оживлённого перекрёстка у остановки до жилья родственников.

Прежде чем подниматься к сестре, он задержался в пространстве между дверьми. Напряжённо прислушиваясь к шагам на улице и в подъезде, достал из кармана одноразовый шприц и осторожно ввёл его содержимое в одну из бутылок. Затем, поднимаясь мимо площадки между первым и вторым этажами, сбросил шприц в один из почтовых ящиков с распахнутой дверкой, давно неиспользуемый жильцами и забитый всяким мусором. После чего уже проследовал прямо до двери квартиры родственников. Позвонил. Заявил, покаянно повесив голову, что пьяный был, дурак, извиняется и пришёл мириться с родной кровью-то. Свояк, Александр, поворчал немного – скорее для порядка, и щедрым жестом пригласил кающегося родственничка к столу.
Пил тогда Борис наравне со свояком. Противоядие, описанное на той же Интернет-страничке, он принял загодя. Сестра, Оксана, лишь потихоньку цедила свои нечастые рюмочки, к тайному сожалению братца.
После той «примирительной» пьянки Борис не помнил, как добрёл до дома. Оставаться у вновь подобревших к нему хозяев он отказался сам. Засыпая, Борис думал об одном – в холодильнике у сестры осталось ещё грамм сто пятьдесят в накрытом пластмассовой крышкой стакане. В той самой, третьей бутылке, к которой непременно припадёт поутру терзаемый страшнейшим в своей жизни похмельем Александр. Если он вдруг всё-таки проснётся. Саму бутылку, вместе двумя прочими и упаковками от мясной закуски, Борис аккуратно сложил обратно в пакет, заверив родных, что выкинет их по пути в один из мусорных контейнеров, стоящих на выходе из двора.
Конечно, опытный следователь из кино мог бы найти зацепки во всей этой истории. Но расчёт Бориса как раз и строился на том, что следователь будет не из кино, а из провинциального, маленького города Тихого, равно как и помогающие ему эксперты. Чек от покупки он как бы случайно оставил в кошельке. Случись всё-таки у милиции какие подозрения о происхождении спиртного, вот вам документ, с датой и списком товаров. Да и вообще – он же пил наравне с родственником, «до победного», что называется!
Александр, проснувшийся раньше жены из-за страшной головной боли и жутких колик в желудке, действительно решил, что лучше, чем описанный в старой поговорке способ вышибания клина другим, подобным ему клином, не придумать. Поэтому сразу проследовал к холодильнику и извлёк оттуда запотевший стакан. Опрокинул его в рот и присел на табуретку, прислонившись лбом к белоснежному, урчащему и такому прохладному боку холодильной камеры.    
В этом положении спустя два часа и нашла его наконец-то проснувшаяся жена. Сердце Александра остановилось практически сразу после того, как он пристроился на табурете. Почти два часа назад…

Борис, пробудившись поутру в разбитом состоянии, благоразумно не стал вызывать «скорую», и предпочёл нежелательному для него визиту врачей просто отлежаться в постели, тревожно ожидая улучшений в состоянии. Часам к двум он был уже, что называется, как огурчик – неведомый фармацевт из Интернета насчёт противоядия тоже не соврал.
Не соврал он и насчёт остального. Когда ближе к вечеру к нему зашла зарёванная сестра, Борис словно онемел от внезапно свалившегося горя, когда «узнал» о трагической смерти родственника.

Может быть Оксана и затаила где-то в душе обиду на принёсшего оказавшееся смертоносным питьё брата. Но, чего греха таить, они и сами с мужем периодически не прочь были добавить к ужину «прозрачненькой». Это была весьма популярная у них форма досуга. Врачи списали всё на слабое сердце и неожиданный приступ. Как и предполагал Борис.
Затаившая там обиду или нет, сестра охотно принимала «искреннюю» братскую помощь, даже выписала ему доверенность на  приобретённый незадолго до трагедии новенький японский микроавтобус, на котором Борис периодически отвозил их на дачу. Решение вопроса со счастливо уберёгшейся от яда сестрой Борис отложил на потом, выждав больше года. В те дни Оксана сама возьми, да и предложи брату выкупить не очень-то нужный ей теперь транспорт в постоянную собственность. Пусть даже и постепенно, как бы в кредит.
— Живы будем – рассчитаемся! – сопроводила она тогда родственную сделку дежурной фразой, ни капли не подозревая о втором, зловещем смысле банальных слов.

В тот солнечный сентябрьский выходной Оксана собралась за грибами. Борис отказался её везти, сославшись на неожиданно возникшие дела. Но где расположены грибные рёлки , куда  они ездили ещё с родителями, Борис знал очень хорошо. Мало кому известные, отгороженные от ближайшей деревни парой широких болот, тропку через которые знали только дряхлые старики да немногие из поразъехавшихся ныне их детей-внуков, рёлки эти были самой настоящей глухоманью, идеально подходившей для реализации его замыслов.

Борис сел в попутный автобус через полтора часа. Дневной рейс, полупустой салон – дачники, грибники и рыбаки уехали раньше, а по иным делам ехать в ту сторону мало кому возникала нужда. С алюминиевым коробом за спиной, облачённый в неприметный защитный комбинезон, резиновые сапоги и широкополую шляпу с сеткой накомарника, так кстати делающего расплывчатыми черты его приметного лица, он и сам походил на припозднившегося охотника за грибами. Ни наряд его, ни упавшая на лицо сетка в деревенском автобусе никого не удивят. И кто там станет проверять, что его короб ещё до похода в лес запредельно тяжёл, набитый силикатными кирпичами и несколькими мотками скотча?

Оксану он в тот день увидел первым. В синем спортивном трико, не скрывающем, а напротив подчёркивающем плотные выпуклости ягодиц; в свободной рубашке с длинными рукавами и простенькой белой косыночке. Более-менее защищённая от вездесущего дальневосточного гнуса, всё такая же стройная.
И совершенно беззащитная от гнуса двуногого.
Услышав тяжёлую поступь гружёного Бориса, Оксана настороженно обернулась. Узнала. Кажется, даже обрадовалась передумавшему братцу. И совершенно не ожидала его короткого и резкого удара в челюсть, напрочь «выключившего» хрупкую женщину.
Туго стянув руки сестры за спиной липкой лентой скотча Борис следом замотал ей, ещё не очухавшейся, рот, намертво приклеивая скотч к длинным прядям на затылке. Неожиданно он ощутил тягучее томление между ног. Ну и что, что родная сестра? Наоборот, мысли об этом добавляли будущему удовольствию дразнящей, греховной «перчинки». Стащив с медленно приходящей в себя Оксаны трико и торопливо располовинив ножом беленькие трусики, Борис жадно навалился на неё, поспешно стащив с себя штаны и высвобождая бешено напрягшийся член. Он вошёл в сестру быстро и грубо, по-животному заворчав от удовольствия:
— Мягонькая, беленькая, богатенькая!
Оксана лишь глухо постанывала сквозь скотч, вперившись в братца бешено выпученными глазами, с набухающими в уголках капельками слёз. Борис усилием воли заставил себя снизить темп, методично раскачиваясь над поверженной родственницей. О, ещё ни одна женщина не осталась недовольной его мужской статью! Это был особый «пунктик» его гордости, о котором он не раз хвастливо упоминал в пьяных компаниях. Не станет исключением и любимая сестрёнка, о нет, не станет! Борис плотоядно ухмыльнулся, поймав, как ему показалось, нужный ритм. Оксана закатила глаза, там у неё увлажнилось. Кажется, начала совершать встречные движения. Что, бабонька, истосковалась по мужику за срок вдовства-то своего?! Борис наконец выпустил на волю сдерживаемую страсть и бурно кончил, оглушённый неожиданно мощной волной захлестнувшего его наслаждения.
Эх, жаль такому наслаждению не суждено повториться. Борис натянул штаны и приподнялся на локтях, задумчиво глядя на Оксану, словно взвешивая все за и против. Приходящая в себя после «братского» изнасилования сестрёнка, кажется, почуяла неладное. Начала что-то торопливо мычать заклеенным ртом, умоляюще глядя на брата. Наверное, убеждала, что ей самой очень понравилось (в этом-то Борис и сам был уверен на все сто), обещала никому и ничего не говорить. Не скажешь, голубушка, никому и никогда уже ничего не скажешь.
Борис приподнялся на колени, резким движением перевернул сестру на живот и достал из кармана штанов заранее припасённый плотный тонкий шнурок. Ловко просунув его под шеей бешено извивающейся и продолжающей что-то мычать Оксаны, он сомкнул на затылке петлю и долго душил сестру, даже когда она окончательно прекратила дёргаться под ним. Борис всё в этой жизни предпочитал делать обстоятельно.
Заталкивая в туго натянувшиеся от такого неожиданного дополнения штаны и рубашку женщины кирпичи, Борис чувствовал кожей рук ещё не ушедшее в небытие тепло тела сестры. Он еще раз вздохнул, сожалея о том, что такой пьянящий своей противоестественностью кайф более никогда, видимо, не повториться в жизни его. Потом плотно обмотал тело сестры поверх одежды скотчем, фиксируя могущие выскользнуть тяжёлые кирпичи. Затем Борис аккуратно пересыпал собранные сестрой грибы в свой короб. Он был практичным человеком и очень любил маслянистую грибную «жарёху» с кольцами запечённого лука. В желудке предательски заурчало – истратив столько сил Борис уже изрядно проголодался. Забросив оставшиеся кирпичи и скотч в сестринский короб, он просунул руки сестры в лямки, примостив короб на спину. Закончив с этим, Борис присел и, кряхтя, взял резко потяжелевшую Оксану на руки.
— Я жилистый! – тяжело, но самодовольно выдохнул он.
Буквально за поляной находилось место, очень похожее на выход на тропу. Родители рассказывали, что именно здесь подстерегает неосторожных путников коварная, глубокая трясина. Борис раскачал тело сестры на руках и резким движением швырнул его подальше от берега, стараясь угодить в самый центр трясины. Брюки окатило болотной грязью. Плевать. Замарацкий замараться не боится! Тёмная чёрная гладь болота быстро поглотила отягощённое кирпичами тело.
Вернувшись к месту преступления, Борис тщательно осмотрел его, попытался где ногой, где палкой разровнять разворошённую прошлогоднюю листву, потом махнул на это дело. Прогноз погоды обещал на завтра сильный ливень, а до того вряд ли кто хватится Оксаны ранее, чем вечером. Поди сыщи чего в ночи!
Довольный невольно получившейся рифмой, Борис двинулся с рёлки в противоположную городу сторону. Там, как когда-то показывал ему отец, тропа выводила к Бидже, несущей свои воды среди поросших лесом сопочек. Перебравшись вплавь через неширокую, в общем-то, реку Борис окажется совершенно в другом районе. Там он часа через два-три выйдет к дороге и попробует поймать попутку. Про тропу, петляющую на той стороне Биджи, как-то рассказывал коллега по работе, увлекавшийся охотой и рыбалкой.
Лучше даже, пожалуй, чтобы на машине потом его подвезли не в город, а на самую его окраину, где начинаются автобусные остановки. Именно оттуда, с юга, и въедет он обратно в Тихий, а не с запада, куда направилась утром сестра. Хорошо бы ещё встретить в дачном автобусе кого-нибудь из знакомых, да не одного.
Кроме напряжённых раздумий терзало-таки в дороге Бориса и чувство жалости. Жаль, думал он, что перекусить ничего с собой захватить не догадался – голод и вправду навалился прямо-таки волчий.

Потом, опрошенный в качестве свидетеля и даже, возможно, включённый в списки подозреваемых, Борис добросовестно рассказал, что сестра собиралась по грибы. Да, он сначала отказался её везти, потому что плохо себя чувствовал. Потом, в субботу, ему стало полегче и он тоже поехал в лес, но в другое место, так как ему было неудобно перед Оксаной. Вечером он вернулся пригородным автобусом, встретил там пару знакомых – они могут это подтвердить. Да и кондуктор должна была его запомнить – он поругался с ней из-за мешавшего другим пассажирам короба. (Естественно, Борис это сделал тогда нарочно, но о том следствию он умолчал).
Борис сам показал следственной группе тропу через болото и добросовестно водил их по раскисшей после дождей грязи рёлок, периодически выкрикивая имя сестры.
В итоге Оксану объявили пропавшей без вести, законно предполагая, что женщина могла просто заблудиться и утонуть в необъятных болотах. Безутешный брат, хороший работник, со стабильным доходом и положительной характеристикой, единственный близкий родственник, проживающий совсем рядом – он добился в итоге опекунства над осиротевшей Вероникой и переехал в их добротную трёхкомнатную квартиру. Справедливость в жизни начала потихоньку восстанавливаться. Не без его, Бориса, деятельного участия.
Последним препятствием на пути к полноценному обладанию достойным его усилий имуществом теперь оставалась маленькая Вероника. Но славная тихая девочка почти не доставляла хлопот, и Борис решил выждать. Несколько лет, дабы не привлекать к себе излишнего внимания подозрительной чередой смертей. Ему свезло с отравлением свояка, улыбнулась удача в деле с сестрёнкой – так зачем дразнить капризную даму фортуну? Зачем вновь испытывать её на прочность? Трудная юность закалила Бориса, сделав его достаточно терпеливым.
Ещё терпеливей был вызревающий в нём червь, лучше всего за века пребывания в камне научившийся ждать.

Кроме своих внешности и фамилии Борис ещё с детства ненавидел кошек. Сам не знал, почему. Эти маленькие твари, пусть и косвенно, и стали в итоге причиной краха всего его тщательно выстраиваемого столько лет плана.
Даже его закалённое терпение, как оказалось, имело предел. Маленькая племянница росла, попутно вырастая из одёжек буквально не по дням, а по часам. К тому же она любила всякие дорогие вкусности, словно заедая ими горечь своей сиротской жизни. Тут уж никаких пособий не напасёшься, особенно скудных наших, отечественных! Опять же, бабы, которых порой приводил он в шикарную трёхкомнатную квартиру. Для одной, конечно, мужик с дитём в чём-то даже привлекательнее холостяка-одиночки, но другие в чужой подросшей девахе ещё и соперницу углядят за обладание его, Борисовым сердцем, а когда-нибудь и частью квадратных метров жилья! Как, например, его новая знакомая – Мария. Эта дородная разведёнка, так прельстившая Бориса своими пышными формами, почему-то сразу не понравилась маленькой Веронике. Девочка сразу сообщила «дяде Боре», что «тётя жадная и злая», и тем определила свою судьбу.

…В тот воскресный день Борис рано разбудил свою племянницу и сообщил ей, что он якобы купил у знакомого  картошки. Но набрать мешок и забрать его из подвала надо им самим и срочно, поэтому Вероника должна помочь ему выбрать картошку получше и покрупнее.
Привыкшая подчиняться девочка начала собираться, почти не ропща по поводу неожиданно раннего подъёма.

Борис заранее выяснил, что в том, крайнем в микрорайоне доме, выходящем одной стороной на реку, замок на подвальной двери давно уже не закрывается по-настоящему. Не менее важным было и то обстоятельство, что в подвале был простой земляной пол, без какой-либо заливки.
Лопату в подвал Борис также принёс загодя и осторожно вырыл яму в мягкой земле. Застигни его кто за столь странным занятием, Борис бы легко соврал в ответ, что ищет в непромерзающей глубоко подвальной земле дождевых червей, скрытых ещё там, на улице, под рыхлым весенним снегом. Кто сказал, что на зимнюю рыбалку нельзя придти с такой вот «летней» наживкой?
Яму Борис потом прикрыл найденным в подвале листом железа – того вполне хватило, чтобы прикрыть не очень-то большое углубление в земле. Недлинное такое углубление, максимум в рост ребёнка.

Когда Борис и полусонная Вероника огибали угол дома, почти под ноги Борису угодил выбравшийся из подвального окошка бродячий рыжий кот. Борис тогда не устоял от искушения хорошенько наподдать ногой по грязной блохастой твари. С возмущённым мявом кот метнулся куда-то в подвал.
Именно поэтому на утренних путников и обратила внимание сидевшая у окна старуха, жившая на втором этаже. Одинокая пенсионерка страдала бессонницей, и утренние бдения у выходящего на набережную окна стали для неё привычным делом. Пара, вполне похожая на обычных папу с дочкой, шагающих по своим делам вдоль реки, может и не привлекла бы её пристального внимания, но старуха любила и жалела кошек, периодически подкармливая их со своей скудной пенсии. Столь варварского обращения с добрым и флегматичным Кешкой она стерпеть не могла. Послав вослед бессердечному мужику неслышимые тем проклятья, бабка заодно и хорошо запомнила, как он выглядел. Равно как и «дочка», доставшаяся на воспитание такому вот «нелюдю».
Потом, когда по телевизору сообщали приметы пропавшей девочки (а также во что она была одета – всё это сам Борис подробно изложил сотрудникам милиции, куда сам же и прибежал с заявлением), старуха сразу вспомнила давешнего «изувера» и немедленно позвонила в милицию.

Сотрудники следственной группы тогда быстро нашли в подвале импровизированное захоронение. Когда Бориса уводили в наручниках, прямо из наконец-то «справедливо» обретённой им трёхкомнатной квартиры, он проявил неожиданное хладнокровие. Практичный и расчётливый, не склонный тратить эмоции почём зря (каким и должен был быть в его представлении «настоящий мужик»), Борис очень быстро справился с обуревавшими его чувствами, вызванными полным и окончательным крахом выстроенных планов.
Справился, и сразу же, что называется, облегчил работу следователям, подробно и обстоятельно признаваясь в содеянном
— Я, гражданин следователь, поинтересоваться хочу, – начинал он чуть ли не каждую свою беседу в казённом кабинете – насколько сильно я могу рассчитывать на снисхождение в суде, ежели буду сотрудничать со следствием?
Человека, столь хладнокровно отправившего на тот свет троих родственников, включая ребёнка, и после этого пытавшегося выторговывать себе какое-то там «снисхождение», возненавидели не только работавшие с ним сотрудники, но и «постояльцы» следственного изолятора. Дабы избежать ненужных проблем, администрация СИЗО вынуждена была содержать Бориса в одиночной камере – за травмы и тем более за жертвы среди спецконтингента в нынешнюю эпоху всеобщей гуманизации спрашивали по всей строгости.
— Такую мразь ещё поискать! – поделился со знакомыми своими ощущениями назначенный Борису адвокат после первой же с тем беседы. Бориса тогда интересовало только одно – является ли он по-прежнему собственником квартиры и автомобиля и будет ли ему всё это принадлежать после освобождения. Осознание того факта, что нелюдю, по-хорошему, светит пожизненное, а ещё несколько лет назад и высшая мера – оно как будто вообще неспособно было уместиться в тесном пространстве его маленькой расчётливой душонки. Искренне веря, что упомянутое «добровольное сотрудничество» позволяет ему надеяться на существенное смягчение приговора, Борис охотно рассказывал следователю подробности всех трёх своих смертоубийств:
— Ну вот завёл я её в подвал тот, и быстренько шнурок на шею сзади набросил. Хлипкая она была, девчонка ж малая совсем! – признавался он в последнем преступлении – Потому и не мучилась почти, к счастью-то для ней, не страдала даже.
Следователь, вроде бы ко многому привычный за годы службы, лишь беззвучно скрежетал зубами, чувствуя дикое желание задушить нелюдя голыми руками прямо в кабинете. На осторожный вопрос – не было ли у него умысла и с племянницей сотворить что-либо перед убийством, Борис ответил с ужасающими своей искренностью удивлением и возмущением: 
— Изнасиловать что ли?! Да что же я, извращенец какой что ли? Педофил?! – потрясённый следователь потом готов был поклясться, что произнося эти слова, Борис аж вскинулся от неподдельного отвращения. Себя он, видимо, искренне считал гораздо выше и лучше каких-то там «педофилов-извращенцев».
Вскоре практически все сотрудники СИЗО уверились в мысли, что в этот раз к ним попал клиент из нечасто, но встречающейся категории преступников, которых можно охарактеризовать столь ёмким словом, как «чудовище». Чудовище, по недоразумению Творца облечённое в человеческий облик и владеющее человеческой же речью.
Не менее следователя привычные за годы службы ко многому конвоиры тоже готовы были бы в другое время и в другом месте собственноручно разорвать эту мразь на мелкие кусочки, голыми руками. Однажды они попытались хоть как-то воздать Борису за злодеяния его, жестоко избив того за якобы попытку неповиновения во время прогулки.
Борис снова проявил неожиданное хладнокровие, не тратя сил даже на озлобленные словесные выпады в адрес бившей его дежурной смены. Нет, он просто начал методично строчить жалобы во все инстанции, передавая их следователю, адвокату, всё той же смене, как положено – в запечатанных конвертах. Последовавшая за тем служебная проверка, инициированная прокуратурой, «украсила» в итоге личные дела ряда сотрудников различными взысканиями, а их зарплатные ведомости – ощутимой прорехой в виде серьёзно урезанной «годички» .
— Я хоть и подследственный, но тоже человек и права свои знаю! – вещал сотрудникам прокуратуры Борис во время проверки – Я понесу заслуженное наказание за содеянное, но применять ко мне силу без повода нельзя, а моё незаконное избиение вообще является уголовным преступлением – без устали напоминал он всем.
В итоге Борис с одной стороны был парией, изгоем в тюремном сообществе, с другой – он превратился для сотрудников в подобие глубоко засевшей в теле болезненно гниющей занозы, от которой мечтают избавиться любой ценой и как можно скорее.
Когда следствие наконец-то завершилось и Бориса этапировали в колонию, с облегчением вздохнул даже начальник следственного изолятора. Вошедший во вкус Борис отправлял во все инстанции жалобы по любому поводу и практически каждый день, превратив это занятие едва ли не в основной смысл своей только начинавшейся арестантской жизни.

123. И вновь разговор у следователя.
 
— Я тогда дело этой мрази вёл – признался мне Серёга – Каждый день, бля, в душевой потом по часу отмываться хотелось. Да ещё чтоб чуть ли не с хлоркой. И как таких гадов только земля носит?!
— Носит, и сдохнуть пораньше не просит! – В рифму отозвался я. – Действительно мистика получается. Нож словно крови его дурной напитался, а потом, оказавшись в руках пацана, опять делов натворил.
— А то! Тут действительно поверить впору, что эта самая финка, «напитавшаяся», как ты выразился, и нашёптывала ему стишки эти свихнутые – с жаром поддержал меня Сергей и потянул из пачки ещё одну сигарету.
— Постой, как нож до Егора-то добрался? – спохватился я.
Серёга загадочно ухмыльнулся.
— Добрался, чтоб ему! Ты не перебивай главное, сейчас изложу.
История оказалась банальной. Порезавший Замарацкого исполнитель быстренько выбросил улику через забор, на перепаханную полосу «запретки». Датчики, видимо, не сработали, или сработали, но прибежавший караул ничего не нашёл. Не отыскали орудие преступления и оперативники, перерывшие весь угол зоны, в котором случилось ЧП, изнутри.
Наткнулся потом на финку, угодившую аккурат между досками тротуара, обходивший посты помощник начальника караула. Случилось это, видимо, через какое-то время, когда весь шум вокруг истории уже поутих, да и вообще, известное дело – охрану более всего волнует целостность вверенных ей линий заборов и полос КСП, а не то, что творится внутри охраняемого «объекта». Нашедший финку прапорщик не отнёс её начальству, как следовало бы, а решил присвоить себе – уж больно добротно была изготовлена она безвестным тюремным умельцем.
Продолжение истории я худо-бедно знал. У прапорщика есть сын, который тёрся в одной компании с Егором. Сынок-то, засранец этакий, собственно, и снабдил в итоге Славкиного соседа орудием убийства. Потом, наверное, дома шкуру с него спустили за всё хорошее, как говорится. Хотя выпороть тут, по большому счёту, следовало бы самого алчного папашу в погонах. Хорошей такой плетью, да со свинчаткой!

— Вот такие чудеса, Руська – выдохнул дым второй по счёту сигареты Сергей – впору и вправду поверить, что это нож пьяного пацана того под руку толкал.
— Лучше б кто хорошо под руку того незадачливого исполнителя толкнул, чтоб гад этот, Борис, уже не выжил! – я всё ещё находился под впечатлением от рассказанной истории.
Сергей согласно кивнул:
— Это да. Да чтоб финка эта ещё напоследок и между рёбрами у него застряла, на радость операм. Глядишь, и всё остальное по-другому могло повернуться.
— А как же судьба? – Невесело улыбнулся я – что, если Егору на роду это преступление написано было? Не финкой этой, так другим каким ножом бы соседку порезал?
— Судьба, это ё….я клетка! – эмоционально отреагировал Серёга – везде в этом мире долбанные клетки, а мы ещё и увеличиваем их число!
Кажется, не зря я у залива Васю поминал. Везёт мне, я смотрю, в последнее время на философов-то. Вот и не сегодня-завтра собирающийся на пенсию товарищ следователь никак в новые Гегели подался. Я подтянул к себе керамический чайник и соорудил ещё одну чашку кофе.
— Ты будешь? – совсем по-хозяйски спросил я у владельца кабинета. Серёга только помотал головой, никак не реагируя на моё самоуправство в своих владениях.
Я и сам готов матом ругаться, услышав слово «судьба», но случайна ли наша сегодняшняя встреча? Случаен ли весь этот разговор? Может, наконец-то сдвинулись с мёртвой точки колёсики и шестерёнки небесной машины, и кончилась тоскливая пора безвременья, сдобренного густым слоем депрессии и чувства вины? Ворон вот, опять же, каркал, перед тем как зазвонил телефон…
— Так что там насчёт клеток, Серёга? – подстегнул я  вопросом – Ты ж с института помнишь, мы с тобой люди творческие. Мне всё это, что ты начал говорить, реально интересно, честное слово.
— А то! – усмехнулся Сергей – Всё небось веселей, чем в отпуске снег по берегу месить! А уж мне как интересно, а то по долгу службы всё больше других слушаю – сострил он. – Ладно, слушай.
— Я на этой работе много всяких гадов повидал – начал товарищ следователь по особо важным – я тебе так скажу: преступники, они как крысы…
 Я невольно прыснул со смеху. Серёга нахмурился и погрозил мне своим внушительным кулаком:
— Ты мне ещё про «понятия» давай расскажи, мент профессионально деформированный! Они не в том смысле крысы, что у кого-то что-то стянули. Хотя и в этом тоже, что бы они там не блеяли в своих козлячьих «понятиях»! Но я про другое. Я ж с ними не один час беседовал порой. Они как эти, крысы в коробке. Серой такой квадратной коробке без окон.
Я давно уже перестал улыбаться. Глотнул кофе. Согласно гукнул, подбадривая собеседника.
— Да мы все себе клетки строим – перескочил в своих рассуждениях Сергей. Но я молчал, давая ему выговориться – Ты вот что в свободное время любишь?         
«Жену» – чуть было не схохмил я, но сдержался. Обидится ещё Сергей, превратится обратно в «товарища следователя» и не останется и следа от былой откровенности.
— Ну по Интернету полазить, к примеру.
— А то! – энергично кивнул чему-то Серёга – И я хоть не психолог, сто пудово могу сказать, что у тебя есть несколько любимых сайтов. Привычных сайтов. А в итоге ты только на них в основном и ходишь.
Я кивнул, признавая правоту собеседника.
— Можешь даже не отрицать, я по себе это знаю! – Продолжал Сергей, словно и не замечая моего согласия – ведь казалось бы, весь мир тебе открыт. Хоть Луну в реальном времени со спутника смотри, хоть праздник какой этнический из Центральной Америки. Музеи там, выставки всякие. Но мы обычно если только по ссылке чьей туда зайдём. Да и то – посмотрим, поахаем, да ещё кому ссылку кинем. Погляди мол, какую я тут прикольную «фишку» откопал!

А ведь пожалуй прав в чём-то однокурсник мой. Это сначала, когда откроешь Интернет для себя, во все стороны там с энтузиазмом кидаешься. А потом словно проверенную тропу натопчешь. Тут почитать, там посмеяться, там поставить плюсик, там прокомментировать – и так по кругу.
…и так по кругу! – вещал меж тем Серёга. Я аж вздрогнул от неожиданности. Кажется, он сейчас чуть ли не слово в слово озвучил мои собственные размышления.
— И во всём мы так, люди то есть. Любимый проверенный магазин, любимое проверенное место отдыха. Нелюбимая, но проверенная работа, где ты торчишь, пока не одряхлеешь, а потом и сдохнешь, после нескольких лет пенсии!
— Ну не скажи – вставил я реплику – в Европе вон пенсионеры по всему миру путешествуют. Да и у тебя, я думаю, пенсия не хуже европейской получится.
— Ну и получится – согласился Сергей – но сколько я здоровья и нервов тут к тому времени оставлю? Насколько мне уже всё это в радость будет, старому и дряхлому?
— Так уж и «дряхлому»! – рассмеялся я – Вы ведь, как и мы – на пенсию ещё в самом соку выходите.
— То по годам – отмахнулся Серёга – а душу эта работа со всякими отбросами уже не на сорок, а на все семьдесят лет выжрет, вымотает! Только не надо мне сейчас себя в пример ставить! – упредил он мои возможные возражения – Ты у нас ещё в институте как инопланетянин был. Тебе всё по касательной, как вода с гуся. Но не все такие, гм, пофигисты, Руська. Да и не о том я пока говорю! Выслушай уже, бля, а то сейчас эту кружку прямо на голову одену!
Я послушно умолк. Ведь оденет же, если захочет, даром что она меньше, чем моя голова-то.
— Вот я и говорю, везде мы себе тропки привычные натаптываем. Как границей ими квадратик свой, территорию свою очерчиваем. И не замечаем однажды, что не территорию себе очертили, а тюрьму собственными руками выстроили!
Ох как перекликалось это с тем, что нам со Славкой в своё время Вася излагал!
— Ну когда всё надёжное и проверенное, это вроде как взрослым отношением к жизни называется – забывшись, подал опять я голос.
— А то! – в который раз уже повторил Серёга, не обратив внимания на моё «нарушение запрета» – Дерево вон тоже с годами твердеет. А гибким быть – перестаёт. Может мы потому и помираем вообще, не бессмертные то есть, что гибкими быть перестаём? Не нужна кому-то там – Сергей выразительно показал в потолок – планета, на скудные квадратики-клетки расчерченная, как шахматная доска.
Окно в кабинете было по-прежнему открыто, но похолодел я вовсе не от сквознячка. Не мог никак Серёга про наши со Славиком сны ведать, но как близко попал! Словно пуля шальная у самого виска просвистела, взъерошив тонкие волоски на коже.
— Если б жили мы хотя бы лет по триста-четыреста – развивал мысли Сергей – вообще бы вся Земля затвердела, как дерьмо засохшее! У власти одни и те же, на сцене и экране – одни и те же, в науке тоже старые авторитеты наверху всё оккупировали. Не Земля короче говоря, а одна большая тюряга на камеры расчерченная. С незыблемыми законами и «понятиями».
Серёга замолчал, уставившись куда-то в середину пепельницы. Интересно получается, значит смерть и уход со сцены поколений – чуть ли не благо? Но почему он тогда с уголовников-то начал? Ради образа планеты-тюрьмы?
— Ну а преступники тут при чём? – осторожно спросил я.
— А вот при том же – скорчил гримасу Серёга – Они всегда в тюрьме, даже когда на воле. Где у нас клетка размером с квартирку благоустроенную, пусть и всё равно это клетка, у них – максимум с коробку картонную, в которой они и метались, как крысы пойманные. Одна стена, вторая, третья, четвёртая – и снова по кругу. Не видели они из своей ситуации другого выхода, кроме как преступление совершить. Не представляли даже, что он вообще может быть. Ни мозгов им на это не хватало, ни воображения.
— Ну ты ещё про алкоголь с «наркотой» забываешь, дружище – заметил я. Всё-таки, мне тоже с этими самыми «крысами» почитай каждое дежурство сталкиваться приходилось. Как писали в одном сатирическом журнале – на скамью подсудимых чаще всего садятся по пьяной лавочке.
— Я не забываю – мотнул своей огромной головой Сергей – алкоголь, он просто как бы приближает эти стены. Как подзорная труба, только с мутными стёклами. От них стены душат беспросветно, а выход вообще никакой не видится. И стены эти ещё больше на нашу крысу давить начинают. Окончательно крыса в панику впадает и творит то, от чего в трезвом виде хоть какие-то «тормоза» сдерживали. Ускоряет водочка процесс, так сказать. Но не создаёт его из ничего, на пустом месте то есть!
— Ну тут ты прав по-своему – согласился я. – Самоубийства, кстати, тоже нередко именно в пьяном виде совершаются.
— А то! – опять энергично выдал Серёга – Когда весь мир до размеров картонной коробки съёживается, кто-то преступление творит, а кто-то и действительно в петлю лезет. Причём коробка эта квадратная не обязательно только у тупых да нищих вокруг башки формируется. Может и у самых вроде благополучных «созреть»! И наоборот, я иных бомжей знал, для которых весь мир дом родной, пусть он и в тряпье да с дешёвой «палёнкой» за пазухой – непонятно к чему закончил Сергей.
Я снова замер, поражённый. Не довелось ли нам с тобой, дружище, иметь счастье с одним и тем же бомжем знакомство водить? Но вслух ничего говорить не стал, даже полунамёком. Если и действительно так, что толку-то теперь? Разве что и Серёга каким-то боком с нашими рейдами да сновидениями рядом стоит? Я покосился на товарища следователя, внимательно разглядывая, словно увидел его в первый раз.
Да нет, не может быть. Это уже будет слишком, даже для тех, кто не просто верит в чудеса, а уже не раз хаживал в ту реальность, из которой те самые чудеса родом. «Про бомжей, это просто фигура речи была» – успокоил я сам себя.
— Вот и Борис тот, если совсем конкретный пример взять – прогудел меж тем Серёга, удерживая остатки сигареты в уголке рта – он тоже подобно крысе был. Зациклило его словно на какой-то там «несправедливости». Всё, до чего его ум додумался, что надо ему у родственников всё отнять и присвоить. Пусть даже вот таким вот страшным способом.
— Больной совсем ум видать? – выдал я то ли вопрос, то ли утверждение. Серёга ухмыльнулся свободным от сигареты углом рта.
—  Вот в том-то и беда, Руся, что нормальный он совсем. Как мы с тобой. Ну или почти как мы. Я знаю, что психиатры говорят – снова упредил он мои возможные реплики по этому поводу – что по-настоящему нормальных не существует, все мы свихнувшиеся в ту или иную сторону. Но даже в тех условных рамках, что очерчивает официальная психиатрия – он нормальный. Там не одна экспертиза была по этому поводу, проверяли, перепроверяли.
— Но мы же с тобой никого не травим, в подвалах не закапываем – не сдавался я.
— А то! – махнул ручищей Серёга – а он травил и закапывал. Потому что его «коробка» совсем узкой оказалась, аж на голову давила. Он ведь слесарь неплохой был. Мог бы в свой бизнес податься, руки на месте. Заработал бы глядишь и на авто, и не то что на квартиру – на коттедж с бассейном во дворе! Но ему это даже в голову не приходило, понимаешь? Выстроил клетку вокруг себя, и щели собственноручно  законопатил.
Я задумчиво опустил на стол кружку с остывающим кофе:
— Интересные аналогии. Дай-ка я попробую одну изобразить. Вот когда подросток от «нещщастной» любви себе вены режет, или уксусом кишки сжигает, это он ведь тоже себе как бы клетку вокруг, как ты выразился, башки выстроил. «Ах, ах, всё, ушла единственная и последняя или единственный и неповторимый. Мир рухнул. Конец света. Вокруг тьма и безвыходность». А по сути-то – лишь тонкие стены серой картонной коробки.
— А то! – широко осклабился товарищ следователь – Стенки персональной тюрьмы, серый квадрат периметра где сам себе и часовой, и охранник и палач! Твоему подростку подумать бы, что ещё вся жизнь впереди. Что это может вообще не его было, и радоваться надо, что они это в нежном возрасте поняли, а не когда на шее дети и долги по ипотеке висят! Разорвать, разнести эту самую коробочку, увидеть огромный мир вокруг себя!
Я опять взялся за кружку, хлебнул задумчиво. В голову пришла одна интересная идея.
— Знаешь, Серый, а ты мне с этой самой ипотекой одну мысль подсказал. Ведь что получается: коробку из хилого картона как раз и легче порвать, было бы желание. А вот если там уже, как ты выражался, квартира-тюрьма благоустроенная… – я резко оборвал фразу    
— Что осёкся, товарищ майор, давай, заканчивай мысль-то – подбодрил меня Серёга, яростно вминая окурок в дно своей страхолюдной пепельницы.
— Да больно уж горячо ты про слесаря рукастого говорил. Словно на себя примерял ситуацию. Ты ведь тоже голова, и не только из-за размеров. – Я несколько запоздало отшатнулся от несильного дружеского тычка в грудь – слышал, вроде как на пенсию собираешься, в частную адвокатскую практику?
Серёга как-то хитро ухмыльнулся, поманил к себе.
— У меня тут вроде как «прослушки» нет – сообщил он, понизив голос – я проверяю порой, не тупее этих дятлов из «конторы».
Тут я охотно поверил. Первой специальностью Сергея была информатика, и программистом он мог стать очень даже неплохим, не пойди по окончании первого высшего за вторым, юридическим, самым надёжным и «хлебным» в середине девяностых, в годы возрождающегося в стране капитализма.
— Так вот – доверительным тоном продолжил Серёга – про адвоката я байку коллегам своим скармливаю. Чтоб не подумали, что товарищ «по особо важным» перед пенсией умом тронулся. Но задумка у меня другая есть. Но учти, сболтнёшь кому – во! – и сунул мне под нос свой внушительный кулачище.
— Да я что, я даже жене, если хочешь – поспешно пробормотал я.
— На запад мы уедем, с женой моей. Надоели мне болота эти. У меня предки-то аж под Калининградом жили. Помню, в детстве ездил туда с родителями. Какие там сосны, какое море – ты бы только видел! На всю жизнь в душу западает.
Серёга глубоко вздохнул и продолжил:
— Уходить пора, пока эта система окончательно нервы не сожгла и мозг не выела так, что потом и пенсия большая не в радость будет. Чёрт с ними, с процентами теми, которых недозаработаю.
— Уедешь на запад и...? – подкинул я наводящий вопрос.
— Дядька там с помещением помочь обещал. Ресторанчик мы откроем. Китайскую кухню в меню введём. Там-то это ещё совсем экзотика, а жена моя уже кучу рецептов оттуда выучила и перепробовала. Ну а как она готовить умеет, ты сам только что убедился. Ну а я, как опытный юрист, крышей буду, вопросы все утрясать бумажные – и Серёга лихо подмигнул мне.
— Ага, и пробы снимать. Смотри, опять до ста пятидесяти с гаком не разъешься – подначил я.
Серёга, к моему удивлению, не стал вновь пытаться толкануть меня в грудь, а только глубоко вздохнул:
— А я, Руська, потому когда-то и был таким… широким, что готовить любил. Книжки всякие читал с рецептами, пробовал, кастрюли чуть не сжигал со сковородками, пока научился. Мамка ругалась, но не запрещала всё-таки. Интересно мне было это. Но разве скажешь кому? Это ж как бы девчачье занятие считается, особенно в детстве-то. Вот и ходил на борьбу с баскетболом, в институте на информатику поступил, на юриста потом. Всё нужное и престижное выбирал, а не то, о чём в детстве мечталось.
Вот те раз! Нет, не зря я Василия недавно поминал. И о чём же мечтал тогда, интересно, мальчик Серёжка, стоя у плиты? Я озвучил этот вопрос.
— Вот только засмейся! – Снова погрозил кулаком Серёга – книжки когда читал о приключениях, самое интересное место ведь там зачастую где? В корчме или трактире каком! И только начни мне ржать мол кому что, а Косому про жратву интересно было! Сам ведь читал небось книжки такие. Гости в корчму всякие заходят, пираты там, путешественники. Столько историй интересных каждый день! Вот откроем там, под Калининградом, ресторанчик свой – моряки чтоб заходили, дальнобойщики. Байкеры какие заезжать будут, чтоб мясо  в вишнёвом соусе пробовать. Это ж каждый день что-то интересное! Да и Европа совсем рядом, и сами попутешествуем, как я помощников толковых наберу. Мир поглядим, как те твои пенсионеры германские.
— А ещё в салунах драки всякие бывают, пальба с мордобоем – невинным тоном добавил я.
— А это видал? – Опять продемонстрировал свой кулак Серёга – так любых «бойцов» приголублю, что мало не покажется! Да и вообще. Я ж всё-таки из структуры силовой, как говорится. Выправлю себе бумажки на ствол хороший, да буду под прилавком держать. От этих самых твоих мордобоев, чуть что!
Серёга помялся пару секунд и выдал ещё одну порцию откровений:
— Я ведь и сейчас готовить люблю. Я жене не только с бумагами помочь смогу, если что. Она тоже хочет, ресторанчик на западе, кстати. Она шикарно готовит, но эти пирожки вообще-то я делал – выдохнул он.
Я выловил из пакета один из двух оставшихся, зажал большим и указательным пальцем:
— И шикарно приготовил, между прочим! Видишь, какой он круглый да маслянистый? На таком никакая серая коробка не удержится, соскользнёт к чертям собачьим! Ты ведь не просто так мне всё это рассказал сейчас, а? Ты ведь колеблешься ещё, так?
Серёга еле заметно кивнул.
— Не надо сомневаться, Серёга. Все мы в эти чёртовы девяностые позалезали абы куда, где душа не лежала, зато деньги и стаж «капали». Но раз есть возможность, раз дядя там хороший, как ты сказал – меняй всё. Ломай свой серый квадрат к такой-то матери! Если дело по душе – то и душа расцветает, да в рост идёт. А на том, что растёт, никакая коробка не удержится, разорвёт её, как дрянную промокашку!
Серёга широко заулыбался и с размаху хлопнул меня по плечу. «Хорошо, что это я, а не Славик – того б вообще снесло» – подумал я, пошатнувшись слегка.
— Вот не зря я тебя увидел! Не зря весь этот разговор состоялся у нас, неслучайно! Спасибо за хорошие слова, они мне словно мысли по полочкам разложить помогли.
Конечно, ведь твои мысли и без того в том направлении тянулись. Когда чужие слова под твои чаяния подпадают, так они чуть ли не истиной тогда, небось, человеку кажутся.
Но и твои слова, товарищ следователь, в нужную канву сейчас легли. Я вот тоже уверен практически – неспроста свела нас жизнь в этот день и этот час. И разговор этот был и для меня неслучаен и важен очень. И кажется, я догадываюсь – в чём. Я закинул шедевр кулинарного творчества в рот.
Серёга погрозил мне пальцем и утянул к себе пакет с оставшимся пирожком. Потянулся в широком кресле.
— А ещё, Руська, я ж тогда сам себе начальником буду, прикинь. Никакой козёл меня больше на коллегии строить не будет, да отчитывать, как пацана малолетнего. И почему на самый верх самые козлы вечно забираются? Да ещё и дураки в придачу!
Кажется, наша душевная беседа грозила выйти на новый виток. Жаль вот только, что пирожки закончились.
— Да потому, Серёга, что у дурака в голове больше одной мысли не помещается. Поэтому он – идеальный исполнитель. А ещё – безопасный. Начальник ставит такого под себя, и не боится, что тот под него яму выкопает. Ну а потом начальника наверх забирают, или на пенсию уходит. Начнут замену искать, а чего её искать-то? Вон, в замах ходит. Честный, да исполнительный. Ну и поднимают на следующую ступенечку дурня нашего, другой-то начальник, ещё выше, тоже не хочет, чтоб его подсидели потом. Так и растёт послушный дурак до больших звёзд, да ещё и других жизни учит.
Серёга согласно заржал:
— А то! Или другой вариант – когда дурак всех достанет, сами его «наверх», в управление сплавляют, чтобы здесь жизнь не отравлял. Ну а потом он оттуда приезжает, проверяет, жизни всех учит, как ты выразился. Начальником большим становится.
Я картинно развёл руками:
— И вот так, дружище, во всех «погонных» ведомствах. Да и не только в них, я думаю. Систему такую человечество себе выстроило, для размножения дураков благоприятную. И сетовать на неё, всё равно что законы физики ругать за то, что алмаз на дно идёт, а всякая, гм, пробка – наверх выплывает.
Сергей положил ладони на стол, переплёл пальцы  «домиком»:
— Ты мне этим ещё одну причину подсказал, чтоб валить отсюда в следующем году. Не для того мне мамка с папкой жизнь дали мою единственную, чтоб я её всю потратил на хождение на лапках перед козлами всякими!
Ему я одному причину подсказал как будто! У меня и самого мысли «уходнические» давненько уже в голове крутятся, задолго до разговора с начальником отдела. Володька, кстати, далеко не козёл, но им одним ведь вся эта долбанная начальственная вертикаль, надо мной стоящая, не ограничивается! Может, и мне пора уже задуматься – на что я свою жизнь трачу в жизни этой, да простят мне невольную тавтологию?
Ломать, ломать эти чёртовы клетки, разносить вдребезги все серые квадраты, заключающие тебя в свой коварный плен! Я спускался по лестнице к выходу из следственного комитета, чёрные тучи депрессии словно уползли куда-то далеко за горизонт, изгнанные прочь свежим и чистым ветерком. Что-то действительно щёлкнуло в небесных часах, сдвинуло их с мёртвой точки. Что-то непременно должно случиться в самое ближайшее время, и обязательно – хорошее.
Тут у меня снова подал голос мобильный телефон. В этот раз звонил действительно Славка.

124. Руслан. Отчаяние.

Тогда, в гостях у бабы Насти, Славик ещё орал на меня – дескать, хватит жрать себя да винить за всё. Ну а что делать прикажете, если есть за что? Мог бы ведь хоть разок-другой оторваться от своего компьютера, да съездить!
В общем, начал сегодня Славик криминальную сводку верстать, да так и обомлел, очередные сухие строки прочитавши.
Дерзкое ограбление пенсионерки. Ворвались в квартиру, жестоко избили, унесли те жалкие крохи, что у старушки от пенсии остались, да на похороны собирала. Дверь злоумышленникам сама открыла, потому что соседи. Наркоманы конченные. Им деньги на новую дозу требовались, а в  состоянии «ломки» для таких нелюдей жизнь человеческая дешевле копейки ломаной!
Сволочи эти теперь в КПЗ, ну а хозяйка – в реанимации. Думаю, имя хозяйки уже приводить нет смысла – все и так догадались.
Детей их баба Настя жалела. Подкармливала с тех щедрот, что я «с майорского плеча» отваливал. Вот соседи и решили небось, что бабушка богатой очень стала. Вот почему бы не сообразить мне тогда посмотреть хоть на соседей тех, в форме им показаться, пугнуть для профилактики?!
Вот так случилось «хорошее», ничего не скажешь! Я рванул к ближайшей автобусной остановке.

В отделении реанимации, естественно, посторонних не пускали. На звонок вышел доктор, примерно мой ровесник. Белоснежный халат, ухоженные кудри причёски из-под новенькой шапочки, холёное, равнодушно-скучающее лицо. Как-то не так я представлял тех, кто борется на переднем крае вечной войны жизни со смертью за каждого попавшего сюда человека. В общем, сразу мне он не понравился.
Слушая мой сбивчивый рассказ холёный доктор разве что не зевал. Потом коротко спросил:
— Она вам кто, родственница?
— Н-нет… знакомая просто, в общем – ответил я.
Врач недовольно скривился:
— И какое вам тогда дело? Ну тяжёлое состояние. Но стабильное, так что завтра переведём в обычную палату. Может и поживёт ещё бабка, а вам с квартирой обождать придётся. Ну или с чем там ещё – и доктор криво усмехнулся, дескать, понимаю, понимаю твой меркантильный интерес, господин «просто знакомый».
Даже не знаю, как я в тот момент не заехал ему в челюсть. От души и по-мужски. Мысль удержала, что, возможно, человек этот на разное тут насмотрелся. В том числе и на алчных родственников, которые ждут подобно стервятникам, вовсе не новостей о том, что больной пошёл на поправку.
Да и вид его, опять же. То, что человек в нашей неизбалованной средствами провинциальной больничке, среди всей этой убогости, старается выглядеть чисто и аккуратно – разве это преступление? Но всё равно, несмотря на все трепыхания позитивного мышления внутри у меня так всё и кипело.
— Что ж ты людей по себе судишь, козлик ухоженный?! – процедил я сквозь зубы и ткнул набиравшему уже в грудь воздух для отповеди доктору служебное удостоверение.
— Профессиональный у меня интерес, понял?! А ты на новый год там, или на день проктолога лучше пей только сок и минералку. Понял?! Ибо если попадёшь к нам в отдел, да ещё и в моё дежурство – я тебе твоё хамство припомню, эскулап грёбаный.
Я развернулся и помчался обратно по коридору. Доктор, судя по всему, молча вернулся обратно в реанимационное отделение – за спиной тихо щёлкнул дверной замок.
Вот вроде бы и слово последнее за мной осталось, а всё равно ощущения – как будто измарался в чём-то. Может, стоило всё-таки и в морду дать?
Я спустился в вестибюль и устало опустился на жёсткий дерматин кушетки для посетителей. Бороться с судьбой – всё равно что пытаться приподнять за угол четырёхэтажное здание этой самой больницы. Считанные дни остаются до первого января. Первого дня нового года, солнца которого бабе Насте, кажется, увидеть всё-таки не суждено.

125. Вячеслав. Неожиданное открытие.

Новость, выуженная мной в первый день своего начальствования из вороха электронных писем, ударила что обухом по голове. Вот тебе и плата за доброту – позаботилась бабушка о соседских детях себе на беду, что называется. И как только рука у этих нелюдей поднялась?! Маленькую старушку ведь этим самым обухом и приложили, как только она открыла дверь. Наверное, Руська по-своему прав: жизнь иного кота дороже тех жалких пародий на жизнь, которые влачат подобные этим вот озверевшим от ломки «наркошам».
Руська вчера же и побывал в больнице, отзвонился мне, что баба Настя пока в реанимации. Теперь и я периодически позванивал в приёмный покой. Состояние нашей доброй старушки пока оставалось тяжёлым, но она упорно цеплялась за жизнь. Или ждала нового года, хотела всё-таки перебороть всемогущую судьбу, обмануть её?
Можно было бы и спросить. Не исключено, что дух её теперь тоже бродит где-то в Нави, подобно той девочке-женщине из автобуса. Вот только закрыты пока ворота. Руслан вчера вечером опять до школы мотался – признался мне всё-таки потом по интернету.
Ненавижу я такие ситуации, когда вроде бы и что-то делать нужно, и  в то же время не знаешь – что. Или не имеешь возможности. Оставалось только фанатично сосредоточиться на работе, что я и сделал. Раздал задания ребятам в «Тайга-медиа» и решил навестить сегодня телестудию собственноручно. Вспомню кое-какие нюансы, что нелишне будет, да и просто пройдусь по коридорам, подышу пыльным воздухом ностальгии.      
   
От торгового центра, где мы арендовали часть верхнего этажа под агентство, до филармонии, в боковой «башне» которой и квартировала телекомпания, деля её с парочкой местных же радиостанций, можно было дойти минуты за четыре. Пересечь театральную площадь, и всего делов-то.
На «Мест-видео» было намного более шумно, чем в нашем тихом офисе. Что-то писали, что-то монтировали, кто-то ругался по поводу «тормозящего» компьютера или барахлящего светильника, мчалась на очередные съёмки «сладкая парочка» из корреспондента и видеооператора. Короче говоря, всё было как обычно и практически неизменно с тех времён, когда я тут работал ведущим на новостях.
Посреди всей этой системы непрерывно перемещающихся тел рыжей кометой носился Андрей. Неугомонное солнышко, центр притяжения всей этой сумасшедшей системы. Такой же, как и пару лет назад, нервный, подвижный, худющий и конопатый до неприличия, одновременно раздающий сразу несколько ценных указаний. Андрей заметил меня уже тогда, когда я подошёл по коридору к нему почти вплотную и жизнерадостно завопил:
— Славка! Товарищ и.о.! Добро пожаловать на малую родину, господин исполняющий обязанности!
И поволок меня в свой кабинет.
Работа и переживания может быть и иссушили Андрюхины телеса до крайней степени костлявости, но вот с мозгом у него явно было всё в порядке. Креативный и полный идеями Андрей всё-таки не был совсем уж младенцем во всяких «политических» играх – просто налив мне чаю и подсунув эфирную сетку на подпись, он даже не пытался заикаться о каких бы то ни было материальных вопросах. Дело ж ясное – ещё взлётная полоса не остыла, с которой Лёня на южные берега стартовал, равно как и инструкции его в моей голове всё ещё пламенеют большими светящимися буквами.
Вот ближе к празднику, на дружеском застолье да в неформальной обстановке – там, пожалуй, товарищ исполнительный директор попробует ко мне «подкатить» на хромой кобыле. Ладно, отобьёмся, что его кавалерийские наскоки супротив слоновьей брони? Тем паче, что Лёня и из Китая следить грозился, чтобы у этой самой «брони» ни одна заклёпка не разболталась.

Мы сидели и пили крепкий чай, вспоминая забавные моменты времён совместной работы. Я лично никуда не тороплюсь, чай босс теперь, а не рядовой исполнитель, да и Андрюхе нелишне будет присесть отдохнуть хотя бы полчасика, совсем себя измотал, тоже небось не одного «воротилу» местного бизнеса пришлось уговаривать-обхаживать.
Андрей слегка приоткрыл окно, вытащил из стола пачку сигарет, предложил мне одну, попутно спросив:
— Не бросил ещё?
Я только горестно вздохнул, зажимая пальцами оранжевый фильтр. Интересно, а вокруг курильщиков тоже какие-нибудь, совсем уж мелкие, жруны тоже скачут? Наслаждаются нашим бесценным мозгом в мелкий затяг, так сказать. Где б найти в себе силы отказаться от этой гадской привычки? Руська ж вон так и не закурил, хотя у него на работе, как рассказывал, даже на планёрках порой дым столбом – начальник сам слаб до табачного зелья, потому и подчинённым разрешает подымить прямо в кабинете. Сам не оставаясь в стороне, само собой.
Дым стремительно вытягивало в узкую щель – дверь в кабинет мы оставили приоткрытой и сквозняк, наверное, брал начало ещё где-то у выхода с лестницы, разгоняясь потом по всему длинному коридору. Кажется, с улицы долетал хриплый собачий лай. Всё бы ничего, но такое ощущение, что раздавался он откуда-то сверху.
— У нас что теперь, телевидение с собаками охраняют, снайпера на крыше сидят? – задал я шутливый вопрос Андрею.
Тот почему-то совсем не разделил моей весёлости. Выбрался из-за стола, аккуратно прикрыл двери и спросил в свою очередь:
— А ты что, не знаешь – какие у нас соседи сверху?!
Вот те раз. Как будто я тут бывал когда за последние пару лет! Лёня если что о ваших делах и рассказывал вскользь, то уж о гавкающих с крыши «бобиках» явно не распространялся – я бы запомнил, на склероз пока не жалуюсь.
— Знаю, но мало и смутно – не стесняясь соврал я – так что освежи-ка мне подробности. Считай, что это приказ!

126. Руслан. На чужой территории.

Вот и пришёл весёлый светлый праздник. Чтоб его. Весёлое застолье, весёлые клоуны по всем каналам, подарки родственникам, подарки от родственников. На меня, как обычно, возложили роль неофициального тамады. Стихи, экспромты, тосты «с изюминкой». И кому какое дело, что мне тошно на душе, и это вовсе не последствия переедания и «перепивания».  Уж выпил-то я точно от силы бокал-другой вина. Ну плюс «дежурное» шампанское в полночь.
Одна Люда, похоже, чувствовала каково мне сейчас на самом деле, пусть и не ведала об истинных причинах. Даже не знаю, действительно ли она плохо себя почувствовала или сделала это специально, но с такой веской причиной родственники без лишних вопросов отпустили нас домой, даже такси вызвали.
На часах была от силы половина четвёртого. Во многих квартирах ещё веселье в самом разгаре. Люда сразу пошла в ванную, а следом – в спальню.
— Мне действительно что-то нехорошо, зайка – сообщила мне супруга – скомкала тебе всё веселье, да?
Ну вообще-то насчёт веселье – это, мягко говоря, преувеличение. Как будто это не ты заметила, насколько через силу даётся мне эта самая весёлость. Но к чему же ты клонишь, солнышко моё?
— Ты Славку-то не забыл поздравить? – спросила Люда – Если хочешь, можешь к нему ещё прогуляться, а то небось скучает там (а как же, скучает он, так и поверю!).
— Ты что же, предлагаешь вот так взять и тебя бросить? В новогоднюю ночь? – удивился я, а мысли уже лихорадочно неслись в новом направлении. Ведь до рассвета ещё несколько часов, баба Настя сейчас в обычной палате, я звонил вчера, узнавал. Ну надо же попытаться сделать хоть что-то!
— Ну почему сразу «бросить»? – улыбнулась Люда – Мне бы отоспаться немного, в себя придти. Зря я, наверное, тот морской салат ела. А ты сходи, ни к чему тебе смотреть, как  жена желудком мается.
Я застыл, размышляя. Странно оно как-то, всё-таки. Как будто по заказу – меня отправляют из дома в свободное плавание, что называется.
— Иди, иди, хороший мой – подбодрила меня супруга – Ты вовсе меня не бросишь. Ты думай всё время обо мне, а значит будешь как бы рядом. Только думай хорошее. Я вот постараюсь уснуть, а ты тогда, если будешь хорошо думать, придёшь ко мне во сны. И мы там допразднуем.
Люда улыбнулась и нежно поцеловала меня. Я же еле сдерживался, чтоб не стиснуть её в ответ ликуя от радости. Милая моя, умная моя вторая половинка, кажется, ты опять подсказала мне решение проблемы, сама о том не ведая!
Полузадушенная супруга выбралась из моих объятий и шутливо погрозила пальцем:
— Ишь ты, обрадовался! Если там девицы какие будут, чтоб даже танцевать – ни-ни! Я всё почувствую.
Но я уже выскочил в коридор. Какие там девицы! Я осторожно вытащил топорик из-под груды шапок и шарфов на верхней полке прихожей.
Я был твёрдо уверен – у меня получится!

Областная больница, занесённая снегом по самый верх фундамента, тоже, думаю, не осталась в стороне от всенародных гуляний, пусть и с оглядкой на свою, больничную специфику. Окна её были уже темны, а приговорённый к дежурству в такую знаковую ночь персонал, скорее всего уже успел отметить главный праздник страны и, за редким исключением, погрузился в глубокий сон.
Разве что в приёмном покое сейчас бодрствовали, в ожидании новых пациентов – традиционных в эту ночь жертв некачественного алкоголя и пьяных разборок. Но лично мне ломиться в эти двери сейчас вряд ли имело смысл. По крайней мере, не с моими целями. Не поймут и не пустят, будь у меня хоть три удостоверения в кармане. Но я с этой стороны и не пойду.
Задний двор областной больницы встречал меня неосвещённой будкой охранника около хлипкого полосатого шлагбаума, через который я беззастенчиво перешагнул. Слева возвышались пять этажей нового родильного отделения, весёлая краснота кирпичей которого угадывалась даже в тусклом свете фонарей. Несколько шагов я прошёл, что называется, с окаменевшей спиной, ежесекундно ожидая окрика из тёмной будочки. Но, очевидно, безвестный страж больничной территории не захотел чувствовать себя обделённым в сравнении с прочим пьющим-гуляющим населением и под утро позволил себе на часок-другой  нырнуть в тягучие глубины сна.
Мне кажется, уже который год в ночь с декабря на январь природа просто балует нас, горожан. Или свежий снег, белый и пушистый, вкупе с совсем уж лёгким морозцем, или просто безветренная и тихая погода, когда так приятно гулять до самого утра, любуясь «пушистыми» звёздами. Особенно, если отстраниться от пьяных воплей со всех сторон и оглушительного треска дешёвых петард.
Территория больницы. Погода может и мягкая, но у меня аж мороз по коже пробежал от воспоминаний. Справа темнел неосвещённый квадрат двухэтажного корпуса патологоанатомического отделения. Не живое и не вздымающее тёмно-серые бока в подобии дыхания, но от этого не менее жуткого. Чем дальше отстоит во времени наша с ним встреча, тем как-то оно мне спокойнее, несмотря на все практические ныне знания об иной стороне реальности.
Вот и та самая дверь, в которую Черныш когда-то проводил Мишеньку. В явном мире – обычные, слегка покосившиеся створки, последний раз окрашенные ещё в прошлом веке. Нетронутый снег перед ними поскрипывал под ботинками, норовил набиться в узкие голенища и отогреться там, стечь в носки противной сыростью.
Замковые петли еле держались на расшатанных гвоздях. Сам ржавый замок в проушинах выглядел довольно грозно, но я и не собираюсь его трогать. Вот и первая служба тебе, ещё в мире этом, верный Бердыш. Сначала аккуратно просуну лезвие, главное всё делать потихоньку, не спеша, чтобы не производить лишнего шума. С противным скрипом поползли гвозди. Надеюсь, никто из персонала не страдает бессонницей. Двойные рамы, опять же.
На болты вешать надо было, господа хорошие! Чтоб насквозь, да на хорошую гайку с контргайкой. Левая створка медленно поддавалась моим усилиям, ногой я активно отгребал снег, помогая раскрыться рассохшейся двери. В лицо пахнуло теплом и непередаваемой смесью больничных запахов, густым коктейлем из разнообразных лекарств и бьющей прямо в ноздри резкой хлорки. Дверь выходила на лестничный пролёт. Внизу, в подвале – маленький гардероб. Вот я и на искомой территории. Пожалуй, лучшего места, чем пустое и тёмное в этот час подвальное помещение, мне и не сыскать.
Вытертые сотнями ног бетонные ступени оказались опасно скользкими для моих облепленных снегом ботинок, поэтому пришлось вцепиться в расшатанные перила. Двери я аккуратно прикрыл за собой, кажется, даже гвозди вошли обратно в отверстия, так что с улицы может показаться, что этот вход в больницу по-прежнему закрыт на тяжёлый висячий замок.
Нет, действительно хорошо всё-таки, что о терроризме у нас знают всё больше из теленовостей.
Внизу было пусто и темно, тусклый свет мобильника выхватил из мрака ряды незанятых крючков. У стены обнаружилась плоская кушетка, примыкающая к облупленной тумбочке с покосившейся дверкой. Импровизированный пост дежурного по гардеробу? Вот и славно, мне и этого довольно, всё лучше, чем моститься на бетонном полу.

Я уселся на кушетку, по-турецки скрестив ноги и положив на колени верный топорик. По наитию достал из кармана неувядающую веточку смородины с последним оставшимся листиком, отгрыз кусочек твёрдого черешка и зажал его в зубах.
Бред, конечно, но этот маленький кусочек от неведомого куста уже не раз являл поистине чудесные свойства. Я колючей метлой погнал из головы сомнения и просто глумливы мысли по поводу собственных действий. Верить. Просто верить, как бы нелепо оно ни выглядело. Эй, судьба, я вызываю тебя на поединок! Один на один. Если не откроешь мне двери на арену, будем считать, что ты просто позорно струсила! 

Теперь расслабиться, вверяя себя затхлому теплу. Закрыть глаза. Медитация? Погружение в сон? Не знаю, но музыка в любом случае не помешает. Play.

Из серых наших стен, из затхлых рубежей
Нет выхода, кроме как
Сквозь дырочки от звёзд, пробоины от снов,
Туда, где на пергаментном листе зари
Пикирующих птиц, серебряных стрижей
Печальная хроника
Записана шутя, летучею строкой,
Бегущею строкой, поющей изнутри.
Так где же он есть, затерянный наш град?
Мы не были вовсе там.
Но только наплевать, что мимо, то - пыль,
А главное - не спать в тот самый миг, когда
Придет пора шагать веселою тропой
Полковника Фосетта ,
Нелепый этот вальс росой на башмаках
Нести с собой в затерянные города.
А пока – мы как тени – где-то между сном и явью,
И строка наша чиста.
Мы живем от надежды до надежды,
Как солдаты – от привала до креста.
Как расплавленная магма, дышащая небом,
Рвётся из глубин,
Катится по нашим венам Вальс Гемоглобин .
 
Я открыл глаза всё в той же вездесущей и всепроникающей ласковой тьме. О, нет, кажется что-то изменилось. Я затаил дыхание, прислушиваясь к ощущениям. Бердыш! Лежавший на коленях топор был практически невесом, светясь во мгле слабым, голубоватым свечением. Ну конечно же, я во сне, в Нави, верное оружие осталось там же, где и моё тело.
В снах мы обычно словно дуреем, теряем где-то всю свою логику, но сейчас я хорошо осознавал свои действия. Терпкий вкус смородиновой веточки во рту бодрил и возвращал ясность мысли. Значит сейчас я как бы призрак, лазутчик на их территории и вынужденный играть по их же правилам? При этом лишённый надёжной оболочки-пузыря, присущей обычному, «классическому» сну. Ну будем считать, что я отказался от неё добровольно. Моё дело правое и мне бояться нечего – пусть ОНИ пугаются! Я иду разбираться с сукой-судьбой, и лучше никому не попадаться на моём пути!
Странное, дикое было ощущение. Тьма тьмой, но своё оставшееся на кушетке бренное тело я различал достаточно хорошо. Откуда-то из дальнего далёка, словно из другой, соседней и параллельной нашей вселенной тихо донёсся обрывок песни:

Ведь если ты - дурак, то это навсегда,
Не выдумаешь заново
Ни детского сна, ни пары гранат,
Ни солнышка, склоняющегося к воде,
Так где ж ты, серый волк –
Последняя звезда созвездия Иванова?
У чёрного хребта ни пули, ни креста –
Лишь слёзы, замерзающие в бороде.
А серый волк зажат в кольце собак,
Он рвётся, клочья шкуры оставляя на снегу,
Кричит: "Держись, царевич, им меня не взять,
Держись, Ванёк! Я отобьюсь и прибегу.
Нас будет ждать драккар на рейде
И янтарный пирс Валгаллы, светел и неколебим, -
Но только через танец на снегу,
Багровый Вальс Гемоглобин".

Надеюсь, без кольца собак в этот раз как-нибудь обойдёмся. Через врата я не проходил, телесно в тонкий мир не вторгался. Где тут логика, сам не знаю, но почему-то кажется, что именно поэтому жуткая стая в этот раз не придёт по мою душу. Призрачный топорик осязаемо ощущался в руке, твёрдый, пусть и совершенно лёгкий, словно сделанный из пластмассы. 
Гардероб во мраке выглядел вполне буднично, равно как и начинающиеся за перегородкой бетонные ступеньки. Я осторожно проскользнул в открытую дверцу перегородки и начал подъём вверх. Кажется, нужное мне отделение на третьем этаже. Шесть коротких лестниц, нет, семь, включая эту, подвальную – ерунда, да и только.
127. Руслан. Вверх. Вверх! Вверх!!!

Чем выше поднимался я, тем сильнее сгущалась тьма вокруг. Даже стены на лестничных пролётах были совершенно неразличимы. Я уже не мог бы и поручиться – а есть ли они там, эти самые стены, или сразу за зубчатым краем ступенек начинается бесконечный и непроглядный мрак?
Лестница на первый этаж. За приоткрытыми слегка створками дверей (что там, кажется, рентген и флюорография?) – чернильная мгла. Вряд ли в «настоящей», существующей в нашей реальности больнице сейчас такой беспросветный мрак. Должны же хотя бы какие-то ночники гореть! И откуда это ощущение прямо-таки арктического холода? Я же сейчас вроде как дух бесплотный! Хотя… Твёрдость топорища же чувствую вон, ступеньки ощущаю под ногами. Одежду с обувью, опять же. Видимо, какие-то условности тварного мира по-прежнему на меня действуют, и на том спасибо. Хотя интересно было бы, наверное, просто воспарить сквозь стены и перекрытия – и сразу на третий этаж.
Нет. Я уж лучше ножками, ножками. Ловлю себя на мысли, что стараюсь ступать практически бесшумно. А ведь мне сейчас реально страшно! Вот знаю, что бояться здесь не просто нельзя – смертельно опасно, а ничего с собой поделать не могу.
Одно дело, когда мы сюда, что называется, в телесном облике перепрыгивали. Словно принося с собой кусочек Яви и заставляя окружающее как бы подчиняться её непреложным законам. Так ведь, если подумать? Вроде бы и Инна на это намекала – «уходите, и меркнут краски». Но сейчас я вынужден играть по чужим правилам, подсказкой к тому сразу стал мой верный Бердыш. Да и без кольчуги как-то неуютно, если честно.
Что за скрип?! Я чуть не подпрыгнул от неожиданности! Задумался на свою голову. Так недолго и опасность проморгать. Створки на первый этаж тихонечко приоткрывались, а из них…
Из них струились по земле щупальца, похожие на сырые от влаги, скользкие древесные корни. В сумерках лестничных пролётов я даже разглядел, кажется, синюшную вздутость ползучих конечностей. Как будто их обладатель успел уже сдохнуть пару дней назад и слегка за это время протухнуть.
Как по заказу тут же в ноздри шарахнуло резким смрадом гниющей плоти. Щупальца явно заинтересовались моими ногами, осторожно подползая к ним с двух сторон.
А топора поперёк не хотите ли?! Я от души шарахнул по мерзким отросткам, звякнуло лезвие, отскакивая от бетонного пола. Ф-фух, вопреки моим опасениям, Бердыш не стал вместе с пустотелостью хрупким, как стекло.
За дверями кто-то завизжал, что-то большое глухо ударилось об стену, сотрясая, казалось, всё больничное здание. Ох, не к добру ты, Славка, тогда в здешнем дворе Толкиена поминал. Это же страж глубин, да и только! Неужели сниться кому-то?
БАХ!!! Створки вылетели из петель, чуть не сбив меня с ног. Занимая весь дверной проём, за ними пульсировало огромное бесформенное тело всё той же «тухло-синюшной» консистенции. На меня с ненавистью уставился выпуклый чёрный блестящий глаз, размером с баскетбольный мяч. Вот как тут не бояться прикажете?!
Я инстинктивно отшатнулся к стене и… провалился прямо сквозь неё, в кромешную мглу без единого пятнышка света. Мгла и холод, и слабое свечение Бердыша в замерзающих руках.
Я отчётливо слышал своё дыхание, участившееся биение сердца. Ох, не последовала бы сюда эта тварь протухшая, подкрадётся ведь – и не заметишь. Ледяной кинжал страха вонзился куда-то в район солнечного сплетения, медленно провернулся, раздирая нутро обжигающим холодом.
Я словно бы оказался в вертикальном луче тусклого света, падающем точно на меня. Звук моего дыхания становился всё громче и громче, заполняя собой окружающую темноту. Стоп, а это точно звук моего дыхания?!
Теперь, прислушавшись, я смог различить многоголосый, ритмичный шёпот. Невидимки во тьме повторяли одно и то же слово: «ЖИВОЙ… ЖИВОЙ… ЖИВОЙ…» И они явно приближались!
Волной покатился просто арктический холод. Размытые нечёткие силуэты выступали из тьмы, тянули ко мне свои руки. Кто вы? Души неприкаянные? Откуда же вас столько по мою, живую пока ещё душу?!
Что притягивает вас? Позабытое уже вами тепло жизни? А может – ещё и мой страх? Но как же заставить себя не бояться?!
Размытые лица, разноцветные пятна одежд – как сквозь мутное стекло. Кто вы? Откуда вы? Уходите прочь, я вас не знаю!
Знаю. Ведь это же, вот там, справа от девушки в длинном синем платье… Женька! Женька, молодой лейтенант, бывший сослуживец мой. Так и погиб – молодым лейтенантом. Что обидно, не от пули бандитской, не от ножа – на занятиях по физкультуре. Он тогда с ночи как раз сменился и пошёл со всеми в футбол играть. Выскочил на ворота, кто-то из наших мяч из под него вынес, а Женька рухнул, как подкошенный, прямо на мокрый мартовский снег. Мы тогда ещё засмеяться успели поначалу, не сразу беспокоиться начали, а он так и лежал, не шевелясь.   
Никакие медосмотры, как потом оказалось, не смогли выявить, разглядеть, что у парня сердце с самого рождения с изъяном было. Крохотным таким, но и его довольно оказалось. Говорят, Женьку даже до больницы не успели довезти – отлетела душа парня прямо в тесной карете «скорой помощи». После того случая, кстати, строго-настрого запретили сменившихся с ночи на физкультуру допускать. Вот только жене его с маленьким сыном от того уже не легче было…
Я же вспоминал сейчас, как мы, в одной команде, первенство наше ведомственное выиграли. Я тогда вратарём играл, весь турнир «на ноль» отстоял, за что потом радостно потчевал всю команду пивом в ближайшем кафе – пообещался о том перед последним матчем. А Женька, кстати, победный гол в финале заколотил. Я улыбнулся приятным, светлым воспоминаниям, даже страх отполз куда-то на задний план. Кажется, даже плечи расправились шире прежнего.
— Женька! – радостно воскликнул я, как будто встретил старого сослуживца где-нибудь на местном «Арбате», живого и здорового – Женька, это я, Руслан!
Он так и выглядел здесь, как во время того, последнего в его жизни матча. В светло-серой «водолазке» и тёмных штанах от казённого х/б. Подступающие ко мне фигуры замерли, только Женька медленно шагнул вперёд из их размытого строя.
— Да, Женька, я живой – заторопился я – И я, если можно так выразиться, иду забить гол в ворота Безносой. Один единственный гол в вечном матче Жизни и Смерти. Но он очень, очень важен!
Вот места этого я боялся, наверное, до сих пор где-то в глубине души. Мертвецов всех этих, замерших вокруг меня нечёткими силуэтами. Но Женьку… Того самого смешливого Женьку, заколотившего пять штук в ворота сборной управления и после четвёртого мяча сделавшего у носа пальцами «петушка» их вратарю, начальнику отдела кадров, между прочим? Мы тогда ещё зубоскалили, мол так теперь ты лейтенантом навсегда и останешься. Напророчили, блин, сами того не ведая.
Бояться его? Да идите вы все… хрен пальмовый копать!
В глазах Женьки появился намёк на живость. Слабый отсвет того самого огонька, всегда отличавшего взгляд нашего весельчака и балагура. Женька вскинул руки и изо всех сил толкнул меня в грудь. Меня так и снесло от этого толчка! Я раскинул руки, силясь удержаться на ногах и… вылетел обратно на лестницу, чувствительно приложившись спиной об перила.
Двери на первый этаж снова были на месте, а я стоял чуть выше площадки, на следующем лестничном пролёте. О встрече с «протухшим монстром» напоминали лишь обрубки щупалец, темневшие в углу у дверей. Я поспешил подняться повыше.
На узкой площадке между первым и вторым этажом неожиданно обнаружился слабенький источник света. Падавшие через свободное от краски круглое отверстие в узком окне лунные лучи образовали на стене тусклое бледное пятно. Очевидно, ветер гнал по небу зыбкие ошмётки туч, от чего пятно словно бы пульсировало. Ветер, в Нави?!
Я покрепче сжал топор и осторожно сделал шаг вперёд. Тут же пульсация пятна усилилась, оно буквально «подпрыгнуло» в размерах, увеличившись до габаритов канализационного люка. Ещё шаг – ещё «прыжок»! Пятно разрослось до средних размеров журнального столика. Круглого такого столика. Так, логика мне понятна. Понять бы теперь, что вообще от всей этой «светомузыки» ждать и какой она мне может стать помехой.
Ещё шаг. Теперь это уже не журнальный, теперь это полноценный стол персон эдак на шесть, как в одной известной телевикторине. И «светильничек» этот уже буквально в двух шагах от меня!
— Вылазь, что бы ты ни было! А то сейчас так и рубану прямо по стенке – мрачно пообещал я.
Стена затрещала, пятно вспучилось, как будто мячик под простынёй надували. Зашуршала, осыпаясь, штукатурка и прямо из стены материализовался самый настоящий колобок! Только диаметром метра эдак с два. Амёбообразное тело нависло над полом, выпростало подобия конечностей. Короткие толстые ноги шумно ступили на бетон площадки, короткими толстыми ручками он попытался отряхнуть с себя остатки штукатурки. Всплывшие откуда-то из глубин колышущегося тела маленькие глазки моргнули, уставившись на меня. Я попятился, уступая место этому гипертрофированному мячику. «Колобок» широко улыбнулся… сразу в оба рта! Один располагался там, где ему и надо быть, под широким носом-картошкой, обычный такой ротик, но вот второй…
Второй прорезался прямо посреди объёмистого брюха, огромный, как пасть динозавра и такой же зубастый. От «колобка» пахнуло крепким п;том и кислой рвотой, я поморщился.
— Вот так же и докторишки эти бездарные от меня морщились – зычно сообщил мне «колобок» – но ты-то, бугай, постеснялся бы. Сам-то далеко ль ушёл?
Ох, в чём-то он прав, пузырь смердящий. Всё собираюсь взять себя в руки, и всё никак такую громадину в руках удержать не могу. Только Люда с горестным намёком вздыхает порой, глядя на наши свадебные фотографии.
Страха по-прежнему не было. Даже пасть, полная острых зубов размером с подошву утюга, как-то не впечатляла. Главное проскочить мимо этого неповоротливого, а в ротик его необъятный могу и обухом шарахнуть, между прочим. Поэффективней любого стоматолога окажется.
— Недалеко. Но собираюсь. Прямо сейчас – спокойно ответил я – Пропускать думаешь, или сначала отрубить от тебя пару кусочков?
Ну говорят же: «наглость – второе счастье». Раз бояться мне прямо противопоказано, не лучше ли танком переть?
«Колобок» многозначительно зевнул своим вторым ртом, ещё раз продемонстрировав внушительные зубы.
— А «рубилка» у меня меж зубов не застрянет, вместо зубочистки? – усмехнулся он – Что, сила есть – ума не надо? Так на силу и б;льшая найдётся, а вот как с мозгами у тебя?
— Не жалуюсь – буркнул я, не понимая совершенно, к чему клонит разбухший во все стороны страж площадки.   
— Вот и славно! – прогудел «колобок» – тогда сыграем? Шахматы, шашки, нарды?
— Реверси! – бросил я. Видимо, эта образина права, топорик мой может и кануть без следа в такой-то пасти. Игру же я выбрал именно эту чтобы, не знаю, позлить попутно нашего серого знакомца что ли. Ну как наблюдает за моими приключениями из какой-нибудь тараканьей щели?
«Колобок» согласно гукнул, реверси мол, так реверси. Жаль, я уже робко понадеялся, вдруг да не знаком он с игрой этой. Площадочный страж побарабанил по чему-то невидимому пухлыми пальчиками и между нами возник столик, на высокой ножке, с доской для игры. В центре привычно замерли четыре фишки – две чёрных и две белых. Более ничего я не увидел. А как ходить тогда прикажете?
 — Просто подумай – гулко хохотнул «колобок» в ответ на мой невысказанный вопрос – ты ж сейчас в том месте, где мысль ну очень материальна! – и снова гулко загоготал. – Твои белые, так положено. Ходи.
Так оно значит, ещё и кем-то там «положено»! Знать бы ещё – кем и что вообще положено в этом потустороннем дурдоме! Ох, зря Славка бурчал всё по поводу моих ассоциаций с Кэрроллом. Вокруг меня самая настоящая страна чудес сейчас. Страшноватых, правда, чудес надо признаться. Но я не боюсь. Я не боюсь. Я не боюсь. 
Партия пока шла с переменным успехом. Соперник мой явно не был новичком в игре. Плюс ко всему, жуткая вонь от «колобка» просто ввинчивалась в мой мозг раскалённым сверлом. Ещё немного – и здравствуй, головная боль. Что мне сейчас ну совершенно ни к чему. Как и всегда, впрочем.
— Значит, если выиграю – пойду дальше, так? – «Колобок» гукнул, соглашаясь – а если проиграю?
— Тоже пройдёшь. Только вот сюда – и он многозначительно раскрыл пасть второго рта, умудрившись снова хохотнуть в процессе этого действа. Зловоние стало просто невыносимым. М-да, а ещё и ставки тут, я смотрю, ну очень суровые! Вроде уговариваю всё себя – не бояться, а по жилам-то холодок уже покатился, ощутимый такой.
— Я ведь при жизни много в чего играл – решил пооткровенничать «колобок» – в турнирах всяких участвовал. А ещё весил я чуть ли не под двести. Пожрать уж очень любил. Давление просто зашкаливало, сердце зайцем скакало перепуганным. Вот так и помер, на больничной койке. Рвотой собственной захлебнулся, между прочим. Жуткая смерть, врагу такой не пожелаешь – и существо глубоко и горестно вздохнуло сразу обоими ртами. Та ещё картинка получилась!
Он что же, на жалость мне тут давить пытается? Или просто хочет задавить своей «газовой атакой»?! Я ведь сейчас просто задохнусь или сам рыгать начну от всех этих запахов.
А почему я, собственно, сижу и их терплю?! Веточка-то в кармане была, когда я в это подобие транса входил. Вещь куда более чудесная, чем мой Бердыш. Проверю – на месте ли?
Веточка покорно ожидала меня в нагрудном кармане. Я осторожно вытянул её из-за пазухи и поднёс к ноздрям оставшийся листочек. Все смрадные запахи сразу как ураганом снесло! Терпкий аромат смородины приятно щекотал ноздри, прочищал измученный вонью мозг, прогнал прочь призрак головной боли. Посмотрим-ка ещё раз на позицию…
Так и не пожелавший представиться мне «колобок» напротив, начал болезненно кривиться. Любые мимические потуги этого колосса смотрелись более чем комично, прогоняя последние остатки страха перед ним. 
— Что за вонь?! – недовольно прогудело существо, делая очередной ход. Не самый лучший, кстати.
— Какая вонь? – Приподнял я брови в деланном удивлении – мы ж с тобой тут вроде как призраки бесплотные. А раз нет плоти – то нечему и вонять. Я вот вообще никаких запахов не чувствую, если честно – нахально соврал я.
Так, дружок. Не по нутру, значит, когда тебе же, да твоим же оружием. Попробуем теперь и с игрой спокойно разобраться. Похожу-ка я сюда. Всего лишь две твоих фишки в итоге переверну, доска и так уже всё больше чёрная. Можешь считать, что я уже почти признал своё поражение. Должен так посчитать.
«Колобок» утробно хрюкнул и поменял цвет ещё одной группе моих шашек. Совершенно не сообразив, что поставленная предыдущим «скромным» ходом фишка нацелилась аккурат на пустой ещё угол. Куда я, собственно, тут же и материализовал её белую сестрицу. «Колобок» снова хрюкнул, но теперь уже как-то печально и даже обиженно. Следующей парой ходов я занял ещё два угла доски, массово переворачивая вражеские фишки. Игра стремительно неслась к победному завершению, да нет – к самому настоящему разгрому «колобка»!
Когда я мысленно метнул фишку в последний из углов, мой противник глухо пробурчал: «Сдаюсь!», и движением руки заставил столик с доской исчезнуть.
— Ну я того, пошёл? – с нотками торжества в голосе выдал я то ли вопрос, то ли утверждение.
«Колобок» обиженно насупился и заворчал:
— Ты вонял на меня дрянью всякой. Ты нечестно выиграл. Ты дашь мне переиграть, если ты не трус!
Вот тут я уже не испугался, а по-настоящему рассвирепел!
— Это кто тут говорит про вонь?! – Заорал я на этот глобус-на-ножках и угрожающе поднял топор – правила нарушить хочешь?! А на ломтики тебя сейчас не порезать?!
И решительно замахнулся Бердышом на съёжившегося «колобка». Тот лишь полузадушено пискнул и сиганул обратно в стену. Я презрительно плюнул на стремительно уменьшающееся пятно. Вот те раз, я тут и плеваться могу, оказывается!
Я чуть ли не прыжками взлетел на второй этаж. Здесь двери, похоже, были плотно закрытыми и выплёвывать из себя всякие там щупальца не собирались. Вот и славно, перебежкой на следующую лестницу, и дальше – вверх, вверх и вверх.
А «страна чудес» мне действительно какая-то жутковатая попалась. Это от того, что больница сама по себе – место боли и страха, или это Навь так мою сущность отразила? Мои внутренние страхи и комплексы. Хорош же я тогда там, внутри, получаюсь! Просто фронт работ для психиатра.
Хорошо, кстати, что психиатрическое отделение здесь отсутствует. Для таких у нас целый медгородок за городом выстроен. Жутко даже представить, какие могут быть фантазии и страхи у душевнобольных!
И странно представлять, что в тонком мире больницы должны попадаться исключительно образины всякие. Ну не сегодня же , по крайней мере. Новый год же на дворе, праздник добра и надежды! Почему мне не попадаются зайчики, снегурочки, добрый Дедушка Мороз с мешком подарков?
Я уже начинал подниматься на третий этаж. Две площадки оказались пустыми по пути, наверное, я где-то даже позволил себе слегка расслабиться, перейдя на размеренный шаг.
У дверей на третий этаж, как по заказу, меня поджидал самый настоящий Дед Мороз.

Хотя вернее было бы назвать ЭТО «Деад морозом»!   Синюшное лицо, всё вдоль и поперёк в многочисленных морщинах и складках, толстые пакли сальных седых волос, ниспадающих на плечи, всклокоченная борода, хищный нос над  густыми усами. Но страшнее всего у этого ожившего детского кошмара были глаза. Просто два озерца добела раскалённого металла! В руке «добрый дедушка» сжимал массивный посох с навершием, напоминавшем о подрубленных корнях выкорчеванного дерева. Мешка с подарками поблизости как-то не наблюдалось.
— С Новым годом, старичок! – дерзко поприветствовал я очередное препятствие. Последние остатки страха я оставил парой пролётов ниже, когда «колобка» обратно в стену загонял– Полночь уж прошла, старому году пора в путь. Ты не заблудился, сердешный?
Кажется, деда даже слегка ошалел от такой наглости. Но лишь на краткий мир. «Адский дед мороз» провёл рукой в толстой варежке перед своим лицом и передо мной уже стоял классический новогодний старичок. Добродушный и совсем безобидный на вид, с блестящим от мишуры посохом в руке.
— Не боишься меня, Руслан. И верно делаешь! – Звучным голосом, более уместным для детсадовских утренников обратился ко мне Дедушка Мороз – Ты в прошедшем году зла не творил, гадостей не делал.
— Ещё скажи: папу-маму слушался, кашу ел, уроки делал – издевательским тоном перебил я собеседника.
Дед Мороз лишь укоризненно покачал головой. Нет, ну что за бред материализованный?! Винни-пух с Чебурашкой там за спиной не прячутся?!
— Всё ёрничаешь – укоризненно пробасил он – а я ведь к тебе, как друг вышел. Предостеречь тебя хочу от шага глупого.
— Если это шаг вперёд, то я сам разберусь, глупый он или нет. Без персонажей детских сказок – перешёл я на откровенную грубость – Взрослый уже, как-никак.
Дед Мороз лишь опёрся обеими руками на посох и горестно вздохнул.
— Взро-о-ослый – нараспев повторил он за мной. – Да ты хоть понимаешь, Руслан, с КЕМ ты тягаться собрался?! И зачем, вот что главное. Ты мне хоть один случай в истории припомни, чтоб подобное добром кончилось – судьбу обмануть пытаться.
— Ты мне вспомни хоть одного человека из истории, кто до Гагарина в космос летал – парировал я – Хотя какой тебе космос, ты ж всё больше на оленях, низ;нько, да над крышами.
Дед Мороз позволил себе усмехнуться в ответ на мою шутку. Именно великодушно позволил.
— Скромный – в свою очередь сострил он – Собой всё любуешься, космонавт-первопроходец. Рыцарем на белом коне небось себя возомнил. А тебя о том просили?
Дед опять глубоко вздохнул и продолжил на полтона ниже, с доверительными интонациями:
— Ты вообще подумал, парень, а в радость ли бабушке той жизнь день за днём коротать, одной, как лесина на скале? Ни родных, ни друзей у человека не осталось, всё лучшее уже позади. Или, думаешь, у неё теперь счастья полный дом от того, что раз в месяц ты с другом ей сумку продуктов с барского плеча подбросишь?
Какой осведомлённый дедушка, однако! Кого-то он мне неуловимо напоминал. Вряд ли это настоящий Дед Мороз. Тот, если верить легендам, силищей обладает огромной. Зимой уж точно. Он бы меня просто снёс всей своей мощью хтонической.
Этот же скорее как раз на актёра детских утренников и похож, в бороду из ваты вырядившегося. Ну да, сменой обличья он меня тут ещё поразить хотел, но такие мелочи в мире Нави явно не показатель чего-то сверхъестественного. Плавали – знаем, как говорится.
«Дедушка Мороз» меж тем повернул разговор в новое русло:
— Я тебе совсем откровенно скажу, настолько откровенно, что ты и не поверишь, скорее всего. Если вещи называть своими именами, бабушка твоя ведь самая настоящая ведьма. Наслышан, небось, как тяжело они умирают? Так мучительно долго, что порой крышу над ними разбирают близкие, всё душа никак не может вырваться. А сейчас её смерть почти что мученической окажется, от побоев да злодеяний тех людей, что ограбить её пришли. Не поверишь, повторюсь, но она может и жаждала бы вот так с миром проститься, легко и без страданий.
— Не поверю! – я словно очнулся от оцепенения. Заболтал-таки меня словоохотливый дедуся, даром что не загипнотизировал!
— Не поверю – повторил я – а ведьма, она вообще-то от слова «ведать», то есть знать. Знаний всегда только мракобесы тёмные страшились, вот и сочиняли чёрти что. Я тоже знать хочу. Желательно – от неё самой, а не от мрака бесов всяческих.
Дед недовольно скривился, покачал головой, потом выдал всё тем же «голосом для утренников»:
— Что ж, Руслан, ты сделал свой выбор!
И мгновенно вернув себе первоначальный, «адский» облик, выставил в мою сторону могучий посох:
— Тогда сразись со мной, коли не забоишься!
Сколько ж пафоса, а? Я решительно замахнулся Бердышом и рубанул наотмашь… по пустому месту! Дед оказался на удивление проворен – вихрем сместившись в сторону он пребольно ткнул меня посохом в бок. Эх, ну почему вместе с Бердышом сюда кольчуга в этот раз не попала?
Дальше поединок напоминал схватку опытного мастера с учеником. Пусть и не самым безнадёжным, но всё-таки – учеником. В роли неофита, естественно, был я. Зловредный дедуля ловко уворачивался от моих выпадов, резкими тычками провоцировал меня выходить из глухой обороны а один раз вообще обидно перетянул посохом по спине. Правда, до серьёзных ударов дело не доходило. Каким-то непостижимым образом я всё-таки умудрялся отбивать его по-настоящему опасные выпады. Бердыш в эти моменты словно сам принимал решение, выворачиваясь под невообразимыми углами.
Один раз мне даже удалось от души шарахнуть лезвием в самую середину посоха, но адское деревце выдержало, только крохотная щербина отметила место моего крохотного успеха.
Дед, называется! Ему бы уже выдохнуться пора, рухнуть как подкошенному, а он всё скачет. Так скоро я повалюсь ему под ноги, подобно кулю с мукой. Вот если переживу это сражение – ох, не таким уже самоуверенным в мире Нави буду! Чудесный топор в руках, конечно, дело хорошее, но к доброму оружию ещё бы и доброго мастерства поболее.
Ярость клокотала в висках расплавленной магмой, на морально-волевых я сумел-таки перейти в контратаку и слегка отодвинуться от ступеней за спиной. Не хватало ещё оступиться и кубарем полететь вниз!
«Деад Мороз» спокойно перешёл к обороне, расчётливыми движениями отбивая мои рубящие удары. Но вот он, кажется, раскрылся на миг! Я вытянулся, силясь достать его лезвием Бердыша и буквально замер, почувствовав, как змеёй метнувшееся навершие посоха упёрлось мне в кадык. Бля!
Гадский старикашка самодовольно усмехнулся.
— Проиграл! – ехидно сообщил он – Но я могу-таки тебя пропустить. Правда, теперь уже не бесплатно.
— И что ж тебе надобно, старче? – прохрипел я, силясь отклониться от царапающих горло острых обломков корневищ.
— Отдай последний лист с твоей веточки – без обиняков предложила мне эта образина с горящими глазами.
— А хрен тебе в нос не надо свежевырытый? – ласково пообещал я и решительно шагнул назад.
Что там все эти колобки и осьминоги? Слететь по лестнице спиной вперёд и при этом не упасть и не сломать себе шею – вот что оказалось истинным чудом! Я со всей силы впечатался в холодную стену. Дедуля мчался за мной, яростно сверкая глазами. Вот он вскинул посох, чтобы обрушить на меня его со всей мощью, брови грозно нахмурились, над переносицей пролегли две глубокие складки. Там, кстати, где в «добродушном» облике у него была внушительных размеров бородавка – некстати припомнил я.
И тут я вспомнил! Видел, видел я уже подобное «украшение» у одного человека.

Это было лет двадцать назад, я тогда ещё был зелёным старшеклассником. Двоюродная сестра выходила замуж. За год до того она закончила местное училище культуры, ныне колледж. Одна из её подруг-сокурсниц, дородная девица Надя, заявилась на свадьбу под ручку с «дядей Вадимом». Этот самый «дядя» преподавал в училище режиссуру, лет так двадцать с гаком уже преподавал. Соответственно, имел неплохие связи в театральных и прочих художественных кругах нашего городка. Короче, девочка начинала карьеру весьма и весьма практично. Но запомнился он мне тогда вовсе не таким вот вопиющим мезальянсом с собственной студенткой. Смоленский, вот какая у него фамилия, кстати. А запомнился он одной весьма примечательной деталью внешности – крупными бородавками на широком усатом лице.
Через пару лет они ожидаемо расстались, а ещё года через три Смоленский умер, прямо на занятиях, когда доводил до очередного курса тонкости театральной режиссуры. На сцене умер, короче говоря, как многие из богемы и мечтали бы.
Но самым важным «камушком» в обнажившейся россыпи воспоминаний был даже не этот. Пересёкся я как-то случайно с означенной Надей в Интернете. Поболтали о том о сём. Жила она теперь за границей, и устроилась весьма неплохо. Впрочем, эти задатки мадам ещё двадцать лет назад явила во всей красе.
— Дядя Вадим! – крикнул я в лицо замахнувшемуся на меня кошмару. «Деад мороз» так и замер с посохом в воздетых руках.
— Дядя Вадим, а вы у себя, ТУТ, знаете, что Надька-то теперь в Гонконге живёт? За бизнесмена местного замуж выскочила.
— Правда? – так и открыл рот боевой дедуля, окончательно превратившись в подобие соляного столпа. Грех было не воспользоваться моментом, и я от души заехал ему обухом прямо между глаз, туда, где ещё недавно красовалась  столь памятная мне массивная бородавка. «Деад мороз» коротко вякнул и бесформенной грудой осел на пол, выпавший из рук посох заскользил куда-то на второй этаж.
— Правда, правда, – «утешил» я пребывающего в прострации дедулю и побежал вверх по лестнице.
Двери на третий этаж распахнулись от лёгкого толчка. Теперь направо и почти до конца по коридору. Палата номер два должна быть как раз там. Вперёд!
— Эй, Руслан! – Раздался сзади знакомый голос. Быстро же ты оклемался, «дядя Вадим»!
— Занят, перезвони попозже – бросил я на ходу, не оборачиваясь.
— Ты прошёл все три испытания, Руслан – продолжал меж тем очухавшийся «дед мороз»  – прямо как в сказке. Но ты забыл одно…
— …это – не сказка! – Выдохнул за моей спиной целый хор голосов. Вот тут-то я обернулся сразу и немедленно!
Все они собрались в этом коридоре. Ставший, кажется, ещё больше «колобок», толпа «размытых» мертвецов (вот только Женьки, вроде, там больше не было), «протухший» спрут – огромной тёмной массой за их спинами. А впереди этой армии тьмы – мой недавний противник по поединку, снова с посохом наперевес и огнём решимости в жутких глазищах.
— Отдай мне этот листик!!! – провыл «Деад мороз»!
В этот раз я не стал тратить время на словесную пикировку – просто развернулся и рванул по коридору. Двигал мной вовсе не страх, я хотел добежать до дверей палаты и встать у них, что называется, насмерть.
За спиной завыли, заголосили разномастные мертвяки. Я чуть не проскочил нужные мне двери, но вовремя затормозил, различив даже в кромешном мраке, что коридор впереди уже переходит в маленький вестибюль.
Ноги пошире, топор покрепче, развернуться. Кто первый под топор, сволочи дохлые?! Разношёрстная компания уже подкатывает девятым валом. Пять шагов до них, четыре, три. И вдруг весь этот вал замер, застыл в настороженной неподвижности и… рассыпался. Самым буквальным образом, как вываленная из мешка картошка! Страхолюдные создания втягивались в пол, просачивались сквозь стены – миг, и коридор совершенно опустел.
Что же получается, достаточно было просто не бояться всех этих тварей, и они отступили? Но как-то просто всё получается. Гложет, грызёт меня, выползшая откуда-то из подвалов подсознания мысль о том, что все эти… существа как будто поспешно убрались с пути кого-то иного. Более ужасного и смертельно опасного даже для них, давно уже и безвозвратно мёртвых.
  Я застыл, напряжённо вглядываясь в сумрак коридора. Тьма вовсе не была беспросветной, взгляд постепенно различил узкие прямоугольники дверных проёмов, светлую полоску приоткрытой двери на лестницу. По идее, скоро уже рассвет, явление солнца нового, две тысячи одиннадцатого года.
Темнота и тишина вокруг меня, и ничего более. Ни звука. Скорее каким-то древним, как само человечество, чувством, неким рудиментом первобытного, сродни звериному, чутья я уловил начавшиеся перемены. Всё так же тих и тёмен был вытянувшийся от моих ног коридор, но в дальнем конце его определённо что-то происходило.
Я даже не знаю, как описать словами даже не видимое, а еле заметно осязаемое мной. То ли воздух слегка задрожал у такой далёкой сейчас двери на лестницу, то ли некоей полосой, единым фронтом покатилась сразу по стенам, полу и потолку ещё более густая, чернильная тьма, стремительно приближаясь. Счёт пошёл на доли секунды, я бросил отчаянный взгляд на топорик. Бердыш утратил остатки еле различимого свечения и стал каким-то тусклым и безжизненным. Верное оружие хотя бы так пытается подсказать, что надеяться сейчас надо не на него? А на что же тогда? Стоп, а что вообще у меня есть?
Я в который раз уже за эту ночь выхватил из-за пазухи чудесную веточку. Запах смородины ударил в ноздри, отгоняя страх и даря решимость перед последней схваткой. Последний оставшийся лист вспыхнул ярким изумрудным светом и я решительно бросил веточку перед собой.
Едва осязаемая тьма, искажавшая реальность вокруг себя, была совсем близко. Вот мелькнул образ гигантской чёрной паучихи, вниз головой несущейся скачками по потолку, вот завис в пустоте силуэт в капюшоне и с жуткого вида косой в руках. За спиной распахнулись два огромных крыла. Ангел смерти? Но образ мгновенно пропал, словно и не было его.
Набравшая скорость волна искажений как будто со всего маху налетела на невидимую черту, проходившую аккурат по месту падения веточки. Налетела – и просто исчезла, переместилась из этого места куда-то ещё, где никто и ничто не остановит вечный и неумолимый бег её.
Но здесь и сейчас – остановило!!!

Я наклонился, поднимая с пола тоненькую веточку. Листик превратился в тончайший контур самого себя, словно сотканный из невесомого чёрного праха. Мелкие тёмные частички рассеялись, исчезая на лету и в моих руках остался лишь коротенький черешок, источавший слабый аромат нагретой солнцем смородины.
Я глубоко вдохнул этот чудесный, божественный запах жизни и… очнулся сидящим на кушетке в тёмном и пустом гардеробе в подвале старой больницы, с тоненькой веточкой в руке и маленьким туристским топориком на коленях.


128. Руслан. Солнце нового года.

Судя по светящемуся циферблату мобильника – до рассвета остаются считанные минуты. Я засунул оставшуюся без листвы веточку в карман, наудачу пошарил в прислонённой к кушетке тумбочке. Что ж, будем считать это запоздалым подарком от Дедушки Мороза – в недрах тумбочки отыскался свёрнутый в ком белый халат.
Я выбрался на площадку первого этажа, присмотрелся в неверном свете ночника. Халат был вполне себе белый и даже не совсем ещё застиранный. Мне он, правда, всё равно бы не сошёлся, поэтому пришлось просто накинуть его на плечи. Зато теперь я смотрюсь более менее уместно в этом царстве Эскулапа. Снова – вверх!
Я осторожно прокрался по коридору и тихо, стараясь не скрипеть, приоткрыл дверь в больничную палату. Баба Настя не спала. Маленькая и беззащитная, в выцветшем халатике морковного цвета и белоснежном чепце из бинтов, она присела на кровати и улыбнулась мне сухими старческими губами.
— От хитрун же – покачала она головой – и смерць у дурнях покинув!
— Покинув – улыбнулся я в ответ – не спала что ли совсем, баба Настя?
— На шо тому спать, кто скоро за усё житьё выспится? – тихо ответила она – но всё ж сморил сон под рань, чуток. Ведаю я теперь, на шо тебе бутылёчка твоя, не забрала тайну эту бабка у могилу!
На соседней койке кто-то застонал, заворочался. Из-под одеяла показалась голова ещё одной старухи, круглая и всклокоченная.
— Ну говорила ж тебе, Настасья Тихоновна, ещё и с кавалером станцуешь! Вон какой справный хлопец уже с утра пораньше к тебе заявился!
Баба Настя смущённо заулыбалась и вдруг всплеснула руками:
— Ганна Васильевна, да ты ж вчера тоже того, помирала совсем!
Дородная бабуля уселась на кровати, та протестующее заскрипела.
— То было вчера. А сейчас – как отшептал кто! Зато есть хочу, ну свинью бы съела целую – призналась она.
— Вот так-то, баба Настя. Никак одним выстрелом, да двух зайцев сразу приложил – прошептал я.      
Соседка по палате меж тем кашлянула, привлекая моё внимание:
— Сынок, как там тебя, Руслан? Красивое имя. У меня в тумбочке мандарины должны быть. Достань, если нетрудно, и почисть. Мне, Настасье Тихоновне. Да и себе не забудь!
Я легко выполнил просьбу Анны Васильевны. В это время за окном заметно посветлело, на верхние этажи корпуса родильного отделения легли алые отсветы утреннего солнца.
— Посмотри в окно, баба Настя – улыбнулся я – не солнце ли январское это, новогоднее?
— Ну так с новым годом вас всех, дамы и господа! – вполголоса провозгласила Анна Васильевна, и мы беззвучно чокнулись очищенными мандаринками.
— Ну первого червячка заморила, теперь давай весь пакет – скомандовала мне Анна Васильевна – бабку твою не обделю, не бойся, а вы пошепчитесь пока, раз надо.
— Так вот, ведаю я теперь, на шо тебе бутылёчка твоя, слухай – мягко взяла меня за запястье баба Настя…   

129. Вячеслав. Авантюрный репортаж.

— Вот так я и потратил третий, последний листок – закончил свой невероятный рассказ Руся. – Ну а потом тихонько вышел через ту же дверь, даже гвоздики на место воткнул. Охранник на шлагбауме, конечно, глаза вытаращил. Ну а я ему говорю, от Кати мол, медсестры. Даже подмигнул понимающе после этого.
— А ты знаешь медсестру Катю оттуда?! – Иронично приподнял я бровь – ай-ай, а ещё верный муж.
— Да не знаю я там никого! – Отмахнулся Руська – ляпнул первое пришедшее на ум имя. Что там, Кати среди санитарок не найдётся? Когда к твоему рассказу перейдём-то? Какого хрена заливного ты меня сюда вытащил?
Мы сидели с ним в директорском кабинете «Мест-видео» и ждали, когда подъедет Андрей. Кто сказал, что третьего января в этой стране никто не работает? Вы ещё скажите, что в ней ничего и не происходит! Не скажете? Вот то-то же! Каждый день, да и каждую ночь – что-нибудь, да случается. Даже в праздники, даже в нашем маленьком Тихом. А значит, появляются «информационные поводы», которые мы, труженики пера и клавиатуры, обязаны донести до родных сограждан, будь на календаре первое января или вообще – конец света.
— Жаль меня в твоём путешествии не было, единоличник ты хренов – беззлобно проворчал я – ну а листик ты потратил абсолютно по назначению. Да я тебе это уже говорил сегодня, в принципе. Ёлки новогодние, ну где же Андрей?!
Руська в очередной раз потеребил молнию на форменной куртке.
— Слушай, ну хоть в общих чертах намекни, какого хрена под шубой ты меня вытащил из дома, да ещё и заставил приехать по форме, чтоб её моль погрызла! – заканючил он.
— Потом, чтобы два раза не повторяться – я заговорщицки усмехнулся. Ты у нас, значит, подобно сказочному Иванушке испытания всякие в одиночку проходишь?  Ну вот и поёрзай теперь, повертись, как уж на раскалённой сковородке! Не одному тебе от друзей тайны иметь.
— Я же сказал тебе уже основное. Этот серый урод погубил Черныша и его стаю, а я уверен, что там была ЕГО рука! Теперь мы ему нанесём симметричный удар. В этом я тоже – уверен. Ты пистолет-то взял, как я просил?
— Ты что же думаешь, я табельное оружие в прикроватной тумбочке храню?! – психанул-таки Руська.
— Ну кобуру хоть прихватил? – с прежней невозмутимостью поинтересовался я.
Кобура оказалась на месте, закреплённая под мышкой и скрытая до поры до времени под курткой. То, что у Руслана дома нет пистолета, я предвидел, и потому притащил из дома зажигалку, сделанную в виде грозного ПМ.
— На, держи – я катнул «игрушку» по столу в направлении друга – раз ты по форме, да с удостоверением, ни одной сволочи в голову не придёт на практике проверять, насколько настоящий ствол у тебя в кобуре!
Руська привычным движением засунул имитатор оружия в кобуру и приготовился ещё немного подоставать меня:
— Ну Славка, ну что за свинство…
Но тут хлопнула входная дверь и в кабинет рыжим вихрем ворвался Андрей, на ходу стаскивая шапку и умудрившись одновременно протянуть Руське руку для приветствия.
Когда вихрь в лице Андрея наконец-то утратил силу и приземлился в свободное кресло, я потребовал внимания от обоих участников своей рискованнейшей авантюры и начал излагать план действий.
Первым порывом Андрея было встать и убыть обратно домой, чертыхаясь и кляня на чём свет стоит безумные идеи «и.о. руководства». Имел право, в данном деле я не стал бы ему приказывать. Остановили Андрея и заставили его тихонько вернуться в кресло вовсе не мои горячие мольбы. Нет – щедрые обещания.
— Да, я, как и.о. директора, прямо здесь и сейчас подпишу все необходимые бумаги и выделю тебе средства на покупку нового компьютера в монтажную. Самого мощного и самого современного. Всю ответственность за это, как и за то, что мы сейчас будем делать, полностью беру на себя. Могу написать расписку.
Андрей только отмахнулся, мол верю и так, и потопал, звеня доставаемой на ходу связкой ключей, за видеокамерой. Вот и отлично. Оператор у меня есть, в роли корреспондента выступлю я сам, вспомню прошлое. Ну а Руське отводится роль тяжёлой артиллерии и танков в одном лице – прикрывать нашу безумную кавалерийскую атаку.
Я, кстати, несколько раз пытался дозвониться до Лёни в эти три дня. Возьми он трубку – отговорился бы, что мол хотел поздравить дорогого шефа с праздником. Но Леонид был глухо недоступен. Оно и понятно, наших туристов там навалом, сейчас самое веселье. Зато было понятно и другое – вздумай Андрей подстраховаться звонком боссу, попробуй кто из сильных града сего «надавить» на Леонида – всех их ждёт неприятный такой сюрприз.
Андрей вернулся с камерой на плече, попробовал ещё раз воззвать к остаткам моего здравомыслия. Я лишь многозначительно покачал зажатой в пальцах ручкой, имитируя подпись на документе, и Андрей сдался, обречённо махнув свободной от камеры рукой.
Руська, тихо выругавшись, напялил на лицо вязаную маску с прорезями для глаз. Вот вам и сопровождающий операцию ОМОН-спецназ в одном лице. Мы вышли на лестничную площадку и зашагали вверх, где нас ожидала неприметная дверь на чердак.
— Полчаса душевной беседы с вахтёром, мочегонное в чае и аккуратное вскрытие ящичка на стене – похвастался я, извлекая из кармана ключ с круглой биркой на кольце.
Был лёгкий мандраж, конечно, ведь ключ от выхода на нелегальную «ферму» мог вообще отсутствовать на вахте. Но – повезло. Если честно, я первым делом поднялся сюда и аккуратно проверил совместимость ключа и замка. Потом уже принялся названивать Руслану с Андреем.
В раскрытую дверь на нас пахнуло одновременно свежестью зимнего ветра и застоялым запахом псины. В притулившихся к бордюру плоской крыши собачьих конурах  вяло зашевелились намёрзшиеся за ночь псы, жёлто-серая дворняга с чёрным пятном вокруг правого глаза подошла поближе к сетке своего вольера и пару раз равнодушно на нас гавкнула.
— Снимай! – скомандовал я Андрею и потащил Руську к приземистой тумбе жилой надстройки.

130. Руслан. Старые знакомцы.

Запах псины, конечно, не самый приятный из ароматов этой жизни, но тот угар, что накинулся на нас, стоило распахнуть дверь каморки – о, в иных притонах просто благоухало в сравнении с этой крохотной комнатушкой!
Старенький телевизор в углу, стол с горой объедков, батарея бутылок под крохотным окошком. Хрен пушистый, да у них тут даже пара еловых веток в трёхлитровой банке имеется! Новый год на крыше, осталось только выяснить, кто тут Малыш, а кто – Карлсон.
На узких лежанках заворочались два помятых субъекта, застонали недовольно, подслеповато прищурились, вглядываясь в мой силуэт на фоне утреннего неба за спиной.
— Что за нах… – сиплым похмельным голосом начал было один из них и осёкся, видимо, разглядев-таки мой камуфляж. Замер и я, как громом поражённый.
Хрен немытый, да это же те самые «водопроводчики»! Вот тут у меня самым натуральным образом крышу-то и снесло. Попались, сволочи!
— Встать, козлы, спецоперация! Пристрелю нахер! – завопил я во всю мощь своих лёгких, выхватывая из кобуры «пистолет».
Оба перепуганных алкаша так и вылетели из своих грязных постелей. Оба были в одних лишь мятых трусах «семейниках», явно не первой свежести. Растерянные убийцы котов зябко переминались с ноги на ногу – я и не думал закрывать дверь, этот гадюшник явно нуждался в хорошем проветривании.
— Слышь, начальник. Тут ошибочка какая-то. Наш хозяин, это, сам Казаков… – начал было гнусавить один из них.
— Показания уже даёт ваш Казаков! – Соврал я. Чья эта ферма, мы со Славкой уже были в курсе, спасибо Андрею. Потому и нужна была вся эта внезапность и секретность, теперь-то я и сам это хорошо понимал.
— Сейчас и вы следом поедете – продолжил я стращать обитателей крыши – как зовут?!
— Юрик и Лёха – просипел один из них.
— Документы есть?!
Полураздетые собаководы синхронно помотали головами. А вот это уже совсем хорошо! Но сначала… Мысль, пришедшая в голову, была дьявольски коварна. Но, ребятки, это куда менее жестоко, чем смерть живых существ от «пожара» в собственных кишках, на холодном снегу… По делам вам, короче говоря.
— Быстро оба под одеяло. Да под одно! – резко скомандовал я. Алкаши суетливо заскочили на один из топчанов и по самую грудь укрылись засаленным шерстяным прямоугольником неопределённого цвета. Ну просто «всё идёт по плану»! Я аккуратно извлёк из нагрудного кармана сотовый и запустил режим видеосъёмки.
— Славка! – крикнул я через плечо – Снимаете?
— Пишем! – бодро отозвался Славик откуда-то от собачьих вольеров.
  Ну и я тоже – пишу. Продрогшие Юрик и Лёшка жались друг к другу, тщетно пытаясь поделить узкое одеяло.
Я многозначительно щёлкнул затвором «пистолета».
— А теперь лицом в кровать, руки на затылок!
«Чёрные кинологи» послушно растянулись вдоль топчана, пихая друг друга локтями. Я тем временем выключил видеозапись и набрал родимый горотдел. Не пойми что на крыше, да ещё и с двумя подозрительными личностями без документов – это очень даже по нашей части. Пусть хотя бы часть праздников погостят в уютном КПЗ. Наше начальство сейчас тоже гуляет, как и вся Россия-матушка, так что далеко не сразу даже всемогущий Казаков эту сладкую парочку из-за решётки вытащит. По крайней мере, я сильно на то надеюсь.   

Коллеги примчались на удивление быстро. Неужто заскучали там, в праздничном безделье? Славка и Андрей к тому времени уже закончили видеосъёмку и сообщали подъехавшему экипажу заранее обговоренную нами версию. Поднявшийся следом за патрульными вахтёр разве что волосы на голове не рвал с досады. М-да, а дедуля-то явно в курсе был всего того, что происходило на крыше охраняемого им заведения. Ну и хрен с тобой. Со Славкиного чая побегал «по-маленькому» – пора теперь сходить и «по-большому». В дни всеобщего переедания и перепоя оно только на пользу будет.
Старший экипажа, капитан Лысенко, поблагодарил «господ журналистов» за сигнал и ткнул меня в плечо, предлагая отойти в сторонку.
— Опять ты, Руся, в каких-то делишках с журналистами местными – сразу в лоб заявил он – начальство и так вроде как зуб на тебя заимело, что с прессой сильно тесно якшаешься. Смотри, я за всех своих отвечать не могу. Настучат, как пить дать – из добрых побуждений предостерёг меня сослуживец.
— Да и начхать на них. Я вообще на пенсию собрался –во второй раз за сегодняшнее утро соврал я. Или не соврал…
Славка с Андреем ушли монтировать сенсационный репортаж. Ох, что начнётся сегодня после вечернего выпуска новостей! Но у меня на сегодняшний вечер запланировано ещё одно дело. Месть, как известно, холодное блюдо. Сродни доставаемому из морозилки торту-мороженому. И на верх этого тортика надо было ещё прилепить сочную такую вишенку!

Вечером, после восьми, я отпросился у Люды «в магазин за хлебом» и быстренько пробежался до горотдела. Как бы по пути заскочил туда, короче говоря. Старая смена уже сменилась, а новой, как понадеялся я, Лысенко про нашу утреннюю встречу распространяться не стал. Он-то мужик порядочный, известное дело. Я потрепался о том, о сём с дежурной сменой, почитал свежие приказы на доске объявлений, а потом прошёл через КПП на территорию изолятора временного содержания. Как бы поздравить коллег с праздниками.
Дежурный по ИВС скучающе подпирал стену коридора – контролировал процесс влажной уборки. Ближе к расположенной под зарешёченным окошком батарее вяло шоркал тряпкой ещё одни старый знакомец – Юра Пляскин по прозвищу Пряник. Этого субъекта, без определённого места жительства и работы, хорошо знал весь горотдел. Пряник периодически становился постояльцем нашего «отеля с небом в клеточку», но на реальный срок так до сих пор и не уехал. По слухам, он был ну очень полезен нашим оперативникам, щедро снабжая их информацией обо всём, что только мог вызнать.
Такая удачная комбинация была сродни выигрышу в «одноруком бандите» джек-пота с первой попытки! Я поздоровался с дежурным – широкоплечим старлеем Костиком и, как бы невзначай, поинтересовался у него о сегодняшних задержанных.
— Ну что, как там эта парочка гомосеков поживает? – нарочито громко спросил я. Надо ли говорить, что Прянику тут же «внезапно» потребовалось ещё раз тщательно протереть полы поближе к нам.
— Кого-кого? – непонимающе переспросил Костя – Их же вроде того, до выяснения. Жили там на крыше, без документов.    
Я победно усмехнулся:
— Вот не поверишь, с ребятами сегодня случайно пересёкся, когда они туда выехали. Даже заснял на телефон кое-что интересное.
И я включил сделанную утром в каморке видеозапись.
— Чёрт его знает, что они там с собаками делали, но чем они друг с другом занимались – всё как на ладони, что называется. Ребята этих «голубков» под общим одеяльцем застукали, в совершеннейшем неглиже! Ну а я заснял это чудо, хохмы ради. Гляди, любуйся!
Костик заржал, тыча пальцем в телефон. Сзади, за нашими спинами, захихикал Пряник, уже успевший подойти вплотную и вытянувший шею, силясь получше разглядеть происходящее на экране.
— Пляскин, а ну-ка тряпку в зубы! – прикрикнул на него Костя сквозь смех, но Пряник сам уже разве что не приплясывал в приступе буйного веселья.
— Вот так замес, начальнички! – Завопил он – Так тут братве на праздники ещё и девок по ходу подвезли?!
— Прикуси язык и бегом на тряпку! – снова прикрикнул на него Костя, по-прежнему веселясь.
— Рад, что поднял вам настроение в этот праздничный день – оскалился я и засунул телефон в карман.
— Да уж, поднял – враз посерьёзнел Костик – это трепло сейчас по всему продолу растрезвонит. Ох будет щас этой парочке не новый год, а сплошное восьмое марта – и он снова прыснул со смеху.
Я помахал ему ручкой и заторопился к выходу. За это время и в центр города можно было «за хлебушком» смотаться, Люда и так небось дуется, что опять с утра куда-то ускользнул.
Злорадная ухмылка так и растягивала губы. Прав Костик, ой как прав. Опухшие от тоски обитатели КПЗ уже, наверное, занялись этой парочкой, гм, вплотную.
Подло? Жестоко? А вот хрен вам кактусовый –  справедливо! Это – моя маленькая месть за маленького и славного Черныша. А с Творцом я и без вашей помощи как-нибудь объяснюсь.


131. Вячеслав. Снова сон на двоих.

Ох и рванула же наша новость! Я и не думал, что так много земляков утруждают себя просмотром местных новостей. С другой стороны, а чем ещё заниматься в эти длинные праздники. Звёзды столичных шоу, наверное, успевают надоесть ещё в первые пару дней праздников. Я продублировал сюжет на сайте «Тайга-медиа», и комментарии в первый же вечер лихо перескочили первую сотню.
Интересно, какую сотню сейчас перевалило число пропущенных вызовов на телефоне Леонида? На мою-то скромную персону пока никто не вышел. Как и сам босс, увы. Если тебя ждёт серьёзнейший нагоняй – уж лучше пережить его как можно скорее. Ждать здесь лишний день так же приятно, как откладывать неизбежный визит к стоматологу.
Андрея, добросовестно помогшего мне смонтировать «термоядерный» сюжет, мы с Руськой, конечно же, посвящать во все тонкости происходящего мы не стали. Но мы с другом были твёрдо уверены – именно эти собачки и послужили «рабочим материалом» для преследующей нас в потустороннем мире стаи. Наш сайт на пару с телекомпанией, кстати, взялись следить за судьбой несчастных собачек. Операторы с монтажёрами подкармливали их, а Наталья с Андреем развернули в сети кампанию по нахождению спасённым псинам новых хозяев.
Надеюсь мы нанесли Серому Владыке серьёзный удар. Пусть теперь побесится, пусть вылезет из норы, раскроет себя. Надоело уже, честно говоря, блуждать в потёмках и в прямом и в переносном смысле.
Подтверждение своим догадкам я получил в первую же ночь, снова – во сне. Надо ли уточнять, что у нас с Руськой опять приключился «сон на двоих»?
В этот раз доска уютно примостилась посередине круглого стола на резной ножке, накрытого белоснежной скатертью. Четыре высоких подсвечника по углам с зажжёнными свечами ярко освещали позицию на игровом поле, от фишек ложились крестообразные тени, как от футболистов, играющих при искусственном освещении.
На доске мягко перевернулась фигурка с изображением «египетского» пса. На белой стороне фишки пёс широко улыбался, совсем по-человечески даже. Следом на одно из свободных мягко опустилась ещё одна белая фишка, с изображённом на ней открытым гробом. Крышка его валялась в стороне, а вместо покойника оттуда выскакивала на пружине голова шута. Шут задорно скалился, показывая язык. Неужто самой смерти, если вспомнить Руськин рассказ?
Большая группа фигурок перевернулась белой стороной, теперь положение «хороших ребят» на доске было далеко не безнадёжным. Но одной из ключевых фигур по прежнему оставалась та, застывшая на ребре, с изображением дочки и матери. Она стояла в самом углу и в конце концов должна была занять одну из стратегически важных позиций. Вопрос лишь – на чьей стороне? Я теперь начал весьма неплохо разбираться в реверси, даже поигрывал порой по сети или с компьютером.
На другой стороне стола, прямо из пустоты, возник знакомый уже тёмно-серый, рогатый силуэт.
— Два хода подряд, это не по правилам! – возмущённо воскликнул он.
— Кто бы говорил! – Музыкально засмеялся откуда-то сверху приятный женский голос и всё исчезло, как в тумане.
Пустой гроб, обманутая смерть – эти образы были легко читаемы. Но почему именно голова шута? Пока нам с Руськой встречался лишь один шут. Вернее – шутесса…

132. Руслан. Знаки и знамения.

Новогодние праздники – хорошо. Плохо, что отпуск мой сразу после них заканчивается. Но пока ещё надо дожить до того серого и унылого дня. А пока впереди ещё почти неделя отдыха. Да и на старый новый год вроде как не моё дежурство, даром что с четверга на пятницу пришёлся в этот раз.
Надо бы, кстати, в почтовый ящик заглянуть, не прислал ли открытку кто к нашим многочисленным праздникам?
Славке бы тоже позванивать не лишне будет, а то и заглянуть к нему на работу раз-другой. Всё-таки Казаков – фигура в нашем городке ну очень серьёзная. Может, «откисает» пока на какой-нибудь турбазе после новогодних фуршетов, но и туда ему однозначно дозвонился уже кто-нибудь – сюжет про собачью ферму-то не один раз в новостных блоках прошёл, пусть и не назвал Славка никаких фамилий.
В общем, как в себя господин провинциальный олигарх придёт – не пришлось бы солоно другу Солонову.
Размышляя на эти темы я поднялся на площадку с почтовыми ящиками. Бросил беглый взгляд на дверь в квартиру Саповых. Жаль, но елового веночка там не стояло. Да что уж там – я бы и крышку от гроба у этой квартиры увидеть не отказался.
Ладно, забулдыги Юрик и Лёшка своё сейчас уже получают, будет оказия, посчитаемся ещё и с этой гадливой склочной сволочью.
В ящике обнаружилась пара открыток, рекламная газетка магазина бытовой техники и засунутая кем-то шкурка от мандарина. Зато открытки теперь новым годом пахнут, если включить всё то же позитивное мышление.
Дети, небось, постеснялись мусорить прямо на подъездный пол. Ну а если в ящик упрятал – оно вроде как и не насорил.
Те же дети успели уже основательно исчертить слой извести на стене своими художествами. Я их порой почитывал со сдержанным любопытством – интересно всё-таки, какие сейчас формы наскальной живописи в ходу у подрастающего племени. Чем интересно? Ну в сравнении с собственным детством, к примеру.
Прямо над почтовыми ящиками, кстати, красовалась свежая надпись, накорябанная то ли гвоздём, то ли внушительных размеров ключом от квартиры: «Р. Приходи скорее в гости! Инна»
Детей у нас в подъезде хватает, может есть кто и на букву Р, вот только что ж так «царапнуло» слегка в душе? Как будто это мне послание, от нашей знакомой шутессы из высокого зиккурата. Я помотал головой. Не, это уже совсем бред. Надпись на стекле сквозь иней, кровавые буквы на потолке – это да, это как бы в духе всяческих призраков. Но чтобы вот так основательно и по извёстке? Совпадение, не более того.
Люда возилась на кухне, тихо звякала посуда. Я спросил, не нужна ли помощь и, получив отрицательный ответ, с лёгким сердцем проследовал в зал. Где тут у нас пульт от телевизора?
На канале гоняли какой-то отечественный сериал. На зажёгшемся экране – чей-то роскошный особняк, из динамиков – обрывок реплики кого-то из героев:
—… и где тебя носило, спрашивается?! Инна уже заждалась.
Я поспешно переключил канал. Снова совпадение? Ну да, один раз, это случайность, если верить классической формуле, а два – да, это как раз и именуется совпадением. Вот только нет у меня в последнее время в жизни ничего случайного.
Постаравшись дышать ровно, я устроился на диване и принялся смотреть матч. Хорошо, что англичане не носятся так с новым годом, как мы. Отгуляли Рождество – и опять на поля. Футбольные, в смысле.
Оторопь от услышанного обрывка фразы прошла и я решил ещё раз проверить судьбу, что называется. В этот раз уже по собственной инициативе. Помню, в школе девчонки у нас так гадали – открывали книгу на любой странице и читали первую попавшуюся на глаза фразу. Кто-то вроде говорил, что для такого гадания нужна непременно Библия, но сойдёт и местный журнал, оставленный супругой на подлокотнике дивана. И раз!
«…и в канун рождества Инна устраивает костюмированную вечеринку в ночном клубе. А вы пойдёте, дорогой читатель?»
Я так и подскочил на ровном месте, что называется. Ведь на счёт три всё в той же известной формуле уже шла закономерность.
Надо потихоньку позвонить Славику. Может, это и есть те знаки, о которых нам говорила баба Настя? Новый год, новый отсчёт, так что ли получается?

133. Вячеслав. О котлетах и олигархах.

Надо ли говорить, что теперь я каждого звонка на свой сотовый ждал, как приговорённый к расстрелу – шагов за дверью своей камеры? Вообще эту пару дней живу, как на иголках. Но нет, раз поют английские фанаты – значит Руслан. Ну просто райская музыка это их хоровое пение!
Честно признаться, я и сам уже хотел Руську набрать. Сегодня весь день какие-то странности с утра пораньше. Трижды искал картинки для стаей на сайте – да, мы часто просто находим подходящие рисунки в интернете – и три раза первой в галерее найденных поисковиком стояло что-нибудь с шутом. Причём все три раза на этих фантасмагорических коллажах были шуты женского пола. Тут, мне кажется, и конченный тугодум начал бы что-то подозревать. Что уж говорить обо мне, со всеми моими последними переживаниями-то!
Я ведь, честно признаться, как эйфория после громкой сенсации прошла, больше наверное даже не гневного звонка Леонида бояться начал. Куда реальнее теперь кажется визит крепких немногословных ребят, Казаков-то сам спортсмен, и в команде у него по любому такие отыщутся. Засунут бедного журналиста в мешок, спустят в прорубь – и здравствуй, потустороннее, окончательно и навсегда. Тут ещё ночью странный звонок этот. Дохнул кто-то шумно пару раз в трубку и с расстановкой так произнёс: «Так вот ты какой», и отключился. Само собой, никакого номера на экране не высветилось. В милицию с этим тоже не побежишь – скажут, вдруг кто номером ошибся? По имени ж меня не называли, угроз не высказывали. А интуитивные догадки – их к делу не пришьёшь, как известно.
Руська, правда, обещал меня поохранять до конца отпуска. Но он же не может за мной с утра до вечера следовать, у человека семья, в конце концов. Вот и неумолкающий телефон мой отыскался, наконец, под подушками. Жму на кнопку.

Мы сидели на кухне и гоняли чаи. Мама заставила-таки Руську накидать на свою тарелку разносолов – от холодца до оливье, и с чувством выполненного долга ушла в зал, смотреть телевизор. Правда, заставлять друга особо и не пришлось, не сказал бы, что он сильно прям упирался. Это мне в последние дни просто кусок в горло не лезет – у Руслана, по-моему, такого состояния не бывает в принципе.
— Шесть совпадений на двоих, шестое число. В шесть уже стемнеет. Пойдём, друже? В мир тёмный, мир стра-а-ашный, тремя шестёрками осиянные? – паясничал Руська, пытаясь хоть как-то поднять мне настроение.
— Ага, ещё и Сочельник у нас на дворе. Вся нечисть из щелей вылезает, если верить старым преданиям – кисло отозвался я – Ты так уверен, что сегодня ворота непременно откроются заново?
— Я теперь знаю, что туда и без ворот можно. Правда, гм, с определёнными трудностями – самодовольно улыбнулся Руся.
— Которые ты успешно преодолел, ты это хочешь сказать? Не отрицай, тебя же просто распирает от гордости! Так ведь и до опасного расслабона недалеко, друг ты мой жизнерадостный!   
Руську мои укоры ни капли не смутили.
— Да не бахвалюсь я! Ты ж не девица на вечеринке, чтоб я перед тобой павлином красовался! – притворно возмутился он – Я растормошить тебя хочу, заразить, так сказать, оптимизмом своим! Ты чего кислый такой, а? Прям не Солонов, а Кисляков какой-то!
Я взъерошил свой затылок, как будто хотел ухватить все плохие мысли за хвосты и выдернуть из головы напрочь.
— Проблемы, товарищ майор, они ведь не только в мире Нави существуют, если вы успели позабыть. В мире явном их не меньше, как минимум. И их тоже как-то решать надо, здесь и в этом нашем бренном и грешном измерении – выдал я тираду.
— И как зовут твою проблему? Лёня? – предположил Руся.
— Казаков – горестно вздохнул я и рассказал про звонок.
Руська невозмутимо закинул в рот кусок котлеты и многозначительно показал пальцем на оставшуюся её часть. И как это понимать, простите?
— Фарш сам делал? – непонятно к чему спросил он.
Ну если и сам, дальше-то что?
— Совсем у тебя мозги за эти дни скисли, вместе с внешним видом – наставительно произнёс Руська – я говорю, что в котлете у тебя и мясо разное небось, и лук там с перцем перемешаны. Нам ли с тобой не знать, что Явь и Навь тоже перемешаны, почище этого фарша!
Ну сравнил, философ кухонный!
— И вообще – продолжал дурачиться Руся – Есть измерение фарша, есть измерение растительного масла. Но вот они соприкасаются на сковородке. Ты греешь масло. Даже нет – чугун. Но он ведь влияет на масло, а то уже – на фарш…
— А попроще можно? – Прервал я развитие этой «увлекательной» концепции – а то ты под свою кулинарную философию уже третью котлету стрескал!
— Могу и четвёртую, они у тебя всё равно с горошину – пожал плечами друг – три сакральное число между прочим, и вообще: широта души требует широты вместилища! А если хочешь совсем просто, то куда уж проще-то? Нам дают знаки, нас настойчиво приглашают. Идиотами будем, если не отзовёмся. Мы идём туда, решаем какие-то вопросы там, а поскольку миры тесно взаимосвязаны – от этого непременно развяжутся какие-то узлы и здесь. Тот же Казаков. По закону мироздания, то есть. Ну от общего к частному, короче говоря.
— Мне бы твоей уверенности. Я уже телефон на ночь отключать собрался, заснуть из-за всяких дурацких мыслей не могу – проворчал я, постепенно-таки заражаясь уверенностью друга.
— А среди них не было мысли, что ты всё это сделал зря, что не надо было? – невинно поинтересовался Руська.
Вот такой мысли у меня как раз не было! Даже если это не стая Серого и мы просто спасли от жестокого убийства несчастных собак – значит всё было правильно.
— И вообще, зря ты эти свои дурные мысли с поводков спустил, волю им дал по башке носиться. Они ж все, заразы, материальные, нам ли с тобой не знать? – принялся воспитывать меня Руся, попутно утащив-таки ещё одну котлету с общего блюда. Ни фига они не с горошину, кстати.
—  Свой поводок ослабить не забудь! Люде позвони, предупреди, что вечером задержишься – огрызнулся я.
134. За высокими заборами. Егор.

К Новому году уже закончился срок содержания на карантине и Егоров этап раскидали по отрядам. Самого Егора определили в отряд хозяйственной обслуги. В колонии была целая бригада из таких же как он, «обиженных», привлекаемая к самым грязным и неблагодарным работам. Например, к прочистке канализации, потому как даже самому распоследнему мужику  из числа лагерных сантехников это уже «не подобало». По идее, Егору надо было бы находиться в палате, но форма у него была лёгкая, а администрации куда проще было собрать ему подобных в одном месте – таблетки пить можно и там.
Самого Егора, впрочем, определили в уборщики при помещении дежурной части, что для осуждённого с его статусом вполне могло считаться тёплым местечком. Просто предыдущий «полом;й» как раз досиживал последние дни и начальник отряда вписал на эти работы молодого здорового парня, чтобы какое-то время не заморачиваться поисками очередной кандидатуры.
Под место жительства их бригады «обиженных» была выделена большая комната рядом с туалетом, где другим осуждённым тоже жить, что называется, «не подобало», поэтому кровати стояли на довольно комфортном расстоянии друг от друга, а что до специфических запахов, то не таким уж он были и сильными. Особенно когда проживёшь тут неделю-другую.
Слава Егора прибыла на зону-больничку вместе с привёзшим их этап автозаком. Осуждённых из других каст, понятное дело, мало интересовало происходящее у «петухов», зато Егоровы товарищи по несчастью, такие же отверженные как и он, частенько просили Богомола попросить в молитвах Творца о послаблении в своей нелёгкой жизни. И, что самое важное, Фазан, негласный вожак «обиженной» бригады, способный на куда более жестокие вещи, чем самый матёрый авторитет, принял Егора довольно спокойно, не доставая его излишними придирками. Напротив, даже беседовал порой с ним «за Бога» или просил помянуть себя в молитвах. Не грозила Егору и серьёзная физическая расправа, случись ему допустить какую-нибудь оплошность. Ведь синяки и ссадины на лице постоянно мельтешащего перед глазами сотрудников уборщика могли вызвать у тех много «ненужных» вопросов.
Поэтому с Книгой Егор теперь мог проводить практически каждый свободный вечер. С ней он засыпал, одним из последних в их прокуренной и провонявшей потом, хлоркой и куда менее приятными запахами комнате.
Вот и сегодня Егор сидел по-турецки на одеяле своей кровати-шконки и читал очередную главу, беззвучно шевеля губами и периодически поднимая глаза к потолку. В том направлении, вверху, для него находилось Небо – милосердное и всемогущее. Искренне возносившему свои мольбы к Творцу юноше совсем не было дела, что за помещения располагаются прямо над их арестантским обиталищем. Даже поднявшийся там шум не сразу отвлёк Егора от чтения Книги.

135. За заборами и решётками. Борис.
 
Прямо над хозяйственным блоком, состоявшим из прачечной, склада уборочного инвентаря, колонического туалета и жилого помещения для «обиженных», располагалось печально знаменитое отделение «пять-два». Ну или пятьдесят второе, если говорить более официальным языком.
В отдельных палатах, выходящих в общий коридор открытыми проёмами с крепкими решётками, здесь содержались осуждённые с различными формами психических заболеваний. От агрессивно опасных, до тихих безобидных дурачков, про которых злоязыкий тюремный фольклор шутил, что они, мол «воробьям фиги показывают».
Как говорил всё тот же фольклор, где с обычного арестанта спрашивают по всей строгости, там обитателям «пять-два» полагается даже не половина, а лишь четверть того спроса. Не потому ли сюда же администрация колонии норовила порой упрятать и так называемых «проблемных» зеков, тех, кому в остальном пространстве тюрьмы грозит немедленная смерть или судьба жестоко искалеченного?
Например, таким, как Борис Замарацкий, приговорённый к пожизненному заключению. Оклемавшегося после удара ножа, Бориса необходимо было выписывать из больничной палаты – въедливые прокуроры следили за этим весьма и весьма дотошно.  Но выпускать его в любой из отрядов означало новый, экстренный визит прокурора, уже совсем по другому поводу. Визит с малоприятными последствиями для многих из числа работающих в этих стенах и носящих погоны.
Неудивительно, что сразу после излечения Бориса под усиленным конвоем препроводили сюда, в «подводную лодку» отделения для психически больных и надёжно изолировали от всех в отдельном её отсеке.
По иронии судьбы, в психике побывавшего на грани жизни и смерти, ненавидимого всеми Бориса, произошли перемены, по сути сделавшие его уже полноправным обитателем этого мрачного места. Но об этом пока не ведал никто.
Презираемый и одинокий даже в неприхотливом сообществе обитателей «пять-два», Борис и сам не больно-то стремился завязать общение с кем-либо. Он словно затаился, но это было сродни затишью перед бурей.
В этот вечер в коридоры психиатрического отделения забрела Мулька  – старая рыжая кошка, всеобщая любимица спецконтингента, к которой лояльно относились даже самые строгие из сотрудников, считая её полноправным жильцом больничных корпусов. Кошка степенно прогуливалась вдоль зарешёченных палат, снисходительно отзываясь на периодически звучащие «кис-кис» и разрешая себя погладить минуту-другую, после чего продолжала свой обход.
Увидев сквозь прутья решётки кошку, Борис разительно переменился. Впервые на его обычно хмуром теперь и скупом на чувства лице появилась новая эмоция – злорадная, торжествующая улыбка. Сегодня на ужин в колонии были макароны с рыбой, и Борис оставил кусочек пропаренной наваги на своей тумбочке. Он словно знал наперёд, что этот кусочек ему ещё понадобится…

Борис осторожно подошёл к решётке, присел и поманил проходившую мимо кошку зажатым в руке куском рыбы. Преувеличенно слащаво он тихонько позвал Мульку:
— Кис-кис-кис.
Кошку недавно покормили, но она решила-таки отказываться от угощения. После нескольких секунд ожидания, тянувшихся для Бориса подобно часам, Мулька повернула к его камере-палате и потянулась к протянутому ей лакомству.
Дальше всё произошло мгновенно. Ухватив несчастное животное за шкирку, Борис втащил её через решётку в свою палату и торжествующе завопив:
— Замарацкий с вами, блохастыми, только так! – одним движением свернул шею забившейся в его руках рыжей кошке.
Оторопевшие обитатели других камер начали бешено колотить по решёткам и выкрикивать угрозы, дико матерясь при этом, когда Борис уже, напрягшись, начал отрывать голову несчастной Мульки от её обмякшего тельца.
— Кровь! Я – демон! Мне нужна кровь, кровь, кровь!!! – истошно завопил он и припал к разорванной шее.
Прибежавшие на шум контролёры скрутили Бориса, перепачканного алым, бешено дёргавшегося и что-то булькающего полным крови ртом. Вокруг бушевало «пять-два», грохот содрогающихся решёток, наверное, был слышен и в расположенном вокруг колонии таёжном посёлке.
Инспектора собирались доставить  источник беспокойства в штрафной изолятор, но неожиданно заартачился дежурный по колонии, в чьих руках, как известно, в отсутствие руководства, то есть вечером, а также в выходные и праздники и сосредотачивается вся власть. Запирать беспокойного арестанта в ШИЗО, до прихода начальника, он наотрез отказался:
— Да вы чё там, мать, психов угомонить не можете, мать?! – ревел он в трубку – Кошку вышвырните, козла этого зафиксируйте, мать, и пусть валяется до утра! У меня и так после  праздников всё ШИЗО переполнено, на хер мне ещё и этот кошкоед там сдался?!
«Пять-два» худо-бедно угомонили, на Бориса натянули смирительную рубашку и уложили его на казённую койку. О происшедшем в палате теперь напоминали обильно усеявшие её пол и стены пятна крови и алые полосы – следы борьбы инспекторов с буйствовавшим там заключённым.

136. Руслан. Дорога снов.

Вечерний покой предпраздничного Тихого периодически взрывался свистом фейерверков и треском петард, переливом клаксонов, воплями подгулявших компаний. В расположенном наискосок от бывшей школы кафе «Император» кто-то то и дело выскакивал покурить на просторное крыльцо и до нас докатывались волны грохочущей внутри музыки.
Зимняя ночь встречала безветрием и лёгким морозцем. На чистом от туч, иссиня-чёрном океане небосклона безмятежно дрейфовал яркий парус месяца, прокладывая курс среди огоньков звёздных бакенов. Выпавший на днях свежий снег тихо поскрипывал под ногами, мягко искрился в свете встречных фонарей. Самая настоящая ночь перед рождеством, почти по классику, гуляй да радуйся.
Но нам в этой старой сказке, похоже, предстояло уподобиться иному герою, сигавшему в чёрную трубу дымохода. Месяц, правда, мы из этого мира красть не собирались. «Украсть» предстояло самих себя – из мира явного, в серые равнины бескрайнего мира теней.
Разбег. Прыжок. Пещера! А это значит, что ворота в потусторонний мир снова открылись для нас. Точнее – открыли.
Привратница Катенька лишь помахала нам ладошкой из-под дерева и снова скрылась в его тени. Ну вот, а я хотел ей пару вопросов задать. Видимо, со всеми вопросами нам топать аккурат в зиккурат. Что ж, вперёд, через туман!
Светло-серое небо Нави даёт достаточно света, чтобы уверенно ориентироваться в этом зазеркалье нашего городка. Всеобщие празднования оказали своё влияние и на это сумеречное измерение. Все попадающиеся нам деревья оказались елями! Пусть и без игрушек и пушистой мишуры, но всё равно смотрелось всё это как-то по-новогоднему, что ли. Да и уютнее как-то было, ведь найти укрытие под густыми еловыми лапами, случись что, куда как проще.
Оружие наизготовку, но смертоносной стаи пока не видать и не слыхать. Должен же как-то наш бесшабашный рейд на крышу сказаться.
Мы безо всяких приключений добрались до зиккурата, бесстрашно срезав путь мимо дворца культуры, под самым носом у филармонии, образно говоря. Лишь на подходе к ступенчатой пирамиде что-то вдруг неуловимо изменилось в воздухе и пошёл… Нет, снегом назвать это фантастически нереальное явление здешнего климата было никак нельзя. Это было больше похоже на маленькие пузыри, вроде тех, заключавших в себя чужие сны. Густой и обильный «снопад» посыпался на наши головы. Я машинально вскинул руку, защищаясь, но разноцветные пузыри аккуратно облетали нас со Славкой, ложась на землю яркими хлопьями крупной пены.
Внутри пузырьков картинки были в основном статичные. Люди и животные, машины. Ой, нет, они же все игрушечные! Настоящие машины, золотые украшения, бытовая техника. Ярко-жёлтый кусочек солнечного пляжа на фоне нереально синего океана. Альпийский домик посреди заснеженного леса.
— Время подарков и ожидания подарков. Время несбывшихся ожиданий. Время неподаренных подарков – Инна стояла на вершине лестницы, высоко воздев зажжённую свечу.
— Спасибо, что вспомнили обо мне, мальчики – с чувством поблагодарила она и многозначительно тряхнула шапкой роскошных тёмных локонов. 
 — Вспомнили? – удивился Славка – Или ты нам напоминала, и не раз?
Теперь пришёл черёд удивиться девушке-шуту.
— Я? Вас? Но я же… – и осеклась, прикрыв рот ладонью.
Мы поднялись по ступеням, словно возносясь к небесам в потоке старательно огибающих нас пузырьков.
— Ты-ты – кивнул я – нам со Славкой по три знамения было, как минимум. И все как бы от тебя. Но тебе самой, похоже, придётся сейчас о них рассказать...

— Да я, что называется, «включаюсь» только… ну если вы здесь или там рядом кое-кто – запнувшись, сообщила Инна – В эти дни я никак бы вам не смогла весточку подать. ТАМ ведь сейчас праздники, все отдыхают – грустно добавила она.
— То есть, ты как бы вне времени и пространства, когда нас, к примеру, нет? – поинтересовался Славка.
— Сон без снов, беспамятство без памяти. Ребятки, вы же сами не понимаете, ЧТО вы, живые здесь из себя представляете – слово «Живые», кажется, Инна произнесла особенно тоскливо.
— Вы же здесь, как круг света во тьме. Как фонарик в подвале, выхватывающий что-то из мрака – воскликнула обитательница зиккурата – вот я сейчас отойду от вас подальше. Смотрите!
Инна легко перешагнула на стену и пошла по ней, параллельно полу. Потом так же легко переместилась на потолок и продолжила путь вниз головой. Волосы, вопреки всем законам физики, аккуратно лежали у неё на плечах. Инна развернулась, плавно спустилась на пол и подошла к нам.
— Вот, а рядом с вами я могу только по полу. Как будто снова живая.   
Две крохотные слезинки скатились по щекам, расчертив чёрно-белый макияж золотистыми полосками отражённого пламени свечи.
— Я не звала вас – честно призналась Инна – но раз что-то привело вас ко мне, значит так надо. Расскажите, что случилось после нашей встречи?

Слушая нас, Инна покачивалась, как пламя свечи на лёгком сквозняке, её образ словно картинка на телеэкране, то обретал чёткость и резкость, то становился размытым.
В ответ на наши периодически бросаемые на неё недоумённые взгляды, девушка успокоила нас:
— Хотите сказать, со мной что-то не так, мальчики? А что здесь вообще «так»? Вы сейчас вспоминаете, и так находясь в мире воспоминаний. Это уже уникально. А ещё я после ваших слов пытаюсь что-то уловить и услышать здесь. Не обращайте внимания, короче говоря.
Дослушав пересказ наших приключений, Инна взъерошила волосы своими длинными тонкими пальцами и словно задумалась.
—– Наша встреча неслучайна, кто бы её ни организовал – наконец подала голос девушка – Слава, Руслан, я пройдусь сейчас по дороге снов. Вспоминайте меня порой, пока будете ходить здесь, это поможет мне. Дорога снов темна и опасна, но… У меня ведь есть свеча – и девушка шут улыбнулась нам.
— Дорога снов? – переспросил Слава.
— О, да – медленно кивнула Инна. – Дорога снов. Прогулка по ухоженному парку для живых и опасная тропа среди диких джунглей для… Для тех, кто покинул мир живущих.
— Так может нам это, сопроводить тебя?! – так и вскинулся я, но Инна только отрицательно покачала головой.
— Нет, мальчики. Не сердитесь, но вы же не спите сейчас. Это я – тень памяти, след праха, сродни мимолётному сновидению, зацепившемуся крылом за подрагивающие ресницы закрытых глаз. Вас сейчас ждёт своя дорога.
Образы, рождённые словами Инны, ввергли нас в задумчивость. Я так и застыл, душа поэта тихо вибрировала в такт прозвучавшим фразам.
— И что же нам делать? – поинтересовался наконец Слава.
— Вам надо сходить к своим домам. Здесь. Вы проанализируйте сами то, что рассказали мне. Вы же словно выпали из жизни, ну то есть из того, что стало важным сейчас в вашей жизни. Почти на месяц. Что-то говорит мне, что вам надо пройтись до своих домов. Разгадка где-то там.
— Инна, а может всё-таки это ты – белая королева из Мишенькиного стишка? – спросил Славка.
Инна в ответ только грустно рассмеялась.
— Нет, мальчики, это не я. Ну какая же я белая, я же чёрная, как ворона! Или пёстрая – Инна провела руками по своему шутовскому балахону – Где-то впереди ещё ваша встреча. Может быть, даже совсем скоро.
Девушка-шут отвернулась от нас, высоко подняла свечу. Каменный коридор зиккурата, испещренный разноцветными иероглифами, исчез, теперь буквально в двух шагах от нас начинался тёмный беспросветный тоннель, теряющийся во мраке.
— Мне – туда. Вам – на выход. Псов можете не бояться. Такое ощущение, что они просто пропали. Славное же вы дело провернули на крыше филармонии. Славное, и верное!
Инна повела рукой, заскрежетала, открываясь, массивная дверь на улицу.
— Ну что, друг-ковбой, до твоего дома пять минут неспешным шагом. С него и начнём? – предложил я. Славка не возражал.

137. Вячеслав. Серая гниль.

Маленький сквер сразу за площадью. Огромная статуя Ленина по пути, грозно нависающая над серыми квадратами бетонных плит. Я нервно покосился на монумент. Неподвижен и тих. Интересно, а так ли обстояло дело, когда он был «живее всех живых»? Не знаю, и знать не хочу.
Выступившие из тумана тонкие берёзки тихо шуршали тёмно-зелёной листвой, словно приветствовали нас. Как будто лето вернулось. Ваши прообразы в мире явном уже давно облетели и погрузились в сон. Или вы и есть – подобие сна деревьев о лете и тёплых дождях?
Трёхглазый череп над узким проходом, между забором новостройки и склоном бомбоубежища, невидяще пялился на пустые глазницы незастеклённых окон. Странно, Руська ж тогда вроде его в дребезги разнёс? Такое ощущение, что эта дрянь как бы опять собирается – частичка к частичке, накапливает силу. Ну и пусть себе копит, сейчас, надеюсь, он нам не опасен.
Высокие стены девятиэтажки вздымались из тумана, подобно скалам. Сам туман во дворе беспокойно шевелился, как пар над закипающим котлом, что-то тёмно бугрилось ближе к боковому подъезду. А значит и к моему третьему, кстати.
Я хлопнул Русю по плечу и молча указал на странное образование, смутно различимое в густом тумане. Друг так же молча кивнул, беря топор наизготовку.
Шаг за шагом, шаг за шагом, осторожно, не спеша. Тёмное нечто, теперь чуть более различимое и похожее на переплетение толстенных древесных корней, было тихо неподвижно. Но от этого не становилось менее зловещим.
Завеса тумана постепенно расступалась, теперь стало видно, что плотный клубок этих необхватных «корней» расположен  прямо у входа в боковой подъезд. Один «усик», толщиной с трубу теплотрассы, это нечто протянуло к моему подъезду, тело «корня» выгибалось, словно жадно припадая к двери, впиваясь в стены вокруг неё многочисленными отростками и наглухо запечатывая вход. Но сам «корень» подъёздной дверью не ограничивался – он уползал по стене, змеясь между окон, и переваливал через крышу. Очевидно, свешиваясь на фасад нашего дома. Скорее всего – доползая там до одного конкретного окна. Я даже не обходя дом готов с уверенностью сказать – чьего. Моего, чтоб тебе засохнуть!
Мы подошли почти вплотную. Теперь всякое сходство непонятных образований с корнями можно было отмести напрочь. Рассеялось оно, вместе с туманной завесой перед глазами. Змеящиеся по земле и стенам тусклые серые отростки скорее походили на омертвелые трахеи исполинского существа. Или гигантский кишечник, поражённый серым омертвением. Белесо-серый цвет напоминал оттенком серую гниль, болезнь, поражающую растения. Ещё сразу вспомнились дышащие стены морга на территории областной больницы. В воздухе, кажется сразу запахло сырой затхлостью заброшенной могилы.   
— Руся! Морг, собаки – прошептал я вскидывая шотган.
— Да, похоже. Но оно ж не шевелится – тем не менее, друг сразу присел в боевую стойку, выставив вперёд отточенное лезвие топора.
Я максимально, как только мог, вытянул руку и потыкал в омертвелые «трахеи» дулом шотгана. Ничего.    
— А чего тыкать? Ты стрельни в это – посоветовал друг.
— Может, рубанёшь, раз умный такой? – огрызнулся я. Вот нашёл кому предлагать! Руська тут же с готовностью вскинул топор и со всей дури обрушил его на сегментный бок «трахеи». БАМ! – глухой удар, топор отбрасывает обратно, чуть не вырвав из рук незадачливого «дровосека». Самой «трахее» же, похоже, хоть бы хны.
— Твой дом тут. Значит тебе надо. Стрельнуть то есть – сделал своеобразно логичный вывод Руська. Ладно, стрельну, хотя бы чтоб отвязался.
БАХ! БАХ! БАХ! На гадостной трубе даже щербинок не появилось. И что у нас за оружие интересное такое? Как до серьёзного дела доходит – бесполезное, как ореховый прутик.
Эту фразу, кажется, я произнёс вслух и непонятно за что получил чувствительный тычок в плечо от Руслана.
— Молодец! Голова! – с чувством завопил он, уронил топор, чуть не угодив себе по ногам и поспешно полез за пазуху.
— Веточка же осталась! Давай ей попробуем! – Руська ткнул мне в лицо смородиновым прутком и с энтузиазмом ринулся к «трахеям»… чтобы тут же отлететь в сторону, сбитым с ног пришедшими в движение отростками.
— Не нравится падле! – Заорал Руська откуда-то с земли и из тумана.
— Не убился? – обеспокоенно крикнул я, отскакивая от очередной взбесившейся «трахеи». Хорошо хоть, что радиус действия этих серых отростков был, походе, ограничен.
— Даже не поцарапался, тут земелька мягкая – сообщил Руся, по-пластунски выдвигаясь из тумана. Он метнулся вперёд, цапнул топорище верного Бердыша и откатился обратно, уворачиваясь от ярившихся «трахей».
— Веточку не потерял, вот что главное! – Руська торжествующе помахал кулаком – К боковому подъезду пробиваться будем. Я с топором, ты с ружьём. Там у этой дряни типа центра, там и хлестануть надо.
— Далеко ты пробиться собрался? Им же всё нипочём, кишкам этим переросшим! – попытался я остепенить друга.
— Так то они когда неподвижные. Наверное. – беспечно отмахнулся Руслан – ты же видел, как им веточка не понравилась! Пошли, раскромсаем эту мёртвую плоть, как хрен на крупной тёрке!
И мы пошли. Скорее даже поскакали, как зайцы, попавшие под обстрел. Мелкие отростки (это в сравнении с центральным, так-то они были толщиной с крепкую мужскую руку!) отлипали от стен и пытались достать нас по голове, рукам, ногам, по корпусу, в общем, куда дотягивались. Мы в свою очередь пытались не дать им причинить нам серьёзного ущерба. Получалось как-то с переменным успехом. Руська ревел разбуженным медведем, отбивая лезвием Бердыша шустрые «трахеи». Я палил куда-то в извивающиеся пучки, попутно стараясь не задеть прорывающегося к «сердцу» монстра друга. Про то, что в движении эта гадость становится уязвимой, он таки оказался прав – на земле уже валялась не одна дюжина дёргающихся отростков. Со стороны это, наверное, напоминало схватку со взбесившейся лозой исполинских размеров.
Одно ловкое щупальце снесло мне с головы шляпу. Другое в который раз уже отбросило Руслана назад, болезненно шарахнув под дых. Руська выругался, перехватил топор обеими руками и сиганул в самую гущу, как будто с берега в речку нырнул! Я шарахнул прямо над ним, отвлекая нависавшие сверху многопалые «трахеи».
Руська подскочил таки к толстому пульсирующему узлу у подъездных дверей, и тут он споткнулся! С громким треском поперёк выпуклой поверхности узла побежала трещина, формируясь в огромную пасть. Резко пахнуло удушливым  смрадом гниения. Руся летел прямо на пасть, выставив перед собой руки с зажатым в них топором…

138. Вячеслав. Девушка из бездны.

Руська в падении чуть повернул топорище вертикально, упираясь в нераскрывшуюся ещё до конца пасть инфернального чудища, и вдруг резко кивнул головой, словно целуя эту гадость в верхнюю «губу»! Через мгновение на его бедную голову обрушилось рыхлое щупальце, швыряя Руслана ниц и буквально впечатывая в землю. Раздался оглушительный треск…
Это пошла трещинами сердцевина змеиного клубка «трахей». Трещины покатились по всему телу не-живого создания, потянутому до самой крыши. Сверху смрадным дождём полетели ошмётки белесо-серой плоти. Прямо на голову, чёрт бы их побрал, а я как раз без шляпы!
Да и не до волос сейчас. Как там Руська?! Я подлетел к распростёртому на земле и основательно присыпанному смрадными ошмётками другу. Топор он держал под собой, прикрывая верное оружие, как мать – ребёнка.
Руся перекатился на спину и показал мне большой палец:
— Интуиция, мля, великая вещь!
Я рывком поднял его на ноги и потребовал объяснений.
Оказалось, Руська сам не был до конца уверен в чудодейственных свойствах своей веточки, но реакция «клубка трахей» подсказала ему одну безумную идею…
 — Топор мне всё ж двумя руками сподручней – пояснил друг – ну а ветку я в зубы зажал. Прямо как тогда в больнице, когда с колобком тем вонючим в реверси играл. Ну вот и это, головой и ударил дрянь эту. Ну веточкой зажатой, то есть.
— А если бы твоя теория оказалась неверной? В какие тартарары ты бы через эту щель улетел, а?! – набросился я на друга – что бы я Люде твоей потом объяснял?!   
— Ну так это, не оказалась же – пожал широкими плечами победитель адских трахей. Ну раз не оказалась, хрен с тобой, победителей, как принято говорить, не судят.
Руська поморщил нос, брезгливо отряхнул рукав:
— Ну и мерзость! Мы что же теперь, и в наш мир такими вонючими вывалимся?
Словно в ответ на его вопрос усыпавшая нас серая слизь начала с шипением испаряться, поднимаясь с одежды, кольчуги,  волос, прямо вверх – узкими дымными струйками. Струйки растворялись в сумеречном воздухе Нави, вместе с ними исчез и гнилостный запах, вытесненный терпким ароматом смородины.
— Ну просто палочка-выручалочка – широко заулыбался Руська – кстати, где она? Неужели тоже испарилась?!
— Может, рюхнулась вот в эту дыру? – я указал прямо за спину друга, тот резко обернулся.
— Ах ты ж, хрен на бане водяной! – прокомментировал Руська увиденное.   
Серая взвесь, оставшаяся от лопнувшего чудища, окончательно испарилась и растаяла, вместе с частью клубившегося у подъезда тумана. Прямо над подъездным крыльцом, где раньше была толстая сердцевина «клубка трахей», завис непроглядно-чёрный столб тьмы, начинавшийся прямо от козырька и словно бы пробивавший бетонную плиту крыльца насквозь, уходя куда-то в бездну. Как будто у широченной и пустой трубы стенки убрали, а темноту, что была внутри – оставили, наплевав на все законы физики вместе взятые.
Мы осторожно подошли к краю бездонного колодца, заглянули за край. Чуть ниже уровня наших ног, широко раскинув руки прямо на пустоте лежала девушка, совсем подросток. Одетая, как заправская пиратка, точнее, как их принято изображать в современном кино: длинные ботфорты, узкие брюки из кожи, кожаные же перчатки с широкими раструбами, свободная белая рубаха с рукавами-фонариками, поверх которой – изумрудный жилет, перетянутый широким алым поясом. Дополняла картину чёрная лента повязки на глазу и такая же тёмно-зелёная, как и жилет, бандана, из-под которой в беспорядке разметались золотисто-рыжие локоны. Пряди волос висели объёмным облаком, как будто девушка лежала на воде или, скорее, висела в ней где-то у самой поверхности.
Единственный глаз безжизненно застыл, словно стеклянный, вся она была как будто вылепленная из воска, мертвенно-бледная, излучающая обжигающий холод. Ни повязка, ни вообще весь этот маскарад, ни восковая бледность кожи не помешали мне опознать в несчастной бывшую соседку по дому, недавно сиганувшую из окна.   
— Это же Кристина, ну которая…– пока я складывал мысли в слова, Руська плюхнулся на колени, бесцеремонно протянул руку, цапнул зависшую в пустоте девушку за ладонь и выдернул на поверхность.
Чтобы тут же поспешно вырвать руку и затрясти ей, как будто обжёгся:
— Да она что, изо льда что ли слеплена?! – Прокомментировал друг – эй, снегурочка, ты кто?
Лежавшая на краю стремительно исчезающего колодца девушка зашевелилась, медленно приподнялась на руках, оглядела нас мутным взглядом единственного глаза:
—Вы – живые. – безжизненно пробормотала она. – А меня Он обманул. Там холод и мгла, только холод и мгла. Мама…

Кристина поднялась на ноги. Провела ладонью по двери подъезда, оставляя полосу измороси. Её движения были какие-то скованные, дёрганные, будто она действительно пролежала годы в глубокой заморозке и теперь медленно возвращалась к жизни. М-да, а ведь последнее как раз – навряд ли.
— Так это эта, самоубийца та? – шёпотом переспросил Руся. Я только молча кивнул в ответ.
Кристина повернулась к нам, словно порыв стылого январского ветра налетел. Кажется, даже наше дыхание стало различимо, вырываясь изо рта лёгким туманным облачком.
— Ты – сосед. Дядя Слава. – Кристина ткнула пальцем в мою сторону – Бороться нет смысла. Всё это неважно. Бред. Вам больше не пройти туда. Живым важнее дела мира живых…
Она монотонно, как бездушный автомат, произносила эти фразы и медленно то ли шла, то ли плыла в нашу сторону. Холод стал просто нестерпимым, аж глаза заслезились.
Руся сделал шаг назад с серого квадрата подъездной плиты, запнулся, мелодично звякнуло. Руська быстро присел, подбирая что-то длинное и блестящее.
 — Шпага. Серебряная – потрясённо выдохнул он – и пахнет как… Да это же веточка моя! – сообразил он.
Руська сиганул обратно на крыльцо, с топором в одной руке и шпагой в другой, выставил бывшую веточку остриём в сторону Кристины и выкрикнул:
— Прочь, мертвяк замороженный!
Кристина послушно замерла, вытянув руки по швам. Только бесцветные губы беззвучно шевелились, продолжая что-то шептать. Я невольно проследил взглядом за её руками и только сейчас заметил узкие, длинные ножны на левой стороне пояса. Пустые ножны, между прочим. Два и два в этой задачке складывались легко и более чем очевидно.
— Русь, а ведь это, кажется, для неё – я легонько ударил стволом шотгана по подрагивающему гранёному лезвию рапиры. Рапира это, кстати, была, а никакая не шпага.
— Предлагаешь вот так взять и отдать? – недоверчиво спросил друг.
— Вот сигая с дрянью этой ветвистой целоваться ты меня как-то не переспрашивал! – усмехнулся я.
Руся хмыкнул, перевернул рапиру гардой вперёд и протянул замершей по стойке смирно самоубийце.
— На, держи! – Кристина послушно подняла руку, обхватила изящную гарду пальцами. В тот же миг с неё словно слетело ледяное оцепенение. Девушка взяла рапиру двумя руками, всмотрелась в неё, потом снова перевела взгляд на нас. Зелёный глаз искрился, как изумруд. Кажется, даже кожа у неё порозовела и губы приобрели естественный, алый оттенок.
— Я – Кристина! – девушка произнесла это, словно внезапно обретённое откровение свыше – Вы... Мама… – начала было она и, осёкшись, рухнула на колени.
— Какая содержательная беседа! – съязвил Руслан – Слав, вон у нас проекция лавочки через дорогу. Пошли, присядем. И дама пусть в себя придёт. Вроде она больше морозильником не подрабатывает.

139. Руслан. Спиритический сеанс.

Вот и пришла пора нам пообщаться с очередной душой неупокоенной. Причём не с помощью блюдечек и свечей, а всё так же, с глазу на глаз, как мы и делали в наших рейдах на эту сторону реальности. Сидя на самой обычной скамеечке.
Гм, на глаз. Симпатичной девчонкой могла бы вырасти, пусть даже и с такой вот повязкой на глазу ходила б. А что, для кого-то это, может быть, наоборот было бы романтично весьма, как будто действительно с отважной корсаршей познакомился. Могло, да «бы» мешает. Раз сиганула вниз головой с окна, так  теперь уж не вырасти ей. Вниз головой хорошо только редиска растёт да морковка всяческая. Такая же рыжая как и она, кстати.
Сижу, ёрничаю мысленно. Какой-то я вообще после того «выхода в астрал» в новогоднюю ночь бесшабашный прям стал. И сейчас вот уселись мы с этой дамой на противоположные края скамейки, а поближе к самоубившейся девице именно я бесстрашно плюхнулся, оставив Славку за спиной.
Не дело нам от неё совсем уж явно шарахаться, пусть и мёртвая, по сути своей, да ещё и на себя руки наложившая. Как бы в том и нашей вины не было, пусть даже и малой толики.
— Здорово ты нам тогда помогла, спасла просто с автобусом этим.
Изумрудная зелень взгляда растерянно меркнет, скрытая пеленой непонимания. Пришлось с подробностями.
— Вот оно что. Да, я была. А ещё там тётеньке потом плохо стало и она умерла, кажется.
Вот и кончилось всё моё ёрничество с бесшабашностью! Славка только тихонько по плечу похлопал – не грузись, мол, не до того сейчас. И на том спасибо, друже.
Кристина продолжала и так и эдак вертеть подаренную ей рапиру, разглядывала причудливые завитки узора на гарде. Вдруг оторвалась от созерцания, сказала глухо:
— И я ведь тоже… умерла. Лживый гадёныш!
— Кто? – в унисон спросили мы.
— Таэро! – Горько ответила Кристина, будто сплёвывая при этом хинную горечь этого имечка с губ.
Снова спрашивать хором «кто» было как-то глуповато, но что ещё оставалось делать? Теперь уже для нас пришлось – сначала и с подробностями.

— Вот и ещё одно вещественное доказательство существования нашего серого козлика – задумчиво протянул Славка. – Вот только от нас он всё по щелям прячется, никак за рога ухватить не даёт.
— И правильно делает – скривился я – а то ведь тоже как в той песенке, рожки да ножки оставим. Счёт у нас к этой гадине только прирастает, да прирастает!
Славка вкратце обрисовал Кристине предысторию нашего явления сюда. Девушка слушала молча, не задавая вопросов, как будто для неё существование потустороннего мира и ворот в него было будничной реальностью. Впрочем, чего это я, для неё это сейчас и было самой реальной из всех реальностей!
— Вы считаете, что приходивший в мои сны… в виде принца, это и есть ваш Серый Владыка? – Даже не спросила, а произнесла это как утверждение Кристина.
— Он самый, к бабке не ходи, что называется – это снова я, весь такой уверенный на все двести.
— Вон как голову тебе задурил – пожевал губы Славик – что взяла, и… - он осёкся на полуслове.
— Что я спрыгнула с подоконника – спокойно закончила за него Кристина – убила себя. Оставила маму одну, а сама оказалась в этой пустой тьме.
— Не слышала её оттуда? – Поинтересовался я – материнский зов, он ведь по идее самый сильный, наверное. 
— Немного – призналась девушка – но её быстро утешили. Сектанты эти её. Облепили просто, как мухи.
— Этим и серые трубы те нипочём – вставил реплику я.
— Какое там! – Вяло отмахнулась Кристина – я чувствовала. Немного. Они теперь там просто роятся, поселились словно.
— То-то они у нас теперь во все квартиры лезут! – Ударил Славка кулаком по лавочке – к нам с мамой уже скреблись раза три, с лестницы обещал спустить вместе с брошюрками их разукрашенными – и то не сразу подействовало!
— И твой запечатанный этими тварями подъезд был им нипочём – я словно поймал волну, что называется, слова так и полились потоком – Даже наоборот, словно притягивал. А уж беда в семье Кристины, так особенно. Они словно падальщики, тянутся на запах гнили, смерти, уныния. Мертва и пуста вера их, как лёгкие мертвеца. Гениальное изобретение Того, кто под корнями Башни!
— Какое изобретение? – не понял Славик.
— Когда люди служат ему, но искренне верят, что они на стороне Творца. Бьются за свою веру, убеждённые. За каноны её дурацкие. Умирают из-за них и за них. А всё во славу кровавого гада, корни Башни грызущего…
— Философствуешь? – удивлённо приподнял бровь Славка, похлопал себя по темени, вскинул уже обе брови и полез в туман, искать свою роскошную шляпу.
— Нет, опять волну поймал – бросил я ему вслед.
Печальная Кристина, всё это время молчавшая, тихо сказала:
— А я понимаю, примерно, о чём вы говорите. Я… Словно  бы тоже волну делала. На дядю Славу.
— Эй, «дядя Слава», выползай уже из тумана! – крикнул я в сторону копошащегося силуэта – тут кое-что интересное, и оно тебя очень даже касается.

В общем, заключённая в клубке «трахей» Кристина оказалась чем-то вроде якоря. Беспросветное отчаяние самоубийцы расползалось по «трахеям», как вода по трубам. То, что она бормотала нам, видимо и «капало» потихоньку на мозги ничего не подозревавшим жильцам. Львиная доля, понятно, доставалась Славику. Что интересно, набежавшие утешать её маму «братья» и «сёстры» из секты, тоже словно добавляли в трубопроводы мёртвых трахей густой, тягучей и липкой серости, обволакивающей людей чувством безысходной тоски.
— То-то у нас дом какой-то стал, не пойми что – задумался друг, нахлобучивая на голову вновь обретённую ковбойскую шляпу – «скорая помощь» через день-другой, люди какие-то мрачные. Даже нет, безразличные. Я-то на осеннюю хандру списывал...
— Осеннюю, но в декабре – подсказал я – и это будет вывод номер раз. Тебя как бы обрабатывали, а бедная девушка стала чем-то вроде ритуального жертвоприношения, на её гибели, так сказать, и создали эту тошнотворную конструкцию!
— Вывод номер два? – Подбодрил меня друг.
— Более чем прозрачный. Что-то подобное есть и на моём доме. Боюсь, там эта дрянь как-то использовала гибель Черныша.
— Тогда потопали – лихо сдвинул Славка шляпу на затылок – Кристина, ты с нами, по ходу придумаем, что с тобой делать. Кстати, Рус, а третий вывод есть? Сам же говорил, сакральное число. Ну, когда котлеты мои лопал.
— Третий вывод как раз прекрасной дамы и касается – я потёр переносицу – то, что мы назвали «беспросветное отчаяние самоубийцы», словно отступило от Кристины. И это связано с веточкой-рапирой. Пока она у неё, короче говоря.
— Так что, Кристина? – Спросил Славка, решительно засовывая шотган за пояс – идёшь?
— Да-да, конечно! – Поспешно вскочила она со скамейки. Юная, подвижная, чуть не сказал «живая». Только лёгкая размытость силуэта могла подсказать даже несведущему, что с ней что-то не так.
Славка поманил меня и тихо прошептал:
— Неужели мы нашли белую королеву?
— Не знаю. Здесь всё так относительно, Алиса – поддразнил я и показал другу язык .

140. За заборы и решётки. Перерождение.

Бориса запеленали в смирительную рубашку и швырнули на нары в его камере-палате. Других осуждённых туда пускать не рискнули, даже из числа тихо помешанных. Так, на всякий случай, всё-таки Мулька была всеобщей любимицей. Один из контролёров брезгливо повозил тряпкой по полу, поставив на неё ногу, бросили в ведро останки несчастной кошки – вот и вся уборка. Поэтому многочисленные кровавые пятна на полу и стенах так и остались в палате – молчаливыми свидетелями свершившегося здесь акта живодёрства.
Валявшийся на спине Борис ёрзал, как перевёрнутый любопытными детьми жук, пытаясь повернуться на бок. Накатившее на него состояние, подобное безумству смертельного боя, ушло, просочилось сквозь грязный пол камеры, как вода в песок. Бориса мутило.
Ему неведомо было, что в это самое время этажом ниже читает молитвы Егор, привычно умостив Книгу на ложе из своих длинных узловатых пальцев.
Бориса словно начало что-то нестерпимо жечь изнутри, словно кто-то пронзал нутро раскалённым копьём. Тошнота становилась всё ощутимее, подступала к горлу. Борис беспокойно заёрзал, смещаясь к краю узких высоких нар. Он слышал раньше, что пьяные умирали порой, захлебнувшись собственной рвотой. Борису было страшно.
Дёргаясь, как пришпиленное к картонке насекомое, Борис проглядел край кровати и мешком рухнул на пол. Снова на спину! Запах свежей крови, смешанный с запахом нечистот из дырки «параши» в углу комнаты, породил новые рвотные спазмы. Борис по-настоящему запаниковал. Ему было дико безумно страшно. Он очень, очень хотел жить.
— Контролёр! Начальник! – попытался заорать Замарацкий, но из горла вырвалось лишь натужное сипение. Помяли-таки ему гортань чёртовы менты, когда руки заламывали! Как это несправедливо, как это нелепо – захлебнуться сейчас в собственной рвоте. Ему, Борису! Он ведь так и не пожил ещё по-настоящему, так нельзя!
Борис бешено извивался, силясь повернуться. Проклятые «мусора» затянули ему смирительную рубашку сверх всякой меры разумности, козлы в погонах!
Он начал уже было перекатываться набок, но тут вдобавок к рвотным спазмам в голове вспыхнула обжигающая полоса боли, словно загорелась в электрической лампочке нить накаливания. Борис от неожиданности снова плашмя завалился на спину, в глазах аж потемнело от дикой, сверлящей боли.
«Ну конечно же! Рвота, голова, эти козлы мне сотрясение мозга сделали!» – промелькнуло в его терзаемой адскими муками голове. Тут рвотные спазмы вернулись с новой, удесятерённой силой, нутро Бориса буквально взорвалось пробудившимся вулканом, он захрипел, забулькал, бессильно извиваясь на грязном холодном полу своего последнего пристанища. По грязным, перепачканным кошачьей кровью губам, подобием  лавы хлынул поток бурой крови вперемешку с желчью и полупереваренными осклизлыми кусочками макарон.

Борису было неведомо ещё одно обстоятельство – за всеми его муками внимательно наблюдала пара глаз из камеры напротив. Помещённый туда «по оперативным соображениям» осуждённый ненавидел Бориса как минимум не меньше остальных обитателей «пять-два», практически на глазах у которых тот растерзал безобидную кошку. Не меньше, а скорее даже больше всех остальных. Во много, много раз. Ведь обитатель камеры напротив по результатам всех тюремных медосмотров проходил как психически нормальный.
Именно ненависть заставляла постояльца соседней камеры  злорадно молчать, глядя на предсмертные мучения убийцы кошки. Но то, что произошло в следующие мгновения, заставило его всерьёз засомневаться в правильности собственных диагнозов, поставленных тюремными психиатрами.
Борис выгнулся дугой в предсмертной судороге, перевернулся наконец на бок, вздохнул-застонал, словно от облегчения и… умер.
Обитатель соседней камеры уже открыл было рот, чтобы позвать уткнувшихся в маленький чёрно-белый телевизор контролёров, но замер, потрясённый увиденным.
Голова Бориса начала подскакивать, как будто её владельца сотрясал эпилептический припадок. Со звучными шлепками она ударялась об пол, остекленевшие глаза, казалось, уставились прямо на двери соседней камеры-палаты, от чего её обитатель буквально замер от ужаса.
Изо рта Бориса снова заструилась кровь, расплёскиваясь от толчков во все стороны. Вдруг наружу вывалился язык, стал удлинятся, змеясь по полу. О, нет, это был не язык! Длинный толстый червь, скользкий и блестящий от крови, медленно выползал изо рта захлебнувшегося рвотой Замарацкого.
Содержащийся в камере напротив всхлипнул от какого-то первобытного, животного страха и забрался с ногами на кровать. Впервые в жизни он истово, горячо обращался к мало вспоминавшемуся им ранее Творцу, торопливо шепча неумелые, сбивчивые слова импровизированной молитвы.
Выбравшийся на волю червь заскользил в сторону сливного отверстия и канул в нём, прошуршав сегментным телом по ребристому краю. Тот, кто столько лет служил ему подобием инкубатора, был более не нужен. Но только как тело.
Слепок души, сознания того, кто ещё несколько минут назад был приговорённым к пожизненному заключению Борисом Замарацким, покидал сейчас пределы тюремных стен, вопреки всем своим окончательным и не подлежащим обжалованию приговорам.
Червь явился в наш мир, и плыл сейчас по трубам тюремной канализации, ожидая Зова.

141. Вячеслав. В ловушке.

Шагать по улицам потусторонней копии Тихого – то ещё удовольствие. Мы двигались прямо по середине проспекта, всё равно здесь машинам взяться вроде бы неоткуда.
Густой туман сужает видимость чуть ли не до кончика собственного носа, рождает причудливые тени и силуэты где-то на грани обзора, заставляя вздрагивать от неожиданности.
Серость, сырость, стылость – именно этими тремя словами можно передать весь спектр ощущений. Пепельный небосклон в убранстве неподвижных туч никогда не видел солнца, влажный седой туман никогда не испарялся под его живительными лучами, шершавый асфальт под нашими ногами никогда не расчерчивался причудливым рисунком из солнечных пятен и грифельно-серых теней. Навь, Терра инкогнита для мира живущих. Свидетельства мифологических первопроходцев темны и противоречивы, так называемые священные тексты скупы на информацию, как благочестивый монах на похвалы в адрес воинствующих атеистов.
Ни атласов тебе в помощь, ни толковых путеводителей. Да, исподняя копия Тихого, как калька, повторяет очертания города из мира живущих, как отражение в воде повторяет контуры стоящих на берегу домов. Но что происходит с этим рисунком на водной глади, стоит налететь малейшему ветерку? Какие искажённые образы порождает рябь поднимающихся волн?
Да, вокруг нас словно бы зона условной стабильности. Инна вот сказала, что мы здесь словно два светильника во тьме. Но в нашем мире из ночной мглы на свет склонны являться разнообразные насекомые. ЧТО могут вызвать из туманных лабиринтов Нави два наших блуждающих огонька?

Зиккурат проплыл мимо громадой океанского лайнера. Возвышающаяся над туманом надстройка верхней площадки пустынна и тиха, видимо, Инна ещё не вернулась из своих странствий.
До Руськиного дома ещё почти полгорода топать. Познакомить по пути Кристину с Катенькой, или успеется? Руська только решительно мотнул головой вперёд. Тоже правильно, времени здесь как бы нет, но и лишнее время здесь проводить не стоит. Это нам ещё Черныш говорил.
— Помнишь, что нам Черныш говорил? – спросил Руслан, невольно заставив меня вздрогнуть.
— Про время здесь? – начал было я, но Руська тут же перебил:
— Не, что деревья тут – наши союзники. Псов мы может быть и разминировали, но мало ли какая Злюка может сейчас к нам из тумана подкрадываться…
На этих словах я снова вздрогнул, торопливо огляделся по сторонам, вскидывая Шотган. Молчавшая доселе Кристина непонимающе посмотрела на нас и вытащила рапиру из ножен.
— В общем, предлагаю срезать через парк – предложил Руся – под сенью деревьев укроемся, так сказать. Потом вдоль реки, залива, а там и до моего двора рукой подать.
— Лишь бы Харон по реке туда-сюда не шарахался – скривился я, вспоминая нашу неудавшуюся переправу. В общем-то, в предложении друга есть резон, я только за.
— Надеюсь, против тебя деревья ничего не имеют, хоть ты и проторчала столько в этих, в трубах – обратился Руся к нашей спутнице – берёзки вон вроде смирно стояли.
— Я люблю… любила парк – тихо и печально отозвалась Кристина – наш клуб там собирался на заброшенной танцплощадке. Кино обсуждали, журналы. Мальчишки бились, как японские самураи. Я тоже пробовала, там никто не смеялся над моим… уродством одноглазым.
— Вот только от шпаны блатной твои «самураи» ни разу отбиться не смогли, насколько мне известно – заметил Руся без доли тактичности.
По факту, конечно, он прав. В пришедшем в запустение городском парке бывая танцплощадка всё тёплое время года служила пристанищем для неформалов всех мастей. Хорошо знали о том и местные гопники, периодические наведывавшиеся туда, поглумиться, ради для обезьяньего своего самоутверждения за счёт безобидных «волосатиков».
— У нас клуб маленький, мальчишек совсем немного – оправдываясь, ответила Кристина – что они могли сделать?
— А что бы сделали любимые ими самураи? – парировал Руся, заставив Кристину сконфуженно умолкнуть. Пришлось вмешиваться.
— Я скоро в психушку добровольно сдамся! – деланно возмутился я – Театр абсурда какой-то, на сцене сумасшедшего дома. Девушка только-только из адовых трубок выбралась, у неё мозги небось набекрень, вопросов куча, а ты в пикировки про неформалов пускаешься! Ей и без того хреновей нас с тобой, в квадрат возведённых. Да и вопросов небось, вагон и тележка маленькая.
Мы брели через туманный парк. Покачивающиеся над нами деревья баюкали туман на многопалых ладонях изогнутых ветвей. Было какое-то нехорошее ощущение присутствовавшей где-то в отдалении жизни, настроенной к нам не очень-то дружелюбно. Или анти-жизни, если не забывать, где мы находимся. Докатывавшиеся до нас, физически ощутимые просто, волны ненависти тёмным приливом захлёстывали сознание, заставляя покрепче сжимать оружие. Что-то алкало нашей жизненной силы, горячей алой крови, но страшилось пока сунуться под сень зелёных стражей жизни. Какая-то тварь вышла всё-таки на наш след и следовала параллельным курсом, огибая парк. Одна или несколько? Псы? Серый Владыка?!
Руся, оживлённо что-то рассказывавший Кристине в ответ на её очередной вопрос, кажется, нихрена не чувствовал, чтоб его! Девушка-самоубийца, похоже, была не столь толстокожей. Кристина периодически вопросительно поглядывала на меня, не убирая ладони с эфеса рапиры. В конце концов, я просто бесцеремонно ткнул друга стволом в плечо, привлекая внимание.
— Ты что, ничего не чувствуешь?! – спросил я громким, «зловещим» шёпотом.
— Ну сосед у нас нарисовался – в голос ответил он, пожав плечами – хрень какая-то на нас там буквально ядом дышит. Но мы же под защитой деревьев – это раз. Вооружены – это два. Смысл пугаться раньше времени, да рожу делать, будто у тебя запор недельный? – это три.
— И ответим мы доблестно на этот яд смесью идиотизма с оптимизмом, это четыре – передразнил я – там что-то ну очень мощное, разве ты не чувствуешь?! Вдруг это сам… – я умолк, не желая именовать нашего главного врага.
Руся перестал жизнерадостно скалиться, шумно вздохнул.
— Ну а может пора уже закончить всё это. Трио мы вроде как собрали, может самое время, чтоб эти самые ножницы влево щёлкнули? – вполголоса и совершенно серьёзно уже спросил он.
— В любом случае, мы не сможем бродить тут вечно – согласился я и снова осёкся. Ох, не накаркать бы!

В какое-то неуловимое мгновение изменился весь парк вокруг. Тот же сырой туман, пусть и слегка поредевший, те же узкие дорожки, тот же глухой перестук наших шагов, увязающий в клубах тумана словно муха в густом сиропе. Но вот деревья… Парк теперь выглядел так, как будто его забросили не пятнадцать лет назад, в «лихие девяностые», а все сто пятьдесят.
На низко нависающих ветвях кряжистых деревьев, как-то разом лишившихся коры и почти всей листвы, болтались пучки седых нитей, напоминавшие столетнюю паутину. Между широкими стволами высились груды непроходимого бурелома, асфальт дорожек под ногами дробился в серую крошку, от чего мы словно пробуксовывали.
Впереди, между деревьями, в разрывах тумана мелькнуло слюдяное пятно озерца, зловеще неподвижного под сумеречными небесами Нави.
— Вот и выход из парка, нам сейчас направо, через частный сектор – Руся пытался быть невозмутимым и деловито спокойным, но голос друга всё-таки дрогнул, дрогнул слегка.
— Тишина какая-то, совсем уж тихая – прошептала за нашими спинами Кристина.

— Направо пойдёшь – голову сложишь. Налево пойдёшь – сложишь. Да хоть куда пойдёте – всё вам конец один – прокомментировал чей-то противно скрипучий, «старушачий» голос.
Взрывая бледный пляжный песок перед нами выползала огромная паучиха-кентавр, перекрывая вид на озерцо своими раздутыми многоногими телесами.
Руська аж зашипел рассерженным котом.
— Сапова, тварь паскудная! Убийца отмороженная! – выкрикнул он, потрясая топором.
Тварь переступила могучими лапами, приблизившись к нам. Закудахтала-засмеялась лишь в ответ на Руськины обвинения.
— Так иди сюда, смельчак! Если в штаны ещё не наделал – и сделала приглашающий жест мускулистой рукой, от чего её арбузные груди качнулись, невольно притягивая взгляд.
Я цапнул ярившегося Руслана за плечо, потянул назад, взгляд снова метнулся к огромным шарообразным грудям. 
— Любуешься? – ласково спросила Сапова – Хороша, правда? – и довольно хихикнула.
Звук рапиры, покидающей ножны, с треском рассёк влажный воздух, как мокрую тряпку.
— На что там любоваться? – звонко выкрикнула Кристина – на старческое лицо или на шею твою дряблую?!
Теперь уже злобно зашипела тварь
— Ты рот-то закрой, шалава издохшая! – яростно выдохнула она, качнувшись к нам ещё на один короткий шажок. Что, гадина, даже таких деревьев ты всё-таки побаиваешься?!
— Руся, Кристина, пятимся назад, в парк! Глаз с неё не спускаем! – Скомандовал я.
В ответ на это Тварь снова закудахтала своим булькающим, безумным смехом:
— В па-а-арк?! А билетики вы туда купили, голодранцы? Контролёры-то, вот они! – и указала одной из восьми ног за наши спины.
Это могло быть простой уловкой, но мы трое, как по команде, обернулись и забыли на миг об адской паучихе, оттиравшей нас от выхода на пляж.
Из-под сени полумёртвых деревьев, растянувшись цепью, неспешно семенила хорошо знакомая нам собачья свора…
 
142. Путь червя. Приближение.

Червь следовал на зов. Его ждала великая миссия. Выполнив которую, он и сам станет величайшим из великих. Таким, каким и достоин был быть по праву. Грозным и могучим. Не боящимся посмертного возмездия, ставшим в ряд верных слуг Властителя Дна. Того, кто мириады веков назад опустился на самые нижние уровни Мироздания, отягощённый собственным злом. Расплющенного их тяжёлым гнётом и в бешенной злобе истово грызущего основание Башни творения, подобно исполинскому червю, по-прежнему могучего и властного. Ему, заточённому в безысходной, как мрачнейшая из темниц, реальности Дна миров, требовались верные, готовые на всё слуги и он охотно готов был делиться с ними своим безграничным могуществом.
Всё это было обещано Червю, и тот яростно вгрызался в почву, пробиваясь на зов. Потому что была вещь, которую Червь боялся намного сильнее самой смерти. Воздаяния в посмертии. 
Вздувающееся волнами призрачное тело Червя волочилось сквозь туман Нави, шустро перебирая мириадами крошечных лапок. Скользкое сегментное тело Червя в реальном мире прокладывало себе путь в нижнем, непромёрзшем слое почвы, тёмном и сыром. Оба тела двигались одним и тем же курсом в этих параллельных мирах смертоносным тандемом.
Оба этих тела избегали пересекать реку. Для нежного тела Червя тварного мира ледяная вода могла оказаться губительной. Для Червя в мире Нави пересечение Последней реки было однозначно смертельным, означавшим безвозвратный уход на ту сторону и стремительное падение вниз по уровням. Червь в нашем мире держался под трассой, инстинктивно прячась под защиту из дорожной насыпи и брони асфальта. Как прячутся его маленькие собраться от губительного ока птицы.
Тело в мире Нави сосредоточенно двигалось избранным маршрутом, довольствуясь подпиткой своего тварного собрата. Червь в нашем измерении постоянно хотел жрать. Этот голод порой, казалось, начинал выедать внутренности его бледно-жёлтого тела, как кислота. Несколько раз, уловив слабенький запах тёплой плоти, Червь находил гнёзда мышей-полёвок, где тихо попискивали крохотные мышата. Маленькие, состоящие почти из одних только костей и короткошёрстной шкурки, с характерным мерзким «мышиным» привкусом, они, тем не менее, вполне устраивали Червя в качестве пищи. Пищи, могущей поддержать его жизнь. В них была горячая живая кровь, пусть и жалкие капли.
Однажды, где-то между расположенных по пути в город деревенек, ему повезло наткнуться на спешащего по своим делам вдоль дороги пса. Загодя учуявший приближение добычи,  Червь яростно ввинтился в верхние мёрзлые слои, пробивая путь к поверхности. Боль в нежной головке отступила перед алчущим ожиданием скорого наслаждения свежей плотью.
Затаившись под обжигающе холодным снегом, Червь выждал, когда пёс приблизится на расстояние броска и стремительно атаковал. Не ожидавший атаки пёс успел увидеть выскочившее из-под снега подобие садового шланга, впившееся ему в бок вытянутой тускло-серой головкой с чёрным округлым зевом пасти-присоски. Смертельно напуганный пёс, тем не менее, храбро сражался за свою жизнь. Он изворачивался, вставал на дыбы и всячески старался укусить скользкое тело. Испытывавший в обжигающем морозном воздухе просто адские муки, атакуемый длинными клыками, Червь добычу всё же не выпустил. Мощная присоска сжалась, силясь втянуть в себя сквозь кожу и шерсть вожделенную тёплую кровь. Пёс хрипло завыл, засучил лапами, прижатый к земле весом неумолимо одолевающего Червя. Последнее усилие – и плоть собаки лопнула с неприятным хлюпающим звуком. Сегменты тела Червя, расположенные за пастью, вздувались и опадали, адским насосом выкачивая содержимое несчастного животного. За кровью пошла трепещущая ещё плоть внутренностей. Серая головка погрузилась внутрь рваной раны. Работая затвердевшими усиками, расположенными по диаметру круглой пасти, Червь стремительно измельчал ткани мышц и жадно их заглатывал. Обескровленный пёс какое-то время поскуливал, хрипло дыша, потом смолк, дёрнувшись в последний раз.
Насытив на какое-то время голод Червь снова ушёл в спасительный нижний слой. Серебристые кристаллики инея, успевшие застыть на его влажном теле, густо усыпали стены в начале круто уходившей вглубь норы. Высосанный до капельки мешок из шкуры с костями – вот и всё, что осталось от несчастного пса. Ночью пошёл снег, милосердно укрыв девственно чистым покрывалом свидетельство страшного пира. 

Червь, продолжавший рваться к городу, вскоре учуял справа от себя деревенское кладбище. Возможность насытиться кое-чем послаще собачатины может, в иное время и привлекла бы Червя, но сейчас он был сыт, спешил, да и свежих могил, как назло, не ощущалось. Долбиться же нежной головкой в деревянные стенки гробов ради истлевших останков Червь не собирался. Нечего сожалеть о маленьком кладбище. Впереди есть кое-что поинтереснее.

Путь Червя приближался к городу и на пути этом находился Медгородок. Так в Тихом привыкли называть огромный, в несколько корпусов, комплекс психиатрической лечебницы. Построенный когда-то с перспективой на обслуживание значительной территории Дальневосточного региона, Медгородок более-менее сносно пережил эпоху перемен, не сдав позиции. В те сумасшедшие времена работы у его персонала, пожалуй, только прибавилось.
Обе сущности Червя учуяли это особое место. Учуяли, и круто свернули к нему, словно втянутые в мощный водоворот. Владыка, повелительно призывавший их всё это время, одобрил это маленькое отклонение от маршрута.

В палатах психиатрической лечебницы по мере приближения обеих ипостасей Червя нарастало возбуждение. И без того неспокойные, они превращались в подобие птичьего базара. Тяжёлые головные боли одолевали практически всех пациентов нервных отделений, «пограничников».  Кто-то из них, из тех кто был ближе к тонкой грани, отделяющей разум от умалишённости, подсознательно чувствовали приближение некой зловещей силы и настырно канючили у медперсонала увеличенную долю снотворного, чтобы соскользнуть в спасительное забытье. Оживлённые и неожиданно бодрые, ярились психопаты, параноики и им подобные, бились в тесном плену смирительных рубашек. На них, напротив, лекарства стали действовать намного хуже, неспособные тормозить их болезненную мозговую активность с прежним эффектом.
Но самые разительные перемены происходили с «бредовыми». Пленники своих болезненных и самых разнообразных фантазий, давно уже переплетённых для них с реальностью, они словно спаялись в коллективный разум, многоголосый хор безумия, выводящий в унисон грозную и торжественную песнь. То один, то другой узник седьмого отделения, где содержались «бредовые», с истовой убеждённостью в голосе заявлял санитарам что-то вроде:
— ОН грядёт! Вы что, не чувствуете?! ОН всё ближе!
Санитары лишь отмахивались от «чёртовых сговорившихся шизиков». Многих из них самих, также как и «пограничников», донимали мучительные головные боли, не желавшие отступать ни перед какими таблетками.

После обеда среди персонала Медгородка зародился и осторожно пополз из кабинета в кабинет тревожный слух. Значительная часть больных в самых разных корпусах наотрез отказалась от пищи. Тщательно изолированные друг от друга, пациенты разных отделений были лишены возможности как-либо сговориться. Разве что телепатически. Но в телепатию практически все сотрудники Медгородка, насмотревшиеся за время работы на самые разные психические расстройства, категорически не верили.

Однако, некая разновидность телепатии в этой истории имела место быть. Пришествие Того, Кому Нельзя Не Подчиниться, почувствовали избранные – Услышавшие. Те, чьи волны были наиболее близки волнам, испускаемым Червём. Изначально способные содеять в этой жизни как минимум равное тому, что когда-то сделал Борис. Причём без какой-либо «помощи» призрачных личинок. Такие люди, как оказалось, находились в различных корпусах, вне зависимости от диагноза, когда-то поставленного им врачами.
Услышавшие исполнили Волю Червя. Они могли практически без помех принимать волны, исходящие от него. Разбирать осмысленные указания в ритмичном гуле приближающейся мощи. Разбирать и передавать их, как приказы свыше, от Того, Кому Нельзя Не Подчиниться. Например, команду отказаться от пищи в обед.
Подползающий к Медгородку, Червь снова был страшно голоден и его новоявленные слуги подготовили настоящий пир.

Озадаченный неожиданно запредельным количеством пищевых отходов завхоз Медгородка скомандовал выбросить их в контейнер. Завтра мусоровоз увезёт заполненный густой кашицей бак на городскую свалку и вывалит там, от греха подальше. С глаз долой – из сердца вон, как говорится.

Червь быстро нашёл бак, полный питательной смеси – по запаху, расползающемуся и оседающему в морозном воздухе. Грубо сваренный металлический ящик уже проржавел в нескольких местах и Червь легко нащупал прямо из-под земли отверстие в дне бака, которое нужно было лишь слегка расширить. Просочившись внутрь ящика червь начал заглатывать в себя не остывшие ещё помои. Жадно жрать отвергнутое сотнями больных, всасывая в себя густую кашицу как шланг мощного насоса. Но ему было мало, мало скудной больничной еды.
Червь резко прекратил поглощать остывающие помои. Кровь и живая, трепещущая плоть – вот что было ему нужно сейчас. Червь погрузился обратно в толщу холодной земли и затаился в ожидании.
Запах еды, замерзающий в промороженном январском воздухе, тем не менее расползался волнами по окрестностям, достигая обоняний куда более чутких, нежели человеческое. Нелегалы из больничных подвалов, толстые серые крысы, покидали, шурша, их через узкие окошки и струились живой рекой, ступая голыми лапками по утоптанному снегу, и недовольно попискивая. Но куда сильнее неприятных, обжигающих прикосновений грязного снега было сводящее с ума чувство ГОЛОДА. Сильного и дикого, словно умноженного стократ чьим-то незримым вмешательством в маленькие крысиные мозги.   
Привлёк дразнящий запах еды на территорию Медгородка и пару бродячих собак из окрестностей.

Дежуривший на проходной Медгородка охранник дёрнулся испуганно, услышав истошный собачий визг откуда-то с заднего двора. Там, кроме котельной и больничной свалки, располагалось ещё издание морга. Размягчённое непрестанной борьбой со сном сознание молодого парня тут же услужливо подсунуло ему пару жутковатых картин. Благо, не далее как сегодняшним вечером пожилой напарник, блаженствовавший сейчас в тёплом кабинете, подкинул ему пару-тройку жутковатых баек якобы из истории «дурки», в том числе и про внезапно оживавших психов. Парень неловко цапнул трубку телефона внутренней связи и, запинаясь от волнения, сообщил коллеге об услышанном.
— Да слыхал я тоже – отринул всё его страхи и подозрения старый опытный напарник – собаки на помойке подрались, и всего делов. Дураки наши все на месте, так что бди давай, молодой, и не бзди! – и вернулся на диван, досматривать хоккей.   

Вторая сущность Червя, пребывавшая в мире Нави, тем временем беззвучно скользила по коридорам корпусов, невидимая и неслышимая. Здания психиатрической больницы выглядели в реальности Нави, как лабиринт длинных тёмных коридоров. Стены, внешне твёрдые, сложенные из чёрных тяжёлых и почему-то закопчённых  блоков, периодически содрогались рябью. Сквозь них будто пытались прорваться лики людей, испытывающих страдания – мучительные гримасы, раскрытые в беззвучном вопле рты. Поверхность стен деформировалась под давлением лиц, словно она была всего лишь из туго натянутой ткани. Иногда продавливающие стены лики походили на человеческие весьма и весьма отдалённо. Под потолком бесконечных коридоров протянулся ряд жёлтых светильников. Круглые небольшие пятна тусклого света вытягивались под потолком коридоров в цепочку, убегавшую вдаль. Периодически путь преграждали массивные плиты врат. Каждую плиту украшало слегка выступающее изображение серого паука, блестящего, графитного оттенка. Но для Червя преград в этом лабиринте не существовало. Тяжёлые врата услужливо распахивались перед ним.
Услышавшие разом впали в подобие забытья, они явились перед Червём в ином, исподнем мире, как дрожащие призраки жёлто-оранжевых цветов. Шесть силуэтов взметнулось перед ним, подобно исполинским языкам пламени, приветствуя Того, Кому Нельзя Не Подчиниться.
— НАЗНАЧАЮ ТЕБЯ СТАРШИМ НАД ВСЕМИ! – объявил Червь свою волю одному из «языков пламени». Проглядывающий в огне облик был довольно забавен для человеческой сущности Червя. Нечасто встретишь человека, у которого волосы торчат густыми пучками из носа и из ушей.
Но вовсе не из-за необычного облика отдал ему Червь верховенство над Услышавшими. Он уловил в этом человеке родственную ему, непроглядно чёрную душу…
Следующий беззвучный приказ Червя отозвался внутри каждого из шести раскатами грома:
— НАКОРМИТЕ МЕНЯ! МНЕ НУЖНЫ СТОЯЩИЕ У КРАЯ!
Силуэты изогнулись в подобии раболепных поклонов и задрожали, в напряжённом ожидании, готовые сорваться по первому повелению Того, Кому Нельзя Не Подчиниться и указать ему путь к жертвам. Тем, кто стоит у края.

В те сутки по Медгородку прокатилась необъяснимая волна смертей. Ушло из жизни тринадцать человек – чёртова дюжина. Главврач, только «переваривший» новость о неожиданной массовой голодовке пациентов, впал в чёрную меланхолию. Мысль о приёме выправляющих настроение препаратов, применяемых к пациентам, была отброшена сразу.
Пахло серьёзными разборками Прокуратуры, а то и уголовными делами. Пусть ушли преимущественно старики, причём из числа самых слабых и болезненных, число тринадцать грозило стать наиболее упоминаемой цифрой в сухих строках приговора. Приговора ему, главному врачу Медгородка. Против этого были бессильны даже самые мощные антидепрессанты.
Все эти сутки призрачная ипостась Червя жадно насыщалась, поглощая последние эманации уходивших из жизни. Где-то просто тихо угасших, ибо жизнь их и без того трепетала слабеньким огоньком на ветру. Злая воля Червя оказалась для них сродни безжалостному ночному ветру, унёсшему на своих чёрных крыльях их последний беззвучный выдох. Но не меньше оказалось и тихонько придушенных соседями из числа Услышавших – в основном серым квадратиком тонкой и свалявшейся от пота казённой подушки. Страдавшие от головных болей санитары несли надзор в ту ночь из рук вон плохо.
Червь рос и набирался мощи, обретая на уровне Нави вещественность, обрастая толстыми пластинами брони поверх сегментов раздувшегося тела. Тогда же Червь обрёл и лик свой. Гротескную пародию на голову Бориса, лысую, узкую вверху и шарообразную книзу, этакую гигантскую грушу. С кроваво-алыми, влажными дырами круглых глаз на бледно-жёлтом лице и раскрывающейся сразу на четыре части жутким ртом, похожим на разрубленную пополам смертоносную пасть дионеи . Откуда-то из затылка свисали, подобно толстым косам, шесть червеобразных щупалец – по три с каждой стороны. В случае опасности эти метровые отростки способны были резко вздыматься, образуя гротескное подобие солнечной короны вокруг головы Червя, а по необходимости – атаковать жертву разящими ударами плотных, острых оконечностей.
Часть высосанной силы он дал и шестерым верным слугам его. Некто, хозяин Зова, подсказал Червю, что Услышавшие ещё пригодятся в будущем, что им суждено заступить путь врагам Хозяина и, может быть, даже остановить их.

На уровне мира явного Червь заглотил пару десятков крыс, целиком  вместе с костями и мехом, потом ему повезло подкараулить и высосать досуха ещё одну неосторожную псину Раздувшийся, как удав, он хотел одного – зарыться поглубже, в непромёрзшую землю и спать, спать, спать.
Но безжалостный Зов неумолимо гнал его вперёд, словно хлыст.

143. Руслан. Чёрная благодарность.

— Спина к спине! – кричит Славка откуда-то сбоку. Ну что ж, может немного и продержимся. Больно уж расклад не в нашу пользу. Разве что шпага-веточка Кристины окажется нереально эффективной против этой своры.
Ей, Кристине-то, проще. Она и так – того. Впрочем, прочь из головы мысли постыдные, мужчин недостойные! Мы со Славкой ещё живы, а значит есть и надежда. Эх, красиво, конечно, вот только знать бы ещё – на что надеяться.
Огромные чёрные псы неспешно приблизились к нам, сели. Все, кроме огромного одноглазого вожака, тот сделал ещё пару шагов вперёд и принялся внимательно изучать нас, слегка наклонив голову. Что, пёсик, неужто кого на поединок вызвать решил? Ну тогда другу Славке придётся подвинуться – его «пулялка» где-нибудь на Диком Западе была бы хороша, а в наших весях, оно секирой как-то сподручнее будет. Кристину я тоже в бой не пущу, пусть у неё хоть чудесный меч-кладенец на боку бы висел! Она – девушка, и всё тут.
Глубоко вздохнув, я перехватил секиру поудобнее и сделал шаг навстречу вожаку. Эх, псина ты неразумная. Я ведь запомнил тебя в том, явном обличье, когда мы репортаж тот снимали. Средних размеров такой «полкан», с одним невидящим мутным глазом и тёмными пятнами на грязно-белой шкуре. Славка небось в эти дни ещё и подкармливал.
Вожак пару раз шумно потянул носом, потом словно бы зевнул, приоткрыв вместительную пасть с острыми клыками и неожиданно отрывисто проговорил-пролаял:
— Бегите. Обратно. Мы. Задержим её!
И псы устремились на паучиху, обтекая нашу оторопевшую группу с двух сторон.
Никогда не был на большой охоте, но так, наверное, выглядит травля медведя. Псы закружили вокруг преображённой (а когда успела, интересно?) Саповой самый настоящий хоровод, хватая её поочерёдно за ноги и уворачиваясь от их смертоносно острых оконечностей. Истошный лай, разъярённое шипение волчком вертевшейся паучихи, тучи песка вокруг, визг отлетающих в сторону псин, получивших могучий пинок одной из восьми лап. Мы стояли и смотрели на всё это, как заворожённые. Первой опомнилась Кристина:
— Нам же сказали обратно, пойдём, быстрее!
Непривычно как-то было – следовать совету тех, кто ранее целенаправленно за нами охотился. Но что нам ещё оставалось?

Мы углубились обратно в парк, через несколько метров деревья опять вернули себе привычный облик, перестал крошиться  асфальт под ногами. Мы перешли на шаг. Густой туман осторожно подступил к дорожке, лёг под ноги ластящимся пушистым щенком. Мокрым таким щенком, словно только что после купания. Как наши нежданные спасители, наверное, из тех, что успели уже оказаться в слюдяных водах пруда.
— Какие теперь планы, витязь? – поинтересовался Славка.
А какие могут быть планы? Шагать дальше по проспекту – так тут многое зависит от исхода оставшейся у нас за спиной схватки. Может, вообще стоило помочь внезапно перешедшим на нашу сторону псам? Бросили их, и рады улепётывать во все лопатки. Ладно, вожак же чётко сказал: «бегите». Значит, угрызения совести оставим для другого удобного случая.
Ближе к выходу обхватывавший парк с двух сторон, изогнутый бумерангом пруд, снова вышел своей оконечностью прямо к дорожке. Подходя к последней аллее, мы резко затормозили и развернулись, услышав за спиной тяжёлое, прерывистое дыхание настигавшего нас пса.
Одноглазый вожак подбежал поближе и уселся на асфальт, часто дыша и вывалив длинный красный язык. Если Тварь и нанесла ему в схватке какой-либо урон, внешне ничего этого заметно не было.
Как-то само собой снова инициативу взял я. Подошёл к пытавшемуся отдышаться псу и осторожно погладил его по голове. Пёс лишь благодарно зажмурился и тогда я осмелился потрепать его за ушами.
— Спасибо за помощь!
— Вам. Спасибо. Вы спасли. Нас. – всё в том же отрывистом стиле ответил вожак.
Тут и подошедший Славик присоединился к процессу поглаживания огромной чёрной псины.
— Мы. Отогнали её. Она. Там, куда вы шли. Дом. Вам. Нельзя. Смерть.
Так, тут всё ясно. Что ж, где ещё ей было вить гнездо, как не в проекции своего жилища? Одна беда – моё собственное там как раз по соседству.
— Только отогнали? Может, нам помочь надо было? – кажется, Славка по пути терзался теми же мыслями, что и я.
— Нет. Опасно. Это для нас. Мы – сильные!
— Почему вы помогли нам? – поинтересовался я.
— Вы. Спасли нас. Мы. Всё равно. Умирали. Это. Тяжело.
Вожак попытался рассказать нам поподробнее. Получалось, что они могли бегать по миру Нави в облике ужасных адских псин, но там, на крыше филармонии, далёкие от тонких материй Юрик и Лёшка продолжали убивать их по одному. Тогда член стаи словно бы рассеивался, как чёрный дым. Стая медленно таяла, Серый Владыка не обращал более новых постояльцев подпольной (скорее уж «надкрышевой») фермы. Он лишь сказал псам, что погибшие обретают бессмертие, занимая места у его ног.
— Что-то не видели мы ни одного такого, уж на нас натравить бы он их сразу поспешил – скептически заметил Славка.
— Он. Врал нам. Мы. Не тупые. Хотя эти… коты! – пёс оскалился и фыркнул, мотнув головой, как будто чихнул – Набрехали вам. Наверное.
Пока я раздумывал, что бы ещё спросить, снова подал голос Славик:
— Какой он, кстати, Серый Владыка этот.
— Высокий. Рогатый. Страшный. Могучий – односложно ответил пёс и умолк, как будто эти четыре слова должны были объяснить нам всё и вся.
— Вы пошли против него. Теперь он расправится с вами, да? – подошедшая поближе Кристина осторожно протянула руку и коснулась собачьего носа. Пёс не выказывал никаких признаков недовольства, видимо, исходивший от девушки холод был для него вещью несущественной.
— Он. Уже. Злится. Отберёт. У нас. Силу. Ходить. Сюда. Но больше. Ничего – и пёс как-то своеобразно, отрывисто затявкал. Кажется, он так смеялся.
— И это значит, что вы больше не сможете нам помочь – резюмировал я.
— Да. Поэтому. Спешите. К ней.
— К кому? – удивились мы – К Катеньке?
Пёс помотал головой, будто отгоняя назойливую муху.
— Нет. К той. У неё. Твёрдые. Люди. Больно бьют. Она. Просила. Мы. Пока здесь. Будем. Отгонять. Многоногую. Прощайте!
Понятно, сначала надо заглянуть к Инне, видимо, она уже вернулась с дороги снов. И тут мне в голову пришёл ещё вопрос.
— Скажи, славный пёс, а этот… Серый, он вам что-то говорил? Какие-то команды? Что-то особенное, что очень важно.
Пёс снова наклонил голову вбок, будто прислушиваясь к чему-то. Встряхнулся, от чего огромные острые уши шумно затрепетали, как выбиваемые коврики.
— Я. Понял. Мало. Только. Найти. Убить. Ещё! Не пускать. Ни за что. Не пускать.
Пёс уставился мне в середину лба, по опыту общения с Чернышом я понял, что он сейчас пополнял свой небогатый словарный запас, отыскивая у меня в голове нужные термины.
— Ни за что. Не пускать. За. Железо. За рельсы!
Откуда-то из парка донёсся призывный многоголосый лай, слегка приглушённый туманом. Стая звала вожака. Пёс вскочил на лапы, поспешно лизнул нам руки горячим шершавым языком и умчался в туман. Уже издалека до нас донеслось:
— Спасибо! Скорее. К ней!

144. Вячеслав. Перемены и расставания.

Пёс умчался, а незаданные вопросы остались. Только сейчас, когда он скрылся в тумане, они запрыгали в голове, как переполошенные лягушки. И про серого Владыку порасспросить бы, и про логово его. Рельсы, опять же. У нас в Тихом федеральная магистраль проходит, ветка на юг, к границе, за реку тупики тянутся, там когда-то целая россыпь воинских частей была, склады, плюс колония и база угольная. Разве что на запад из города можно выбраться, ни разу железной дороги не пересекая, вот и объясните теперь, за какие именно рельсы нас они должны были не пропускать любой ценой?
Опять придётся разбираться во всём самим. А если у нас действительно всего три попытки? Опять до Нового года куковать? Но теперь-то уже не месяц, а одиннадцать с хвостиком. Сколько за это время могил добавится, целая пунктирная линия из насыпных бугорков? Это ещё Руся бабу Настю у смерти из пасти вырвал, а теперь-то чудесные листочки закончились!
Руська, кстати, уже топал по наклонной клумбе, крепостным валом окружавшей местный дом детского творчества. Ну да, там деревья вокруг, потом аллея ветеранов «горячих точек», филармония, ныне для нас совершенно безопасная, выходит. Перебежим через площадь, обогнём телеграф, и под сенью ёлочек – к зиккурату. Бесполезные теперь вопросы можно и на бегу по извилинам погонять – всё равно задавать их уже некому. 

Инна ожидала нас на вершине «вавилонской башни», с неизменной свечой в руке. Здесь, на лестнице, я наконец-то поравнялся с пыхтящим Руськой. Что, дружище, не хватает  этой пирамиде хороших современных эскалаторов?
Инна внимательно посмотрела на робко следовавшую за нами Кристину и грустно сказала.
— Совсем дитя. Глупое дитя. Бывшее дитя. Ныне –  погубленная душа самоубийцы, носимая ветрами мира мёртвых. Золочёная шпага твоя, что якорь сейчас, одна она не даёт тебе низринуться в страшные бездны.
Кристина обеими руками вцепилась в торчащий сбоку эфес. Тихо ответила:
— Это рапира. И она серебряная.
— Рапира, так рапира, девочка. Не бойся меня, не бойся вообще ничего. Я – друг этим славным мальчикам. И я сразу почувствовала всё о тебе, потому что мы похожи.
Инна поочерёдно посмотрела нам в глаза и добавила:
— Я в чём-то подобна этому несчастному дитя. Ведь я, по сути, сама попросилась под нож, который в итоге убил меня…
— Зачем ты звала нас? Нам псы сказали, что звала – обратился к призраку зиккурата.
Инна молча указала на Кристину.
— Ради неё. Не возьмёте же вы её с собой в мир живых – при этих словах Кристина вскинулась было с робкой, безумной надеждой и тут же поникла, низко опустив голову – это невозможно, а здесь ей везде опасно. Она мечена нашим врагом, он найдёт её, где бы она ни была. Найдёт и низринет в нижние уровни, где и пребывают самоубийцы.
Плечи Кристины едва заметно дрогнули на слове «самоубийцы». Девушка медленно подняла голову, откинула непослушную прядь со здорового глаза.
— Мне – туда? – просто спросила она.
Инна торжественно кивнула:
— Добро пожаловать, дитя. Двум неупокоенным душам будет безопаснее за этими особыми стенами.
— Особая магия власти, что ли? – предположил Руслан.
— Как-то так, мальчики – кивнула нам Инна – вы рассказывайте, что находили-то? Ваше время идёт, даже здесь.

Выслушав рассказ о нашем коротком путешествии от дома Славика и до парка Инна взъерошила пятернёй свои роскошные кудри, пожевала губы и, наконец, вымолвила:
— Сложное оно дело, Руслан. Там, у твоего дома, точно есть что-то подобное. Но идти туда – не в этот раз. Будь осторожен и мудр, береги себя. Береги свою супругу, не ссорься с ней. Если же всё-таки начнёте, ни в коем случае не желай ничего худого, как бы не довели вы друг друга. Даже в мыслях!
Руська так и замер с отвисшей челюстью. Он даже мне, другу, не сильно-то распространялся, что отношения с Людой у них стали «слегка портиться». Инна угодила в самое яблочко, что называется. Тоже «поймала волну»?
— Это всё? – мрачно спросил вышедший наконец из ступора Руслан.
— Это всё и даже более, чем достаточно.
Инна повернулась ко мне:
— Слава, не корите себя, что ничего толком не узнали. Вы правильно пришли сегодня и совершенно правильно пришли ко мне. Особенно ты. Что нужно – сделано, и сделано вовремя. Очень важное сделано – туманно добавила она и полуобернулась к входу в зиккурат.
— На тропе снов… Я так понимаю, нам пора? – Осторожно спросил я.   
— Инна, а эту роскошную юбку ты тоже на тропе снов нашла? – невинно поинтересовался Руся.
Девушка-шут поспешно развернулась, недоверчиво посмотрела на собственные ноги. Действительно, как же я раньше не заметил-то? Вместо бесформенных штанов там теперь красовалась роскошная «цыганская» юбка до самой земли.
В глазах Инны словно вспыхнул живой огонь, превращая их в две яркие звезды на чёрно-белом небосводе её размалёванного двухцветным гримом лица.
— Ох, мальчики – только и вымолвила она – мальчики, вы всё сможете, я уверена! Только не проходите мимо меня, когда вы здесь, я просто на коленях вас просить буду!
Инна повернулась к застывшей в дверном проходе Кристине и ликующим голосом сообщила:
— Эти ребятки, это мой билет отсюда, из этого мёртвого междумирья! И твой, девочка, я думаю – тоже. Подожди меня там, мне ещё с ребятами поговорить надо.

Кристина осторожно пересекла порог зиккурата. Искорка на эфесе блеснула из тёмного проёма. Девушка-шут спустилась к нам, присела на край широкой ступени, поставив рядом подсвечник, жестом пригласила устраиваться напротив.
— Я понимаю – печально вздохнула она – на вас, наверное, холодом тянет от меня.
Мы поспешно замотали головами. В принципе, на другом краю широкой ступени леденящий холод от умершей почти не ощущался.
— Ну не тянет, так веет. Не пытайтесь накормить меня сладкой конфеткой лжи. Ложь может опутать своими нитями и повалить в туман многое, но против смерти она бессильна. Мы, здесь, не чувствуем вкуса. Мы ничего не чувствуем, по большому счёту. Мы – лишь тени из памяти, воплощённые призраки её. Я вот вздыхаю, могу нос потирать или взъерошивать волосы, когда говорю с вами. Но я не вдыхаю воздух, не чувствую прикосновения пальцев к лицу или голове. Это лишь мои воспоминания о жизни.
Инна переплела пальцы рук, пристроила на них изящный подбородок.
— Простите, ребятки. Я была на дороге снов, там опасно и странно порой, но лишь на ней мир мёртвых соприкасается с миром живых. Про вас не говорю, у вас случай особый. Это странно даже, ведь вы не ангелы, не святые вовсе – и почему-то пристально посмотрела на Руслана. Руська уставился в пол, кажется, даже покраснел. Инна мягко продолжила
— Не кори себя, Руслан. Ты сильнее своих эмоций, ты просто научи свой разум просыпаться раньше их. Он у тебя очень могучий, он сможет сдержать в узде их.
Руська недовольно покосился на меня. Выдохнул сокрушённо:
— Ругаемся порой, из-за мелочёвки бытовой всякой. Стол там не убрал, за шкафы брался липкими пальцами. И понеслась битва! Ведь люблю её. Она меня тоже. Но порой как зацепимся…
Инна печально улыбнулась:
— А ты попробуй хоть немножко понять женщину. Не считать всё это мелочами. Ты ведь вон какой огромный, а заболи у тебя ма-аленький зуб, будет тебе комфортно? Сможешь ты не обращать на него внимания и жизни радоваться?
Руся потрясённо вскинул брови:
— А красивая аналогия! Доступная. Спасибо за такой взгляд, Инна. Я… Я попробую.
Инна кивнула, перестав улыбаться.
— Рада, что смогла помочь. Пусть это лишь моя память о радости, спасибо вам за это, мальчики.
Она снова вздохнула, уставившись куда-то в туман.
— Рядом с вами, двумя живыми, словно ненадолго возвращаешься в жизнь. Так бывало, когда встретишь старого знакомого, одноклассника. Того, кто несёт в себе частичку общего с тобой прошлого. Они словно вступают во взаимодействие, частички эти. От этого само прошлое на какой-то миг обретает краски, объём. Но эту радость воспоминаний не сравнить с тем, что чувствуем мы, ушедшие, хоть немного прикоснувшись к жизни. Если нас кто-то вспомнил, если мы смогли протянуть друг другу руки, хотя бы кончики пальцев, с разных краёв дороги снов. Радуйтесь, что вам даже представить не дано, какая это сводящая с ума жажда – прикоснуться к Жизни. Знали бы вы, как мне тяжело вас отпускать. Поэтому и пыталась прогнать вас скорее. Этой девочке, что пришла с вами, всё это ещё непонятно.
Руся поудобнее пристроил на коленях топор и кашлянул, привлекая внимание:
— Знаешь, Инна, я эту, как ты говоришь жажду немножко понял. Почувствовал. Там, в больнице, когда провалился сквозь стену. Видимо, Женька тоже смог её преодолеть, жажду эту, раз вытолкнул меня обратно.
— Значит, хороший человек при жизни был, твой Женька этот – ответила девушка-шут.
— Значит и ты хорошим человеком была – сделал я Инне комплимент – здорово ты всё объясняешь, кстати. Никогда журналистикой не занималась.
Инна грустно рассмеялась, в голосе проскользнула лёгкая хрипотца:
— Ох, мальчики, знали бы вы, сколько в местной элите провинциальной меня считали тупой и наглой содержанкой. Это я ещё самое мягкое слово вспомнила. Они думали, что я Антошку одной постелью поймала-опутала. Да ему для этого только свистни, полгорода сбежится небось. Я его ПОНИМАЛА, вот что важнее. Но разве это объяснишь каждому сплетнику?
— Мне объяснять не надо – отчего-то рассердился Руська – вот Люда моя, кстати, ни на какой свист не побежала бы! Зато понимает меня, за то её и ценю.
Инна примирительно выставила ладони:
— Ну как маленький просто! Я твою супругу в эту половину и не записывала, честно – девушка шут опять печально вздохнула – но теперь ещё лучше понять ты должен, как отсюда тяжело и горько смотреть на это. Когда люди понимают друг друга, любят. Когда оба ЖИВЫЕ и рядом. И при это тратят минутки драгоценной жизни на ссоры всякие глупые. Я только из-за этого и сердилась, и поэтому тоже вас отправить торопилась отсюда. Негатив, он для призраков противопоказан, знаете ли.
Руська снова понуро опустил плечи:
— Извини. Всё ты правильно говоришь. Я попробую.
— Попробуй, у тебя всё получится – мягко сказала Инна – Ох, ребятки. Вы не представляете, как оно, когда вы уходите, когда Он домой уезжает, мысли о другом, не обо мне. Словно картинка на тускнеющем экране. Уходят краски, бледнеет и расплывается сама память. Просто съёживаешься, буквально до точечки. Вы не думайте, что я такая прям идеальная. Я ведь Кристину вашу и по корыстной причине у себя оставить решила. Есть что-то в этой серебряной шпаге её. Что-то от Жизни.
Словно услышав своё имя, на верхнюю площадку вышла Кристина.
— Там темно, только тусклые факелы – сообщила она – и совсем тоскливо.
Инна многозначительно покосилась на нас.
— В общем так, ребятки. Не знаю, верно ли я поняла всё, что видела на дороге снов, но лучше уж расскажу вам и ошибусь, а вы меня за то ругать будете, чем промолчу и сама себя ругать буду. Вы почти у цели, но в то же время и удаляетесь от неё. Не спешите сюда, не тратьте силы зря. Слушайте, смотрите, ищите информацию на дороге снов.
— Э-э-э, то есть нам тоже надо будет туда прогуляться? – не понял я.
— Вы и так туда каждый день прогуливаетесь – усмехнулась девушка-шут – точнее, каждую ночь. Боже, сколько я уже улыбалась сегодня с вами, не каждый день при жизни такое было.
Инна поднялась, повела рукой, подхватывая ярко полыхнувшую свечу. Провела её пламенем между нами, то ли благословляя, то ли отсекая от себя:
— Идите, ребята, скорей. Пока тварь не очухалась и не выползла из норы. Вы и так уже сегодня слишком тут задержались. Идите, и… до встречи!

У самых ступеней нас поджидала не только Катенька, но и псы. Изрядно потрёпанные после схватки с Тварью, они, тем не менее, бодро замотали хвостами туда-сюда, стоило нам появиться из тумана. Одноглазый вожак подошёл к нам, поочерёдно лизнул каждого в лицо, встав на задние лапы и чуть не свалив меня при этом на землю – я-то куда субтильнее, чем закованный в кольчугу майор. Закончив с лобзаниями, пёс отошёл, уселся напротив нас и залаял-заговорил:
— Спасибо. За свободу! Тот. Отбирает у нас. Что дал. Мы. Отблагодарили. Вас. Псы различают. Добро. И зло. Чтобы вам. Не говорили. Коты! – яростно рявкнув последнее слово пёс как-то странно посмотрел вверх, на вход в пещеру.
Свора развернулась и теперь уже навсегда исчезла в тумане, а может, действительно растворилась в нём, лишённая разочарованным Серым своей заёмной силы.
Катенька махала нам рукой в такт покачивающейся над головой широкой ветви.
— Берегите себя, в обоих мирах – сказала она на прощание – особенно ради тех, кто дорог вам и кому дороги вы.
При этом, как мне показалось, девочка как-то странно посмотрела на Руську. Неужели и ей что-то известно, как Инне? Но размышлять на эту тему уже не было времени. Верхняя ступень пружинит под ногами, пора. Прыжок!

145. Вячеслав. Слова, как пули.

— СОЛОНОВ, СЮДА!!!
Лёня орёт во всю мощь своих объёмистых лёгких. Кажется, даже приоткрытая дверь в его логово от этого рёва распахнулась ещё сильнее. Эх, не удалось мне незаметно проскользнуть в общий кабинет. Закончились праздники. Вообще, чувствую, закончилась моя трудовая деятельность в «Тайга-медиа».
Обречённо пересекаю порог, словно вступаю в зону шквального огня. Шквал не заставляет себя долго ждать.
— ТЫ…! ПОЧЕМУ…?! КТО…?! – и ещё множество междометий и отборных матюгов летит в мою сторону очередями крупнокалиберного пулемёта. Стою навытяжку, кажется, даже покачиваясь от этого яростного напора. Лишь через пару минут, немного выдохшись, Лёня произносит более-менее спокойным голосом:
— Дверь закрой. Плотно!
Невелик смысл в этом – все коллеги итак уже в курсе, что сейчас с господина бывшего и.о. будут основательно снимать стружку. Потом семь шкур. Потом оставшееся посыплют крупной солью и тихо сметут в совочек. Босс примчался на день раньше, чем планировал, аккурат на старый новый год. Видимо, как-то умудрились найти его там. Хотя не исключаю, что мог и раньше узнать о скандальном репортаже, просто не в Лёниных правилах так рано оплаченный отдых сворачивать.
Стою навытяжку – присесть мне вроде никто не предлагал, а наглеть пока не резон, я Лёню давно знаю. Раз не предложил сразу выметаться из агентства на все четыре стороны – значит шанс остаться в рядах «Тайга-медиа» у меня ещё имеется. Интересно, почему? При всей своей показной ершистости, Лёня ругаться с по-настоящему значимыми фигурами нашего городка никогда не станет. Даже интересно стало, вот только пережить бы сейчас всё это…
Лёня, кажется, отдышался слегка и сейчас опять начнёт орать. Жалко. Нервы мне жалко, равно как и уши свои.
— Я всё сделал по вашему приказу! – Поспешно перебил я новый «девятый вал» начальственного разноса.
— Что?! – кажется, босс аж задохнулся от возмущения, став багровым, как варёная свёкла.
— На шаг опережать конкурентов. Любая наша новость должна будоражить. В Ваше отсутствие заниматься только текучкой и криминалом. Мне попала в руки информация про эту подпольную ферму, это был криминальный сюжет и я поспешил сделать новость-бомбу.
— Ты что, из меня идиота делаешь?! – опасно спокойно поинтересовался босс.
Очень хотелось ответить, что делали его ещё папа с мамой, но надо соблюдать правила игры. Хотя бы из любопытства – почему он просто не встретил меня на пороге и не потребовал в три секунды выметаться вместе с вещами?
— Эта «бомба» тебя самого могла разорвать. Причём в самом буквальном смысле! Казаков мизинцем шевельнёт – и от тебя даже следов не найдут! Кусочков для опознания!
— Ну не шевельнул же – упрямо возразил я.
Лёня откинулся на спинку своего роскошного кресла.
— В рубашке ты родился, сволочь такая. Вместе с бронежилетом в придачу.
— А можно поподробнее, о природе этой самой рубашечки? – набрался наглости я.
Лёня вяло махнул рукой – дескать, садись. Хмуро посмотрел на меня исподлобья.
— Счастье твоё, что вчера праздничный день был, а телефон ты, скотина такая, выключил. Вчера я бы лично тебя на пинках до первого этажа отсюда гнал…
Как бы он меня гнал, интересно, если день был праздничный? Вызвал сюда, на четвёртый этаж, а потом торжественно и пинками? Ладно, не время сейчас ёрничать.
Лёня потащил из пачки сигарету, предложил вторую мне. Вот это совсем интересно, с чего такая доброта? Прикурил я всё-таки самостоятельно, совсем уж борзеть не надо, не надо.
— Одно из первых лиц города тебя прикрыло. Ладно, к чёрту секреты! Тихонов тебе считай бесплатную охрану организовал. За счёт Казакова, между прочим.
Я чуть не выронил сигарету. Вот, значит, ЧТО сделала Инна на тропе снов! Но почему «за счёт Казакова»?
— Казакову ведь уже тесновато в рамках бизнеса становится – понизив голос, сообщил мне Лёня – он уже в мэры нацеливается. Что не очень нравится, скажем так, в коридорах нашей власти. Там уже давно свои расклады, и тут Казаков со своей навязчивой идеей. Даром, что братец у него срок мотает – Вовика ведь и это не останавливает…
В общем, мой громкий репортаж о собачьих вольерах на крыше филармонии неожиданно лёг в масть, что называется, в местном раскладе Большой Политической Игры. Тихонов давно хотел найти какой-нибудь «ограничитель» на растущие аппетиты Казакова – и тут такой подарок от местной прессы! Самому натравливать туда журналистов как бы не с руки было, всё-таки не раз небось на наших «светских раутах» любезностями с Казаковым обменивались. А тут как бы само собой вышло, что бы там ни думал теперь ярящийся бизнесмен.
— Я тут по своим источникам уже всю картину срисовал – довольно похвастался Лёня – Тихонов заму своему ещё седьмого позвонил, и сказал, мол теперь Казаков рассчитаться с этим молодым журналистом захочет, тут-то мы его на крючок крепко и посадим. Причём не первому заму позвонил, второму! – Лёня наставительно поднял палец – который, по слухам, от Казакова ещё одну зарплату получает, за разговорчивость, скажем так. Но это вообще секрет, разболтаешь –лично удавлю.
А ведь Тихонову, как мне кажется, вполне того репортажа хватило бы, чтобы этот самый «крепкий крючок» в руках почувствовать. Что ему до судьбы простого корреспондента? Нет, это однозначно Инна помогла. Эх, знал бы я, сколько ночей бы уже спал спокойно и крепко!
— ...Поэтому сейчас Казакову пылинки с тебя сдувать выгодно, даже телохранителей парочку приставить. При том, что на самом деле ему, небось, из тебя ремней нарезать охота, ржавым тупым ножиком – «порадовал» меня шеф.
— В общем, мне много кто в Китай дозвонился, много чего я лестного услышал, и в свой адрес тоже – нахмурился Леонид – ты после этого разговора месяц должен ходить, как будто я тебе тут в буквальном смысле шкуру спускал. Понял?!
Я поспешно закивал.
— А сегодня утром мне лично Тихонов, кстати, звякнул, так, как бы между делом. И сказал, мол пусть твой этот Солонов и дальше трудится, надо дескать так. Понятно, что ему надо! Чтоб Казакову проще тебя поймать было, а им следить за этим процессом, компромат на самого Казакова рыть. Но ведь перед этим считай прикрыл тебя, как в бомбоубежище упрятал! Он ведь прекрасно знает, что его зам с Казаковым дружит, и что тот тут же про всё это олигарху нашему настучит. Ты ему там не дальний родственник случаем?
Нет, дорогой мой шеф, не дальний и не ближний. Но скажи я тебе правду – всё равно не поверишь. Да если и поверил бы, всё равно – не скажу. Не твоя это война.
Лёня вычертил окурком что-то замысловатое на стеклянном дне пепельницы.
— Знаешь, мне за все твои своевольства и Тихонов мог бы не указом быть, но… – он усмехнулся – Новость твоя ведь запредельное число просмотров собрала. Россия, Израиль, Германия, Штаты. Куда только на неё ссылки не кинули! У нас не было ещё такого громкого сюжета, понимаешь?!
Лёня слегка наклонился ко мне и доверительно продолжил:
— Честно скажу, порой так хочется наплевать на все эти игры подковёрные. Делать такие сюжеты, чтобы тебя одна половина города взорвать мечтала, а вторая – живьём закопать! Вот это – журналистика! Я ведь и был таким когда-то, молодым. В подъезде ловили, били за статьи…

Эта история, в принципе, не была секретом. Шеф и раньше, особенно на банкетах, любил поведать нам, как его, журналиста и редактора одной из первых независимых газет города, подкараулили в тёмном подъезде и огрели «чем-то тяжёлым». Ясное дело, не с целью ограбления – за беспощадные и бескомпромиссные статьи.
— Я ведь ещё в школе, помню, страдал за такие вещи – так, а вот это уже что-то новенькое! – Представляешь, сделал стенгазету про класс, ну я уже тогда к журналистике тянулся, а не учёл, что в этот день у нас собрание родительское. Родители, в общем, как начитались, как устроили нашим... Ну а они, на следующий день, мне.
Лёня хохотнул, весь уйдя в воспоминания. Потом как-то обречённо махнул рукой:
— Но это был глупый пацан Лёнька, который наивно верил, что может сделать мир лучше. А взрослый и серьёзный Леонид Иванович должен юлить, хитрить. Играть во все эти мерзкие игры. Врать, даже самому себе. Какая уж тут острая журналистика?
Вот только знаешь что? Я порой думаю, что у бога, ТАМ, после всего – не станут мерить, взвешивать до грамма на весах мои хорошие и плохие поступки. Просто возьмут и измерят – а сколько во мне ещё осталось от того самого наивного и светлого мальчика Лёни?! И всё. Процедура окончена.
Я в который раз уже за этот разговор превратился в соляной столп. Вася, бомж наш, заживо сожжённый, похоже, универсальную теорию создал. Просто ключик к душам человеческим!
Лёня бухнул кулак на стол,  выставил в мою сторону пухлый указательный палец:
— Но ты, гад своевольный, у меня теперь до майских праздников на подхвате будешь! Самые неблагодарные и тяжёлые для разработки темы безропотно будешь брать на себя. И не дай бог ещё хоть строчку без согласования со мной напишешь! Я ясно выражаюсь?!
Я покаянно повесил голову, потом передумал, посмотрел боссу прямо в глаза и отчеканил:
— Как мальчик Славка я прекрасно понимаю Ваши настоящие чувства по поводу сюжета про собак. Ну а как взрослый и выросший Вячеслав, ещё лучше понимаю, что так надо и буду безукоризненно выполнять все Ваши распоряжения.
Лёня криво ухмыльнулся:
— Толковый. Не зря я тебя за правую руку держал. Но сам понимаешь, если я тебя сейчас не размажу тонким слоем, ЭТИ следом расчувствуются, на шею мне залезть попытаются – и выразительно кивнул на стену, к которой с другой стороны небось припал уже одним большим любопытным ухом весь остальной коллектив «Тайга-медиа».
Лёня уже, кажется, собрался отпустить меня. Так сказать, позволить тому, что осталось от размазанного по кабинету журналиста Солонова облегчённо перетечь через порог. Вдруг остановил на полпути, как будто припомнил ещё кое-что.
— А компьютер ты телевизионщикам тоже купил по моим инструкциям, гад такой? – ласково поинтересовался он.
Я опять виновато уставился в пол, пробормотал:
— Но до Вас дозвониться нельзя было. А у них действительно компьютер уже – позапрошлый век. Нас вон пока мы монтировать на нём будем, те же конкуренты могут обскакать. Ну я и взял смелость…
— Смелый значит? – перебил меня шеф. – Ну ладно, смелость поощрять надо. Так что за это я тебя ругать не стану. Ну а компьютер этот, раз смелый такой, сам и компенсируешь потихоньку. Всё равно ведь до лета теперь на минимальной ставке сидеть будешь.
Вот зараза прижимистая! Всё-таки швырнул в спину  напоследок увесистое копьецо.
— И запомни, ещё раз повторюсь – ни одной строчки мимо меня, и месяц ходишь, как будто в бою под танком побывал! – донеслось до меня на прощание.

146. Руслан. Пули и слова.

Вот и закончился мой длинный зимний отпуск. Первый рабочий день пришёлся на субботу, поэтому можно сказать, адаптацию к службе я начал в мягком режиме. Сегодня уже всё в полном объёме, что называется. Второе дежурство. Третий день недели. Пост сдал – пост принял. Дежурные отметки в журналах. Через час мимо окошка потянулась вереница коллег. Бородатая шуточка «соболезную по поводу выхода из отпуска» звучала не реже, чем дежурное «привет».
Начальник отдела просто поздоровался, посмотрел на меня пару секунд, о чём-то размышляя, и пошёл к себе в кабинет. Что-то ёкнуло в груди от этого пристального взгляда, что-то подсказывало – всё это неспроста. Интуиция?
Ближе к обеду меня действительно вызвали к руководству. Владимир Сергеевич изволил спуститься в подвал, где находился тир, и в настоящий момент совершенствовал навыки стрельбы из пистолета.
Инспектора нашего по боевой и служебной, что интересно, я сегодня не видел. Ну понятно, у начальства свой комплект ключей есть, а то и неучтённая коробочка патронов в сейфе имеется.
Володя ритмично палил по зелёному силуэту грудной мишени. Держа оружие двумя руками, как заправский шериф из зарубежного кино. Вряд ли он мог услышать в этом грохоте звук открываемой двери, но вездесущие сквозняки вернее услужливого дворецкого известили его о моём прибытии. На меня пахнуло теплом и сгоревшим порохом.
Товарищ подполковник опустил пистолет, указал мне на другой, лежащий на соседней стойке.
— Привет. Лень мне было в субботу сюда выбираться, зато сейчас совместим полезное с приятным, как говорится. Не разучился ещё, в тёплой дежурке своей, ствол в руках держать? Или они у тебя теперь только под ручку заточены? А то у нас аттестация скоро, зачёты.
— Пару чистых мишеней, чтоб без споров, и патронов поровну. Имеется у вас такое дело, товарищ начальник? Там и посмотрим, у кого под что заточены – принял вызов я.
— Имеется! – усмехнулся подполковник Карамышев.

Теперь в подвале тира громыхало вразнобой уже два ПМ. Минута, другая – и пришла пора сменить обойму. Володя приник к окуляру:
— «Девятки», «восьмёрки». «Десятка» затесалась. Да у тебя, зм;я, даже на пару очков больше вырисовывается. Вот только аттестацию ты, Руся, боюсь всё равно не пройдёшь.
М-да. Не обманула-таки интуиция. Я замер, приготовившись к неприятному разговору, но Володя пока молчал, сосредоточенно защёлкивая пули в обойму. Тогда я поинтересовался, подчёркнуто невинным тоном:
— А что, товарищ подполковник, на зачётах этих всю обойму только в десятку надо будет уложить?
Босс покосился на меня, загоняя последний патрон:
— Да нет, нормативы там те же… Пошли, ещё по обойме отстреляем, я в этом деле не привык проигрывать! Пошли, говорю, попутно и пообщаемся.
Ну пошли, так пошли. Я быстренько снарядил свой ПМ.
Бах! Бах! – первые пули унеслись в сторону мишеней. С непривычки слегка зазвенело в ушах. Володя чертыхнулся, замер, тщательно прицеливаясь.
— Ты никак должность себе новую и интересную нашёл? – поинтересовался он, не отрывая глаз от мишени.
Бах! Бах! Кажется, я опять порвал бумагу в центральном кружочке. Думал, нервы мне стрелять помешают? А вот хрен тебе, порохом поперчённый !
— Вы о чём, товарищ подполковник? Какую должность?
— Ну не знаю, какие там должности в местной прессе. Но, наверное, платят получше, чем российским майорам милиции!
Бах! Бах! Вот теперь зацепил таки. Пусть я и ждал чего-то подобного, мысли работали примерно в этом же направлении, но всё равно в висках так и зашумело, и вовсе не от пистолетной отдачи. Пуля, кстати, вошла лишь в «семёрку».
— Я не собирался ни в какую прессу. Вас кто-то неверно информировал, гоните этого стукача в три шеи! 
Бах! Бах! Вот теперь я разозлился. Даже если ты меня сейчас прямиком в отдел кадров отправишь, сначала я тебя тут ещё раз сделаю! Вот просто из принципа, как бы тебя это не разозлило сверх нынешнего! Правильно говорят, нет в нашей системе друзей – одни «коллеги». Лишь бы языками почесать и выслужиться, а уж подсидеть кого – так просто радости до мокрых подштанников! Кто на крыше был – они и оказались натуральным треплом, по недоразумению мужские штаны носящим. Вот и буду сейчас вместо мишени ваши лживые хари представлять!
Бах! Бах! Ещё «десятка»! Кисловатый запах сгоревшего пороха щекочет ноздри, сизый дым неспешно уползает в щели вентиляции. Можешь хоть ствол от злости сгрызть, товарищ начальник, но это я не привык проигрывать!
— Что за жаргон, товарищ майор? – скривился Владимир Сергеевич – Как сотрудник начальству глаза открыл, так сразу «стукач». А как в сомнительных вещах, ПО ФОРМЕ участвовать, так это нормально! Ты радоваться должен, что я первым узнал, а не в Управлении. Уже на биржу труда бы судорожно стучался!   
Бах! Бах! На границе между «восьмёркой» и «девяткой», зато в голову. Ещё один «разговорчивый коллега» виртуально простился с жизнью. Сами вы на биржу труда поползёте, потому что только и умеете – протоколы составлять, да доносы строчить. А я уж как-нибудь пристроюсь, я мозги по гаражам и дешёвым кафешкам не пропивал!
— Я не пил, не дебоширил, преступлений не совершал – со злостью ответил я – таких героев и без меня достанет. Зачёты сдам, стрелять, как видишь, не разучился. У задержанных копейки ломаной никогда из карманов не стянул. Если эти самые реформы хотят органы именно от таких, как я, избавить, так я сам сейчас в кадры поднимусь, чтоб не осквернять родную милицию своим гнусным присутствием.   
Володя скривился, как будто съел что-то очень кислое, покачал головой.
— И сразу в бутылку лезет. Каким был ты, Руська, в институте – таким и остался.
— Как раз я в бутылку не лезу. Просто белая ворона в нашей «стае товарищей» – парировал я.   
— И белой вороной ты тоже всегда был – охотно согласился мой руководитель – вот только к твоему возрасту все «вороны» или перекрашиваются, или живут, не пойми кем и как. Изгоями, короче говоря, никем не понятые. Так что радуйся ,что дожил тут до пенсии, да до звёзд майорских дорос.
— Радуюсь. Вот сейчас так и подпрыгну от радости, что голову об потолок разобью – снова огрызнулся я. Собираешься меня отправлять «на заслуженный», так говори уже прямо. Если мне потребуется психотерапевт – я сам к нему пойду. Добровольно и по собственной инициативе.
Бах! Бах! Последние. Обойму прочь, контрольный спуск в сторону мишени. Сухой щелчок. Ну ещё бы, откуда там восьмому патрону взяться? Отпочковаться от соседа что ли? Босс прильнул к окуляру, недовольно поморщился.
— Вот тебе и матч-реванш… Теперь ты мне все четыре балла «привёз», снайпер хренов! Придётся себя ещё тут погонять, до седьмого пота, чтоб подчинённым дуэли не проигрывать. Эх, Руслан, и грамотный ты, и опытный, и стреляешь хорошо…
Вова разогнулся, положил мне руку на плечо:
— Вот только не стал ты своим в системе. Так за все эти годы и не стал. Ты ведь сам это знаешь.
«И считаю, что этим фактом можно гордиться» – хотел ответить я, но смолчал. Ну да, всяких уродов и у нас хватает, но зачем же Вовку обижать? Вдруг он как раз гордится тем, что стал органичной частью этой самой системы. И остался человеком при этом, надо объективно признать.
— Ну не стал. Не превратился в мента из человека, вопреки известной поговорке – подкинул я всё-таки леща.
— Мало того, тебя твой же родной помощник и сдавал, регулярно и по расписанию – подкинул мне босс порцию откровений – человек-то весной юридический заочно заканчивает, диплом получит. О будущем парень думает, офицером стать хочет. Вот и примеряется к хорошей должности, следующую ступеньку себе на лестнице служебной расчищает. За твой счёт, между прочим!
— С таким подходом он вперёд шею сломает, на этой самой лестнице – отмахнулся я – даром, что сейчас на больничном как раз по травме. Бог шельму метит, как говорят!
— Бог далеко, а мы тут, в земле ковыряемся. Я потому и рассказываю тебе, что он на больничном пока. Поэтому ты с ним разборки мне сейчас не учинишь на рабочем месте, по горячим следам даже ты на это способен. Ну а потом остынешь, да рукой махнёшь, ты же у нас как кот Леопольд, со всеми дружно жить хочешь. Подумай лучше обо всём, да хорошенько.
Володя взял оба пистолета и положил их в сейф. Сунул следом патроны и добавил, не оборачиваясь:
— И дружба эта твоя с журналистами, опять же. В который раз уже. Ты сам пойми, тут-то не мелюзга какая засветилась, в этом сюжете собачьем! Тут сам Казаков при делах. Эта история не сегодня завтра до начальства управленского дойдёт. Тогда уже ты в роли мишени окажешься, на ковре у генерала. Ну и я рядом, в роли второй.
— То есть, ты предлагаешь мне «по собственному», и на пенсию? – говори уже прямо, а, товарищ подполковник.
Товарищ подполковник с лязгом захлопнул сейф, резко повернул ключ. Повернулся ко мне, глядя куда-то в пол.
— Мне самому дико было, что так с бедными собаками обращались. И по-человечески я б тебя вообще наградил…
— «По-человечески». А мы тогда кто? – подколол я шефа.
— Менты – огрызнулся он – по этой самой твоей известной поговорке.
— Ну тогда я пошёл в кадры – и я двинулся к выходу.
— Подожди! – Володя опять положил мне руку на плечо, развернул к себе.
— Ты из меня сволочь-то не делай бездушную! – С жаром сказал он – я с тобой не один год за соседней партой считай сидел, по аудиториям. Или ты думаешь, я совсем другой стал? Прям дрожу от страха перед вызовом «на ковёр», мать вашу?!
Не думаю, Вовка, ох не думаю. Ты тогда, помню, даже с деканом как-то чуть ли не на матах разговаривал. Потому что прав был в той ситуации. Из такого трусливого подхалима вот так запросто не сделаешь, даже в нашей людоедской системе.
Вова откинулся спиной на сейф, скрестил руки на груди.
— А я тебя… снова в отпуск отправлю! – Выпалил он после секундного раздумья – а что, скажу, что график каждый год и так трещит по швам, вот я тебя и выпер пораньше, в январе, как провинившегося. Там, глядишь, и утрясётся всё. Ну а нет – так у тебя целых два месяца на поиски работы будет, если собираешься на пенсии нашей небогатой и дальше вкалывать.
И непосредственный руководитель покровительственно похлопал меня по плечу:
— Давай, пиши с послезавтрашнего и тащи мне на подпись. День отоспишься, а там уже и в отпуске. Уж за это меня сильно шпынять не будут, а если и будут, тестя на них натравлю! – И хитро подмигнул мне.

147. Тварь. Долг и наслаждение.

Альбина Константиновна очнулась дома, в стареньком кресле. Только что она упивалась обретённым могуществом в лабиринтах Нави, загнала в ловушку своих врагов, сражалась с чёртовыми собаками, так некстати предавшими Хозяина.
Она снова не могучий и смертоносный монстр, вселяющий ужас в сердца врагов, а обычная, старая и дряхлеющая тётка в опостылевшей бедной квартирке. Вот так, наверное, сходят с ума от тоски наркоманы, вырванные из сладкого мира грёз.
«Хозяин! Я всё делала как должно, это гадкие псы предали, не я. Я не предавала тебя. Хозяин!».
«Тихо! Я всё знаю. Не до вас пока было, мелюзга! Враги сбежали отсюда, это пока главное. Жди так же, послезавтра продолжим! И не скули»
Голос резко оборвался, присутствие Хозяина в голове больше не ощущалось. Альбина Константиновна хотела пойти спать, прислушалась к заливистому храпу супруга и передумала. Уж лучше посидеть, повязать. Бессонные ночи у неё к тому времени уже воли в привычку.

Через пару дней Альбина Константиновна еле-еле дождалась ночи. Откинувшись в кресле, она пыталась сосредоточиться на вязании, но то и дело ошибалась, и, чертыхаясь, распускала петли. Открытку она то перемещала за пазуху, поближе к сердцу, то клала «домиком» на голову, но ничего не помогало. Время ползло улиткой, мерзким таким неторопливым слизнем, едва заметно перемещающимся по замкнутому ругу циферблата. Полночь. Час ночи. Два.  Половина третьего. Альбина Константиновна была уже в полном отчаянии.
Наконец в голове раздался знакомый голос Хозяина.
«Ждёшь? Это хорошо. Я сейчас снова дам тебе выйти в этот мир, но ты должна сделать всё, что я прикажу».
«Да, да, да! Только ещё её, этой силы, и свободы, о, Хозяин! Я разорву их на части, если они снова объявятся здесь. Я всё, всё сделаю!»
Альбина Константиновна напряглась, вцепившись в потёртые подлокотники, жадно ловя каждое слово обращённой к ней безмолвной речи.
«Женщина. Иди туда, где когда-то творила обряд. Обнажённой! Сядь, как садишься каждый день по нужде своей!»
Сапова вся напряглась на краткий миг, приказ хозяина был… каким-то гадким, неприличным. Но в то же время – и таким возбуждающим. Что ей теперь ерепениться? Она уже сделала свой выбор, в тот день, когда решила беспрекословно подчиняться Ему, так же сделает и ныне!
Скрипнуло старое кресло, освобождённое от тяжести рыхлого тела. Застиранный халат скользнул, ложась на пол, звякнули отброшенные спицы. В квартире было довольно тепло, но Альбина Константиновна мгновенно покрылась мурашками, будто продрогла на сквозняке. Она сделала шаг в направлении коридора.
«Я сказал – обнажённой! Полностью!!!»
Горячая кровь ударила в виски приливной волной. Теперь ей стало нестерпимо душно, не хватало воздуха, горло словно стиснуло невидимой безжалостной рукой. Наверное, она сейчас покраснела, как варёный рак! Правда, в темноте всё равно этого не видно. Да и некому смотреть, в общем-то.
Альбина Константиновна  тихо зашипела, оскалив жёлтые зубы. Раскисла, как сопливая семиклассница! Глупо уже теперь, сделав первый шаг, ступив в эту реку, мяться и краснеть! Альбина Константиновна решитёльно сдёрнула простенький хлопчатобумажный бюстгальтер, высвободив обвисшую грудь, сразу жадно прильнувшую к животу, как к давно не виденному родственнику. Старая женщина осторожно нагнулась, опасаясь предательской одышки и спустила широкие трусы, поочерёдно высвободив из них обе ноги. Даже от таких незначительных усилий в складках тела тут же образовался неприятный, липкий пот, противно склеивая кожу. Брошенная неблагодарными детьми, никому не нужная, особенно стремительно одряхлевшему супругу, совсем, совсем уже она запустила себя! Но зато там, в ТОМ мире… О, там она становилась сильной, могущественной и молодой. Что с того, что обличье то было жутким и ужасным? Зато сама старость трусливо бежала прочь, отступала перед мерной поступью её новых, смертоносных лап.
Ноги предательски дрогнули, когда она, полностью нагая теперь, снова двинулась к туалету. Что же Он хочет? О, что?!
«Я всё сделаю, Хозяин, но Алёшенька…»
«Он давно дома, он идёт на поправку. Разве тебе не говорили об этом?!»
«Да, Витенька… Алёшеньке лучше, но… Так медленно…»
«Ты хочешь, чтобы было быстро, или чтобы он опять стал совершенно здоровым, дура?!»
— Здоровым… – подавленно прошептала Альбина Константиновна. Действительно, какая же она дура! Внук остался жив, идёт на поправку. Она получила новую, НАСТОЯЩУЮ жизнь Там, на той стороне реальности. Когда Хозяин сделает то, что он собирается, когда он окончательно победит, она получит намного, неизмеримо больше. Ведь Он же обещал…
«Да, и не зажигай свет. Ты ведь не сядешь в своей клетушке мимо унитаза, даже в темноте» – кажется, Хозяин при этих словах издевательски рассмеялся. Но, может, это её старая больная фантазия подсовывает ей эти унизительные образы? Что вообще можно уверенно сказать об интонациях голоса, который звучит только в твоей собственной голове?
Холодный фаянс просто обжёг прикосновением её разгорячённое от волнения тело. Ей совсем ни к чему была шершавая крышка, лишь стискивавшая широкие бёдра. Они и так заполняли собой всё пространство овального отверстия, напрочь закупоривая его.
В мерное журчание бачка вдруг вплёлся какой-то новый звук. Нет, это не смытые потоком фекалии соседей сверху. Вода возмущённо бурлит и гудит, как будто что-то решительно движется против течения – снизу вверх.
Альбина Константиновна дёрнулась от ужаса, попыталась привстать. Давний кошмар, позабытый уже со времён студенческих лет, внезапно вырвался из глубин памяти, пробил тонкий лёд забвения, обрёл плоть и вещество.

Совсем юные ещё, студентки училища, они ютились тогда в старом корпусе маленького деревянного общежития. Летом в его комнатах-клетушках было нестерпимо жарко, зимой гуляли простудные сквозняки, но не они были главной напастью, самым жутким неудобством, особенно для них, для девушек.
Крысы – вот кто был главным кошмаром, омрачавшим порой даже весёлые и беззаботные юные дни. Толстые и наглые, они не травились никакими ядами, игнорировали все ловушки и сами прогоняли прочь незадачливых кошек, которых притаскивали порой желавшие выслужиться перед девушками поклонники с окрестных улиц.
Крысы – вот кто был настоящими хозяевами старого ветшающего корпуса, дерзкими и бесцеремонными. Крысы портили продукты, скреблись по ночам, бегали прямо по спящим, от чего те будили соседок оглушительным визгом. Однажды толстая серая крыса вылезла прямо из унитаза в общем туалете и цапнула сидевшую в это время на стульчаке студентку прямо за мягкие ткани. После того случая все обитательницы «общаги» забирались на унитаз прямо с ногами, торопливо делая свои дела, скрючившись над пахнущим хлоркой отверстием и настороженно прислушиваясь.   
Вот и сейчас она словно вернулась в те годы, снова ощутила этот позабытый страх быть укушенной страшной серой крысой. Альбина Константиновна что-то сдавленно булькнула, судорожно приподнялась над унитазом и тут словно невидимая ладонь грубо толкнула её обратно.
«Сиди!!! Это всё по моей воле и с моего ведома, старуха!»
Снова резкий толчок невидимой ладони и Альбина Константиновна словно вылетела из собственного тела, очутившись на той стороне реальности, в облике восьмилапого монстра. Без какой-либо подготовки, расслабляющей монотонной медитации, в котором ей помогали верные вязальные спицы. Как будто сделала шаг с моста – и резко ухнула вниз.
Тварь повела головой, ища Хозяина, но она была одна в этом пустынном туманном месте. Кажется, это чаша школьного стадиона за окном? Но времени проверять свои догадки не было. Что это?! Неожиданно земля под ногами задрожала, завибрировала, как будто где-то недалеко пролегал тоннель, по которому нёсся сейчас тяжёлый, многотонный состав.
Её суставчатые ноги, поросшие толстыми густыми волосками, служили хозяйке чем-то вроде ещё одного органа чувств. Именно они и уловили первыми нарастающую дрожь земли. Вдруг почва в нескольких шагах от неё буквально взорвалась, во все стороны полетели комья земли, серые камни. Из-под земли стремительно вырвался исполинский червь, вознесся вверх в полтора её роста и замер, лишь жуткая голова покачивалась адским одуванчиком на толстом стебле.
От пришельца исходила такая мощь, что Тварь почувствовала себя маленькой беззащитной овечкой. Бежать, бежать скорее, забиться в какую-нибудь глубокую щель и сидеть там, дрожа от страха!
Но ноги словно отказались служить ей. Оцепеневшая от ужаса, Тварь припала к земле и выставила руки, защищаясь.
Червь качнулся к ней, обвил могучим телом за плечи и подтянул поближе к себе, даже не заметив судорожных попыток сопротивления.
— Не дрож-ш-ши так, девочка моя – чуть ли не ласково прошипел он – одному… с-с-лужим! Здравствуй, сес-с-стра!
Тварь прекратила попытки сопротивления и обмякла, принимая всё, что с ней сейчас должно было произойти.
Червь резко изогнулся, уродливая голова-груша оказалась у самого её лица, пахнуло чем-то прогорклым и приторным одновременно. Обхватившее её плечи кольцо могучего тела качнулось волной, щупальца выпростались из затылка, прижимая её голову вплотную. Кошмарная пасть червя открылась на четыре стороны зевом плотоядного цветка, из самой середины выскочил чёрный язык, безжалостным захватчиком ворвался в её приоткрытый рот, сразу забил его, заполнил без остатка, вздрогнул волной судорожной страсти.
Альбина Константиновна была женщиной старого воспитания и никогда, никогда и ни с кем из мужчин не позволяла себе предаться извращённым удовольствиям орального секса. Но сейчас она в полной мере ощутила, что чувствуют женщины, согласившиеся на это унизительное занятие во имя ублажения мужской похоти!
Влажный, толстый язык червя до боли раздвинул челюсти, алчно прижался к нёбу, горячий и шершавый. Кажется, протолкни червь его ещё на сантиметр, и её вырвет, от чего она просто захлебнётся, не в силах вытолкнуть изо рта этот мокрый, горячий кляп. Острые кривые зубы на распавшейся начетверо пасти легонько укололи её щёки, нос, подбородок. Щупальца грубо давили на затылок. Червь словно хотел всосать её лицо в этот широкий бездонный рот!
Червь сладостно застонал, по его тугому языку снова пробежали волны. Монстр оторвался наконец от её рта, но лишь для того, чтобы тут же жарко задышать в ухо, обслюнявить его, проникая туда своим горячим языком. Тварь почувствовала, что Червь медленно опутал кольцами мешок её паучьего тела, от чего то просело между лап до самой земли. «Он же раздавит меня!» –  мелькнула в голове паническая мысль.
Свободным от настойчивых ласк ухом Тварь услышала, как снова зашуршала раздвигаемая земля. Она покосилась за спину – прямо за сужающимся концом её массивного бурдюка из-под земли медленно поднимался хвост Червя, тонкий и острый на конце, перепачканный в грязи.
Нависавшая над ней голова Червя снова качнулась, ненасытный монстр опять жадно припал к её губам, толчками засовывая между них извивающийся язык, подталкивая навстречу своими смертоносными щупальцами.
Тварь почувствовала, как хвост червя мягко надавил на её тело. Заелозил, отыскивая что-то.
Прервавший страстный поцелуй Червь метнулся к другому уху, жарко зашептал:
— А ты думала, там у тебя только ж-ш-шало? – и Червь захихикал, как будто произнёс удачную шутку.

В этот же самый миг Альбина Константиновна вдруг ощутила себя сразу в обеих мирах – явном и исподнем. Здесь, в своей квартире, она всё так же восседала на фаянсовом троне. Что-то похожее на змею выползло прямо из-под неё, оттуда, из унитаза! Нашло-таки выход около неплотно сжатых коленей. Длинное скользкое тело кольцами опутало её целлюлитные бёдра и сейчас неумолимо раздвигало их, как бы приподнимая её при этом слегка над дырой унитаза.
Альбина Константиновна вяло дёрнулась, раскрыв рот как рыба, выброшенная на берег. Змеиное тело, тугими кольцами обвившее ноги, опять уходило туда, под неё, оканчиваясь твёрдым хвостом. Альбина Константиновна поняла это, когда хвост заскользил по жёстким волоскам на её промежности и…

 В потусторонней реальности в этот миг вырвавшийся на волю из-под земли хвост Червя нашёл то, что располагалось под смертоносным жалом и стремительно ввинтился в трепещущее лоно, заскользил внутри, задвигался, ритмично сокращаясь.

Альбина Константиновна бессильно откинулась на мокрую и холодную узкую трубу, сырые чешуйки облупившейся краски защекотали мясистые лопатки. Но она не обращала внимание на эти мелочи, вцепившись в края фаянсовой чаши унитаза она уже начала потихоньку ёрзать, совершая ритмичные движения навстречу пульсирующему внутри её истосковавшегося по ласке лона влажному и горячему инородному телу.
— О-о-ох! – простонала она, снимая со сливной трубы растрепавшимся затылком частички отставшей краски. Эти чешуйки запутывались в волосах, с тихим шорохом сыпались на пол, но её сейчас все эти бытовые мелочи совершенно не заботили. Много лет уже не было ей так хорошо, не испытывала она такого дикого, животного экстаза, когда остатки разума уходят куда-то на дно, погребённые тёмным приливом наслаждения. Если честно, ей НИКОГДА ещё не было так ХОРОШО.

Червь застыл на миг, содрогнулся в последний раз и снова замер, извергаясь в её трепещущее нутро. Застонал и обхватил жуткой пастью её бедный затылок, заглотив вовнутрь, наверное, половину её головы. Щупальца обвисли с обеих сторон. По её лбу и вискам потекла горячая слюна, залила зажмурившиеся глаза, проложила дорожки по щекам.
Червь с чпоком выпустил её голову изо рта, шумно выдохнул, от чего мокрые и слипшиеся волосы неприятно холодили кожу.
— Пошли, пройдёмс-с-ся, девочка моя – жарко зашептал он – по наш-ш-ему городу. Я провож-ш-шу тебя.

Червь и Тварь двигались сквозь туман, приближаясь к центру потусторонней копии Тихого. Дрожащие силуэты домов, казалось, шарахались прочь от них в немом страхе. Глухая ночь была в те часы над реальным городом. Беспокойно ворочались в своих кроватях взрослые, опутанные липкой тягучей пеленой кошмарных снов. Тихо плакали пробудившиеся дети, забившись с головой под одеяла. Беспокойно метались по квартирам домашние животные и прятались в подвалах в самые тёмные углы напуганные коты.
Что-то пришло в город, стало частью  и плотью его, как становятся частью не ведающего ещё о том организма гибельные клетки раковой опухоли, уже начавшие пожирать своё обречённое пристанище.
 
Червь скользил вперёд, непрестанно шурша. Тот, кто когда-то был Борисом, жадно смотрел сквозь туман, узнавая  родной город даже в этой, искажённой его копии. Места, по которым ему более никогда в жизни не суждено было ни пройти, ни проехать, если верить суровому приговору суда.
Но всё изменилось, и теперь он уже станет одним из судей. Жестоким судьёй и беспощадным палачом.
Червь качнулся к семенящей рядом паучихе. Сущность Бориса распрямилась в нём отпущенной пружиной, даже шипящие интонации пропали из голоса.
— Глупый, жадный, равнодушный город – презрительно протянул он – жестокий и несправедливый, неблагодарный к детям своим!
Червь остановился, это место соответствовало в явном мире местному «Арбату», самому центру Тихого. Червь стал декламировать нараспев, тихо покачиваясь:
— Ты приготовлен, как жертвенное животное, город мой. Распят и растянут на алтаре улиц и площадей твоих! Семя Червя отравит воды твои, и станут они горьки, как смертельный яд. Готовься же испить чашу этого яда до дна. Встреть свою судьбу, судьбы чужие калечащий!
Застывшая рядом Тварь тихо прошептала:
— Что это было?
— Воля Его – ответил ей Червь всё с теми же торжественным нотками в голосе.
— Серого Владыки?
Червь забулькал горлом, издав тихий смешок
— Да, да и его – тоже. Этого глупого мальчика, который искренне верит, что он тут хозяин, а я лишь исполняю волю его. Но – тс-с-с, девочка моя! Дело не доделано ещё. Забудь, что слышала, ведь я могу быть не только лас-с-сков и неж-ш-шен…

148. Возвратившийся сон.

Тихая зимняя ночь в городе Тихом. Большая часть горожан спит и видит сны. Серые и разноцветные, добрые и жуткие, полные мутных силуэтов или чёткие и яркие, но все –  уникальные, неповторимые, как и сами люди, отдыхающие от дневных забот. И лишь двум жителям этого города снова снится один, общий сон.
Этот сон словно бы переносит их назад во времени. Гладкое, как стекло, тёмно-синее поле – до самого горизонта. Доска с продолжающейся партией. Две исполинских статуи на противоположных краях её.
В ладони тёмно-серой статуи действительно было две фишки. Одна из них уже упала ранее на доску, явив пульсирующий алым светом рисунок жуткой паучихи. Вот опавшим осенним листком заскользила вниз вторая, мягко, нисходя по воздуху размеренными движениями маятника.
Всё ближе доска, фишка явно собирается лечь тёмной стороной вверх, рисунки на обеих гранях её до сих пор неразличимы. Но тут из игрового поля него вырывается вверх тоненький росток, крохотная зелёная веточка. Приземляющаяся слегка фишка задевает этот росток краем, но и этого достаточно – фигурка переворачивается вверх ногами, росток же после соприкосновения меняет цвет с зелёного на серебряный, посылая зрителям мягкий блик.
На фишке – силуэт девушки со шпагой на фоне верёвочной лестницы, как на мачтах парусных кораблей. Лестница уходит вверх и вниз, за край белоснежного диска.
Пара фигур в центре доски переворачивается, меняя цвет с тёмно-серого на белоснежный.
— Ход сделан, ходит противоположная сторона – раскатывается под небесами чей-то «механический» голос.
Печальный монумент на «светлой» стороне чуть-чуть поворачивается вбок, простирает руку в широком рукаве над доской, от чего вдруг начинает мерцать расположенная в центре фишка с рыцарем-офицером. Изначально белая, сейчас она словно слегка заляпана чьими-то грязными пальцами. Фишка вибрирует, отряхивается, как выбравшийся из реки пёс. Чёрные частички грязи летят с неё во все стороны, открывая взгляду первозданную белизну.
— Это всё? – Интересуется всё тот же голос. Печальный монумент остаётся неподвижен. Наверное, это и есть ответ.
— Ход сделан, ходит противоположная сторона.
С противоположного края поля разносится глухой рокот, как будто там начинается землетрясение. Тёмно-серая статуя содрогается, словно собирается рассыпаться на части. Но ничего подобного не происходит. Двоим, видящим этот сон, кажется, что раскаты подземного грома подобны издевательскому смеху.
Поле в углу доски словно взорвалось, из его середины взметнулась вырвавшаяся из-под земли змея. Нет, это огромный червь. Он сворачивается в спираль, подобно серому диску игровой фишки. Выбрасывает уже из этой спирали утолщение головы и ввинчивается во внутренний угол поля.
Дрожь прокатывается по белой диагонали, последовательно захватывая её клетки. Все фишки на них оборачиваются тёмными, контрастно выделяясь на белых полях. Волновые содрогания замирают, прекращаясь у противоположного угла, где уже замерла фигурка с паучихой. Голова червя выныривает в периметре угловой клетки, занятой паучихой, словно бы оборачивается назад, оглядывая содеянное, и снова втягивается под землю. Чтобы через миг выскочить в своём углу и резко втянутся обратно в спиральный диск.
Захвачены два угла, обращена в тёмный цвет целая диагональ. Положение белых фигурок совсем критическое. Тут из-за игровых полей снова раскатывается оглушительный грохот. Это тёмно-серая статуя отвешивает оппоненту лёгкий, издевательский поклон.
Всё тот же безжизненный голос задаёт вопрос:
— Противник предлагает вам сдаться. Вы согласны?
Но печальный монумент на светлой стороне доски по-прежнему неподвижен.   

КОНЕЦ ПЯТОЙ ЧАСТИ







ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. НА ПОРОГЕ ЭНДШПИЛЯ.


Пролог. Ветер с южных берегов

На ладонях сырого ночного ветра горстью жемчужин лежат сны, мягко и влажно поблёскивая в свете звёзд. Невесомые, как лепестки древесных семечек. Ветер сдувает их со своих мягких ладоней, и сны летят, как зерно из руки сеятеля. «Пусть посев будет добрым!» – тихо шепчет ветер. В его шёпоте – шуршание пахучей, пряной ещё от остатков полуденного зноя тропической листвы; шелест волн бирюзово-синих южных морей; пение солёного бриза в раскрытой миру пустой раковине на берегу; шорох подсохшего прибрежного песка под босыми и загорелым до черноты детскими ногами.
Ветер принёс в укрытый снежным одеялом, спящий маленький городок добрую весть о весне…

149. Руслан. Просто ты в отпуске.

Шлёп! Снежок мягко прилипает ко лбу, где вязаная шапочка в два слоя, закатанная наружу. Там теперь, наверное, самая настоящая белая «кокарда». Я обмахиваю место попадания перчаткой, трясу головой, пушистые холодные комочки ссыпаются на лицо, холодят разгорячённую кожу.
— Я победила! – торжествует Люда, выглядывая из-за разлапистой еловой ветки и тут же ойкает, потеряв равновесие и хватается обеими руками за ветвь, выронив в снег лыжные палки. Я мигом подъезжаю к ней, мои палки зажаты в левой руке, в правой – целая горсть чистого белого снега. Угрожающе замахиваюсь, Люда в притворном ужасе вскидывает ладонь в разноцветной перчатке:
— Ладно, ладно! Сдаюсь! Ничья!
Как она хороша! Румяная от лёгкого морозца, просто в цвет своему красному лыжному костюму, в островерхой шапочке, похожей на богатырский шлем и с рассыпавшимися по плечам золотистыми локонами.
— Так ничья или сдаюсь? – улыбаюсь я, милостиво ссыпая снег с руки.
— Ничья! Я тебя уже сразила, но так и быть, пусть никому не будет обидно – вроде бы уступает мне моя хитрая лисичка и с готовностью падает в распахнутые объятия. Скрепляем мирный договор поцелуем.
Отпущенная на свободу, ветка ударяет по соседке, та – по следующей и на нас сверху обрушивается искрящийся на солнце снежный водопад. Люда, взвизгнув, поспешно прячет лицо у меня на груди, я нисколечко не возражаю.
Сливающиеся с девственно чистым снегом берёзы и хорошо различимые на его фоне тёмно-зелёные ели приамурской тайги снисходительно смотрят на нас сверху вниз, величаво прекрасные в своём торжественном молчании.

Второй отпуск подряд, да ещё и снова пришедшийся на  зимние месяцы, мог оказаться для нашей маленькой семьи серьёзным испытанием, самым настоящим водоразделом.
В рейд мы пока не собирались, проанализировали последний сон, потрепались пару раз по телефону, а лично даже и встретиться пока не очень-то выходило. Славку основательно загрузили на работе, за тот самый сюжет, как проявившего опасное самоуправство. Хорошо ещё, что не уволили.
В Интернете на днях прочитал хороший анекдот: «Бывает, накроет дикая тоска, встанешь подойдёшь к окну, посмотришь на небо, решишь изменить свою жизнь – и назад, за компьютер». А ведь мне, получается, грозило то же самое. Сидеть днями дома, терзать опостылевшую клавиатуру, а вечером опять отбиваться от раздражённых вспышек Людмилы.
Ну пусть даже выбираться зачем-либо в город, гулять вокруг залива, ездить к родителям, но всё равно – вечером натыкаться на взрывы раздражения по любому пустячному поводу. Любая такая стычка была подобна попаданию тяжёлого снаряда в без того расшатанное здание нашей ячейки общества.
Умом я всё понимал. Я, здоровый лось, был обречён ещё пару месяцев откровенно маяться бездельем. Она в эти короткие зимние дни уезжала на работу затемно и возвращалась домой уже после заката. Прокорпев весь день за компьютером в своей бухгалтерии, нашагавшись по скользким от снега улочкам, натрясшись вволю в переполненных автобусах, козлами скачущих на наших кое-как расчищенных автострадах. Правда, не она ли настояла на том, чтобы купленное авто на зиму было заточено в темницу гаража?! Пока, дескать, опыта не наберусь.
Но что кивать на хрупкую женщину? Это мне надо было находить каждый раз в себе силы и сдерживать проклятущие эмоции, так и рвущиеся наружу. Терпеть, мягко отвечать на несправедливые порой упрёки, улыбаться, быть молчаливым и мудрым, как в старой песне. Умом-то я всё это прекрасно понимал. Особенно днём, пока Люда была на работе. Но вечером она переступала порог квартиры, и…
Когда мы в очередной раз вдрызг разругались из-за того, что я поздно вечером «эгоистично уселся смотреть свой футбол» (а я виноват, что его по ночам показывают?!), дошли то того, что я готов был уже запустить в супругу чем-нибудь, я вдруг остро осознал, что что-то в нашем браке зависло на ну очень тоненькой ниточке. Грозящей оборваться от лёгкого прикосновения. Надо было срочно что-то делать.
Например, отказаться-таки от просмотра матча (счёт можно и завтра по Интернету узнать), залезть под одеяло, осторожно обнять опасно молчаливую супругу и попробовать-таки достучаться до её разума и сердца. Заодно «включив» и свои, загнав пинками под лавку собак гнева и раздражения.
Уговаривать, уламывать Люду, добиваться того, чтобы она согласилась с моим видением нашей общей проблемы – пришлось долго. Но на моей стороне было терпение, понимание и прощальное напутствие Инны.
Я не мог рассказать супруге о вероятных «внешних факторах воздействия». Да и не дошли мы тогда сюда, в отличие от Славкиного дома, так что эти самые факторы оставались пока в области предположений. Путь и обоснованных весьма, судя по накаляющейся с каждым днём обстановке в доме.
Зато я чувствовал, что образ из последнего сна я понял абсолютно верно. Да, позиция на доске выглядит совсем удручающе, но если мы позволим себе поддаться панике, начнём суетиться почём зря – вот уверен, проиграем. Сразу и с треском. Надо действительно сперва поработать над собой, над ошибками, прежде чем рваться в бой очертя голову.
Раз «наша» статуя выбрала такой необычный ход – надо именно так и сделать. Встряхнуться, значит встряхнуться.
Утром следующего дня я, вместе со смущённой супругой, заявился прямиком к ней на работу. Дождался окончания планёрки в кабинете директора и попросился к нему на приём. Славный дядька оказался. Седой совсем, одной ногой уже на пенсии, что называется, от того добродушный и благодушный весьма. Впрочем, не исключаю, что это я просто удачно попал под настроение. Когда же в ходе беседы выяснилось, что мы родились в один и тот же день (правда, господин директор лет на тридцать раньше) – все вопросы были решены в несколько секунд. Директор понял меня как человек человека, как муж –  мужа, и подписал Люде короткий «отпуск за свой счёт». Две недели, а мне больше, собственно и не требовалось.
Оставалось, правда, окончательно уломать саму Людмилу, что, честно говоря, оказалось задачей не из лёгких. Родственники жены звали нас в соседний Благовещенск ещё на новый год, но тогда дамокловым мечом нависал баланс. Не очень-то хотела моя дорогая супруга отправляться куда-то по зиме и морозу и сейчас, но в итоге всё-таки сдалась.   

— Спасибо, что вытащил меня сюда, дорогой – призналась Люда, отняв лицо от моей груди – как же тут… здорово. Я много слов хочу сказать, но чувствую, что лучше, чем «здорово» – всё равно не скажешь. Ты понимаешь меня?
Я прекрасно тебя понимаю, милая.

Восемь часов в покачивающейся колыбели ночного вагона, тридцать минут дремотного состояния в трясущейся на заснеженной трассе маршрутке, несущей нас на самую окраину Благовещенска – и мы на месте. Родственники живут на краю частного сектора. Сразу за добротным бревенчатым домом карабкаются вверх, по склону сопки, спящие сейчас под снегом полоски огородных грядок. Ну а сразу за забором огородика – лес. Земля в этих местах, как собранная в складки клеёнка на столе – то вверх, то вниз, то гребень сопки, то глубокое урочище. Отыскалась и лыжня, не пришлось самим утаптывать заснеженную целину.
Но сначала, конечно же, были радостные объятия, расспросы о родне, настоящая баня на дровах, широкий стол и, в конце концов – желанная плоскость свежезастеленного дивана, на которой просто хочется растянуться во весь рост и не шевелиться. Дорога, она выматывает, выпивает силы. Даже такая, относительно короткая.   
Мы отключили сотовые, забыли про компьютер с ноутбуком. Я даже нашёл в себе силы почти не просматривать  сводки теленовостей. Мы выпали из мира, вывалились из его бесконечно вращающегося беличьего колеса цивилизации и постепенно подстраивались под ритм другого – вековечного колеса-коловорота природы, с неспешностью часовой стрелки проходящего сейчас на циферблате года белые сектора зимы.
Как там у моего любимого барда?

Обойди периметр, закрой ворота
На ржавый замок.
Отыщи того, кто ещё способен,
И отдай ему ключ.
Не вини себя в том, что всё так плохо –
Ты сделал, что смог,
А теперь считай, что нынче ты в отпуске
В отпуске, отпуск!

…Ничего не останется после неба на казённом листе,
Ничего не останется в этом мире – после неё
Только три этих вечных выхода:
Сдохнуть, или жить в пустоте,
Или просто считать,
Что нынче ты в отпуске, в отпуске. Отпуск!

Две тёмные ниточки лыжни похожи на рельсы. Рельсы. Железная дорога. Именно за неё нас должны были не пускать адские псы. Но за которую из них? Мозговой штурм на пару со Славиком не приблизил нас к однозначному ответу на этот вопрос. Может, надо всё-таки пройти до конца тот путь, с которого нас отогнали в ледяной храм?
— Зайка, ты не удивишься следующему моему вопросу – упредил я – тут Славка недавно обзорный материал делал, про лихие девяностые. Вспомнилось почему-то. Какое тогда преступление было самым громким, просто всколыхнуло весь наш маленький городок?
Люда как-то странно посмотрела на меня, нахмурилась:
— Ну вот, он на природе, с любимой, а сам про статьи какие-то думает, про преступления!
Действительно, нашёл время и место, дубина эдакая!
Я начал лепетать что-то вроде, мол неисповедимы пути мысли человеческой, но Людмила неожиданно охотно стала вспоминать.
— Девчонок тогда двух убили, помнишь? Изнасиловали, задушили, сожгли. Мне, правда, лет десять было. Но даже в наших, младших классах все в шоке были тогда.
Я хорошо помнил эту историю. Правда, случилась она ещё в конце восьмидесятых. Не было ещё бандитского беспредела, прокатившегося по стране. Не умели, скажем так, новоявленные маньяки тогда убивать быстро. Негде было им опыта набраться, получить его в страшном кино и куда более страшных документальных передачах и газетных статьях. От того преступление получилось ещё более жутким, потрясшим наш не сталкивавшийся ещё ни с чем подобным город до глубины душ человеческих.
Нелюдей тех, кстати, нашли только по снятой с одной из девушек цепочке. Жадность сгубила.
— Это, правда, не совсем девяностые – задумчиво проговорил я – но ты права, тогда это просто как разорвавшаяся бомба прогремело. Откуда они были, не помнишь, кстати?
Это Люда тоже помнила.
— Калашёво, откуда ж ещё. Тогда почти весь криминал в городе оттуда расползался.
Здесь моя супруга была абсолютно права. Даже в относительно спокойные советские времена эта окраина была самым нежелательным местом для одиноких прогулок, особенно в тёмное время суток. Дешёвые старенькие частные дома, как подошвы ботинок – грязь, собирали потихоньку в своих стенах людей, допившихся до последней черты и прочее разномастное отребье со всего городка. Неслучайно народная молва давно уже именовала этот район не иначе, как Алкашёво.
Потом, в не к ночи помянутые девяностые, за подобную сомнительную славу могли бы уже побороться почти все наши бедные окраины. Но тогда рядом с Калашёво никто, как говорится, и рядом не стоял.
Что-то во всём этом было, что-то словно пытались подсказать мне иероглифы лыжных следов на снегу. Ведь лыжная трасса так похожа на железнодорожный путь…
Но тут мои размышления прервала Людмила.
— А ты не забыл, что тяжелее меня? – непонятно к чему задорно выпалила она.
— Да, а что? – ответил я, совершенно сбитый с толку.
— А то, что ты поэтому в снег даже на лыжах глубже, чем я, проваливаешься, а значит никогда меня не догонишь! – подзадорила она и заскользила вниз по склону.
— Масса решает! – торжествующе выдохнул я, поравнявшись с супругой на середине склона – Догоняй!
Вот только оглядываться было совершенно ни к чему. Покачнувшись, я потерял равновесие и рухнул на петляющую по распадку лыжню. Люда затормозила рядом, смеясь, плеснула на меня снегом, поддев его лыжной палкой и… рухнула сверху на меня. Мы барахтались в неглубоком снегу, хохотали, как сумасшедшие и целовались. Люда удобно устроилась на мне, облако её локонов укрывало моё лицо золотистым шатром.
Вот только лыжи мешали, заставляя неудобно выворачивать ноги.

Мы выпали из мира, и весь мир мог подождать. Пусть себе зарастают пылью серые квадратики монитора и телевизора. Пусть отдохнут от нашего присутствия квадратные метры квартиры, всё больше серой и тоскливой, как клетка, в эти пасмурные зимние дни.
Мы вышли за рамки, сломали все клетки и разорвали все цепи. Кроме той, незримой, сковавшей нас когда-то в одну семью. Эта невидимая цепь была сейчас прочнее якорной, я явственно чувствовал это, замерев на снегу под приятной тяжестью растянувшейся на мне супруги.

Вечером мы сидели у самого настоящего камина – дядька выложил его буквально этим летом. Родственники следили за перипетиями какого-то сериала, а нам, склонившим головы друг к другу и любующимся на живой огонь, было наплевать на мельтешащие за стеклом экрана цветные картинки, на игру актёров, на примитивный сюжет.
Настоящая, яркая и разноцветная жизнь встречала нас там, на белоснежной сцене зимнего леса, с повторяющимися чёрно-бело-зелёными декорациям из берёз и разлапистых ёлок.
В душу снизошёл мир и покой. Я следил за танцем огненных лепестков, мысли поневоле возвращались к нашему общему со Славиком делу. Но шли они в этом направлении спокойно, где-то даже вальяжно, неспешной, уверенной поступью. И, самое важное – облачённые в прочную броню хладнокровия и вооружённые острым клинком рассудка.
 
В камине с треском лопнуло смолистое полено, сыпанув на металлический поддон россыпь багровых искр. Много, ох много дров наломал я за эти наши экспедиции. Призванный на сторону светлых, что называется! Автобус, нашпигованный «отрицашками», Юрик и Лёшка эти, алкаши несчастные. Ну да, превратившиеся в жестоких живодёров на подхвате у Казакова, но какой ещё путь в жизни видели они своими скудными, пропитыми мозгами? Могли увидеть. Ведь действительно, метались их неразвитые души, как крысы в коробке из давешнего разговора с  Серёгой. Можно их ненавидеть, легко. Гораздо труднее – пожалеть. А пожалеть можно даже сволочную Сапову. Легко быть добрым, не озлобиться, когда у тебя многое есть, зато нет в твоей жизни серьёзных проблем, болячек. Правда, многие эти проблемы она создала себе сама. Но за это ей отвечать, не мне.
Я сильно зажмурился, отгоняя подползающую дремоту. Люда тихо посапывала на моём плече. Кажется, мои облачившиеся в доспехи мысли накинули ещё и поверх всего невесомую накидку милосердия. Что ж, одеяние далеко не из самых худших. Явно недоставало мне его в странствиях на ту сторону реальности.

Две недели пролетели, будто и не было их. В последний день, перед отъездом, мы опять сбежали от настойчивых забот радушных родственников в лес. Зимние дни коротки, мы и не заметили, как тени стали синими и длинными, а на белый снег легли золотистые отблески низкого, предзакатного солнца.

Тёмные стволы пронизывало мягкое свечение расплавленного золота. Я бы даже сказал, не расплавленного, а топлёного, как молоко, тёплого, нежно касающегося лиц бархатными пальцами длинных солнечных лучей.
Золото быстро сменялось раскалённым пурпуром спускающегося к горизонту светила. Пепельный покров небес не касался окоёма, оставляя широкую полосу чистого неба. Казалось, это взметнувшиеся вверх островерхие ели держат растрепавшуюся седину облаков на своих тонких макушках, не давая ей просесть до земли. На днях влажный циклон с юга принёс самую настоящую оттепель, и свисавшие длинными прядями бледно-серые облака смотрелись грязным полотнищем белого флага, выброшенного армией зимы в преддверии скорой и неизбежной капитуляции.
Мы отдыхали на вершине сопки, любуясь раскинувшейся внизу панорамой. Зелёно-чёрно-белые краски зимнего леса стремительно заливало алое половодье заката. Нижний край растрёпанных туч тоже окрасился в багровые тона, казалось, сейчас они просто вспыхнут, займутся пламенем от пылающего диска солнца, как бумага, поднесённая к огню костра.
Уходящее на покой багровое солнце медленно натягивало на себя одеяло горизонта, разбросав по белому снежному покрывалу алые локоны. Самые длинные пряди их запутались в частом гребне леса, да так и остались там, обратившись в бойких красногрудых снегирей. Эти яркие пичужки сопровождали нас ещё с первой лыжной прогулки. Уже на вторую я взял в привычку прихватывать с собой пакетик семечек и высыпать его на расстеленную под одной из берёз картонку. Была ещё мысль стянуть с щедрого стола кусочек сала, но я не помнил точно, снегири любят это лакомство, или желтопёрые синички. Поэтому остановился на магазинных семечках –  универсальном лакомстве для всех мелких птичек.
Догорал закат, догорал потихоньку и наш маленький костерок. Передышка окончена, пора двигать домой, если не хотим петлять по лесу в сгущающихся сумерках.
Сверху, с небес, донёсся ритмичный гул мотора. Самолёт, старенький «кукурузник», натужно раздвигает винтом густой влажный воздух, волоча крестообразное, поблёскивающее алым в лучах скатывающегося за горизонт солнца, металлическое тело куда-то на восток. И что забыл он в зимних небесах? Полей-то здесь в достатке, но сейчас вроде не сезон ещё…
Наверное, с борта самолёта мы, в своих ярких лыжных костюмах, выглядим не больше тех же снегирей. Две цветные точечки на белом снегу. Не заслуживающие нанесения даже на самую подробную штурманскую карту.
По сути и мы со Славкой – просто две крохотных точки в бескрайних просторах любого из двух миров. Что бы мы там о себе не возомнили. Да и сам наш Тихий – точечный круглешок на карте. Маленькое-маленькое стёклышко в огромной мозаике мироздания.
С другой стороны, скрытая в подземном бункере кнопка, способная запустить тысячи смертоносных ракет и уничтожить всё живое на планете – кнопка эта вообще не больше средних размеров монетки.
 
150. Заметки на полях доски. Серая клетка.

Ад, Инферно – это не обязательно огромные закопчённые котлы. В потёках не застывающей смолы, с чадящим из-под массивного дна жгучим пламенем. Над ними – теряющиеся во мраке своды бесконечных пещер, вечно резонирующие эхом от криков истязаемых грешников.
Это не обязательно навсегда замёрзшее озеро, в гладь мутного льда которого впечатаны человеческие фигурки. Хладное поле, усеянное наполовину усечёнными тисками замершей по воле безжалостного мороза воды людьми-колосьями, измученно качающимся на стылом ветру. На горизонте из того же льда возвышается, также вмурованное по пояс, чудовище с тремя пастями, собирающее свою кровавую жатву. Стоны мучеников оседают в морозном воздухе мохнатым инеем, устилая тусклую озёрную гладь. Брызги крови застывают на ней алой коркой.

Порождения это фантазии человеческой, либо реальные картины жестокой потусторонней реальности – не лишены они всё же некоей мрачной красоты, зловещего величия. Не зря веками вдохновляли они художников на монументальные полотна, предвестники фильмов ужасов века научно-технической революции.
Ад может выглядеть совсем иначе. Без готически вычурного грима зловещей красоты и чёрного плаща демонического обаяния.

Тусклый свет пасмурного дня натужно просачивается через стёкла двойных рам. Протискиваясь в пространство малогабаритной однокомнатной квартирки, свет этот минует засохшие в грязно-белой краске шпингалеты, облупленные сегменты оконных рам, с проглядывающей из-под всё той же грязно-белой краски тёмной иссохшей древесиной. Переваливает узенький подоконник с расплывшимся огарком свечи. Неохотно ложится на старенький круглый стол с выцветшей клеёнкой, покосившиеся тёмно-коричневые стулья с постоянно выползающими из боковых пазух ножками. Брезгливо отражается от заляпанных стёкол дешёвенького советского серванта с несмываемым пятном зелёнки на нижней полке. Влекомый неумолимыми законами физики, свет этот наконец снисходит до аккуратно выметенного, но такого убогого, узенького паласа, на котором суммарная площадь потёртостей превышает остатки тёмного, красно-бурого ворса уже раза в два.
Несмотря на отсутствие мусора и признаки недавней уборки, свет поспешно отряхивается, нервно сбрасывая капельки своих фотонов в неосвещённый крохотный коридор. Добравшиеся до этого мрачного уголка частицы достигают матового эмалированного бока большой жёлтой кастрюли, тонким слоем ложатся на её крышку. И тут же пугливо отлетают на отслаивающийся шов старых тонких обоев в крупную клетку.
Потому что через узенькую щель между крышкой и кастрюлей непрестанно сочатся частицы иные. Молекулы тяжёлого, тухлого запаха пропавшей еды. Запаха, заставляющего вспомнить о конечности бренного пути всего живущего. О последней станции его, чьи изъеденные тёмно-зелёным грибком, вросшие в землю стены венчает облупленная, источенная ржавчиной табличка. Подобная облупленным и проржавевшим заброшенным надгробиям на заросших колючим сорняком забытых могилах. На табличке той лишь одно слово настойчиво выползает наружу сквозь толстые слои вековой грязи. Гниение.

Медленное гниение. Его тяжёлый спёртый аромат облаком разлит по маленькой малогабаритной квартире, переплетаясь с запахом дешёвых лекарств и прочими густыми и обволакивающими ароматами жилищ, где доживают свои последние дни одинокие старики. Медленное неумолимое гниение ещё живой плоти, сползающей всё ниже к краю пропасти, в которую обрываются рано или поздно все пути живущего на земле. Длинные, как петляющий до горизонта извилистый степной шлях, или короткие, как тропка от крыльца до калитки, вытоптанная маленькими детскими сапожками в белоснежном пушистом снегу.
Но не только сладковатый лекарственный запах,  спутник неспешно обволакивающей свою законную добычу смерти, этой долготерпеливой извечной паучихи, расползается по квадратным метрам маленькой квартиры. В самых тёмных углах её, уцепившись за тускло-серые кружева паутины, вот уже долгое время скапливается хищное, алчное, почти никогда не выпускающее жертву из своих когтистых мохнатых лапок Безумие. Скапливается и ждёт, поблёскивая чёрными бусинками паучьих глазок. Серый паук безумия и сгустившаяся из чернильного мрака потусторонней тьмы паучиха смерти терпеливо караулят свою жертву. Одна – предвкушая податливую сладость умирающей плоти, другой – уже медленно смакуя, поглощая по капельке податливую жижу заживо умирающего мозга. И оба – сладострастно предчувствуя пир похотливого, торопливого переплетения их сущностей в кратком пароксизме взаимной страсти.
Пусть паук безумия тоже будет съеден ненасытной подругой. Вместе с холодеющей плотью и угасающим сознанием своей жертвы. Он готов на свои жертвы и знает запредельность цены желанного.
Ведь где-то, буквально через мгновение, ничтожное по меркам огромной вселенной  и практически ничтожное уже по стандартам семимиллиардной Земли будет так же угасать новая жертва. Под бдительным присмотром всё той же вожделеющей её и друг друга парочки. Потому он, верный спутник медленной, выжидающей смерти – бессмертен. Как и его неотступно пожирающий внутренности самого охотника и разум жертв неумолимый голод. Алчный голод безумия.
 
Ад, чёрной птицей свивший себе гнездо под крышей этой стандартной малогабаритной квартиры, будничен и сер. Лишён и капельки потустороннего мрачного шарма. Но от этого не менее ужасен для его несчастных обитателей.

Напуганный таящимися в углах пауками (которые совсем не пауки), свет поспешно возвращается на кухню, сжимаясь вокруг робких пятнышек от проглядывающих сквозь свинцовые осенние тучи лучей. Желтоватые пятна света полосой выстраиваются на тщательно выбеленной стене, привлечённые монотонными, успокаивающими звуками. Тик-так, тик-так.
Звуки эти издают старенькие часы в виде кота. Хвост-маятник нервно подёргивается, отмеряя ход времени. Зелёные глаза настороженно бегают туда-сюда. Следят за незваными гостями в тёмных паучьих углах. Маленький механический страж с циферблатом и шестерёнками. Прикованный к стене толстым коротким гвоздём с расплющенной шляпкой. Но - неусыпно бдит он свою службу на последнем рубеже, зорко следя круглешками нарисованных глаз за клубящимся в паутине мраком. И сжимаются поспешно мохнатые восьминогие твари, стараясь слиться с окружающей тьмой.
Но коты, как известно, прекрасно видят и сквозь мрак. Тик-так, тик-так, тик-так.      

Кто же обитатели этого ада, маленькой, типовой, серой квартирки, превратившейся в  подобие темницы?
Двое стариков. Два иссохших от времени дерева, навеки переплетённые корнями и ветвями. По воле судьбы и взаимного выбора. Свершившегося в такие давние и светлые времена, что и сама память о них уже истончилась подобием собственной робкой тени.

151. Вячеслав. Жизнь снимается с паузы.

Вчера отзвонился Руся. Вернулся, наконец-то, от родственников. Сказать, что я извёлся за эти дни в ожидании – это практически ничего не сказать.
Хотя, если честно, изводить себя было не так ужи и много времени. Лёня основательно загрузил меня, провинившегося, работой. Причём не только в редакции – я теперь ещё и помогал нашим телевизионщикам делать сюжеты. Дескать, раз у тебя к этому тяга проявилась во время праздников – дерзай! Глумится, в общем, надо мной дорогой босс, как хочет. Зараза эдакая.
Доплачивает, правда, за дополнительные обязанности, тут ничего плохого не скажу. Мне оно сейчас нелишнее совсем, на минимальной ставке-то.
Самое же интересное во всей этой ситуации то, что она меня нисколечко не гнетёт. Видимо после того, как мы с Руськой раздолбали эти полумёртвые «трахеи», действительно как будто цепи невидимые с тела осыпались.
Я выдавал новости на-гора, подкидывал темы для телерепортажей, правил тексты (после чего они отправлялись на ещё одну правку, уже к Леониду). И при всём при этом просто фонтанировал энергией!
Тут ещё, перед самым приездом Руслана, в наши края откуда-то с юга приволокло тёплый циклон.
Свежий снег пушистым ковром расстелился на улицах, площадях, между тёмных стволов деревьев городского парка. Чистый ещё снег, не изгаженный обёртками, пустыми бутылками, мусорными пакетами, пачками из-под сигарет. Не покрывшийся вдоль дороги свинцово-серым осадком автомобильных выхлопов – лишь вывернутый на обочины трудолюбивыми битюгами снегоочистителями, подобно первой борозде на поле. Чистый, как новый холст художника, как неисписанный лист в машинке писателя. Со слегка обозначенной разметкой неровных, осторожных набросков тропинок и цепочек следов. И в душе у меня словно что-то очистилось, было так приятно ходить по городу, среди всей этой нетронутой белизны. Дышать совсем уже нехолодным, весенним воздухом, оставив на вешалке ставшую ненужной зимнюю шапку.
Сегодня ещё и солнышко наконец-то выглянуло. Ещё пару дней назад серые низкие тучи, суровые и молчаливые солдаты облачного фронта, захватили весь небосвод над городом, пленив измождённое бледное зимнее солнце практически без сопротивления.
Ныне же, без остатка отбомбившись зарядами снежных хлопьев, они значительно потеряли в весе и плотности и теперь, лишённые своего боезапаса, торопливо покидают сейчас театр боевых действий, подгоняемые кавалерийскими наскоками южного ветра, уверенно оседлавшего воздушные потоки над городскими крышами.
И почему я трачу жизнь на сиюминутную суету журналистики? Может, пора уже попробовать себя в писательстве? Вон какие образы в голове рождаются, совсем неуместные для сухих строчек новостной заметки.

Снег и солнце преобразили серый и грязный Тихий до неузнаваемости. Город походил на выбравшегося из комы безнадёжного больного. Втягивал полной грудью пахнущий весной воздух, щурился от бликов солнца, играющих на приоткрытых оконных рамах, потихоньку стаскивал с себя снежную простынь, потея сырыми проталинами. 
Обо всём этом, кстати, мы тоже писали на своём сайте. Не в столь поэтичных сравнениях, конечно. Давненько уже не было столь раннего потепления в наших дальневосточных краях. Это в середине-то февраля, обычно вьюжного и метельного, когда колючие ветра заставляли кутаться почище, чем в знаменитые  крещенские морозы.
Синоптики только разводили руками – наползшие с юга воздушные массы напрочь отменили все средние графики температур за последние не то что годы – десятилетия, суля необычно ранний приход весны. Простой народ вовсю рассуждал о переменах климата, в том числе и в комментариях к нашим погодным заметкам.
Ну а я – просто летал. Хорошее настроение мне не могли испортить ни перегруз на работе, ни мысли о том, что нам ещё нужно как-то распутывать весь этот потусторонний клубок. Весеннее солнце окрыляло, наполняло энергией.
Пока Руся набирался сил и решал личные проблемы где-то под Благовещенском, вся наша история становилась всё более нереальной. Не верилось, что где-то, в преобразившемся после первых же признаков весны городке, вызревает мрачное зло, идёт какая-то там игра, в которой ситуация всё более запутана и угрожающа. Всё это казалось каким-то размытым и нечётким, как синие силуэты дальней гряды в густом сыром воздухе.
Зато я чувствовал себя каким-то переродившимся, полным сил. Способным свернуть эти самые синие горы.

152. Тень серой клетки. Примерно 473 миллиона  колебаний маятника тому назад

Заточённые в четырёх стенах два человека, если разобраться, были главной, и самой постыдной, тайной одного из самых влиятельных людей города Тихого. Если, конечно, у него ещё оставалось чувство стыда.
Не было тайной другое. Двое стариков, ставших пленниками в собственной квартире, не всегда были пленниками. Как не всегда были они и стариками.
Было, было время оное, когда деревья были прямыми и крепкими, листва – изумрудно-зелёной, а солнце смеялось с купола небес ослепительной золотой улыбкой.
Михаил Дмитриевич занимал тогда высокий, ответственный пост. Работу свою всегда называл не иначе, как службой и относился к ней соответственно – жертвуя порой драгоценное личное время до последней капли. Елизавета Васильевна, супруга его, довольствовалась тем, что служила мужу крепким тылом. Отдавая ему до последней капли не просто безликое время – саму себя. Ему – и детям. Двоим сыновьям, Володеньке и Валентину.
Трём мужчинам счастливой и дружной семьи Казаковых.

Валентин родился на три года позже. Маленьким и слабым. Родители хотели девочку, ждали девочку, подобрали имя для девочки. Но вновь родился мальчик. Почти на месяц раньше ожидаемого срока. Словно уже оттуда, из материнской утробы торопился в жизнь, торопился жить.
С детства болезненный и неугомонный одновременно. Легко простывавший в первые же осенние холода, но, стоило лишь немного подрасти, бесстрашно рвавшийся на улицу в самые трескучие морозы. Живой и подвижный, тонкокостный и изящный, подобный маленькому принцу. Нежно любимый мамой. Как же – младшенький, хрупкий, беззащитный. Это ощущение закрепилось с ней от самых стен роддомовской палаты, когда принесли его в первый раз – крохотного, с тонкой просвечивающей кожей, синими пульсирующими жилочками на висках и тёмными глазищами на пол-лица.
Передалось это ощущение и могучему, властному отцу. Суровый начальник на работе, дома, с Валенькой, он превращался в подобие сентиментального великана, нежно берущего в свои огромные ручищи хрупкую фарфоровую вазу, просвеченную лучами алого закатного солнца.

Старший, Володя, сызмальства больше походил на отца. Крепкий, кровь с молоком, как говорят про таких старики. И – весь какой-то правильный, с малых лет. Спокойно переносивший наказания за редкие шалости. Редкие не потому, что он почти всегда был примерным и послушным, но потому, что из каждой такой воспитательной беседы, сопровождаемой крепкими отцовскими подзатыльниками, в первую голову делал он одни и те же выводы. Достаётся не тому, кто совершает, а тому, кто попадается. Делал выводы и становился умнее с каждым таким случаем. Чтобы во второй раз на том же самом  - не попадаться.
Обстоятельный и усидчивый в учёбе. Потому что отец с младших классов сумел донести до сына важную мысль о том, что только настойчивый в достижении своих целей человек способен чего-то добиться в этой жизни. Упорный в других занятиях, будь то помощь отцу в гараже, тренировки в городском зале бокса или вечерние футбольные баталии на дворовой спортплощадке, а потом и за команду родной школы. Володя рано начал приносить домой играющие матовыми бликами плотные прямоугольники грамот – за спортивные достижения. Грамоты быстро сменились приятно увесистыми круглешками медалей и даже крутобокими, золочёными кубками. Одна беда. Отец, равно как и мать, всё равно больше любили младшенького. Не раз говорили Володе о том, что гордятся его успехами. Но, он чувствовал это своим маленьким сердцем, принимали это как должное. Как закономерные результаты своего достаточно строгого воспитания.
С младшим же носились, как будто он действительно был из хрупкого фарфора. Маленький, тощий как кузнечик. Ещё и имя какое-то нелепое, почти девчачье! Вова не помнил случая, чтобы отец приложился своей широкой ладонью к худенькой Валькиной шее. Как будто боялся, что она и впрямь отлетит после этого и покатится куда-то под диван лопоухим футбольным мячиком!
Не  прикладывался, хотя порой Валька заслуживал этого во стократ сильнее, чем его старший братец.
Хвалили Володю и за высокие оценки. Его упрямство и целеустремлённость не мытьём, так катаньем заставляли пасть бастионы на таких тяжело завоёвываемых территориях, как физика, химия, математика. Хвалили. Но – как-то скупо что ли. Дескать, ничего особенного, сынок, так и должно быть.
Валькиным же успехам радовались, кажется, в несколько раз сильнее! Когда он начал проявлять интерес к музыке, сразу же купили ему гитару. Настоящие бутсы с шипами, как мечтал, Володе подарили только к дню рождения, а Валентину – просто так, пошли и купили. Сразу же отвели в музыкальную школу, а когда он пару раз подстыл, возвращаясь с занятий ветреными зимними вечерами – заплатили соседу, преподавателю из этой самой музыкальной школы и Валентин занимался у того на дому.
Однажды Валька принёс от преподавателя подарок – тому нравились успехи мальчишки и он прозревал в Валентине будущий музыкальный талант. Маленькая медная змейка, свёрнутая калачиком, с приподнятой головой. Валька тогда сказал, что Артур Вениаминович – так звали преподавателя, ещё при этом непонятно пошутил. Дескать, чтобы подобно змею Моисея отводила от него яд змей двуногих, завистливых.
Она была намного меньше и тусклее его ярких спортивных кубков, эта медная игрушка. Но Володя ощутил тогда какую-то непонятную смесь злобы и тоски. Улучив момент, он тихонько выбросил вызывавшую столько негатива игрушку в форточку. Первый день Валька раз за разом перерывал царивший в его половине комнаты беспорядок. Искал. Переспрашивал по нескольку раз всех членов семьи, в том числе и старшего брата. Володя врал в ответ, не дрогнув ни единым лицевым мускулом. Олимпийские медали ему вряд ли светили, но умению сохранять олимпийское спокойствие беспощадный ринг и суровый тренер научили его на пять с плюсом. Потом Валька хныкал – смешно так, совсем как настоящая девчонка. Нытьё братца сливалось в один мотив с тиканьем маятника часов, которые родители повесили в их с братом комнате. Дурацких старых часов, в виде кота, с рыскающими влево-вправо в такт маятнику намалёванными зелёными глазками. Часы эти якобы привёз собой с запада ещё папин отец, их дедушка. Их громкое тиканье порой раздражало Владимира. Но сейчас в этой своеобразной мелодии из методичных тик-так и Валькиных хныков он неожиданно для себя обнаружил некую сладость, сродни торжеству.
Поэтому Володе было Вальку не жалко. Если только совсем чуть-чуть. Тогда он начинал злится одновременно на брата и на себя. На себя – за слабость, топча робкие ростки жалости в не загрубевшей ещё детской душе. На брата – за то, что тот хнычет из-за какой-то нелепой медной побрякушки, как будто и не пацан вовсе. А ещё его брат! Впрочем, в этом случае Володя тоже злился скорее на себя. Но он ещё был мал осознать это. Маленькая змейка цвета позеленевшей меди. Скользкая от холодной влаги на её мелких чешуйках. С мелкими, но смертельно острыми иголками зубов. Иголками пронзающими самую толстую кожу и впрыскивающими в кровь медленный, холодный яд. Разливающийся по венам с неспешностью обвивающего дерево плюща. Отравляющий разум, обволакивающий его медно-зелёной тягучей пеленой, сквозь которую многое в мире будет уже навсегда видеться таким же. Покрытым уныло-зелёным, тонким слоем тревожного ожидания удара, беды. Когда боишься расслабиться и просто быть счастливым, расслабиться и поверить. Потому что опыт тут же услужливо подскажет, что ничто хорошее никогда не бывает долгим и очень скоро сменится чем-то непременно плохим. Но это придёт позже. Вместе с этим самым опытом, таким же уныло-зелёным и влажно холодным.
Пока же опыт не лёг ещё слоем зелёной патины на тонкие стены юной души. Скользкая рептилия только начала осваиваться на новом месте. Вить гнездо своё, под тихий, вкрадчивый, шуршащий шепоток-шипение.
Имя этой плесенно-зелёной змее – зависть. И она уже проторила путь к такой уютной и податливой, не загрубевшей ещё детской душе старшего брата. Свой Путь Червя.
Большие чёрные змеи беды только подползали тогда к их уютному семейному очагу. Маленькая медная змейка упокоилась где-то в грудах мусора городской свалки и некому было уберечь четырёх близких друг другу людей от смертельно ядовитых укусов. Только маленький механический кот методично отсчитывал время до следующего поворота судьбы. Со своего места на стене он зорко следил через окно, высматривая подкрадывающиеся горести. Но был совершенно бессилен против врагов, нарождающихся и вызревающих внутри семьи.

153. Руслан. Сны и пепелища.

Созвонился со Славкой, обменялись новостями. Ждать у моря погоды было уже невыносимо. В общем, идём в рейд на свой страх и риск, в ближайшее же выходные.
В ночь с пятницы мне неожиданно приснился Василий. Такой же обгорелый, как в том, давнем сне. Вокруг, в тумане, возвышались закопчённые здания, как будто недавно здесь бушевал страшный пожар. Обвалившиеся вовнутрь, чёрные от сажи изломанные силуэты зданий были искажены до неузнаваемости. Если это и был Тихий, то я и под дулом пистолета не смог бы определить, какая именно его часть. Густой туман поднимался до середины бёдер, кажется, я даже во сне ощутил, что он пахнет сыростью и гарью.
Вася всё пытается что-то показать. Два пальца, средний и указательный. То ли знак победы, то ли две параллельных линии.
— Мы уже догадались, нам подсказали – радостно кричу ему – это всё-таки рельсы, да?!
Василий как-то даже радостно, по-моему, кивает, хотя эта эмоция у обугленного беспощадным пламенем человека смотрится совсем дико. Вася поднимает два обгорелых пальца на левой кисти, широко расставляет их на обеих руках.
И тут картинка стремительно исчезает! Нет, она непросто исчезает – стремительно соткавшаяся спиральная паутина непроницаемой стеной закрывает от меня жестикулирующего Васю-с-теплотрассы.
Поутру, позвонив Славику, я совершенно не удивился, узнав, что он видел тот же самый сон.

Люда пригласила на обед подругу, и совершенно не возражала, чтобы я съездил в гости к Славке.
— Мы это, в деревню выбраться хотели, протопить бы домик не мешало – бесстыже соврал я, предвидя возможные сложности. Кто его знает, что там могло произойти за это время в месте, где времени не существует?
— Вот теперь я абсолютно понимаю твою любовь к загородным домам – мягко улыбнулась в ответ супруга – И вообще, мне же в Загсе тебя не как товар выдали, не как робота с пультиком и инструкцией по применению. Ты ведь живой человек, со своими друзьями и интересами! – и нежно поцеловала меня в висок.
Я потрясённо смотрел в след величаво дефилировавшей на кухню Людмиле. Дорогая, ты ли это?!

День ощутимо прибавился, солнце лишь пару часов как перевалило зенит. В этот раз мы не стали дожидаться, пока стемнеет – даже странным казалось, что раньше мы забирались в школу непременно под покровом ночи. Не нужно оно пока никому, это старое полуразрушенное здание.
Школьные этажи встречали смесью грязи, нанесённого через дыры рыхлого снега и некстати попадающихся под ноги ледяных сталактитов – к полудню в городе начиналась самая настоящая капель, вот и наросли, з-з-заразы!
Не пришлось бы топорик использовать в роли ледоруба – если на крыше пристройки скользко, я так запросто прыгать не рискну, третий этаж всё-таки!
Лёд рыхлить всё-таки не пришлось, и это радовало. Резкое потепление выгнало на улицы не так уж и мало народу, привлекать их внимание к тихо ветшавшим за забором школьным руинам в наши планы как-то совсем не входило.

Разбег. Прыжок. Пещера. Парящие ступени. Катенька выбегает нам навстречу.
— Ребята, вы ведь давно уже не были здесь, да? Сколько?
А действительно, сколько? Больше месяца, между прочим. Но эти дни я бы ни за что не назвал безвременьем! Славка, судя по его рассказам – тоже. Так и распирает его от бьющей ключом энергии. Если в прошлый раз нас засосало тягостное бездействие, сродни мёртвому штилю посреди океана, то теперь это была передышка. Мы просто собирались с силами перед решающей схваткой.
— Я, как бы пробуждалась, или включалась, как вы сказали – сообщила нам девочка – что-то очень мощное, очень злое двигалось там – она указала вниз. – Что-то вызревает прямо под городом.
— А ведь по городу того и не скажешь – задумчиво произнёс я. – Там ранняя весна, представляешь, Катенька? Тает всё, солнце так и жарит. Извини… – я осёкся. Нашёл чем дразнить неупокоенную душу ребёнка, забывшего уже небось, как это самое солнце выглядит!
— Ничего – печально ответила Катенька.
Славка поскрёб над ухом, сдвинув набекрень свою ковбойскую шляпу:
— На вулкане порой тоже до последнего ничего не ощущалось. Вон как у тех древних римлян из Помпеи. Вы изучали тогда уже про Помпею? – спросил он девочку.
Катенька отрицательно помотала головой.
— Ну или как раз когда тает всё. Вроде бы тот же лёд на озере, тропки те же, а под ногами уже истончилось всё. На любом шаге можешь ухнуть в чёрную холодную воду – подобрал друг новое сравнение.
Катенька медленно кивнула:
— Да, именно так, дядя Слава. Словно весь город на тонком льду стоит, и в любой момент может рухнуть вниз.
— Ну вот мы и пойдём сейчас, сваи под этот самый тонкий слой подбивать. Топором, да… пистолетом строительным – и я подмигнул возмущённо уставившемуся на меня Славику.
— Тогда в добрый путь вам, ребята – попрощалась с нами Катенька.

— Может, записать на телефон закат красивый, просто день солнечный, да показать ей? – Поделился я с другом своими размышлениями, когда мы отошли немножко от школы – телефоны же тут вроде как работают.
— Не исключено, что она просто ничего не увидит. Ну как дикари Полинезии ничего не видят фотографиях, читал я про такое – задумчиво ответил Славка – бедный, бедный ребёнок.
— Всё-таки я уверен, нужна была нам пауза эта. Особенно мне с Людмилой – слегка повернул я течение разговора.
— Да я тоже так думаю – согласился Слава – правильно мы сделали. Душа вон тоже словно от ледяной корочки освободилась. Вроде и раньше жалко было её, Катеньку то есть, но сейчас просто до спинного мозга пробрало.
— Можно сказать, что мы с тобой сместили свои риски чуть-чуть вверх по шкале – пока не дойдём до зиккурата, отчего бы не порассуждать? Чисто теоретически, как говорится – подняли частоту наших собственных волн.
— Опасное это дело, кстати – усмехнулся Славик – сильно частоту внутреннюю вверх перетаскивать. Рассинхрон с этим миром начинается. Не от того ли всякие там Пушкины да Лермонтовы с Высоцкими так быстро этот мир покидали, что уже волной своей ему переставали соответствовать?
— Ну такие высоты нам с тобой, друг-ковбой, пока не грозят. – Отшутился я – по твоей логике тогда всякая сволочь напротив, вниз должна проваливаться, освобождать от себя землю бренную. А оно далеко не всегда происходит.
— Ну считай это ещё одним признаком общей хреновости мира человеческого – пожал плечами Славка – скорее даже не признаком, а доказательством, как в физике.
— Не принимается – возразил я – уж лучше наш мир типа горнила кузнечного считать, где из сырых заготовок что-то стоящее закаляется. Ну или в отвал уходит. Но чтобы закалка лучше была, надо и жар, и ударов побольше, и прочие трудности. Вот и сволочи всякие долго тут живут – они в роли инструментов для закалки хорошего используются.
— Интересное кино! – всплеснул руками друг – это что ж тогда получается, им в посмертии не сковородка в аду тогда полагаться должна, а награда? За то, что в нужном процессе поучаствовали.
— Может и награда – запросто согласился я – в виде своего горнила, где уже из них что-то годное выкуется. Только «горнило» то будет уже на несколько уровней ниже. Чтоб горнило пожарче, да инструменты помощней.
Славка ехидно толкнул меня в бок:
— Потом на те инструменты свой кузнечный горн подавай, ещё ниже и горячее, да? Это уже сказка про белого бычка получается, тебе не кажется?
Я задумался на миг.
— Не, не кажется. Из откровенного шлака уже ничего не делают. Видимо, на каком-то уровне уже не горнила, а сплошные отвалы начинаются. Хотя… Кто его знает, может Башня и бесконечна по этому принципу. Тут точный ответ только сам Творец ведает!
— Ну тогда у него и спросим, когда предстанем – серьёзно ответил Славик – и лучше сделаем это как можно позже.

Широкое пространство «Арбата» заливало туманное половодье. Территория рынка по левую руку была практически не видна, скрытая густой пеленой. Впереди высилась, смутно различимая, громада торгового центра. Что-то было в ней, неправильное, как показалось мне.
— Слава, давай-ка заберём немного влево – предложил я.
Друг послушно последовал за мной, молочный туман между нами и бурой стеной местной копии четырёхэтажной «Империи товаров» становился всё реже.
— Твою б.. бабушку-старушку! – выдохнул Слава.
Торговый центр выглядел точно так же, как здания в нашем сне – покрытый толстым слоем сажи. В пустых оконных проёмах изредка скалились закопчённые треугольники лопнувших от жара стёкол. Ощутимо потянуло гарью, в ноздрях до слёз защипало от резкого запаха сгоревшего пластика.
— Что это? Будущее? – осторожно предположил я, и закашлялся – в горле запершило от резкой «химической» вони.
— Вероятность… Надеюсь… - выдохнул Славка между приступами кашля – пошли скорей!
Мы рванули в сторону зиккурата. Дома, около которых происходила первая наша встреча с обгоревшим Василием, стали полными двойниками своих образов из сна – все они несли следы сильного пожара.

Пирамида, соответствовавшая дому правительства из реального мира, выглядела такой же, как и раньше. Высокая, многоярусная и неповреждённая. Инна в развевающейся длинной юбке и с шапкой тёмных кудрей за плечами буквально слетела к нам по ступеням. Может и действительно слетела – мы только-только подходили к зиккурату. Кристина осторожно спускалась по лестнице, придерживая рукоять серебряной рапиры, длинные ножны плыли параллельно земле.
— Инна, что здесь происходит? – на ходу бросил я, пренебрегая условностями. Да и нужно ли оно было, простое слово «здравствуй» тем, кто давно уже не здравствовал?
 — Червь на дороге снов! – выпалила девушка-шут.

154. Серая клетка. У порога. 157 миллионов колебаний маятника тому назад

Шли годы. Взрослели дети дружной семьи Казаковых.
Володька, а скорее уже серьёзный повзрослевший Владимир, не получивший по итогам школы медалей за учёбу, но выработавший в себе привычку брать поставленные цели не штурмом, так измором, поступил в резко ставший в ту пору модным экономический институт. Познавал теорию за партами аудиторий в соседнем краевом центре.
Институт за годы его учёбы превратили в академию, что добавило полновесности будущему диплому. Но одной теорией дела Владимира в столице края не ограничивались. Он продолжал заниматься спортом, выступал за сборную института на различных соревнованиях. Порой что-то выигрывал, но главными его трофеями становились нужные знакомства в спортивной среде. Так называемая группировка «спортсменов» была в те годы одной из самых влиятельных в городе и регионе. Регионе, и до того имевшем богатую историю всероссийской ссылки, потом каторги, затем – преддверия рукотворного ада Колымы, предбанника ставшего печально знаменитым на весь мир Гулага. В годы же первоначального, дикого, «постперестроечного» капитализма Дальний восток во многом зажил по законам Дикого запада.
Владимир тогда смог войти в узкий круг избранных. Втиснуть своё накачанное плечо в монолитный строй таких же крепких, коротко стриженных парней. Подтянул к себе кое-кого из числа друзей по институту – как крепких телом, так и могучих умом. Сразу негласно признанный за вожака в этой компании, считавшейся весьма «крутой» не только по меркам родного ВУЗа, он всегда находил нишу для собственных дел. Не наступая никому на хвост, не затрагивая ничьи интересы, либо своевременно делясь прибылью с солидными и авторитетными людьми, с многими из которых ранее успел познакомиться в полумраке дорогих ресторанов или за обильными столами предбанников элитных саун, отмечая спортивные успехи и просто скрепляя нужные знакомства.
Дела эти были на грани закона, но умение Владимира порхать по рингу, удерживая на безопасном расстоянии порой более сильного и мощного противника, волшебным образом проявилось и в его деловой сфере. Тонкая граница между риском и преступлением всегда оставалась где-то под ногами, не пересекаемая слишком глубоко и безвозвратно.
От материальной помощи родителей он отказался уже на третьем курсе. Сказал, что на практике удачно познакомился с крупным бизнесменом, понравился тому и теперь трудится там на полставки. Мама лишь поохала, волнуясь за его оценки (которые он вполне мог теперь и купить, но не делал этого, как никогда не стал бы подкупать рефери на ринге, где добывал все победы исключительно сам). Отец поверил сразу. Сказал лишь, мол наша порода. И больше ничего. Как и всегда, впрочем.
Когда российский бизнес стал обретать первые черты некой цивилизованности, Владимир как раз защитил диплом и вернулся в родной провинциальный Тихий. Громкая фамилия и связи отца позволили ему без лишних проволочек открыть собственное дело, вложив в него кое-какой накопленный за годы студенчества капитал.
Имя отца открывало двери многих кабинетов получше самого тугого конверта. Условия были просто тепличные. Не досаждали лишний раз проверяющие органы. Частенько в руки как по волшебству сваливались государственные заказы. В провинциальном городке дотационной области это был, пожалуй, самый  надёжный и стабильный источник дохода. Всеобщие бардак и сопряжённое с ним безденежье госструктур конца двадцатого века постепенно заканчивалось. Деньги на соответствующие статьи поступали стабильно, конкурсы проводились регулярно, как по часам.
Вторым источником пополнения денежных запасов стала нарастающая торговля с южным соседом. Могучий Китай, в отличие от России строивший капитализм под бдительным оком партии, производство только наращивал. По всем направлениям, от лёгкой и пищевой промышленности, до сверхсовременной электроники. На российские рынки выплеснулся просто цунами разнообразных и недорогих товаров. Под этим девятым валом окончательно захлебнулись остатки собственного производства, умудрившиеся худо-бедно пережить голодные девяностые.
Дальновидный Владимир с этими производствами деятельность свою не связывал изначально. Зато активно наращивал обороты выгодных взаимоотношений с китайскими коллегами. Таможня практически всегда зажигала для его караванов зелёный свет. Папино имя не было пустым звуком и в её казённых стенах. Особенность маленьких городков –успешный и беспроблемный бизнес здесь дозволено строить только узкой касте «своих». А Владимир был самым что ни на есть своим. Самым своим из своих, как говорится.

Смертоносное жало беды уязвило неожиданно, хотя для кого-то и ожидаемо. Валька, застрявший в бесшабашной юности, вечно пропадавший в каких-то компаниях, по дачам и ресторанам, совершил преступление. Владимир ждал чего-то подобного от избалованного братца, обласканного сначала родительским вниманием, потом вниманием женщин и угодливо заглядывающих ему в рот (и кошелёк!) дружков. Беззаботного братишки, «отмазанного» отцом от армии, получавшего нужные зачёты и оценки в местном ВУЗе, практически не посещая его аудиторий и продолжавшего жадно любить жизнь в своё удовольствие.
Всё было банально до безобразия. Пьяная драка у ресторана. Неумелый, но оказавшийся смертельным, удар выкидным ножом. И нанёс его именно подвыпивший Валентин. Можно было поработать с многочисленными свидетелями. Можно было найти крайнего. Кто-то, может быть, даже вызвался бы сам пойти «паровозом» за щедрый куш и обещание получить на суде «меньше нижнего предела». Сложнее было договориться с так некстати наехавшей тогда в местное УВД московской комиссией. На носу у власти были очередные выборы, шла громкая кампания по борьбе с коррупцией и прочими злоупотреблениями. В маленьком городке через сутки каждая собака, что называется, знала, что произошло у ресторана и КТО преступник. Раздражать электорат, простите, народ перед выборами? Увольте!
Пресловутые «меньше нижнего предела» Валентин тогда, правда, получил. Но это было слабым утешением для родителей. И тут чёрная кобра беды нанесла удар самому Владимиру, ранее поглядывавшему на ситуацию вежливым зрителем. Поглядывавшему с каким-то мрачным, неожиданным, даже от себя самого тщательно скрываемым удовлетворением.
Сломался и окончательно выпал из жизни их такой влиятельный и железобетонно несгибаемый отец. Михаил Дмитриевич сам досрочно ушёл на пенсию. Пусть история с сыном, несмотря на все кампании, не означала для него обязательного конца блестящей карьеры – он подвёл черту сам. Всегда отмерявший свою жизнь по самым строгим, жёстким меркам, он обвинил во всём случившемся именно себя. Как отца и как человека. Безо всякого права на обжалование этого «приговора».
Ему физически невыносимо было вновь ходить по коридорам правительства, спиной чувствуя пробегающие между людьми шепотки. Пусть даже чаще сочувственные. Не хотел он принимать милостью коллег высокий пост в какой-либо другой структуре. Не желал стать «свадебным генералом» в какой-нибудь структуре коммерческой. Для него в любом это была бы подачка, а Михаил Дмитриевич никогда не считал себя убогим и жалким, долженствующим эти самые подачки принимать.
 Почернела от горя верная Лизонька. Сразу как будто постарела десятка на два лет. Начала носить скромные платки, словно покрывая голову от позора. Ранее с подчёркнутой тщательностью следившая за собой, периодически посещавшая кабинеты массажистов, дорогих парикмахеров и косметологов, ныне она регулярно посещала только один кабинет – казённый зальчик ожидания в комнате свиданий. Сначала в следственном изоляторе, в соседнем краевом центре, потом в небольшом посёлке, в каком-то часе езды от Тихого.
Горькая ирония судьбы – старший сын уехал когда-то в столицу региона сам. Учиться, ковать свои будущие славу и успех. Младшего и любимого туда привезли. Чтобы заковать в наручники заключённого и заклеймить позором. Осуждение, тюремный срок – всё это, несмотря на исказившиеся реалии нового, лихого времени воспринималось Елизаветой Васильевной только как позор и никак иначе. Она безропотно терпела очереди в комнату свиданий, малоприятные процедуры досмотра, считая себя приговорённой ко всему этому, как плохую мать, допустившую, чтобы её сыночек, её кровиночка, докатился до такого.
Равно как и Михаил Дмитриевич. Замкнувшийся в четырёх стенах квартиры, прерывая добровольное заточение лишь на редкие прогулки в магазин, он словно отбывал срок вместе со своим непутёвым сыном.

Владимиру было тогда от чего придти в ярость. Снова самым главным и любимым для них оказался неблагодарный Валька. Проклятый, избалованный младшенький отравил жизнь брату даже из-за тройной тюремной ограды! Всерьёз и окончательно отошедший от дел влиятельный отец – словно закрытый и поставленный в дальний угол обветшавший зонтик. Ещё вчера такой надёжный и хранивший от всех видов осадков!
Бесспорно, Владимир имел светлую голову на плечах и руки, растущие от этих самых плеч, а не из какого другого места. Он уже успел сделать себе имя, наладить дело. Но одно дело работать в режиме наибольшего благоприятствования, и совсем другое – стать в общий серый строй. Пусть даже знавшие папу и клялись в сочувствии к семье и прежней к нему, Владимиру, расположенности.
На деле всё решительно изменилось. Незаметно, как порой лето переходит в осень. Вроде ещё стояли тёплые дни, также светило солнце, и вдруг что-то неуловимо поменялось в самом воздухе. Первое похолодание, первый пасмурный и слякотный день. Буквально завтра снова может установиться ясная погода. Солнце вроде бы так же будет светить с небес, и совсем незаметно уменьшатся дни. Но ты будешь определённо знать, чувствовать, что это уже другие дни – осенние.
Владимир крутился как мог. От отчаяния брался за самые трудные и малопривлекательные проекты и выжимал из них максимум. Лично мотался через границу и даже нанял репетитора по китайскому языку, чтобы уметь общаться с зарубежными партнёрами там, в Поднебесной. Без посредников и прочих «лишних ушей». Тогда же ему пришла в голову идея той самой собачьей «фермы» на крыше филармонии. Фермы, сделавшей для важного в его бизнесе взаимопонимания поболее самых искусных переводчиков, но в итоге практически его похоронившей. Вместе с репутацией.
Но до этого неприятного эпизода было ещё почти четыре года. Более ста двадцати шести миллионов колебаний маятника старенького механического кота...

155. Вячеслав. Куда идём?

— Червь? – потрясённо выдохнули мы. Да уж, так скоро и думать в унисон научимся.
Руся коротко пересказал дамам наш сон с доской. Слово за слово, и он не заметил, как поведал им историю своей двухнедельной поездки к родственникам. Спохватился, и виновато посмотрел на слушательниц.
— Это было глупо и эгоистично, да? – пробормотал Руся – Пока мы на лыжах раскатывали, тут творилось непонятно что…
— Это было верно и разумно – мягко возразила ему Инна – ты, вы – всё сделали правильно. Молодец, что послушал моего совета. Не удивлюсь, если что-то подобное «трахеям» у Славиного подъезда, у твоего дома само издохло и рассыпалось!
— Может и рассыпалось – согласился облегчённо переведший дух Руслан – стоило бы проверить. Но мы сейчас туда не пойдём.
— А куда же мы тогда пойдём? – поинтересовался я.
— Ну помнишь, я тебе говорил, ну как мы с Людой о самом громком преступлении вспоминали? Пойдём туда, куда нас не пустили в прошлый раз. И вообще – Руся лукаво улыбнулся – в деревню я уехал как бы из эгоистичных соображений, личные проблемы решать. А сейчас наоборот,  пойду не к дому, а в самое логово врага. Менять надо тактику, удивлять противника неожиданными ходами – и подмигнул мне.
— Инна, ты видела червя на дороге снов? Что это? Какой он? – поспешил я спросить хозяйку зиккурата, пока деятельный Руся не увлёк нас в сторону «железки».
— Я даже не пошла туда – Инна поёжилась, как от холода – жуткий и страшный червь пришёл, словно выполз откуда-то из нижних миров! Огромный. Он скрывается во мраке, но мощь его ощутима и на расстоянии. Они были здесь, вдвоём. Там – и девушка указала в сторону областной больницы.
Что-то слишком часто наши стёжки-дорожки закручиваются вокруг этого места! Или этот самый червь окопался в проекции морга, откуда в своё время выползали адские псы?
— Это всё, что ты узнала о нём? Был хотя бы намёк, кто он? – поинтересовался Руслан.
— Я поняла только, что это слуга кого-то более могучего. Червь и пришёл-то, собственно, следуя на его зов.
— Ты сказала «вдвоём». Второе было чем-то вроде огромной паучихи? – уточнил Руся.
— Да, именно – подала голос молчавшая прежде Кристина – это была та страшная тварь из парка.
Руся повернулся ко мне
— Ясно, наш Серый Владыка где-то откопал себе ещё одного слугу. Тем более надо поскорее с ним покончить. Ну а там, глядишь, и прихвостни расползутся по щелям.
В этом была своя логика.
— Только больницу, на всякий случай, обойдём по широкой дуге. Вернёмся чуток, и через Сквер Победы. Там деревьев много – предложил я – Кристина, ты с нами?
— Ну конечно же! – Немедленно отозвалась та.

156. Руслан. Битва на воображениях.

Сквер победы мы миновали без приключений. Потусторонние деревья, выступающие из туманной пелены, покачивались от неощутимого для нас ветерка, словно бы шептались о чём-то своём, или приветствовали нас, гостей из мира живых.
Потом уже ко мне пришла запоздалая мысль о том, что, возможно, бессловесные дерева изо всех сил пытались нас о чём-то предупредить…

Прокладывать пути в мире Нави под сенью могучих деревьев, похоже, стало входить у нас в привычку. Полоса между улицей Калинина и железнодорожными путями основательно заросла ветвистыми тополями, по ней можно было дойти до самого западного переезда, за которым и начиналась неблагополучная городская окраина. Калашёво-Алкашёво. Корни давнего и громкого преступления «выросли» именно оттуда. Если вспомнить тот разговор на берегу осеннего залива, с живым ещё Василием, именно там нам тогда и стоит поискать источник, откуда ныне наползает сгущающаяся тьма.
Впрочем, это всё мы уже досконально обсудили со Славиком.

Без того сумрачный день под серым небом Нави стал ещё темнее, когда мы вступили под сень раскидистых тополей. Даже туман, кажется, не пытался пробраться между их густых веток, послушно прижимаясь к земле.
Мы словно шли по слабо освещённому колонному залу, следуя прихотливым изгибам обнаружившейся здесь тропы, убегавшей куда-то в туманный полумрак. Вся эта мрачная величавость была торжественна и жутковата одновременно.
Вот деревья снова зашуршали-зашептали, словно призрачный ветер проводил незримой дланью по их зелёным макушкам. Шорох нарастал, становясь всё более похожим на зловещее шипение. Тьма впереди, там, куда проникал ещё человеческий взгляд, стала особенно непроглядной, чёрной и густой. Вот она словно бы выпростала узкие и тонкие ростки…
О, нет! Это не ростки – это методично перебирающие по тропе паучьи лапы! Тварь самолично явилась по наши души.

Та, что была в нашем мире лишь дряхлеющей старухой, величаво выплыла из тумана. Адский кентавр с паучьим бурдюком под человеческим торсом, сумасшедшая и опасная Тварь – вот кем была она в ЭТОЙ реальности.
Тополя, тополя, что ж вы редкие, мля? Массивное тело паучихи без проблем пробиралось между широкими стволами. До нас ей оставалось от силы метров сто.
— Долбанные озеленители прошлых лет! – С чувством прошептал рядом Славка – вот нет бы им тут ёлок низких натыкать, яблонь густых! Так нет же, не растёт ничего, кроме тополей. Ни ёлок тебе, ни яблонь. Что делать будем, Муромец?
— Мечтать! – громко ответил я. Ай спасибо тебе, дружище, навёл на мысль верную! Ведь возле кладбища городского, насколько помню, тоже ни одной яблони не наблюдается. Не на такой ли случай мне тогда «последний покойник» Леонид урок воображения преподал?
Славка непонимающе уставился на меня, ожидая ответа. Кристина давно уже выдернула из ножен рапиру и замерла, выставив покачивающееся остриё в сторону подползающей паучихи.
— Кладбище. Тёзка шефа твоего, покойник последний. Когда я ему яблоки у тропы «нарисовал» – Славкино лицо явственно просветлело – В лесу сосновом был ведь? Вот и представляй его. Да помощнее стволы, да погуще!
— Кристина – на всякий случай обратился я к девушке – и ты тоже. Представляй. Сосны, то есть, частые.
Надо бы и самому, кстати, побыстрее сосредоточиться. Срочно вспоминаю прекрасный лес корабельных сосен, в котором бродил на западе, когда в отпуске, вместе с Людой ездили в гости к родственникам.

…Я вышел тогда через дачный сектор к границе урочища, и обомлел, потрясённый открывшейся мне красотой.
Строй высоченных корабельных сосен. Плотный, со стороны тропинки – настоящая стена. Деревья, как колонны в храме. Лес сам по себе – словно храм, заложенный эры, тысячи тысячелетий назад матерью-природой. Храм без алтарей и даже без богов. Потому что тогда, миллионы лет назад, когда взметнули верхушки в небо первые сосны, человечество не успело ещё изобрести себе ни одного из них. Да что там, тогда  самого человечества ещё и в помине не было на лике земном.
Я робко переступил порог этого нерукотворного храма, входя в его прохладный, зелёный сумрак. Под ногами пружинит жёлто-бурый ковёр из опавших иголок, тихо хрустят сухие шишки, попадая под толстые подошвы кроссовок, потрескивают мелкие серые веточки. В этом храме не курят душных благовоний – здесь осторожно щекочет твои ноздри и буквально в следующий же миг врывается через них, заполняя тебя без остатка, неповторимый, непередаваемый запах соснового леса. Запах влажной после дождя коры, подсушенных выглянувшим солнцем зелёных крон вверху, янтарной смолы, прячущихся где-то в подлеске грибов, прелой сырости под слоем опавших иголок.
Разлохматившиеся лоскуточки сосновой коры перешёптываются на летнем ветру, ткут фразы языком тихого шелеста, пересказывая друг другу вековечные тайны древнего леса. Сухие ветки внизу стволов раскачиваются на ветру, как тонкие нервные пальцы, торопящиеся записать, напечатать эту древнюю, как мир, азбуку Жизни, сохранить её для грядущих поколений. И только серые капли чешуйчатых шишек с глухим стуком ложатся порой на тропу, как поставленные в конце фраз жирные, круглые точки.
Тонкие пальцы веток взлетают и опадают под порывами ветра, как жестикулирующие нервные сухие ладони. Покачиваются, указывая кривыми пальцами то в одну, то в другую сторону.
Не пытайся выведать у них верное направление. Что есть лево и право, верх и низ, север и юг для матери-природы, разменявшей уже не один миллион лет? Пережившей даже смену полюсов планеты, а то и не одну. Какая ей разница, куда ты идёшь, маленький человечек, в этот конкретный и краткий миг своей маленькой человеческой жизни?

Так, и только так надо было сейчас представлять-вспоминать этот лес, до мельчайших деталей. Это в самом что ни на есть прямом смысле был вопрос жизни и смерти.
Я буквально впал в транс, медленно втянул воздух, пахнущий летним сосновым лесом, открыл глаза. Частый строй чешуйчатых стволов теснился вдоль узкой тропинки. Абсолютно, непроходимо узкой для раздувшегося бурдюка огромной паучихи! За спиной восхищённо ахнула Кристина.
Восхищённо ли?! Настырная Тварь не оставляла попыток добраться до нас. Она упрямо пыталась протиснуться между шершавых стволов сосен, злобно шипя.
Вот та, кто был в нашем мире Саповой, вскинулась, вперив в меня горящий, безумный взгляд. Дёрнулась, наклонила голову прислушиваясь к чему-то. Захихикала:
— Соседушка, хи-хи-хи! Какой ты прям мечтатель, майор! Но это не поможет вам. Я, хи-хи-хи, тоже могу помечать. А ещё – повспоминать, даже стихами, хи-хи-хи!
Тварь протиснула массивную руку вперёд, не обращая внимания на оставляемые стволом кровавые царапины, ткнула в мою сторону толстым пальцем с длинным острым ногтем и начала декламировать, шипя и повторяя раз за разом:

Горят котяточек киш-ш-шки,
Едят котяточки снеж-ш-шки!

Тут и я злобно зашипел, как от нестерпимой боли, стиснул судорожно топорище Бердыша. За спиной что-то предостерегающе рявкнул Славка.
Сосны задрожали слегка, подобно воздуху над раскалённой печью, потеряли чёткость силуэтов. Тварь задёргалась, просачиваясь на это уровень реальности, сотворённый из наших воспоминаний, потащила прямо сквозь стволы своё раздутое тело, медленно набухая, нависая над тропой, как зловещий чёрный синяк на теле мироздания.
Славка щёлкнул затвором Шотгана. Подожди, друг мой. Я не поддамся на провокации сумасшедшей паучихи! Я спокоен. Я – скала посреди этого соснового леса, и все волны ненависти её разобьются об эту твердыню, рассыпавшись невесомыми брызгами.
Какие там мысли приходили мне в голову у камина? Есть, есть за что пожалеть даже эту сволочную старуху. Попавший в больницу внук, тихо ненавидящая её невестка, ушедшая из дома младшая дочь, пьяница-муж, искорёженный инсультом…
Несчастная, истерзанная наваливающимися бедами старая женщина. Мало кто не озлобился бы и не сошёл с ума в её положении...
Тварь вдруг перестала хихикать, ещё через миг оглушительно заверещала, завопила злобно:
— Не смей, прекрати это! Это не я. НЕ СМЕЙ ЭТО ДЕЛАТЬ!!!
Я медленно открыл глаза, постепенно выдохнул. Я спокоен, как скала, которой тысячи тысяч лет. У мне нет к тебе ненависти, нет презрения к тебе, нет ничего к тебе, старое и измученное жизнью существо. Ничего, кроме жалости…
Вновь обретшие вещественность сосны зажали огромную паучиху-кентавра, заточив её в высокую клетку из вознёсшихся к небу прямых и крепких стволов. Тварь яростно билась в этой ловушке, громко визжа, оставляя куски шкуры на шершавых стволах и истекая бледно-зелёной сукровицей.
— Я бы не сказал, что это непременно удержит её – прошептал мне Славик.
 — Она сейчас слаба, слаба как никогда – спокойно ответил я – добить бы её, по-хорошему. Вот только это вразрез всему моему теперешнему настрою, создавшему и это в том числе – я широким жестом обвёл возвышающиеся вокруг нас корабельные сосны.
— Пат что ли, получается? – задумчиво ответил Славка – Вроде как и я к этому лесу причастен, ты в одного-то жар весь не греби! Да и Кристина, я думаю.
— Может, моя рапира могла бы… уничтожить её – подала голос Кристина – но я не пойду туда. Я всё равно боюсь.
Тварь тем временем, кажется, медленно но верно продиралась из древесной клетки, хлюпая изрядно сдувшимся изодранным бурдюком. Может, она и рухнет вот-вот от потери крови, но сперва очень даже может устроить нам кровопролитное сражение, прихватив с собой кого-нибудь ещё.
— Ну что, ковбой, есть у тебя какой-нибудь хитрый план? – Поинтересовался я у друга. В этот миг Славкин сотовый выдал длинный переливчатый аккорд электрогитары.
Слава поспешно выудил телефон из кармана плаща, всмотрелся в экран.
— Хитрый… – эхом моим словам пробормотал он.

157. Катенька. Классики.
 
Катенька замерла под деревом, тихая и безнадёжно печальная. Ставшие ей друзьями гости из мира живых опять ушли, умчались по своим делам. Унесли с собой саму память о жизни, о многоцветном и ярком мире, недоступном теперь для неё НАВСЕГДА.
Тускнеют краски, расплываются образы вокруг. Остаётся только холод и беспросветная тоска. Катенька словно застыла посреди огромного ледяного озера этой тоски. Где-то на краю восприятия она чувствует слабый огонёк живого тепла. Два таких огонька – это её родители, мама и папа, снова вспоминают о ней. Но их добрая память – как два маленьких тёплых родника на дне огромного застывшего озера.
Кто она? Неупокоенная душа, застрявшая между мирами, как риска приёмника между волн, где только помехи и невнятные отголоски? Да. Бесплотный призрак для мира живущих, которому судьба теперь – обречённо скитаться во мраке междумирья, истаивая злобой и смертной тоской? Нет. Просто испуганный ребёнок, заблудившийся на перекрёстках мироздания. Давно мёртвый в мире живых, и смертельно уставший здесь, от тоски и одиночества. 
И тут Катенька осознаёт, что она здесь не одна.

Мальчишка, примерно ровесник её. Осторожно выглядывает из-за угла дома. Тёмный силуэт головы смешно оттопыривается круглым ухом-локатором на фоне пепельных прядей тумана. Но откуда он здесь? Ещё один неупокоенный ребёнок, такой же, как она?
— Не бойся меня, я – Катенька – обращается она к выглядывающей из-за угла голове.
— А я и не боюсь – хмуро отвечает голова и совсем по-мальчишески шмыгает носом.
Обладатель круглых оттопыренных ушей осторожно выходит из-за дома, подходит поближе. Мальчишка как мальчишка. Светловолосый, синеглазый, в простеньких джинсах и застиранном свитерке. Мальчик, в свою очередь, бесцеремонно рассматривает Катеньку:
— Так и есть, девчонка – непонятно к кому обращаясь сообщает он.
— Я – Катенька – повторяет Катенька – а как тебя зовут?
— Я этот, Борька – отвечает мальчишка, и снова смешно шмыгает носом – мы теперь с тобой мёртвые, да? Как зомби?
Такое ощущение, что он не больно-то и расстроен этим печальным фактом.
— Тогда скорее, как призраки – грустно поправляет Катенька.
— Круто – резюмирует её собеседник – я так и понял. Там щас это, гроб мой выносили. Там тело моё лежит, в костюмчике такой весь. Бабка за сердце держится, тётки ревут, соседки. А я, ну настоящий, с беседки, с крыши, смотрю на это, а они меня вообще не видят.
— Какой ты глупый! – не выдерживает Катенька. Такое ощущение, что у этого Борьки сейчас просто рот до ушей растянется в улыбке! – Им же так плохо, что ты… ушёл. Навсегда. Маме твоей, папе.
— Папу своего я вообще не знаю – скривившись, ответил Борька – а мама сейчас сидит. Уже, по ходу. Пьяница она конкретная. Орала на меня всегда, била. Ну и прибила, по пьяни – с лестницы столкнула, а я типа это, шею сломал.
Катенька пристыжено умолкает, потрясённая. Как это, наверное, жутко – когда у тебя совсем нет папы, а мама злая и пьяница. Да ещё и убила тебя, собственными же руками!
— Бедный мальчик – тихо произносит она, искренне жалея лопоухого Борьку.
— Фигня! – Отмахивается тот – я зато теперь ваще, призрак. Я им теперь устрою. У-у-у! – и делает страшную рожу.
— Бедный глупый мальчишка – покачала головой Катенька – кому ты устроишь? Они ведь тебя любят, там. Ты ведь сам сказал, плакали. Я вот только и осталась здесь потому…
— Фигня! – бесцеремонно перебил её Борька – любят, как же! Все на меня орали всегда. Борька такой, Борька сякой. Вот ещё и шею мне сломали – и потёр загривок.
Катенька пытается что-то возразить, но Борька явно не намерен выслушивать весь этот сентиментальный девчачий лепет.
— Чё-то скучно тут, стоять под деревом. Пошли лучше во двор, там классики есть, самые взаправдашние – предлагает он.
Катенька удивлённо вскидывает брови. Она никогда не была за домом, словно привязанная к месту своей гибели невидимой верёвочкой. Здесь только серый асфальт, блеклые стены. Пятачок школьного двора, всегда изрисованный цветными мелками, в этом мире пуст и уныло сер.
— Классики? – Недоверчиво переспрашивает она.
— А я чё говорю? Самые взаправдашние.
— Но разве мальчишки играют в классики? – спохватилась Катенька. У них в школе ведь это считалось самой что ни на есть «девчачьей» игрой, как какие-нибудь «резиночки».
— А чё, у вас не играли что ли? – отвечает вопросом на вопрос Борька и Катенька растерянно молчит. Действительно, кто его знает, что могло измениться за эти два года? Может, сейчас мальчишки очень даже играют в классики!
— А где биток возьмём? – наконец спрашивает она.
— Да хоть камушек какой – беззаботно отмахивается Борька, нагибается, шарит в тумане и действительно поднимает с земли небольшой округлый голыш.

Видимо, мальчишки действительно научились за это время играть в классики. Да ещё как! Борька не обманул, во дворе, за домом, прямо на асфальтовой дорожке красовались расчерченные краской квадраты. В красном полукруге, на вершине сетки, издалека была различима крупная надпись «СОЛНЦЕ», под ней имелся даже жёлтый кругляшок с частыми короткими лучами.
Мальчишка бросил камушек на квадратик с цифрой один и ловко заскакал на одной ножке, перемещая биток по серым квадратикам.
— Десять! – торжествующе сообщил Борька – А ты умеешь так быстро?
Катенька только возмущённо фыркнула. Да она ещё с садика часами пропадала во дворе, гоняя по клеткам жестяную баночку от обувного крема. Чтоб какой-то там мальчишка её превзошёл?!
Маленький камушек послушно заскользил через линии разметки. Один. Два. Три. Четыре.
— Пять! – победно выдохнула Катенька и осеклась, потому что вредный камушек-биток не остановился на границе серого квадратика с пятёркой, а перекатился в зону «штрафного» полукруга, замерев прямо посередине нарисованного солнца.
— На колу мочало, начинай сначала! – торжествующе завопил Борька и победно показал ей язык. Вот же противный мальчишка!
Катенька поспешно шагнула на полукруглый сектор, за битком. Просто она два года уже не играла в классики, сейчас она покажет этому хвастливому Борьке, сотрёт противную ухмылку с его ушастой физиономии!
Яркое пламя взметнулось по границе штрафного сектора, высокое, почти по грудь, отрезая её от окружающего мира.

Летом прошлого года, в один из долгих июньских вечеров, две девчонки с этого двора, выпросив у делавших ремонт родителей кисть и немного краски, увлечённо рисовали на асфальте линии и цифры. Это вам будут не какие-то там мелки, живущие до первого серьёзного ливня! Расщедрившиеся родители даже налили в пластиковые стаканчики немного красной и жёлтой краски, а значит можно будет нарисовать яркое солнце и подписать его толстыми красными буквами! Таких «улётных» классиков точно нет ни в одном дворе города!
Девочки увлечённо расчерчивали асфальт на серые квадратики, осторожно обмакивая кисточку в стеклянную банку. Солнце медленно подбиралось к невидимой со двора линии горизонта, их обеих уже не раз звали ужинать, вот-вот сами рассерженные родители спустятся во двор, и потащат за руку, ругая за неожиданно явленное непослушание. Но девочки рисовали и рисовали, словно одержимые. Как будто кто-то действительно завладел их разумом, заставляя без устали расчерчивать асфальт старой малярной кистью…

— Кто на солнце стоит, тот до пепла сгорит! – совсем уже не мальчишеским, взрослым и страшным голосом сообщил ей тот, кто только что был Борькой.
Теперь на месте мальчишки стоял высокий силуэт в длинном плаще и тусклых серых доспехах. Лицо его скрывал жуткий шлем-маска с рогами.
— Кто ты? – потрясённо прошептала Катенька.
— Я тот, кого твои дружки назвали Серым Владыкой – спокойно ответил незнакомец. Катенька только потрясённо охнула, прикрыв рот ладошкой – Кстати, мне понравилось это имя. Ты слишком долго путалась под ногами, маленькая девочка. Пришла пора закрыть эти ворота.
Земля под ногами задрожала и прямо из сетки классиков, разметав в стороны обломки асфальта, вырвалась ужасная огромная змея. Ой, нет, это же червяк, но какой же он большой!
Червь вытянулся до уровня второго этажа, потом выгнулся исполинским вопросительным знаком, нависнув над окружённой пламенем Катенькой своей кошмарной головой-грушей.
— Висит груша, хочет тебя скушать! – продолжал развлекаться стихосложением тот, кто был Борькой.
— Только скушать – проскрежетала ужасная голова, – Маленькая – разочарованно сообщила она.
Катенька присела, выставив руку в жалкой попытке защититься от нависающего над ней монстра.
— Ну или можешь отойти, и сгореть. На солнце – теперь уже прозой предложил ей Серый владыка.

Катенька съёжилась испуганным зверьком. Кто сказал, что не страшно умирать тем, кто и так уже умер? Вдруг ТАМ, дальше, вообще ничего нет. Даже двух крохотных огоньков где-то на краю восприятия, заменявших ей солнце.
ЕСТЬ! Раз есть те тёмные, страшные бездны, откуда выползли эти двое, значит обязано быть и что-то там, вверху. Там, где в мире живых ярко светит дающее жизнь Солнце. Иначе и сама жизнь не будет иметь никакого смысла.
Катенька бесстрашно задрала голову вверх.
— Ты врёшь, Серый! – Звонко выкрикнула она – Это ненастоящее солнце. Настоящее – там, на самом верху!
И девочка протянула ладони к небу, словно языческая жрица, приветствующая дневное светило.
Яркая вспышка заставила отшатнуться Серого владыку, болезненно взреветь разевавшего уже жуткую пасть Червя. Девочка просто исчезла, оставив хищные языки пламени растерянно дёргаться вокруг опустевшего полукружья.
До оставшихся долетел лишь её слабеющий шёпот: 
 — Простите меня, папа и мама, простите, ребята…

Где-то в городе Тихом, в маленькой уютной квартире вздрогнула молодая женщина, стоявшая на пороге опустевшей детской комнаты. За эти два года они с мужем не сдвинули с места даже забытую на столе тетрадку, лишь осторожно протирая повсюду неистребимую пыль. Детская выглядела так, словно обитавшая в ней девочка выбежала куда-то, может быть во двор, к подругам, и вот-вот вернётся, чтобы сесть за уроки.
Из зала поспешно подбежал муж. Спросил заботливо:
— Дорогая, тебе нехорошо?
— Нет, солнышко моё, всё в порядке. Просто я вдруг почувствовала… что нам надо завести маленького. Пусть он потом будет жить здесь, пусть переделает всё по-своему. Так надо, хороший мой. Я уверена, Катенька хочет от нас именно этого…
Женщина уткнулась ему в плечо и расплакалась. Муж осторожно обнимал её за плечи, гладил по спине. Обе его руки были заняты, и он не мог пока, даже украдкой, смахнуть скупые слёзы со своего лица.

158. Вячеслав. Белый рыцарь.

Откуда, скажите на милость, в моей голове может оказаться какой-то там план?! Хоть хитрый, хоть самый простой. Если эту гадину даже сосны вековые, похоже, всё-таки не остановят! Рубить-колоть-стрелять её надо, изо всех сил, пока не высвободилась. Что тут ещё думать-то?!
Артём вот ещё звонит, нашёл время. Но ведь тут вроде бы как всё неслучайно, это мне ещё в первый визит Катенька с Чернышом сказали. Вроде, минута-другая у нас ещё есть, поэтому – отвечу на вызов.
Звонил, кстати, вожак местных байкеров, Артёмка, а «Хитрый» – это у него прозвище такое. Вроде со школы ещё.
— Привет свободной прессе! – Жизнерадостно завопил он в трубку – вам сюжет интересный не нужен?
Для меня сейчас самый интересный сюжет, это в котором мы благополучно с этой самкой паука разделаемся. Но почему-то ведь прорвался сюда, через границу миров, этот неожиданный звонок. Что там за рёв и грохот, кстати, на заднем плане?
— Так о том и звоню – перекрикивая шум мотора ответил Артём – мы тут та-а-акие «покатушки» устроили! Да тихо ты, заглуши! – заорал он невидимому собеседнику.
— Как покатушки – оторопел я, на миг забыв даже о продирающейся из древесной западни Твари – зима же на дворе, снег лежит.
— Ну так мы это, на снегоходах! А что. Руль-то как у мотоцикла, да и вообще! – просветил меня, несведущего, Хитрый, уже в полной тишине на той стороне звонка – Мы недалеко от вашей редакции, кстати. В лесополосе между железкой и Калинина.

Определённо, этот звонок был совершенно неслучаен! Но как, как это всё сейчас может нам помочь?!

Я вспомнил, как брал интервью у ребят из местного мотоклуба. В итоге мы тогда завалились с Хитрым в кафе, «Полосатый слон», кстати, и от души накачивались тёмным пивом, общаясь уже без диктофона и карандаша.
— Нормальный ты чел, Славка – признался мне захмелевший глава байкеров – дай пять!
В который раз уже за этот вечер мы хлопнули растопыренными ладонями друг об друга.
— Я вот тебе чё скажу, Славка – заявил мне Артём, припечатав к столу опустевшую кружку – только учти, про ЭТО писать не вздумай. А то задавлю нафиг!
Не вздумаю, не вздумаю, не переживай.
— Я мотоциклы-то люблю – выдал мне «откровение» Артёмка – но я к родичам каждое лето в деревню катаюсь. Там у них лошади. Настоящие. Полагай!
— Лошади. В деревне – поддакнул я, наваливаясь на руку отяжелевшей от хмеля головой. Забористое оно всё-таки, это тёмное пиво.
— Ты дослушай – помотал он указательным пальцем перед моим лицом – я лошадей, я их не меньше мотоциклов люблю. Вот. Может и больше даже, но это я никому в нашем клубе под пыткой не скажу, сам полагай.
Хитрый взъерошил свои роскошные патлы, недоумённо посмотрел на опустевшую кружку и щёлкнул пальцами, подзывая официанта.
— Тёмного. Обоим! – скомандовал он подбежавшему пареньку, не обращая внимания на мой вялый протест.
— В общем я это. Я с детства ещё книжки любил, мультики. Чтоб про рыцарей – продолжил Артём, когда официант удалился, наполнив нам кружки пенным «Олд бобби» - Я иногда думаю, а может я всё-таки не в то время родился, а? Я вот порой делаю на байке фишку свою коронную, а представляю себя рыцарем средневековым. В белых-белых доспехах. А подо мной – здоровенный конь. И тоже – в доспехах. И мы летим на врага, с копьём наперевес! Детство скажешь, да?
Я отрицательно помотал головой. Коронной «фишкой» Хитрого был, между прочим, самый настоящий акробатический этюд – разогнав свой спортивный байк, он вставал на руки, вытянувшись в струну. Прямо на руле, представляете?! Байк у него, кстати, весь был белого цвета, да и сам Артём одевался на их «покатушки» во всё белое – начиная от шлема и заканчивая щегольскими ботинками.
— Но ты учти, брякнешь кому, реально задавлю! – повторил мне Артёмка свою угрозу.

Не задавил бы он, думается мне, даже распиши я это в заметке. Добрый он, Артём, несмотря на весь свой грозный байкерский антураж. Да и воображение у него, думаю, богатое. Стоя на руках, на мотоциклетном руле, рыцарем себя представлять! Мозг уже лихорадочно работал, оформляя совсем уж дикий план нашего спасения.
— Артём, вот не поверишь, я сейчас в комитете образования, репортаж делаю. Я-то думал ещё, кто там моторами тарахтит? – Беззастенчиво соврал я – ты сейчас ближе к вокзалу же, да?
Господи, ну пусть он действительно будет ближе к вокзалу!
— Ну да, на нервах тут «транспортникам» играем – хохотнул Артёмка – не видишь что ли, в окно?
В начале лесополосы, на рукотворном холме бомбоубежища, действительно располагалось здание транспортной милиции.
— Ну я тут занят пока, беседую. Но давай я тебя на камеру щёлкну, фактурно. Пока не стемнело (ТАМ ведь не стемнело ещё, правда?) – вдохновенно сочинял я на ходу – Кстати, слабо тебе на снегоходе коронку свою повторить?
— Да не вопрос! – Завопил в трубку Артём – давай, пресса, расчехляй свой объектив.
В трубке взревел набирающий обороты мотор снегохода и Хитрый отключился.

Тварь судорожно дёргалась, выбираясь из ловушки и хлюпая изрядно сдувшимся бурдюком. Вот она протиснула одну лапу, вторую, третью. Руся замер, как изваяние, закрыв глаза и стиснув в руках топорище. Позади добросовестно морщила лоб Кристина. Извините, ребята, но силу своего воображения я направлю сейчас немного в другую область.
Паучиха вывалилась на тропу. Засеменила в нашу сторону, перебирая мощными лапами. Сморщенный бурдюк болтался между ними спущенным мячом. По тропинке за Тварью тянулся зеленоватый след из влажных пятен, но она явно была ещё полна сил и решимости добраться до нас.
Сорок метров. Могучие стволы уже не сдерживают сбросившего вес адского кентавра, Тварь постепенно разгоняется, мельтешат суставчатые лапы, взрывая жёлтые иголки. Тридцать метров. Двадцать.
За спиной тихонько хлопнуло, словно что-то выскочило прямо из плоти этого мира, как ныряльщик из воды.
— В стороны! На обочину! – заорал я, прижимаясь к шершавому дереву у тропы. Друзья послушно метнулись с пути.
С пути шикарного, великолепного просто, белого рыцаря, башней возвышавшегося на спине могучего коня. Конь как раз переходил с рыси на галоп, неуклонно набирая ход, могучие копыта ритмично молотили по тропе, выбрасывая назад не только тучи иголок, но и здоровенные комья земли. Даже низкий туман, кажется, так и брызнул во все стороны, спеша убраться с пути закованного в белоснежную броню всадника, мчащегося с тяжёлым копьём наперевес.
Тварь попыталась затормозить, вразнобой затопала всеми восемью лапами, дёрнулась в одну, потом в другую сторону. Тщетно, плотный ряд сосен не давал ей сойти с тропы! Миг – и копьё на полном скаку пропороло бок кентавра, в том самом месте, где человеческий торс переходил в паучий мешок. Тварь полузадушено захрипела, её буквально снесло под натиском белого рыцаря. Паучиха завалилась на бок и её ещё несколько метров проволокло по тропе беспощадное копьё.
Рыцарь промчался прямо по поверженному монстру, из-под могучих копыт коня так и брызнула алая кровь вперемешку с бледно-зелёной жижей. В следующее мгновение всадник пропал, просто растворившись в воздухе.
Перевёрнутая на спину Тварь вяло подёргивала мохнатыми лапами, издыхая. Человеческий торс не шевелился.
— Ни хрена себе – резюмировал Руся, прервав затянувшееся молчание – это всё ты, да?
— Это всё мы, на пару с Хитрым. Я так думаю. А ещё – все мы, втроём – я в общих чертах объяснил Руслану с Кристиной, откуда здесь взялся Белый Рыцарь.
Руська задумчиво посмотрел на замершую паучиху и вдруг тихонько пропел:

Но нету слонёнка в лесу у меня,
Слонёнка весёлого нет!

— Нет, ну он опять со своим Кэрроллом! – всплеснул я руками в притворном возмущении. А смысл возмущаться непритворно? Англофил, это уже, видимо, неизлечимо. По крайнем мере, в этом конкретном случае.
Руслан спокойно посмотрел на меня и ответил:
— А что здесь ещё, как не Зазеркалье, друже? Обратная сторона зеркала во всей красе. На которое, как известно, не пеняют. Этот мир отражает наши настоящие сущности! Кого-то безликой Злюкой, кому-то наоборот, сохраняет все черты – и друг выразительно кивнул в сторону Кристины – Кого-то являет в виде мерзкой паучихи, а кого-то – в облике Белого Рыцаря. Хороший он человек, байкер этот твой, короче говоря.
— Ну тогда и мы не самые плохие – улыбнулся я – ковбой да витязь в кольчуге, не самые паршивые персонажи.
Руся только пожал плечами. Дескать, а я что, я – сама скромность. Тут нас окликнула Кристина, указывая на остывающий труп паучихи.
— Ребят, оно мерцает! – Волнуясь, сообщила девушка.
Растёкшаяся под замершим телом лужа, в которой смешались алое и бледная зелень, действительно слабо светилась в лесных сумерках. Нет, она действительно именно что мерцала, как экран включенного телевизора.
— Пойдём, посмотрим? – предложил Руся, поудобнее перехватывая топор.
— Оно надо? – Поморщился я, и сам же себе ответил – думаю, что да, надо.
Мы осторожно приблизились к останкам Твари. Руся вытянул топор, потыкал, поспешно отскочил, когда одна из лап вроде бы пришла в движение. Но та лишь бессильно рухнула наземь, высвобожденная из клубка соседок.
Лужа, располагавшаяся с нашей стороны тела, по размеру уже приближалась к средних габаритов коврику. Мы подошли поближе и осторожно посмотрелись в её поблёскивающую поверхность.
— Вася! – потрясённо выдохнул Руслан.
На поверхности лужи, как на экране телевизора неправильной формы, действительно появился наш старый знакомый. Всё в том же, обгорелом виде. Вот он поднял два пальца, изобразил ими параллельные линии…
— Мы уже поняли, рельсы это, рельсы – нетерпеливо поторопил я. Василий кивнул и беззвучно улыбнулся в ответ обгорелым «склеенным» ртом. То ещё зрелище, я вам скажу!
Вот он поднял вторую ладонь, широко расставил на обеих средние и указательные пальцы – совсем как в последнем нашем сне-на-двоих – а потом свёл их на уровне лица, изобразив подобие поставленного на угол квадрата. Снова улыбнулся нам, кивнул, после чего изображение замерцало и словно кто-то выключил невесть откуда транслируемую нам картинку.
Под ногами теперь была обыкновенная грязная лужа, в которой бурое и зелёное уже почти перемешались в один, непередаваемый тошнотворный цвет. Мы сделали шаг назад от продолжавшей растекаться жижи. Неожиданно тело паучихи-кентавра тихо рассыпалось в невесомый прах, заставив нас вздрогнуть. Следом  испарилась и лужа, только что сыгравшая роль экрана.
Серый прах, мать его! Только что нас самих чуть прахом не сделал. Я молча наблюдал, как тают в туманном воздухе последние струйки, поднимающиеся от остатков кровавой лужи.
— Ложным следом мы пошли, друзья-товарищи – подал голос Руся – в Калашёво-то нам, как раз, и не надо!
— А куда надо? – всё ещё не догоняя спросил я, но ответа от Руси в этот раз дождаться мне было не суждено.
Буквально сотрясая влажный туманный воздух Нави, с той стороны, откуда мы пришли, долетел утробный могучий рёв. Рёв этот как будто послужил сигналом к последующим переменам – пасмурный свет вечно хмурого неба Нави исчез, над нашими головами распростёрлась непроглядная мгла тёмной, беззвёздной ночи.
Кристину рокочущая волна рёва словно сшибла с ног, девушка рухнула на колени, выронив рапиру, сжала виски ладонями.
— Ваша эта девочка… Катенька… Ушла. Совсем – словно превозмогая дикую боль простонала она – ворота… закрылись.

159. Двое и опустевший двор. Одна и пустота.

— Глаз-с-са! Ос-с-слепила, маленькая дрянь! – пожаловался Червь, щурясь и тряся головой – Теперь темно!
— Теперь просто темно – ответил ему едва различимый в полумраке рогатый силуэт – прокол затянулся, нет ниточки оттуда, тянувшейся к ним. Двое живых теперь в ловушке. Наши враги в ловушке – довольно добавил он.
Червь сощурился раз, другой и осмотрелся по сторонам.
— Видно. Темно, но видно – сообщил он – что теперь?
— Теперь мы убьём их, чтобы они больше не смогли помешать нам – просто ответил Серый Владыка.
— Убить, это с радостью – ощерил Червь свою жуткую расчетверённую пасть – но как?
— Важно не как, а ГДЕ – поправил его Серый – им некуда идти, да ещё и с девчонкой. Сюда они не пойдут, они знают, что мы здесь. Если они пойдут к дому того, с ружьём… Что ж, череп уже восстановился, он сообщит мне, если они появятся там. Сейчас они растеряны, но вскоре сообразят, что самое безопасное место для них, это там, где прячется Размалёванная.
Червь на этих словах зашипел, как будто выпускал пар из широкой глотки
— Это ж-ш-ше как раз-с-с там, рядом с-с-с… Хорош-ш-шо-о-о!
Тёмные громады домов, поднимающиеся из тумана, выглядели в наступившей мгле совсем буднично, во многих местах на них проступили даже жёлтые квадраты освещённых окон. Шлем-маска Серого тускло блеснул отражённым светом, словно по этому подобию лица пробежала гримаса раздражения.
— Ты же можешь не шипеть, Борис – недовольно произнёс он, подчеркнув человеческое имя покачивающейся рядом сущности – совсем так разум потеряешь!
Червь лишь самодовольно засмеялся в ответ, как будто воздух часто-часто качали насосом
— Что мне раз-с-сум, я с-с-становлюсь вс-с-сё с-с-сильнее, мощ-ш-шнее!
Тот, кто раньше звался Борисом, уставился во тьму, куда-то на запад, и произнёс совсем по человечески и даже с нотками сожаления в голосе:
— Они убили её. Жаль. Сладкая девочка была – и вздохнул.
— Она выполнила свою миссию – бесстрастно ответил Серый владыка – а ОНИ стали опасно сильны. И слишком много знают. Поэтому надо их поскорее убить.
— Да-а-а! Мес-с-сть! С-с-смерть! – возбуждённо зашипел Червь.
Он изогнулся, подставляя Серому владыке мощную шею. Тот взгромоздился на своего необычного «коня», крепко обхватил круглые бока ногами, выдернул из ножен клинок, тускло светящийся во мраке пепельно-серым цветом и скомандовал:
¬— Вперёд, к пирамиде!
В полумраке задвигался тёмный, угольно-чёрный силуэт гигантского червя с рогатым всадником на шее. Словно Чёрный рыцарь, антипод белого рыцаря, вошёл в Игру в ответ на появление здесь своей светлой противоположности.

…Сапова Альбина Константиновна, шестидесяти трёх лет – усталый врач «Скорой помощи» ещё раз, подчёркнуто спокойно переспросил растерянного, роняющего мутные слёзы полупьяного старика данные его супруги. У их экипажа близилась долгожданная пересменка, этот вызов, скорее всего, будет последним на дежурстве. Ничего неординарного и хлопотного, хвала Эскулапу! Сидела себе бабка в кресле, вязала –и тут случился инсульт. Не тридцать шесть же ей всё-таки, седьмой десяток уже. Муженёк ещё и вздохнуть может облегчённо, случай тут не самый тяжёлый. От этой заразы, бывает, умирают сразу, а тут ещё всё худо-бедно может наладиться. Порхать как бабочка, она, конечно, не будет, но к любимому вязанию ещё вполне может вернуться. Очень даже может быть.
Если же она после всего сможет не только вязать, но и худо-бедно связно говорить – дед, можно сказать, в рубашке родился. Он, правда, судя по сбивчивому лепету, сам перенёс нечто подобное. Так ведь у них же, судя по словам соседки, целых двое детей. Неужели любящая дочь и сын не позаботятся о своих драгоценных родителях?
Хотя… Кто его знает, сейчас в такое время живём. Жестокое. Дети вполне могут оказаться чёрствыми и неблагодарными, мечтающими проводить родителей поскорей в последний путь, да продать-поделить недешёвую квартиру в хорошем районе. Квартира, конечно, аховая. Зато на ходовом, втором этаже. Сделать евроремонт – и живи себе, радуйся.
Врач «скорой» тяжко вздохнул, гоня прочь посторонние мысли. Сам он, с супругой и двумя детьми, уже не первый год ютился в однокомнатной. С этой зарплатой, да с её, да с их расходами на всех четверых – ему о подобной  квартире пока не приходилось даже мечтать.
Врач ещё раз вздохнул, и стал терпеливо разъяснять плачущему супругу, что ему надо собрать для супруги – ту определённо придётся везти и класть в больницу. Потом, дав команду санитарам собирать аппаратуру, сам прошёл со стариком в спальню, чтобы помочь тому засунуть вещи в пакет. Можно было, конечно, просто надиктовать деду всё необходимое, но заставлять больного старика тащиться через половину города в приёмный покой… Пьяного или нет, сейчас его было просто и по-человечески жалко.
Опять же, смена у них уже на исходе. Пока соберут пакет, пока довезут больную до приёмного покоя, пока вернутся обратно на станцию. В общем, смена-то как раз и закончится.

Альбине Константиновне хотелось от души заорать на мужа, на всех этих ворвавшихся в её дом санитаров в грязной обуви. «Свет! Вырубите же этот чёртов свет, уроды!» – хотела она крикнуть во весь голос. Яркое сияние лампочки проникало даже сквозь закрытые веки, давило на глаза сильными и безжалостными огненно-жёлтыми пальцами. Сами глазные яблоки казались двумя горячими, тёмными, свинцовыми шарами, тяжело набухшими под сморщенными багровыми веками, грозящими вылезти из орбит и рухнуть куда-то внутрь черепа, перемалывая кости и нежный мозг в кровавую кашу . «Выключите, скорее!» – хотела крикнуть она им всем, но смогла лишь едва заметно дёрнуть уголком перекошенного рта.

Откуда, откуда взялся этот страшный всадник с копьём? Мало ей было боли и унижений от этой троицы? Сосед, холёная скотина, ещё и посмел издеваться над ней, зажав в тиски беспощадных деревьев и унижая своей презрительной, брезгливой жалостью! О, как она рванулась вперёд, превозмогая боль в изодранном теле! Ещё немного, ещё совсем чуть-чуть – и она добралась бы до них всех! Вот тогда этих троих пришлось бы сильно, очень сильно пожалеть!
Она уже вырвалась на свободу, набирала ход, приближаясь к врагам Хозяина, к своим личным врагам! Поплатилась бы тогда и дохлая девка – за свой паскудный язык. Поплатился бы и дружок соседа, трусливо стрелявший по ней, с безопасного-то расстояния! Но особенно поплатился бы сам сосед, за все, за все, за всё! Они были уже совсем близко…
Огромный страшный всадник на тропе, длинное и такое острое копьё. Страшная, сумасшедшая боль, рядом с которой все её метания среди шершавых стволов были просто лёгкой щекоткой. Стальная игла копья пронзила её, как иголка – пришпиленную под стеклом бабочку. Пустота. 
Кровь, кровь-предательница не выдержала всего этого, разлетелся алый взрыв в голове. Она убита страшным белым всадником ТАМ, и – беспомощная, парализованная старуха ЗДЕСЬ. Всё кончено. Остались лишь отчаяние, и жадная, высасывающая остатки души Пустота.
Кровь-предательница, кровь-убийца, о чём шумишь ты теперь в висках? Шум этот отдаётся теперь в голове торжествующим хором врагов моих. Что поют они? Что за слова в их радостной, глумливой песне? В висках ли действительно это звучит, или снова слышит она звуки из подвала в наступившей вокруг тишине? НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ЭТО!!!
В голове, всё громче и громче, набирая силу, звучало торжествующее и от того страшное, невыносимо жуткое:
— Мя-а-а! Мя-а-а! МЯ-А-А-А!!!

160. Руслан. Что куёт чугунный молот отчаяния?

Отчаяние обрушилось на нас чугунным молотом. Расплющило и придавило к земле, разбрызгав подобием только что испарившейся лужи. Не знаю, что там чувствовала насаженная на копьё Тварь, но мы сейчас, кажется, ощутили полное понимание мыслей таракана, попавшего под тапок.
Пару раз растерянно (и глупо) переспросили Кристину. Я бы понял девчонку, если б она нам раздражённо посоветовала пойти и перепроверить самим.
Мы уже так привыкли, что главное в этих странствиях по запретной для живых территории – добраться до ворот. Воспринимали как данность уже, что там всегда ждут Катенька и плавающие в пустоте, ведущие к выходу в наш, привычный, тварный мир живых. Враг нанёс удар в самое уязвимое место, с беспощадной точностью маститого гроссмейстера, играющего с безнадёжным третьеразрядником.
Мы оказались в положении водолазов-глубоководников, материнское судно которых потопила безжалостна торпеда. Интересная аналогия, кстати. Ведь к нам, наверное, тоже тянулась невидимая нить от врат? Словно шланг со спасительным кислородом. И как скоро мы начнём задыхаться? То, что случилось с небом, кстати, не следствие ли это произошедшего «обрыва»?
Где бы сейчас найти тебя, позитивное мышление? В ситуации, которую не мог, наверное, предсказать самый экстравагантный из теоретиков психологии.
Вроде не задыхаемся пока, кстати. Пробую дышать ровно и спокойно. Я – скала, тысячелетняя скала посреди бушующего моря. Я спокоен. Отчаяние лишь мобилизует мои силы и разум. Я переживу это. Обязательно переживу. Я вернусь. Меня любят и ждут – Люда, мама и папа. Молот безнадёжных ситуаций не раз ковал и плющил род человеческий на наковальне истории. Те, кто нашёл силы, выход, кто выжил – те и стали сталью, вышедшей из-под молота, лучшими, получившими священное право ЖИТЬ. Прочие – ушли в отвал.
Я должен стать таким, как лучшие. Обязан. Я спокоен. Мы – «на контракте» у добрых сил. Это значит не только то, что нас не оставят и придут на помощь. Это ещё и должно означать, что мы сможем найти выход, у нас хватит ума и таланта. Иначе неведомая Игра выбрала бы кого-нибудь других.
Думай, голова, думай. Шапку куплю. Вон, хотя бы, как у Славика.
Друг какое-то время потерянно смотрел в пустоту, потом во взгляде появилась осмысленность. Кристина просто раскачивалась, сидя по-турецки и закрыв лицо узкими ладонями. Вот, кажется, Славка заметил, что у меня отчаяние и апатия сменились бешеной мозговой активностью. Подскочил, обнадёженный.
— Какие идеи, Муромец? – почему-то шёпотом спросил он.
Какие тут идеи? Нас когда-то Творец из всего многообразия живущих именно мозгом выделил. Вот его и надо сейчас включать на все обороты.
— Когда я, ну типо в астрал вышел, в больнице-то, я ведь тоже бродил там во тьме – осторожно начал я разматывать клубок логической цепочки – скажем так, на общих основаниях со всякими неупокоенными душами и прочими обитателями междумирья. Ну вот мы сейчас как бы тоже, на этих самых общих основаниях. Можно считать, что потемневшее небо известило и предупредило нас об этом, что уже хорошо.
— Ну совсем хорошо – скривился Славка – ладно, дальше давай, только пооптимистичнее уж чего-нибудь.
— Оптимистично, так оптимистично. Будем считать, что просто наступила ночь. Что, по идее, и произошло сейчас в обычном мире, мире живых. Тем более, что мы тоже, пока что всё ещё живые. Значит у нас есть в этом мире воспоминаний, фантазий и снов какое-то, да преимущество. Должно быть. Обязано!
— Надеюсь, этот самый «мир воспоминаний и фантазий» разделяет твою радостную уверенность – хмыкнул Славик.
— Надежда, кстати, тоже должна иметь здесь какое-то отображение, так что правильно сделаешь, если будешь искренне надеяться и верить – парировал я – что это просто ночь. А за ночью должно быть утро. Которое, как говорит одна пословица, мудренее своих предшественников. Вот только где бы нам это самое утро дождаться?
— Может, у Инны – очнулась от ступора Кристина – там ведь самая настоящая крепость.
— Боюсь, наши враги думают точно так же – покачал я головой – из-за этого же кстати, Славик, и к твоему дому, я думаю, нам прорваться не дадут.
— А почему именно к дому? Потому что мой дом – моя крепость, согласно ещё одной пословице? – спросил друг Слава.
— Именно. В пословицах, в них вообще много хорошего и полезного – похвалил я Славика. Похоже, он под этим самым «молотом отчаяния» тоже мобилизовал свои подвижные журналистские мозги. Может, не так ещё всё плохо, а? Если двое хотя бы искренне поверят, что ситуация не безнадёжна – может быть действительно, прорвёмся? Например, если в это сейчас искренне поверят Слава… и Кристина.
— Тогда остаётся твой дом, чего молчишь-то? – Подбодрил меня воспрявший духом Славка.
— Есть одна проблема – неохотно ответил я – нет, дело не в чём-то, подобном твоим «трахеям». Думаю, после уничтожения Твари их там уже и не осталось.
«Если не раньше» – добавил я про себя. После поездки к родне у нас наступила полоса настолько прекрасных отношений, что всевозможные «трахеи», наверное, сами загнулись. От несварения.
— Тогда в чём же? – Славка уже рвался вперёд, как норовистый ковбойский конь, только что не притопывал от нетерпения.
— Мне на лестницах трёх этажей, в больнице, столько дряни всякой встретилось. А нам сейчас несколько кварталов топать. На тех самых «общих основаниях», про которые я уже сказал. Понимаешь, мы сейчас как те водолазы, у которых взял и исчез корабль-мамка, вместе с большой командой поддержки.
— Я бы добавил, и вместе со скафандрами – враз помрачнел друг – эх, был бы здесь мой танк, чтобы до дома безопасно добраться.
— Ребята, а котобус для этого подошёл бы? – Робко спросила Кристина.

Вот теперь и я, кажется, готов окончательно поверить в возможность спасения. В мире живущих сейчас вечер, автобусы  ещё ходят вовсю. Надо только дождаться того самого – ну я так думаю, он как бы ещё несёт на себе «заряд»с того случая.
Мы осторожно пробирались к остановке, что напротив вокзала. Она идеально подходила для попытки призвать в эту реальность многолапый транспорт. Хотя бы потому, что была ближайшей от нас и вроде как в стороне от предполагаемого маршрута Серого и Червя от бывших врат к зиккурату.
Правда, не сильно-то и в стороне, как оказалось! Что поделаешь – Тихий, он город маленький. Мы как раз крались под сенью деревьев Сквера Победы, когда по ушам ударил оглушительный шорох – я никогда раньше и не предполагал, что подобное взаимоисключение возможно! Но это был именно шорох, громкий, трескучий, накатывающий волной звукового цунами.
Мы кинулись под раскидистую ёлку, буквально вползли под неё, не обращая внимания на густые колючки. Кажется, славное дерево даже чуть-чуть приподняло ветви, впуская нас под сень своего зелёного шатра.
Сырой туман скрывал всё вокруг (хрен колючий, а ведь в нём враг может незаметно подобраться к самому дереву!), но сквозь густые ветви можно было частично увидеть уходящую в сторону монумента широкую аллею. В домах за деревьями горели окна, как будто мы вдруг перенеслись в самый обычный вечерний Тихий, в его реальном, явном проявлении. Тусклого жёлтого света из окошек хватало, чтобы хоть что-то различать в  полумраке. Мы со Славкой осторожно прильнули к просветам меж еловых ветвей, стараясь не уколоться. Кристина переползла куда-то за ствол, о её присутствии напоминали только лёгкие волны холода, как будто за деревом от нас спрятали работающий холодильник с открытой дверцей.
В просвете между стволами можно было различить часть сквера, т-образный перекрёсток за ней. Туда, кстати, убегали мы в тот раз от сражающихся с «отрицашками» псов. Там же и бастион управления внутренних дел, по идее. Может, рискнуть попасть туда, если не дождёмся своего котобуса? С другой стороны, кто знает – какие призраки бродят по тем казённым коридорам? И что же это так жутко шуршало, всё-таки? Червь?!
Ответ не заставил себя долго ждать. Зловещий громкий шорох снова раскатился по окрестностям волнами звукового цунами. Все мысли о возможных убежищах просто смело напрочь, как осенние листья – безжалостным ураганом. Теперь я уже не замечал волн холода с другой стороны ели – кровь буквально обратилась в леденящий фреон!
Как раз со стороны перекрёстка выползал исполинский червяк, несущий на спине всадника в рогатом шлеме. Так вот ты какой, Серый Владыка, наш прячущийся в тени враг?!
Теперь вот сами прячемся, между прочим.

Червь замер, покачивая зловещего всадника на спине. Повернул голову в нашу сторону! Шумно засопел, принюхиваясь неразличимым в сумерках носом. Хрен червивый, кажется, сейчас придётся драться! С обоими сразу и на их условиях. Драться, когда от леденящего кровь ужаса пальцы, кажется, так и застыли в скрюченном состоянии, неумело вцепившиеся в оружие – вот-вот выронят наземь.
Я тихонько, еле слышно запел себе под нос. Просто, чтобы хоть чуть-чуть отогнать наваждение. Что-нибудь светлое надо:

Войско объезжает княгиня накануне рассвета,
Главное – манёвр, говорит, всё прочее  –  чепуха,
Всё уже в ажуре, и к тому же начинается лето –
Светлое и ласковое время рыжего петуха…

Да уж, вспомнил о лете! Тут до весны бы сейчас дожить… 
Искажённый маской голос Серого владыки неожиданно чётко разнёсся над туманом, заставив меня вздрогнуть и оборвать едва слышное пение:
— Ты видишь их? Они бегут к пирамиде?! Так за ними!
— Нет, кажется…
И тут как полыхнуло! Ярко, оранжево, ослепляюще. С той стороны монумента, скрытой от нас высокой стелой, где в мире явном пятиконечный очаг вечного огня – именно оттуда в небо взметнулся высокий язык рыжего пламени. Червь отшатнулся, чуть не сбросив своего жуткого всадника, оглушительно заверещал:
— Опять, по глаза-а-ам!!!
Серый Владыка всё-таки удержался на своём ползучем скакуне, тот мотал уродливой головой, шипел и ругался:
— Больно! С-скорее, к твоей пирамиде, и проваливай со с-своими врагами! Я тебе не лош-шадь ез-сдовая! ОНИ ж-шдут, с-сам ищи с-своих ж-ш-шивых, пс-сина с-серая!
Что ответил на такой неожиданный бунт Серый владыка, и ответил ли вообще, мы уже не услышали – парочка стремительно уползла прочь, растворившись в туманном сумраке, расцвеченном оранжевыми отсветами пляшущего огня. Пламя постепенно спадало, прячась за гранитное плечо темнеющего обелиска. Я осторожно вылез из-под сени низких веток, прислушался, поманил друзей:
— Вылезайте, братцы-хоббиты – и засеменил на полусогнутых к остановке. Сзади чертыхнулся Славка. Толи оцарапался таки об колючки, то ли упорно не разделял моих обращений к сюжетам английских писателей.
Я вспомнил кое о чём, пошарил в кармане штанов. Хорошо, кстати, что карманы при трансформации сохранились – в эпоху кольчуг их вообще-то, ещё не было.
— Твоё, кажется? Всё забывал достать да показать – и протянул подошедшей Кристине значок с полосатым котобусом.
— Не потому ли мы тебя и выдернули? Притянули, так сказать, к принадлежавшей тебе вещи – высказал предположение Слава. Друг покосился в сторону погасшего уже монумента ветеранам и с чувством сказал:
— Вот сто грехов Лёньке простить можно за то, что он за вечный огонь там борется! Наша редакция теперь просто не слезет с властей, уж я позабочусь. Спасибо, славные наши предки! – выкрикнул он в темноту.
— Потише, друже – успокоил я душевные порывы Славика – а то ещё не славные и совсем не предки услышат, да вернутся.
Кристина бережно держала значок в сложенных ладонях, в уголке изумрудно-зелёного глаза блеснул кристаллик слезы.
— Мой значок… – кажется, наша бравая пиратка совсем растерялась от неожиданности.
— Думаю, он поможет представить нашего многолапого спасителя, этот чёткий образ, так сказать – попытался я сформулировать задачу.
— Да, но – Кристина посмотрела на нас по очереди – я же мёрт… мёртвая, в общем. Вы тоже представляйте, хорошо?
Да какие проблемы! Лишь бы оно сработало. Вроде и город маленький, и маршрутов автобусных не так много, а ведь надо, чтобы столько совпало сразу! Чтобы этот конкретный авто не стоял сейчас на ремонте, чтобы он был на этом же маршруте, а не где-то по соседству. Чтобы мы дождались наш усатый полосатый транспорт, в конце концов, ДО того, как эта уползшая в туман парочка сообразит, что к зиккурату мы в этот раз как-то не собираемся.
Вот она, наглядная иллюстрация избитой фразы «минуты, как столетья». Если бы могли так же, как из-под веток ёлки той, выглянуть через какое-нибудь окошко в мир живых. Хотя бы одним глазком.
Через дорогу, где вокзальная площадь, туман свернулся кольцом вокруг каменной чаши, подобно змею, заглотившему собственный хвост. В нашем мире, кстати, фонтан отключён, суровая дальневосточная зима ещё как бы, по календарю. Здесь, кажется, память людская творит маленькие чудеса – купола струй тускло поблёскивают в полумраке, от чего вода кажется подобной тёмной сырой нефти, вырвавшейся из земных глубин. Кажется мне, или легонько пахнуло мазутом, креозотом и прочими ароматами железной дороги? Так и представились шпалы в бледном свете фонарей, капельки влаги, не пускаемые внутрь массивных шпал пахучей пропиткой. Ну вот, понеслись мысли непонятно куда. Котобус. Я представляю котобус.
Как будем выбираться из этого мира, где искать выход – потом, всё потом. Сейчас для нас главное – убраться подальше от Серого с Червём. Под защиту родных стен.
На границе видимости туман обретает подобие волнующегося моря человеческих голов. Отражение вокзального перрона? Толпа встречающих-провожающих? Но почему же тогда так ухнуло вниз сердце?
— Мамочка – прошептала Кристина – они все за нами. Они живы, как вы… и они мертвы. Они… словно не помнят своих имён – девушка замолчала, испуганно прикрыв рот.
Славка быстро заглянул за угол дома, в сторону кинотеатра:
— Ребята, да там целая демонстрация! Прут сюда, как прилив на пляж! – потрясённо сообщил он, обернувшись.
— На крыльцо! – крикнул я. Чего уж теперь-то шёпотом скрытничать? Интересно, сейчас пузырёк не пора доставать. Хот нет, Злюк там не видно, помнят они там имена или нет. Но это, всё-таки, живые. К сожалению.
Старый трёхэтажный дом выходил на сторону остановки витринами разных магазинчиков. Здесь это почтенное здание, более полувека уже стоявшее напротив вокзала, выглядело почти так же. Имелось в наличии и высокое крылечко, на верхней площадке которого вполне могли разместиться мы втроём. Оружие к бою! Мысли мои спокойны. Я не боюсь вас, я верю в себя. Я продолжаю думать о котобусе.
За углом резко зашипело. Червь?! Нет, слава Творцу, это наш старый знакомый хвостатый транспорт. Как же вовремя!
Котобус затормозил напротив остановки, повернул к нам огромную голову, прищурился, доброжелательно глядя на нас. Добро пожаловать на борт, я так понимаю?

161. Двое. У зиккурата.

Тёмной тенью Чёрный всадник проплывает по проспекту. Ужас тёмною волною гонит он перед собою.
Даже лишённый чувств туман, кажется, испуганно прижимается к земле, спешит отползти на обочину, убраться с дороги Серого Владыки и его страшного Червя. Чёрный всадник медленно плывёт над землёй, разыскивая свою жертву.
Вот и ступенчатая громада зиккурата высится в полумраке, словно подпирая вершиной тёмное беззвёздное небо. Пусто. Никого. Сразившие паучиху враги бежали куда-то в другую сторону. И нет больше верных псов, способных быстро отыскать этих двоих, нет, уже троих, становящихся всё более назойливой помехой. Даже псов, сотворённых и выпестованных им, украли, увели из-под носа.
Где-то под шершавыми блоками пирамиды трепыхается слабенькая искорка не-жизни, неупокоенная душа, дерзнувшая помогать этим живым. Но они не станут штурмовать толстые каменные стены. На это нет времени, даже здесь, где времени – нет. Серый Владыка вскидывает узкий клинок к небу.
— Придите ко мне, отмеченные на Дороге Снов мною! Властью, отданной вами мне, заклинаю: ПРИДИТЕ!!!
Тёмные тени сползаются на этот зов. Те, чьи отражения в зеркале потустороннего мира Нави уродливы, подобно обликам в самом кривом и злом из волшебных зеркал. Но облики эти – не искажения зловредного стекла, это истинная их сущность.
Содрогающиеся, как будто под кожей не мышцы, но застывшее желе. Кожа полупризрачных тел их цветом подобна бледно-серым бокам дохлых рыб. Жуткие безволосые лица перекошены в самых разных гримасах. На висках зияют сквозные дыры с кроваво-алыми краями – это след от Пути Червя. Не того, что вздыбился напротив под страшным всадником – личного, персонального червя каждого из них, добровольно впущенного когда-то в тело и сознание.
Обликом в чём-то подобны они Злюкам, в коих преобразятся в посмертии своём. Пустые глаза их, поблёскивающие чёрной ртутью, подобны бусинкам глаз безмозглых и голодных насекомых, алчным роем подлетающих, подползающих, семенящих к живым ковром шевелящемуся пиршеству сородичей на чьей-то разлагающейся плоти. Тьма внутри этих глаз утратила саму память о свете, как хозяева их забыли сейчас собственные имена.
Серая армия, собравшаяся на зов Владыки, распластавшаяся перед ним, словно сошла с картин Босха, провидевшего лики нижних миров в гениальном безумии своём, улавливавшего их низкие, рокочущие волны.
Серый Владыка поводит мечом вправо:
— Вам быть здесь, ждать и стеречь пирамиду!
Потом указывает клинком в центр и влево от себя:
— Вам всем – искать! Двоих живых, подобно вам (о, льстишь ты им, повелитель серости, ибо все они, из армии твоей, уже подобны мертвецам) и одну ушедшую.
Ручеёк тускло блестящих нагих тел устремляется к зиккурату, окружая его живой цепью. Прочие растекаются по улицам города, алчной, ищущей сворой. И горе тому, кто попадётся на пути орды сей.
Многим, о, многим из тех в этом маленьком городе, чья жизнь давно уже стала не полётом, не путём, но лишь подобием сырого следа червя, истекающего отравленной слизью, снились в ту ночь похожие сны. Сны, полные тьмы и толпы серых тел, сворой гончих выискивающей указанную ей добычу. И таких, как оказалось, не столь уж мало было в этом маленьком городке. Расставшихся в потустороннем облике даже с такой малостью, как собственное имя.

Серый Владыка похлопывает рукой в латной перчатке своего безногого скакуна:
— Череп молчит. Поэтому нам, я думаю…
— Тебе! – бесцеремонно прерывает его тот, кто когда-то звался Борисом.
— Что? – страшный всадник, кажется, растерян.
— Тебе – повторяет Червь – я не лошадь ездовая. ОНИ рядом, ОНИ ждут меня. Я не оставлю ИХ, таких беззащитных.
Серый Владыка переворачивает клинок остриём вниз, заносит его над, кажется, беззащитной шеей Червя.
— Убери свою тыкалку – презрительно бросает Червь, не оборачиваясь – я исполняю ЕГО волю. Как и ты, не забывай о том. Я был с тобой, пока наши пути совпадали. Но теперь у меня – свой путь. Слазь!
Червь резко опускается вниз, Серый владыка поспешно спрыгивает с него, мягко опускается рядом, полы плаща серыми крыльями раскрываются в воздухе.
— Ты и не смог бы пробить мою броню – хмыкает Червь – даже ЭТИМ мечом. Направь свою злость на двоих, ты и так уже завозился с ними. Или ты беспомощен, как маленький мальчик?
От этих слов Серый отшатнулся, как будто его ударили.
— Я? Беспомощен?! – и он шипит не хуже своего бывшего «скакуна».
— Вот и займись ими. Сам. Если действительно чего-то стоишь, – бесстрашно советует ему Червь – а я теперь просто страж. Посев сделан, и семена нуждаются во мне.
Тело Червя волнообразно содрогается, на боках приоткрываются длинные ряды-цепочки небольших отверстий.
— Да и Посев не закончен ещё – сообщает он и без лишних сантиментов отворачивается от Серого Владыки и уползает в туман, куда-то в сторону городской больницы.

С тихим шорохом закрывается узкое окошко, где-то на вершине ступенчатого зиккурата. В неровном свете призрачных факелов различимы два широко распахнутых от страха глаза на узком лице, гротескно размалёванном чёрно-белым гримом. Что-то незримое порывом призрачного ветра проносится над бледными огнями, словно приглаживая их, как непокорные пряди. Бестелесный шёпот рождается ниоткуда в каменном мешке стен, вещает обладательнице разрисованного лица о какой-то страшной тайне.
Кажется, большие глаза девушки-шута распахиваются ещё шире. Теперь в них – страх и понимание. 

162. Вячеслав. Островок безопасности.

Котобус резво семенит по дороге. Жуткие уродцы, пытавшиеся бежать следом, так и прыснули врассыпную, когда исполинский котейка злобно зашипел на них. Теперь, кажется, совсем отстали, растворились где-то в туманных сумерках.
Тёмные прямоугольники домов проплывают мимо по туманному морю, светятся бортовыми огнями окон. Яркие лампы за стеклом – как блестящие зрачки, от чего создаётся неприятное ощущение, что всю дорогу за нами непрестанно следят. Провожают внимательными взглядами, запоминая наш путь на борту многолапого сказочного существа.
Даже искажённые туманом и тьмой, ряды безликих коробок домов у остановок были всё же узнаваемы, при кажущейся повторяемости их. Особенно для Руслана, не один год уже катавшегося по этим маршрутам.
— Выйдем здесь – скомандовал он нам – если он по прямой, то уж лучше добраться отсюда. Если же это был наш маршрут… Мы этого не проверим, до самой развилки. Поэтому – лучше не рисковать.
Где мы? Кажется, это «Сельхозтехника». Вон, чуть позади, громада достроенного недавно супермаркета. Кажется, не сегодня-завтра его торжественное открытие. Надо же, слепок в этом мире уже высится во всей красе. Хотя… Там одних строителей, наверное, не одна бригада вкалывала. Инженеры опять же, проектировщики всякие, со всеми их мыслями о великой торговой стройке.

— Через рощу – решает меж тем Руслан – меня теперь ну особенно под сень деревьев тянет. А там и вход в наш двор, прямо через дорогу будет.
Уютный котобус умчался прочь, оскалившись нам на прощание широченным подобием улыбки. Отсветы нижних окон поглотили густые кроны изящных берёзок. Теперь в измерении Нави остались всего две вещи – Тьма и Туман. Белесый и густой, как памятный по детским занятиям в садике клей из крахмала, туман взметнулся выше последних этажей, растворив в себе все звуки. Порой могло показаться, будто мы шли по обычному ночному городу, на который просто опустился непроглядный туман. Вот только даже в нашем маленьком Тихом вряд ли возможно такое полное, абсолютное безлюдье на улицах!
Свет из окон висел в туманном мареве расширяющимися конусами, подобными лучу маяка над скрытым густой белесой завесой ночным морем. Мы осторожно ступали по тропе, настороженно прислушиваясь. В таком тумане, кажется, враг мог бы незаметно подкрасться к тебе на расстояние вытянутой руки. Разве что берёзки отчаянно прошелестят, предупреждая о подползающей опасности…
Ф-фух! Вот уже и двор-колодец Руськиного микрорайона. Расположенные по обе стороны от проезда дома темнели в туманном сумраке исполинскими привратниками, сверля нас жёлтыми зрачками квадратных глаз-окон.
Здесь, в мире Нави, все окна оказались незавешенными. Шторы замерли в одинаковом положении, по краям оконных проёмов, и бьющие в глаза даже сквозь туман ярко-жёлтые кружки ламп действительно всё больше напоминали яростно буравящие ночной мрак зрачки внимательных глаз. Я зябко поёжился, и ощутимо висящая в воздухе стылая сырость была тут ни при чём.
Ну ведь они действительно уже на нас пялятся, самым натуральным образом! Ладно Руська – носорог толстокожий, не чувствует ничего. Но Кристина, она же по сути плоть от плоти этого мира, неужели не замечает ничего?!
— Ребята – каким-то чужим, осипшим голосом пробормотал я – ничего не чувствуете? Эти… дома, они словно внимательно разглядывают нас, решая, что же с нами делать.
Может друг у меня и толстокожий в плане улавливания тонких вибраций, но вот смысл сказанного до него доходит быстрее скорости звука! Руська тут же ухватил верный Бердыш и встал наизготовку. Следом зашуршала рапира Кристины, покидая узкие ножны.
— Хрен мочёный! – Тихо, но с чувством выругался Руслан – они действительно как будто живые! И чего делать, если оно так? Пять этажей бетона топориком ковырять да пулями твоими раскалывать?!
— Ты забыл про мою рапиру – вскинулась Кристина – хотя ты прав, если вдруг оживёт дом, мы будем как мыши против танка!
— Вот танк бы тут твой точно не помешал, как  в тот раз-то – покосился на меня Руська – так бы и въехали с ветерком!
Хорошо бы, не спорю. Но сейчас придётся входить. По-простому, ножками. Если мы, конечно, не хотим искать какое-нибудь другое укрытие.
Как по заказу сквозь туманную завесу до нас долетел истерический, заливистый хохот серокожих тварей, и следом – яростный рёв. Червь?! Кажется, эта тварь где-то совсем рядом. Рёв сменился звуками глухих ударов, зазвенели выбиваемые стёкла. Дом он там что ли крушит?! Или это витрины «Гулливера» – того самого супермаркета в начале квартала, который на днях должны открыть. В реальном, явном, мире, столь же далёкого ныне от нас, как какое-нибудь побережье Новой Зеландии.
Как этот акт вандализма, интересно, отразится на магазине в мире живущих? В день открытия толпа выдавит все широкие витрины?
Мы миновали импровизированные ворота между торцами двух домов и вошли в пространство двора. Добрый десяток пятиэтажек, выстроившихся здесь по периметру, пока что был едва-едва различим сквозь густую туманную завесу. Равно как и длинная громада дома, притаившегося посередине и как бы разделявшего огромный двор на две части.
За спиной что-то оглушительно заскрежетало. С таким звуком, наверное, авианосец мог бы протискиваться в узком проливе между скал. Попутно теряя листы обшивки, и оглушительно щёлкая какими-нибудь там лопающимися тросами. Мы так и подпрыгнули от неожиданности. Резко обернулись…
Дома шевелились, содрогались волнообразно, как замершие на месте исполинских размеров гусеницы. Теперь уже не было сомнений – освещённые окна именно СМОТРЕЛИ на нас! Одинаково отвешенные шторы синхронно «мигнули».
Двустворчатые двери последнего подъезда дома слева заскрипели, медленно открываясь. Задёргались, искривляясь, подобием какого-то исполинского, неправильного рта с вертикальным расположением губ.
Ассоциация со ртом оказалась более чем уместна! Из раскрывшихся дверей раздался громогласный безжизненный голос – так разговаривали роботы в старых фантастических кинофильмах! Там могла бы заговорить ожившая скала!
— Нашлись. Пришли. Уничтожу. Проглочу.
— Ох ты ж, хрен железобетонный! – выругался Руслан.
Только не это! Роняя мелкие и средние кусочки самого себя, дом начал неспешно двигаться к нам, ощерив тёмные квадраты подъездных дверей-ртов! Что-то затрещало слева, загрохотало справа – соседние дома медленно скользили в нашу сторону, грозя расплющить нас громадами сошедшихся друг с другом бетонных айсбергов.
— Бред! Ну полный бред же! – отчаянно заорал я и принялся палить прямо в жуткие горящие глазища квадратных окон.
Вдруг передо мной метнулся вперёд Руся. Осторожно, я же попасть в тебя могу! Ты что же, крошить бетонные плиты  собрался всё-таки?!
— Я не боюсь тебя! – выкрикнул Руслан прямо в распахнутый рот дверных створок и бесстрашно пошёл прямо на ползущую на нас громаду пятиэтажки.
По дому словно бы пробежала рябь, как по поверхности озера, он замер и вдруг как будто резко отпрянул, скакнул назад и замер, на своём родном, «законном» месте.
— Стоять, стоять, собака железобетонная! – Скомандовал ему Руся и бесстрашно развернулся к нам, закинув Бердыш на плечи.
— Помнишь, что говорила Инна? Мы – островок стабильности, законов нашего, реального мира – сообщил он – мы по-прежнему живые, даже без ворот! Эта дрянь могла сыграть только на нашем страхе, набраться силы от него. Но я посадил её, ну или его, на голодный паёк!
Руся вытянул топор в направлении замершего справа от нас длинного дома-стены.
— Место, коробка безмозглая, место! – приказал друг подрагивающему силуэту пятиэтажки и та послушно «скакнула» назад, подобно предыдущей.
— Ну чего смотрите? Пошли, вон там где-то мой подъезд – подбодрил нас Руська и первый зашагал внутрь двора, нисколько не заботясь об оставшихся за спиной бетонных громадах. 

Русланов подъезд выглядел уже совершенно буднично – две широких ступеньки, серая бетонная плита, покосившийся толстый столб справа, выкрашенный какой-то буро-коричневой краской, изрядно уже облупившейся.
Друг выволок из штанов связку ключей, мазнул по панели домофона. Замер у двери, задумался.
— Интересно, а если б я Людмиле ОТСЮДА по нему набрал? Тоже волны, по сути… – задумчиво пробормотал он.
— Думаешь, могли бы тогда перешагнуть порог и оказаться в реальном мире? – с надеждой поинтересовался я.
— Не, это вряд ли – отмахнулся Руська – опять же, на кого б мы тогда Кристину бросили?
Мысли типа: «нам спасаться надо, а она и так мёртвая», похоже, ему даже в голову не приходят. Да и я от них, если честно, отмахиваюсь, как от назойливых насекомых. Но вот запретить им появляться, это, увы, невозможно.
— Это что такое, ребята? – спросила Кристина, указывая в сторону окон.
— Ох ты ж, ёп…!!! – С чувством выругался Руся, на миг позабыв о разновидностях любимого растения.
Окна его жилища на первом этаже едва просматривались под толстым слоем паутины. Целые пучки бледно-зелёных прядей свисали из швов между панелями первого и второго этажа, как будто Руськину квартиру затопили сверху какой-то зеленоватой жижей, а она так и застыла, вытянувшись подобием паутинных нитей.
— Сапова, дрянь паршивая! – Руся потянулся с края подъездного крыльца и принялся яростно соскребать зеленоватые космы – так вот они какие, «трахеи» на моём доме!
— Стой! – Неожиданно вмешалась Кристина – не трогай, они давно уже мёртвы.
— Здесь всё мёртвое – бестактно отрезал Руслан, пытаясь дотянуться до шва, из которого как бы вытекали пучки мерзких нитей – ах ты ж мразь, так вот почему у нас такой дурдом был!   
— Да выслушай ты девушку, в конце концов – я мягко взял друга под локоть, настойчиво развернул к Кристине.
— Мёртвое, безжизненное, лишённое силы, пустое. Как ещё объяснить? – кажется, с лёгкой обидой в голосе спросила девушка – может, пусть лучше повисит пока? Ну как маскировка, чтобы те, серые, нас не нашли.
— Ну можно и так – легко согласился Руська – ещё бы ему лишённым силы не быть. Хозяйку паутины то мы того.
Кристина провела ладонью над распушившимися почти до самой двери бледно-зелёными нитями, притянувшимися за пытавшимся отскрести их лезвием Бердыша.
— Не, Руслан – улыбнулась она – эти… это всё лишилось силы ещё раньше. Ты… Вы с женой, наверное, перестали давать ему силу и оно иссохло, как цветок без воды.
— Хорош цветочек – покачал головой Руся – ладно, пусть будет маскировка, пошли уже внутрь.
Он снова мазнул связкой по домофонной коробке, его брелок, кстати, здесь окружал ореол цвета небесной синевы.

Руськина квартира тоже оказалась почти полной копией своего прототипа из реальности. Только словно бы оставленная жильцами где-то так на полгода. Ну или чуть больше. Вместо привычного тепла жилища из дверей слегка пахнуло затхлостью. Друг пощёлкал выключателем, без особого, правда, результата.
— Однако же – недоумённо прокомментировал Руська – по всему городу тут, понимаешь ли, окна светятся, а у нас фиг.
Он полез в ящик прихожей, загремел лежащей там мелочёвкой, с торжествующим возгласом извлёк свечу.
— Кто у нас курильщик? – Руся многозначительно покосился на меня, глаза лукаво блеснули в полумраке – огоньку не найдётся, ковбой?
Я полез в карман плаща, выуживать зажигалку. В отличие от выключателя, эта нехитрая игрушка здесь работала прекрасно. Руся поднял свечу над головой, осмотрелся.
Паутина имелась и здесь, но исключительно по верхним углам, словно была вынуждена отступить туда, оставив открытые пространства. Выругавшись, Руся кинулся палить её огнём свечи. Я попытался было предупредить, мол подумай о последствиях, но передумал.
Космы паутины ярко вспыхивали и сгорали, чисто, бездымно, просто исчезая, будто и не было их. Руся выкрикнул торжествующе что-то нечленораздельное и кинулся на кухню, бросив нам на ходу:
— Проходите в зал, можете не разуваться!
Я последовал его совету и протопал в комнату, подсвечивая пока себе извлечённым из кармана сотовым. Облегчённо плюхнулся на низкий диван, вытянув ноги в ковбойских сапожках. Кристина тактично присела на краешек кресла, стоящего у зашторенного окна.
Руся метнулся из кухни в комнату за стеной, вернулся обратно, проверил туалет и ванную и проскочил мимо нас в спальню.
— Драть твою паучью бабушку! – донеслось до нас оттуда – Славка, ну ты только посмотри!
Я обречённо вздохнул, выбираясь из уютного диванного плена. Впрочем, зрелище того стоило, чтоб его!
В углах спальни паутина была гуще всего. Друг как раз заканчивал воевать во втором из них. Прямо над двуспальной кроватью, где должна была быть люстра, потолок низко нависал, деформируясь подобием застывшей огромной капли, готовой вот-вот перетечь в шар и сорваться вниз. В её очертаниях смутно угадывались сегментные полоски «телескопического» бурдюка приконченной Антохой паучихи. На конце «капли» выпучился острый крючок тёмного жала.
— Над нашим ложем прямо, представляешь? – Руся бесцеремонно залез на кровать, ткнул свечой. Полыхнуло так, что я поспешно зажмурился. Вскрикнула появившаяся на пороге Кристина.
Руся мотал головой, щурился изо всех сил, представляю, как его ослепила эта яркая вспышка!
— Мёртвое оно, или нет, а над кроватью нашей такая хрень даром не нужна! – Прокомментировал он, спрыгивая наконец с жалобно скрипящей под его весом кровати.
— Здесь я и лягу – сообщил Руся – ты можешь на диване подремать. Кристина? – вопросительно посмотрел он на девушку.
— Мне сон не нужен – тихонько вздохнула она – я в кресле, посторожу вас.
— Подожди-подожди, ты что же, спокойно спать тут собрался?! – сообразил я.
Руся в ответ пожал плечами:
— Ну так утро вечера мудренее же. А нам сил набраться надо. И вообще, в мире снов и подобного, думаю, так мы будем в большей безопасности. Вот уверен почему-то, и всё тут.
— Сон во сне – задумчиво протянул я – забавно.
— Будто у тебя там такого не было. Когда спишь и во сне, ну это, тоже спишь – Руся похлопал меня по плечу.
— Извините, ребята, чай-бутерброды не предлагаю. Пусто на кухне, я уже проверил.
Кто бы сомневался, что ты «уже проверил»!
— А ты ещё не заметил, что нам ТУТ ни есть, ни пить, ни ещё кое чего не хочется? – спросил друга я.
— Точно, кстати – улыбнулся Руська – и спасибо за то нашим… «работодателям», в общем. Я представляю, КАКИЕ могло бы иметь последствия, сбегай тут я или ты, гм, в кустики – и друг заржал конём. Смущённая Кристина поспешила удалиться обратно в зал.
Словно эхом Руськиным дурачествам откуда-то с улицы внезапно послышался глумливый, заливистый хохот. Друг сразу осёкся, умолкая. Метнулся к шторам, осторожно выглянул в щель. Я просунул голову под его, тоже припал к окну.
Едва различимые в тумане, там шевелились Забывшие Имена. Ползли на карачках вдоль окон по пешеходной дорожке за газоном, словно обнюхивали асфальт. Только спины горбились над туманом, подобно акульим – разве что треугольных плавников не хватало! Вот один уродец пополз в сторону нашего балкона, отлетел, получив толстой веткой тополя по деформированной харе. Заскулил-заверещал, как попавшая в тиски серая крыса.
На шум сползлись приятели, уставились на окна своими пустыми глазками голодных насекомых. Зашуршали-зашептались о чём-то, не отрывая взгляда жутких глаз от окна, за которым притаились мы с Русланом.
Тут у друга зазвонил телефон, заставив чуть ли не подпрыгнуть от неожиданности. Голос любимого Руськиного барда выводил неспешно:
Был ли я в высоком терему, у бриллиантовой реки?
Ведь не добраться никому – уж больно дали далеки.
Там, где живёт мечта моя, в полнеба синие глаза…
Наверно нет, а то бы я не возвратился бы назад.

Руся уставился на крохотный экран, как заворожённый. Прошептал тихо: «Как ты не вовремя, родная». Понятно, Люда потеряла уже супруга. Поставленная им на звонок песня, тем временем, перешла на следующий куплет:

Странная осень, эти листья привыкли к твоим щекам.
Где тебя носит? Ждёт тебя дом, ждёт тебя река.
Там говорящая сова что-то пытается сказать,
Текут бессвязные слова, горят безумные глаза.
И возвращаться не с руки и непонятно, почему
Не гаснет свет в твоём дому, у бриллиантовой реки.

Знала бы ты, где его действительно носит, благоверного-то твоего. Что-то изменилось за окном. Я поспешно затеребил локоть впавшего в ступор Руслана. Серые твари за окном неожиданно потеряли к нам всякий интерес и уползли обратно в туман. Телефон умолк, остекленевшие глаза друга теперь светились надеждой
 — Здорово! Это музыка их так, что ли? – обрадовано спросил он у меня.
Как будто я сам знаю. Но предположить – попробую.
— Волны, брат, всё сущее – волны. Ну а музыка – это прямо-таки квинтэссенция гармоничных волн. Короче, батареи у тебя хватит? Как ни парадоксально, а нам сейчас лучше всего запустить этого твоего Медведева на всю ночь. Создать вокруг квартиры как бы поле, из музыки то есть. Ну а мы будем внутри него, как на островке безопасности!
Руся задумчиво поскрёб подбородок.
— Не каждая, конечно, музыка, прям набор гармонии – задумчиво ответил он – если б мы против ЭТИХ включили какой-нибудь «рюский шансон», всякое там «мама-тюряга, святая братва» – наоборот, небось, слетелись бы, как мухи… на кое-что.
— Значит, бард твой однозначно волны откуда-то сверху «принимает» – улыбнулся я – вот и польза от твоей одержимости выискалась. Но жене всё-таки придётся ответить. Я так думаю…



163. Серая клетка. Воздвижение. 47 миллионов
колебаний маятника тому назад.

Отчего мы порой совершаем просто алогичные, самоубийственные поступки? Когда даже не интуиция деликатно шептала на ушко, мол дело керосином попахивает. Когда  потом, вспоминая, можешь уверенно сказать – не чувствовал даже, ЗНАЛ, что кончится именно так. Но почему-то сделал. Сказал. Будто перехватил кто-то внутри рычаги управления. Или снаружи. Созерцавший до того жизнь твою, как зритель в некоем интерактивном кинотеатре. А тут решивший взять и вмешаться. Дескать, нет, дорогой товарищ главный герой. Так будет совсем уж скучно и банально. Поступи-ка вот эдак, вопреки всей логике, зато мне интереснее. Да и тебе адреналинчику добавит. Если выживешь.

Впрочем, возможно, имя этого «зрителя» хорошо известно. Следит он за избранным «кинофильмом» чужой жизни фасеточными, блестящими глазками. Паучьими глазками Безумия. Это его мохнатая лапка проходится по неровной поверхности твоих извилин, заставляя совершать что-то совсем уж невообразимое, нетипичное, непредставимое ранее.
И очень часто к созерцанию этого зрелища подключается ещё одна пара блестящих глаз. Глаз чёрной вдовы Смерти. Потому что эта зрительница старается никогда не пропускать конец фильма…

Владимир Казаков выживал, как мог. А мог он очень и очень неплохо. Был в такой напряжённой жизни и свои плюсы. Теперь у него были все основания уверенно заявлять, что все его достижения не заслуга отца, а плод его, личных, титанических усилий, его личной деловой хватки, ума и таланта. Этих составляющих было достаточно, чтобы держаться в когорте самых успешных и влиятельных людей родного городка. А на мировые масштабы Владимир никогда и не замахивался.
Зато однажды замахнулись на него пресловутые «мировые масштабы». Впрочем, не только на него – на всех. Замахнулись и вдарили от души тяжёлым пудовым молотом финансового кризиса, волны которого в той или иной форме докатились даже до маленького провинциального городка.
Нервный, издёрганный, измученный хроническим недосыпом, Владимир вёл корабль своего бизнеса через рифы и мели финансовых потоков, практически ни на минуту не доверяя штурвал никому другому. Латал, как мог, пробоины. Но не беспредельны силы и возможности человеческие.
Денег однажды стало катастрофически не хватать. Не то чтобы он был разорён – нет. Где-то запаздывали поставки, где-то его партнёры, чьи «корабли» тоже изрядно потрепал мировой финансовый шквал, не могли вовремя перевести ему так необходимые платежи. Внешне крепкая и монолитная конструкция его бизнеса стала подобна карточному домику, могущему обвалиться от малейшего дуновения. Тогда-то на помощь и пришла супруга, Юлия.
В своё время она была буквально завоёвана Владимиром. Яркая и эффектная, знавшая, что ей от природы дана красота. Но и знавшая, что красота не долговечна. Срок её меньше, чем отпущенный срок жизни. Первая красавица школы. Потом – института народного хозяйства. Прежде мудрёных законов экономики, ещё в юные годы она осознала иной закон, родственный постулатам бизнеса. Щедро даренный Создателем «капитал» яркой внешности должен быть, как деньги золотым запасом, обеспечен талантами ума и хорошего образования. Иначе ей предначертана лишь участь красивой куклы, может быть даже поначалу востребованной на очень высоком уровне жизни, но впоследствии – заменённой на новый, свежий образец той же, распространённой модели.
Амбициозная и расчётливая, Юлия была крайне осторожна в привязанностях. Красивая, интересная и столь многих влюблявшая в себя юная дева, жёстко держала свои эмоции и чувства в «железной деве» собственной воли. Потому что одна-единственная неосторожность, одно единственное данное себе самой послабление, на волне захлестнувших чувств и эмоций – всё это могло однажды вылезти в самый неподходящий момент, подобно скелету из шкафа. Подобно сидевшей в засаде шахматной фигуре. Вылезти – и напрочь испортить всю тщательно выстраиваемую партию.
Она всегда была окружена облаком различных слухов – чаще распространяемых разозлёнными отвергнутыми поклонниками. Но лишь слухов. Никогда и ни с кем не замеченная, она стала настоящим вызовом Владимиру, привыкшему тогда побеждать не только на спортивных аренах. Выработанные с детства навыки терпеть и брать длительной осадой там, где не вышло кавалерийским наскоком, в полной мере пригодились ему и здесь. Именно ему удалось-таки взять к пятому курсу эту «неприступную» крепость. К зависти практически всех сокурсников мужского пола.
По крайней мере, так считал сам Владимир. Юлия же не спешила напоминать своему спутнику, что выбирает в этом мире всегда женщина. Если верить одному известному выражению. Юлия верила. Равно как поверила она и во Владимира. Увидела за его качествами сияние блеска будущего успеха. Усмотрела в присущих ему надёжности и постоянстве залог надёжности и постоянства их союза. Даже тогда, в далёком пока ещё будущем, когда сохранять блеск внешний ей уже не помогут самые искусные косметологи.
Когда муж из-за пренеприятной истории с братцем и последующих неразумных, продиктованных одними лишь эмоциями действий своего венценосного папаши оказался в трудном положении, Юлия знала, как ему помочь. Мыслей о том, чтобы заблаговременно бросить неудачника и, пока ещё молодая, поискать другую выгодную партию, Юлия отмела сразу. Во-первых Владимир не был по природе своей неудачником, а значит любые трудности всё равно временны. Во-вторых, не бросившую его в трудную минуту, подставившую где-то своё изящное плечико жену, он потом, в дни успешные (а они непременно придут) будет ценить ещё больше. Ну и в-третьих, даже она не застрахована от ошибки. И может просто найти ещё раз такую практически идеальную партию.
Столь несправедливо обходившихся с ним родителей Владимир всё равно любил. Впрочем, эту черту его Юлия всё-таки относила к положительным. Примеряя эту любовь-привязанность и к их отношениям. Поэтому пришедшую ей в голову мысль старалась донести до мужа постепенно. Скорее даже как бы самого его подвести к этой идее.

Медленно сходивший с ума Владимиров папаша, равно как и его озабоченная чувством вины мамаша, «попутно» истово ударившаяся в религию, совсем ныне не походили на семью представителей городской элиты. А значит и жизнь их в элитарной четырёхкомнатной квартире в самом центре городка стала нарушением естественного порядка вещей. Неким диссонансом. Юлия не любила диссонанса. Отклонения от гармонии, естественного уложения вещей (каким всё это было в её представлении), вызывали у неё массу отрицательных эмоций. Равно как и мрачное, ожесточённое состояние супруга, измученного каждодневной борьбой за достойное их существование. Занимаемая стариками квартира стоила весьма неплохих денег. Денег, которые могли влиться в бизнес супруга свежей кровью и вылечить «больного». В конце концов, могли уже всю жизнь сдувавшие пылинки с Валентина родители сделать наконец что-то хорошее и для старшего сына? Куда более этого, кстати, достойного.   
 В конце концов Владимир сдался. Причём даже того не заметив. Просто пропитался позицией жены, как постоянно действующим излучением. Возможно, даже совершенно искренне полагал идею с обменом-продажей квартиры плодом собственных мучительных размышлений.
Зная упрямый характер отца, Владимир начал действовать через мать. Так же методично и осторожно, как до того его супруга. Той, в свою очередь, удалось во время редких визитов аккуратно донести до Елизаветы Васильевны мысль о том, что родители всегда были несправедливы к старшему сыну, ничем не посрамившему доброе имя семьи, а напротив выросшему достойным человеком.
Сейчас, в сложное время кризиса, старшему сыну впервые действительно очень нужна их помощь. Столь дорогую в плане коммунальных платежей квартиру даже лучше будет обменять на уютную «малогабаритку», подальше от взглядов в спину от именитых соседей, ещё вчера мило улыбавшихся. К Валентину они регулярно будут ездить на свидания, оказывать ему материальную помощь. Да и самих родителей, конечно же, не забудут. Найдут квартиру недалеко от своего дома, в новостройке на набережной.
Михаил Дмитриевич сдался неожиданно быстро. Измученный, словно дерево короедами, источенный постоянным самообвинением, он всё больше походил на медленно сходящего с ума дряхлого старика, чем на вчерашнего вершителя судеб целого региона.
Впрочем, безумие действительно запустило уже в его разум глубокие корни, подобно омеле, угнездившейся в вершине могучего дерева…

Сделка состоялась. Все документы подписаны, деньги получены. Их много, этих денег. Родительская квартира продана даже дороже, чем они рассчитывали поначалу. Центр города. Дом, где по привычке живёт большая часть местной властной элиты. Лакомый кусочек для желающих стать поближе ко всем этим людям.
Хватило денег и на погашение кое-каких долгов, и на скромную квартирку для родителей, на окраине. Быстренько перевезли кое-какие вещи – старики взяли только самое необходимое. Ведь места-то в новой квартире куда меньше! Что-то из оставшегося наскоро пристроили по объявлениям, что-то просто отправили на помойку. Мать только упрямо не пожелала выбросить на свалку старые часы-кота.
«Калькулятор» в голове Владимира быстро разложил полученные суммы по полочкам. Будет что направить на латание пробоин в корабле его бизнеса. О да, мы ещё повоюем, мой боевой кораблик! Кроме денег от продажи мама ведь ещё почти все их сбережения попавшему в трудную полосу сыну подкинула. Поэтому можно даже поменять наконец-то автомобиль на самый новый, престижный и представительный. 
Пара подвыпивших, довольно молодых ещё людей вваливается в пространство просторной современной квартиры в новостройке. Папка с документами о сделке летит на полку прихожей. Владимир одними ногами стаскивает обувь, прислоняется спиной к стене. Самодовольным, пьяненьким взглядом смотрит на супругу:
— Я всё это сделал, дорогуша! И кто меня пилил, что я не сделаю, а?
Юлия в ответ лишь пыхтит, стаскивая модные узкие сапожки. Владимир кладёт ладонь на ширинку, медленно расстёгивает молнию:
— Иди ко мне, дорогуша. Папочка заслужил награду!
— Что, прям здесь?! – так и вскидывается жена.
Владимир криво ухмыляется:
— А говорила, что это ты у нас двоих мужик, самая смелая и решительная!
Юлия роскошным, изящным жестом откидывает назад упавшие на лицо после борьбы с сапожками пряди волос, в её глазах вспыхивают лукавые огоньки. Губы искривляются в ухмылке – родной сестре самодовольной улыбочки мужа. Юлия нарочито медленно, дразня, опускается перед ним на колени.

Тихий, утробный рык животного наслаждения. Глухие, ритмичные стоны. Инфразвук мира людей, чьи волны зарождаются на нижних, «звериных» этажах здания человеческой души. Два силуэта в полумраке прихожей – распластанный в экстазе, побеждённый и распятый на гладкой ровной стене и коленопреклонённый, но – атакующий и торжествующий.
«Про таких вот и говорят – за хлеб двумя пальцами, а за хер – двумя руками!» - промелькнуло в качающемся на волнах алкоголя и наслаждения, стремительно размягчающемся мозгу Владимира. Подумалось ещё, что вот она сейчас перед ним, настоящая, истинная Юлька его, ****ища его раззолоченная. Отшвырнувшая белоснежный плащ чопорной, прекрасной, но холодной леди. Вот такая она, обнажившая свою суть – неистовая в похоти, раскрасневшаяся, с лихорадочным блеском в глазах, жадно припавшая к нему, как пиявка, высасывающая из него все соки. Высасывающая…
Два силуэта в полумраке прихожей, жадно оплетающие друг друга липкой сетью безудержной похоти. Маленькая серая горошинка в тёмном углу, застывшая среди липких нитей паутины. Серый паук безумия, неподвижный и напряжённый, алчно пялящийся вечно голодным взглядом крохотных блестящих бусинок чернильно-чёрных глаз. Жертва почти созрела и скоро, скоро его неистовый голод будет утолён.      
В это время где-то на окраине города, в однокомнатной малогабаритке, маленький механический кот начал отмерять новый этап жизни семьи Казаковых.

Деньги действительно спасли тогда начавший идти ко дну бизнес. Чёрная полоса закончилась. Владимир день за днём крутился, как волчок. Визиты к родителям становились всё реже. Те, в свою очередь, стали стремительно сдавать. Окончательно ушедший в себя отец всё более походил на самого настоящего сумасшедшего. Мать же уходила в миражи религиозного дурмана, как сказал однажды в сердцах супруге Владимир после очередной поездки к родителям. Ему было тяжело находиться там.
Когда же отец однажды чуть не взорвал дом, забыв выключить газ после того как согрел чайник, Владимир просто перекрыл трубу. Раскошелился на электрический чайник, который выключался сам, маленькую электроплитку и поручил Юлии периодически возить туда готовую еду. Попутно он поставил вторую, железную дверь на входе в квартиру. Всё ради их, родителей, безопасности. Связку ключей у рабочих забрала Юлия. Оставив себе их все.
Владимир практически прекратил ездить к родителям, изредка созваниваясь по телефону. Юлия сначала отвозила на машине приготовленные супы-каши каждый день. Для их приготовления она подрядила пожилую женщину из соседнего дома, которой совсем не лишней была небольшая прибавка к пенсии. Юлия могла бы найти такую стряпуху и в доме родителей мужа, но отдать ключи постороннему человеку означало риск огласки. В маленьком Тихом очень быстро стало бы известно, как обошёлся с родителями известный и успешный бизнесмен.
Прикупив пятилитровую кастрюлю, Юлия договорилась с соседкой, что та будет варить раз-два в неделю. Холодильник у стариков был, хлеб она также завозила им сразу на неделю. Часто видеться с родителями мужа самой Юлии тоже было не очень приятно. Завозить продукты она предпочитала поздно вечером, когда старики уже спали – торопливо оставляла сумку с кастрюлей в прихожей, тщательно закрывала дверь и быстро сбегала по лестнице. Вечно занятой муж тоже приходил домой очень поздно и это было для него облегчающим душу поводом не звонить старикам. Тем более, что Юлия периодически передавала от них «приветы» и рассказывала, что у родителей всё хорошо. Тем более, что денег на их сотовый она давно уже «забывала» перевести, о чём муж пока не догадывался.
Так в итоге вчерашние представители городской элиты стали пленниками собственной малогабаритной квартирки. Заключёнными поневоле, со скудным, изредка пополняемым пайком. Конечно, Михаил Дмитриевич или Елизавета Васильевна могли попытаться пошуметь, постучать изнутри в железную дверь или выйти на балкон, словом, привлечь к себе чьё-либо внимание. Но им, вчерашним «небожителям» Тихого, было мучительно стыдно так поступить. И это было надёжнее самых крепких железных дверей. 
Прекратились и поездки в колонию – к изрядному облегчению Владимира. Валентин, узнав о сделке с квартирой, швырнул в ноги брату привезённые сумки и заявил, что он в подачках бессердечной мрази не нуждается. Переживать долго Владимир не стал – не к лицу уважаемого в городе человека всерьёз реагировать на брань какого-то грязного зека. Так ему разъяснила умница Юля.

164. Руслан. Звонок между мирами.

Славка тактично удалился в зал, занял там наблюдательный пост у окна. Кристина забралась с ногами в кресло, устроив на коленях чудесную рапиру. Ну а я присел на кровать и перезвонил Люде.
Да, не услышал сразу звонка – выходил на улицу. Где я? Выбрались со Славкой в домик его деревенский, протопить, снег почистить. Прозевали последний автобус. Лучше тогда не ловить попутку в ночи, а остаться там? Дорогая, да ты у меня просто святая! Сама-то что делаешь? Спать собираешься?
— Знаешь, да мы тут тоже, наверное, скоро – сказал я, наконец, чистую и абсолютную правду – тут ни телевизора, ни электричества вообще. Одна свеча, как в древние времена.
— Как романтично, жаль женщин с вами нету – засмеялась Люда, я согласно гукнул, покосился на дверь в зал. Ну Кристина же не в счёт, правда? – А их там точно нету? – подозрительно спросила Людмила.
Точно-точно, милая, клянусь!
— Странное ощущение – тихо сказала в трубку супруга – вот ты в стольких километрах от дома, а как будто где-то здесь, рядом. Я просто чувствую тебя.
Я замер. Покосился на ту половину кровати, где в нашей реальности спит Люда. Осторожно протянул руку, словно погладил её по спине. В трубке явственно скрипнули пружины:
— Мистика какая-то – призналась мне Людмила – как будто ты меня сейчас по спине погладил, легонько так, словно ветерок невесомый прошелестел.
Я чуть телефон не выронил!
— Милая, это от того, что я думаю о тебе. Много-много и часто-часто. Я вернусь. Утром. Постараюсь первым же автобусом. Просто жди. Люблю. Тоже тебя цел;ю.
Мы попрощались, звонок окончен. Я осторожно вытянулся на своей половине кровати, тихо звякнула кольчуга. Протянул руку в ту сторону, где сейчас совсем рядышком, и в то же время бесконечно далеко была моя дорогая Люда. Осторожно провёл пальцами. Кажется, я даже вижу едва-едва различимый контур её тела в темноте. Или мне это только кажется?
Я вернусь, я обязательно вернусь, милая.

165. Вячеслав. Чужие сны.

Руська вполголоса оправдывается там перед супругой. Вроде удачно. Нет, иногда быть одиноким очень даже неплохо. Вот только не до такой степени, как Кристина…
Девушка словно услышала мои мысли, повернула голову. Неприкрытый повязкой глаз блеснул, отразив пламя свечи.
— Волнуешься, что нет музыки? – спросила она.
Кстати, волноваться есть резон. Тварей пока не видать, но из-за тумана не скажешь, в двух кварталах они от тебя, или в двух шагах.
— Сейчас, Руська оправдается перед своей благоверной, и будет нам музыка. Вы, дамы, все такие, вам только в изящные ручки попади – я улыбнулся и подмигнул.
Кристина робко улыбнулась в ответ.
— На моём телефоне тоже есть кое-что, но как-то не хочется рисковать – признался я – там всё больше рок тяжёлый.
— Может, я пока спою? – предложила девушка – Я знаю наизусть одну колыбельную. Правда, она японская – смущённо добавила она.
Да хоть мадагаскарская! Очень дельное предложение, кстати. На мой взгляд. Все эти уродцы, шарящие сейчас по туманному отражению Тихого – все они когда-то были детьми. Есть ли вообще во всех мирах что-то более светлое и гармоничное, чем колыбельная, которую напевает мать своему ребёнку? Пой же, девочка.
Это была самая фантастическая колыбельная, виденная и слышанная мной в этой жизни. Уверен в том. Кристина тихонько отбивала несложную мелодию – длинными ногтями, на высоко и чисто звеневшей от её прикосновений серебряной рапире, и пела на чужом языке:

Нэн, нэн корори ё, о корори ё
Боя ва ёй ко да нэн нэ шина…

Слова и мелодия мягко переплетались друг с другом, как нити в маленьком серебряном ткацком станке. Плелось, обволакивало невесомое кружево. Я осторожно выглянул в окно и не поверил своим глазам – несколько Забывших Имена колыбельная притянула, словно чарующий зов сирены. Они замерли на краю асфальтовой дорожки, обращённые к нашему окну, покачиваясь. Искажённые лица разглаживались, как по волшебству. Вот одно несчастное существо мягко опустилось на колени и рассыпалось мельчайшими частицами, тут же растаявшими в тумане. Второе. Третье. Кажется, их губы что-то шептали перед самым исчезновением. Какое-то простое и очень знакомое слово. Два простых слога, так похожие во многих языках.
Здорово, конечно, но так же нас, словно вещающий на всех частотах передатчик, запеленговать можно будет! Если эти образины продолжат слетаться сюда, как мотыльки на керосиновую лампу – следом может приползти что-нибудь посерьёзнее, что навряд ли растает-раскиснет от детской песенки.
— Кристина, да ты могла бы переродиться в самую настоящую сирену – ободряюще улыбнулся я – вот только тут новая проблема нарисоваться может – и вкратце поделился с девушкой своими сомнениями.
В это время в дверном проёме, разбуженным от спячки медведем, нарисовался широкоплечий силуэт Руслана.
— Разрешите присоединится к вашему клубу любителей аниме – неуклюже сострил он. Не дожидаясь ответа, Руська вдруг удивлённо вскинул брови, уставившись куда-то мне за спину, на кусок стены над низким диваном. Быстро нагнулся куда-то в сторону невидимой мне кровати и тут же шагнул обратно, уже с верным Бердышом в руках.
Я поспешно скатился с дивана, выдирая из-за пояса Шотган, обернулся. Кристина перехватила рапиру, распрямилась во весь рост.
Прямо из стены медленно набухала ярко светящаяся радужная сфера. Сразу вспомнился Руськин рассказ о приключениях на больничных этажах. Возвращение колобка?! 
Нет, это явно не бесформенная амёба с лестничной площадки. Мы настороженно замерли у мебельной стенки. «Пузырь» медленно выплывал из стены, что-что было в нём ну очень знакомое.
— Это же чей-то сон! – сообразил я.
— Если Людин, отвернёшься, понял? – подал голос Руся.
Хаотичная разноцветная рябь резко, без переходов превратилась в чёткую картинку, как на экране хорошего монитора. Заросли высокой, изумрудно-зелёной травы, а среди них – здоровенный чёрный кот. С узким белым «галстучком» на мохнатой груди.
Руся шумно выдохнул, опуская топор.
— Здравствуй, Черныш! – сказал он и по-детски шмыгнул носом. Неужели наш могучий майор заплакал?!
— Здравствуйте, ребята – ответил кот знакомым кантанте – здравствуй, Кристина! Ты хорошо пела, крепко заснул мальчик Ванька в соседнем подъезде. Я сейчас снюсь ему, поэтому нашёл путь к вам.
Сколько же вопросов скачет сейчас в голове взбесившимися кузнечиками!
— Черныш, у тебя всё хорошо? – опередил меня Руслан.
Кот уселся, обернув ноги пушистым хвостом. Улыбнулся совсем по-человечески:
— Хорошо. Не кори себя, человек Руслан. Твоей вины нет. Всё случилось, что должно было случиться. Я сделал то, что должен был сделать, и никто не помешал мне.
— А? – непонимающе переспросил друг.
Кот хрипловато рассмеялся.
— Я ведь встречался раньше с тем, кто явился к нам из дыма. Да вы это знаете! Я отплатил ему по счетам. Раньше его называли Человек-без-судьбы. Теперь… Теперь его придётся назвать как-нибудь по-другому – и кот ещё раз рассмеялся.
Как оказалось, Черныш тогда не просто стёр человека-демона из той реальности. Он словно бы метнул в того невидимую нить, прошившую злодея насквозь.
—  Кот может касаться нити судьбы своей лапой. Может тянуть её за собой, как ниточку клубка. Я волок эту нить за ним через миры и эпохи! Она коснулась того, кто был ближе всех – сообщил нам кот – машиниста уходящего поезда. Теперь у Человека-без-судьбы есть судьба. Подобная той, что настигла когда-то человека из паровоза. Только… ещё страшнее!
— Черныш, ты знаешь, как нам отсюда выбраться? – спросил, наконец, я.
Кот согласно кивнул:
— Я помогу вам. Утром придёт тот, кто выведет вас. Не бойтесь, и просто дождитесь утра.
— Черныш, я правильно понял Василия? – спросил Руся.
Кот снова согласно качнул лобастой головой:
— Да. Ты нашёл, где. Скоро поймёте – кто.
Точно, нас же тогда так некстати прервали, прямо у испаряющихся останков паучихи. Но это потом. Говорят, сны человеческие скоротечны, надо спешить. Не просто так же заглянул к нам призрак этого славного котейки!
— Как поймём? – поспешил спросить я.
— Белая Королева уже почти знает ответ. Скоро она осознает его. В этом – ключ! Ждите помощь с дороги снов. Мечты ребёнка дадут вам в помощь силу, знакомую уже вам, рядом с которой все прочие – просто пыль и прах!
Не очень-то понятно, честно говоря. Сны, чтоб их! Туманны и запутаны, как и положено снам?
Кот уставился жёлтыми глазищами на Руську:
— Путь тёмен и опасен, а станет ещё опаснее. Вспомни слова Харона, человек Руслан! Сон уходит, а за ним сейчас уйду и я. Не вини себя, верьте в себя. Вы сможете!
— Черныш, где ты? Мы ещё увидимся?! – Руся протянул руку к пузырю сна, словно хотел на прощание погладить кота.
Радужный пузырь дрогнул, опять обрёл чёткость.
Черныш совсем по-кошачьи потянулся носом, навстречу ладони, будто обнюхивая её – нет ли лакомства, человек?
— Я там, куда ведёт меня путь – просто ответил он – и мы ещё увидимся. Здесь нет времени, поэтому всё может случиться очень скоро. Я был, или буду, отважным крылатым котом, спутником спутника. Был, или буду чёрным жеребцом, несущим в бой благороднейшего из воинов. И на луку седла моего сядет белоснежная птица. Был или буду маленьким забавным существом с похожим именем и похожим… – кот фыркнул, содрогаясь – …на собаку! Храбрым маленьким существом, бесстрашно заслонившим больших друзей. А однажды у твоих дверей, человек Руслан, появиться маленький чёрно-белый котёнок, плачущий от голода и холода… 
Сфера мигнула и погасла. Вдруг снова появилась перед нами, кот кивнул в сторону Кристины, заговорил поспешно:
— Вы забыли спросить, что делать с ней. Спросите совета у того, кто придёт утром. Прощайте!
Черныш, прямо в сфере, потянулся к всё ещё раскрытой ладони Руслана, боднул её головой и пропал без следа.
— Тёплый, как живой! – Потрясённо сообщил нам Руська.
— Запускай музыку – скомандовал я – потом поделимся впечатлениями. Ну и выкладывай, давай, что ты там понял в знаках Василия?
— Да, а там есть та песня, которую ты напевал под ёлкой – поинтересовалась у него Кристина.
Руся, отходя от душевных потрясений, посмотрел на неё. Мягко улыбнулся каким-то своим мыслям.
— Есть, девочка. И она тебе понравится, уверен.
 
Руслан запустил плеер, положил телефон на подоконник. Сунулся под стоящий в углу компьютерный стол, выволок оттуда чёрный матерчатый портфель, полез внутрь. Извлёк из того пожелтевший свиток, присвистнул восхищённо.
— У каждого… кто в погонах, короче говоря, есть «тревожный чемоданчик»  – объяснил он – на случай всяких там чрезвычайных, а в нём обязательно карта города. Но чтобы она выглядела вот так! – и развернул на столе самое настоящее творение картографа эпохи чернильных оттисков и узорчатых карет на рессорах. Кварталы города, впрочем, были отображены вполне по-современному.
— Вот, вот оно! – Руся торжествующе ткнул пальцем куда-то в восточную часть Тихого. Я присмотрелся.
Ветка на юг, до самого Амура, за которым уже Китай. Вот она стальной речушкой вливается в полноводную артерию Транссиба. Двумя речушками, если уж быть совсем точным, образуя широкий треугольник. Местные поезда, ходившие до самого Ильичёва, расположенного на берегу великой дальневосточной реки, могли раньше идти как из Тихого, так и из краевого центра на востоке. Для каждого направления, естественно, в то время построили свой удобный отворот от центральной магистрали.
Две других узких веточки железнодорожного полотна тянулись на север – там, на окраине Тихого, располагалась воинская часть и большие склады, обеспечивавшие практически весь солидный гарнизон нашей приграничной области. В то время для армии ничего не жалели, поэтому тоже проложили два удобных съезда с магистрали – и с запада, и с востока.
Оба этих стальных треугольника, по сути, образовывали самый настоящий квадрат, пусть и располовиненный по диагонали жирным штрихом Транссиба.
— Рельсы, два угла, квадрат, понимаешь?! – ликовал рядом Руслан – вот оно, место-то это! Вот где логово искать!
Ну да. Район тоже не из самых благополучных, в принципе. Мясокомбинат называется. Вполовину отсыпан на вездесущих болотах, неподалёку, кстати, городское кладбище. И почему этот факт раньше не был принят нами во внимание? Скотобойня, болото, место массовых захоронений. Если Навь так чутко реагирует на эманации нашего мира – там тот ещё «коктейль» сформироваться должен!
— Два осла – вслух резюмировал я итог своим мыслям.
Руська только глубоко вздохнул, соглашаясь. Кристина тактично молчала, стоя у кресла.
— Вот теперь точно, спать! – принял решение Руслан – Планы будем завтра составлять, на свежую голову – и заразительно зевнул. Понимаю, тоже сегодня не раз понервничал, мягко говоря. Сейчас, когда Черныш ушёл, а старая загадка наконец обрела отгадку, вместо бурной жажды деятельности наступила самая банальная усталость.
Я вытянулся на диване, закинув ноги на подлокотник. Чай не в реальном мире, тут его супруге грязюку оттирать не придётся. Сам вон на кровать завалился, что называется, не сняв кольчуги. Шотган я примостил под бок – мало ли что.
Руся, проходя мимо подоконника, сделал погромче. Кристина тихо поблагодарила его в ответ. Забавно, наверное, смотрелось бы для непосвящённого – два здоровых бугая заваливаются спать, оставив на часах хрупкую девушку.
Но нет их здесь, непосвящённых. Прочим же известен простой и грустный факт. Сон этой девушке теперь совсем ни к чему. Для нашего мира, по сути, он у неё теперь один – вечный.
Свечу Руська гасить не стал, поэтому шляпа пришлась как раз кстати – надвинутая на глаза, она отгородила меня от её неяркого, но назойливого мерцания. Странно, но вроде ни на миллиметр не уменьшилась ещё, свеча-то. Чудеса Зазеркалья?
Сны, ау! Даже любопытно, честно говоря – что может присниться человеку, уснувшему ЗДЕСЬ? Пока же сибирский бард приятным голосом вещал мне о снах чужих.

Нынче мне снятся чужие сны – ярче моих и выше
Снится мне медных небесных змей звонкая чешуя
Тайные комнаты снятся мне, снятся крутые крыши
Снится мне, в общем, что я – не я и песенка – не моя...
Спой мне, красавица, я, хоть и дурак – непрост
И не пуста моя голова!
В ней обитает ветер – девятибалльный Ост,
Тот, что приносит лето на острова.

Лето, оно такое. Оно обязательно придёт, сколь бы не ярилась суровая зима. Наяву придёт, не только во сне.
Второй куплет неожиданно зацепил, затронул потаённые струны души. Отлитые и повязанные на её колки ещё в те года, когда бегал по улочкам Тихого маленький мальчишка Славка Солонов, уже прозванный друзьями Слоном.
 
Нет, я не выпал из общих схем, лямку тяну – не ною,
 В серые окна реальный мир виден мне без прикрас
 Только все снится мне, будто я – чучело смоляное
 Будто колышутся надо мной падуб и сассафрас...
Спой мне, красавица, про хлопковые поля
Спой мне про шпалы и костыли
Спой мне про рынду с португальского корабля
Вынутую ветрами из земли.

Неслучайно ведь мой костюм трансформировался здесь именно так. Было оно, когда-то – фазаньи перья, выпрошенные у отцовского друга-охотника, широкая резинка на голове, разрисованная фломастерами «настоящий индейским узором». Пластмассовый карабин, купленный мамой на рынке. Роскошный «ковбойский» пояс с бляхами, сварганенный южными соседями из-за Амура, и вероломно развалившийся во время второго же выхода с друзьями на улицу, в приречный лесок. До слёз тогда огорчил меня, зараза некачественная! Но ненадолго, ведь звали индейские леса, где уже улюлюкали вовсю друзья со двора.
Вот и сейчас, под строки эти, представляются легко они, ни разу не виденные нами в те годы, падуб и сассафрас из далёкой Америки. А ещё – верный конь под седлом, покачивающийся на лесной тропе и бесстрашный шериф. Пусть будет Вацлав, не совсем «по-американски», но уже с налётом экзотики и как бы моё имя при этом. Вацлав по прозвищу Элефант, непобедимый и беспощадный к бандитам и прочим злодеям. В длинном плаще, широкой шляпе, загадочно сдвинутой на лоб, и с верным винчестером под быстрой рукой. Меткой рукой. Но об это я не стану рассказывать даже другу Руське. Ну его, зубоскала!
Йи-хаа! – разносится мой клич над зелёной прерией и кондор вторит ему с бескрайних синих небес. Небес моего сна…

Прущие в гору пеняют мне, мол: "Экий неторопливый!"
 Я отвечаю: "Кто понял жисть - ходит не семеня!"
 Движется лето на острова, рябью идут проливы
 Я покидаю чужие сны - ну как ты в них без меня?
Спой мне про звон подков, про медные котелки.
Спой про созвездия над тропой
Спой мне про старый дуб, про хижину у реки
Спой мне, слышишь, спой мне про нас с тобой...

166. За стенами серой клетки. Катастрофа.

Жизнь-злодейка любила устраивать Казакову-среднему всяческие подлянки. Это тех, кто с боку на бок по дивану перекатывается, она по головке гладит, а тем, кто вкалывает сутками, да другим работу даёт – тем она так и норовит очередную гадость подкинуть на пути!
 Беда снова пришла неожиданно и очень скоро. Скандал с собачьей «фермой», всколыхнувший весь сонный городок с подачи местного ТВ, стал настоящим ударом в спину для более-менее поднявшегося на ноги Владимира. Маленький Тихий негодовал на форумах Интернета, судачил в квартирах, автобусах и на рабочих местах. Замять историю было уже никак невозможно, и огромное, грязное пятно на репутации стало свершившимся фактом.
Первым желанием Владимира было найти дерзкого журналистика и размазать того тонким слоем по всему городу. Удержала супруга, настойчиво объясняя, что лишнее внимание сейчас ни к чему. Она же, Юленька, надоумила мужа, что самое лучшее сейчас – вообще на время куда-нибудь уехать – отдохнуть и развеяться. Хотя бы на недельку. Скандал за это время немного поутихнет, сам Владимир подлечит расшатанные нервы и спокойненько разработает дальнейшую стратегию. Со временем можно будет и правдолюбца того с телеканала раздавить, всю жизнь ему сломать. Месть со временем только слаще и насыщеннее на вкус, как хорошее вино.
Тут ещё и слушок про интриги Тихонова подоспел. Испугался конкурента, старый змей! А ведь он, Казаков, пока всерьёз-то в мэры ещё и не собирался. Ну обмолвился о том от силы раз ли два, на дружеских пикниках. Вот такие они в современном мире, «друзья»-то!

На солнечном берегу южного Китая вряд ли кого-то волновала история с бедненькими собачками. Попутно он смог  лично утрясти пару вопросов в большом и шумном портовом Владивостоке, где в Интернет заглядывали, но деньги партнёра для них всё так же ничем не пахли. В том числе и псиной. Словом, сборы Владимира и Юлии были весьма недолгими. Супруга лишь забросила в квартиру стариков полную кастрюлю каши да сумку с хлебом, овощами да консервами. Неделя отдыха вполне могла плавно перетечь в две, а в планы Юлии вовсе не входил ещё один скандал.
Впрочем, героями ещё одной громкой истории им всё равно вскоре предстояло стать. Но пока о том из всех персонажей этой истории мог знать лишь маленький механический кот. Слуга всемогущего времени. Зелёные шарики его глаз влажно поблёскивают в полумраке маленькой кухни, как будто кот с трудом сдерживает подступающие слёзы.

Влажные массы воздуха легли над трассой. Тёмный, почти чёрный от влаги асфальт – последствия недавно прокатившейся над местностью широкой полосы тяжёлых, серых туч, разродившихся смесью снега и дождя. В этом году зима довольно рано оставила эти суровые края. Оттеснённая, как чемпион-тяжеловес под наскоками резвого претендента, замерла где-то севернее, в жёстком клинче с могучими циклонами, набравшими силу и основательно разогревшимися в тёплом климате субтропического Китая.
Дорога виляет причудливой синусоидой среди поросших чёрным лесом холмов. Владивосток давно позади, как и ночёвка в придорожной гостинице. Восемь беззаботных дней в солнечном Сянгане остались в памяти и на карте цифрового фотоаппарата. До Хабаровска – менее полудня езды. От него до родного Тихого – часа три. Владимир хорошо отдохнул на пляжах Южно-китайского моря. Даже если история с собаками до сих пор дома притча во языцех – плевать! Вместе с ровным южным загаром Владимир как будто нарастил слой брони. Все дела, оказавшиеся в «затыке» за время его отсутствия, он поправит в какие-нибудь пару дней. Заставит шестерёнки его бизнес-машины вращаться на максимальных оборотах. И тогда эта машина перемелет все проблемы в мелкую муку! Пора, кстати, и до журналиста того добраться борзенького. Его тоже – в мук;! Чтоб другим неповадно было. 
Впереди тащится пара широких «Уралов». Чёртовы вояки, нашли время технику перегонять! Да ещё и со скоростью в какие-то жалкие восемьдесят. Уже минут с десять никак не обогнать – дорога, что называется, поворот на повороте. Человек тут домой спешит всем сердцем, а они плетутся, как сонные черепахи!
Для новенького «Инфинити» такой темп тоже –  мучительное издевательство над мотором. Широкая, тупомордая машина со свирепым оскалом радиаторной решётки и хищно прищуренными фарами-бойницами, чем-то напоминает бультерьера, свирепого бойца собачьего племени. Под стать хозяину машина, одним словом. Вынужденная сбавить обороты из-за качающегося впереди грузовика, она рычит, словно свирепея, загнанная в рамки чужого скоростного режима. Тихо звереет и сам Владимир. Юлия ехидно подначивает супруга – привязавшаяся с утра головная боль никак не желает сдаваться перед современными чудо-таблетками и хорошему расположению духа у неё никак не способствует.
За очередным поворотом открывается более-менее ровный участок. Единственный недостаток – он круто идёт на подъём. Оттуда, из-за горизонта, вполне может вынырнуть встречная машина. Но их, встречных, не было уже давненько. Утро, будний день. Дальнобойщики только-только доели свои завтраки и прогревают остывшие за ночь могучие моторы тягачей. Курсирующих между двумя дальневосточными мегаполисами пока не так уж и много.
После очередной «шпильки» от супруги Владимир решается-таки на обгон. Руль влево – и по газам! Первый «Урал» остаётся позади. Можно пока втиснуться между могучими грузовиками, но дорога по-прежнему свободна, кое-какое расстояние до вершины сопки ещё есть. Он решает – рискну!
Владимир косится на жену. Сражавшая когда-то неземным великолепием совершенства, первая красавица института, где ты? В каких закоулках времени утеряла прекрасный облик свой? Он словно видит её заново, пробудившись от многолетнего сна.
Злые, жестокие складки, заключившие узкие губы в равнобедренный треугольник. Оплывший подбородок, под которым уже скапливается внушительный жировик. Пухлые пальцы, узкие длинные ногти на которых, кажется, вот-вот сорвёт, как тоненькие крышечки на распираемых от давления мягких трубках-сосисках. Презрительно выпятившаяся вперёд за эти годы нижняя губа, набрякшие веки, полуприкрывшие злые и холодные глаза.
Говорят, облик человека изменяют с годами поступки, натура его. В этом случае, тогда, над супругой основательно поработал резцом скульптор по имени Алчность.
Даже там, на юге, среди золотого песка и безмятежно синего моря, она каждый день находила повод для упрёков, придирок, сварливого ворчания по поводу той или иной покупки его. Как будто они враз стали нищими, чёрт бы её побрал! Алчная, сволочная, бессердечная стерва!
Да она и раньше такой была. Совершенная снаружи, умная, властная, и – абсолютно пустая внутри. Раззолоченная, бездушная пустышка!
Это ради неё он когда-то готов был горы свернуть?! Это  из-за неё он ТАК поступил с родными отцом и  матерью?! 

Маленький серый паук дремлет в уголке полупустого бардачка. Волны боли, исходящие от мозга сидящей на переднем сиденье женщины, незримо впитываются крохотными антеннами волосков на его округлом брюшке. Серый гость из иных миров наслаждается страданиями чужого мозга, жадно впитывая их всей кожей. Попутно он слегка касается волн мозга сидящего за рулём мужчины. Скоро, скоро пожалует сюда на обед из двух блюд его чернильно-чёрная подруга. Но хватит и ему. Терзаемому лютым, сжирающим внутренности голодом. Неутолимым голодом безумия.

…Отчего же всё-таки мы порой совершаем просто алогичные, самоубийственные поступки? Если бы кто-то спросил в те мгновения у Владимира о его ощущениях, тот скорее всего ответил бы, что он точно знал, что на верхней границе подъёма сейчас покажется встречная машина. Причём непременно здоровая гружёная «фура» с широкой массивной кабиной. Практически видел уже эту машину, выныривающую с той стороны холма. Но всё равно пошёл на обгон, отмахнувшись от этого знания, как от беспочвенной фантазии.
Быстрее, быстрее домой. Он всё исправит. Плевать на упущенный «собачий» бизнес, на скандал – может, оно и к лучшему. Меньше грехов на его и без того отягощённую их грузом шею! Он всё изменит в жизни своей. Сразу же, по приезду, вышвырнет эту жестокосердную дрянь из жизни, из сердца своего. Путь она при разводе вцепится пиявкой, постарается урвать немалую часть его денег – подавись, стерва! У него хватит ума и таланта вернуться на прежние высоты.
Он обязательно заберёт родителей к себе, в свой огромный роскошный дом. Да что там: у мамы и папы будут персональные слуги, врачи, сиделки – все, кто только потребуется. Он попробует вытащить из тюрьмы непутёвого братца. Может, даже пристроит где-то в своих фирмах. Плевать на все эти выборы, кресло мэра – у его папы было немало власти, по меркам Тихого-то, но это не сделало его жизнь счастливой…

Роскошный «Инфинити» взрёвывает, как зверь перед броском. Справа, на неровностях мокрого асфальта покачивается тёмно-зелёный борт передового «Урала». За мутным окошком двери кабины просматривается водитель. Узкие, мальчишеские плечи в бесформенном казённом камуфляже, круглая голова на длинной тонкой шее, наголо обритая, в серой шапке-ушанке, съехавшей на затылок.
До подъёма уже совсем чуть-чуть. Какие-то пара мгновений, поворот руля – и роскошное авто снова на своей полосе, впереди тяжёлых армейских тихоходов. И тут изгнанная прочь фантазия обретает вещественную плоть реальности. Огромная «фура» с широкой белой кабиной только что натужно преодолела подъём и начинает тяжело скатываться вниз.
От такого точного соответствия увиденного своим мыслям Владимир растерялся. Пусть на какие-то мгновения, но и этого было достаточно. По ушам ударил рёв автомобильного гудка, визг тормозов, лязг сцепки. Водитель встречного автопоезда судорожно пытался хотя бы немного приостановить начавшую набирать на спуске ход многотонную махину. Солдатик за рулём «Урала» никогда на практике в подобные ситуации не попадавший, просто впал в ступор, продолжая катить армейский грузовик всё в том же темпе. Справа истошно заверещала жена, впившись длинными ногтями в руку супруга. Владимир, начавший выходить из губительного оцепенения, вздрогнул от этой неожиданной боли, попытался вывернуть руль, уводя «Инфинити» на обочину, но времени на манёвр уже не осталось, даже крохотных долей секунды.

Начавшая забирать влево легковая была просто сметена напором тяжело гружёного рефрижератора. Получив удар по касательной, подобный разящему щелчку опытного игрока в бильярд по краешку шара, «Инфинити» буквально вылетел с трассы. В этом месте сопка круто обрывалась вниз, поэтому дорога была насыпной, с отвесными склонами, поросшими молодыми деревцами, не способными затормозить многотонное авто. Перевернувшаяся несколько раз, машина остановилась только на дне пропасти, вверх колёсами. Пассажиры её, сплющенные  искорёженным кузовом, прижатые к сиденьям сработавшими подушками безопасности, были к тому моменту уже практически мертвы. Остатки жизни покидали их, тоненькими струйками уходя в эфир.
Сбежавший вниз первым водитель «Урала» уже бессилен  чем-либо помочь. Никому и никогда потом словом не обмолвится он о том, что увидел рядом с искорёженной машиной. Два тёмных мохнатых паука, каждый размером с теннисный шарик, жадно припавших к вытекающему из машины на влажный снег алому ручейку крови. Когда водитель подошёл поближе, пауки сорвались прочь, резво перебирая лапками по рыхлому весеннему снегу в сторону низкого придорожного кустарника, но на полпути исчезли, словно растворились в сыром весеннем воздухе. Шокированный солдатик постарался списать увиденное на результат нервного потрясения и как можно скорее забыть об этом…
   
167. Там, где решётки, как кресты. Егор.

Сырой влажный воздух врывается в сумрак арестантского барака для «обиженных», раздражённо откидывает с пути сушащиеся прямо между кроватей серые простыни, брезгливо приподнимает застиранные занавески, оглядывая давно не мытые окна, наконец находит приоткрытую форточку и облегчённо вырывается обратно, на улицу, напоследок мстительно скинув с покосившейся тумбочки ворох чьих-то читанных-перечитанных писем с воли.
— Богомол, на выход! – орёт кто-то из стоящих «на атасе», там, снаружи.
Егор поспешно откладывает Книгу в сторону, суёт ноги в войлочные ботинки и бежит к приоткрытой двери. Молнии он успеет застегнуть потом, не пристало «обиженному» слишком долго копошиться, за это можно серьёзно «выхватить» по шее.
— Э, на стрёме! Дверь закрыли! В сарае что ли выросли?! – недовольно вопит за спиной Фазан, растянувшийся на угловой кровати-шконке. Фазану как раз делают массаж, и сырой сквознячок неприятно холодит оголённую спину.   

Егор вылетает на прохладный воздух улицы, щурясь от яркого света, порывается нагнуться к болтающейся на ногах обуви и замирает, напрочь позабыв о расстёгнутых ботинках. Перед ним стоит Убивец, один из самых известных и авторитетных зэка колонии.
Безнадёжно далёкий от «высших кругов» арестантского мира, Егор, тем не менее, хорошо был осведомлён об основных вехах биографии своего жуткого визави. Когда-то, в лихие годы конца прошлого столетия, Убивец возглавлял одну из самых дерзких банд региона. Сожжённые машины, порой вместе с владельцами, спаленные дотла ресторанчики. Подмятые под бандитскую «крышу» рынки, магазинчики и кафе, безжалостно устраняемые конкуренты. Чужая жизнь была для Убивца чем-то вроде мелких разменных монет, безжалостно разбрасываемых им направо и налево. Доказать на суде, впрочем, смогли лишь малую часть из содеянного им, но и того оказалось более, чем достаточно, чтобы упаковать этого одиозного персонажа «эпохи первоначального накопления капитала» на двадцать долгих лет.
А ещё, в последние годы он, как говаривали в таких случаях многие арестанты, «в бога ударился». Убивец исправно посещал молельную комнату, охотно помогал приходящему священнику, а всю стену над своей кроватью обклеил разноцветными репродукциями икон и картинками на тематику библейских сюжетов. Ошарашенный и слегка испуганный Егор робко предположил про себя, что их необычная встреча как-то связана именно с этой стороной жизни грозного авторитета. Как оказалось позднее, Егор в своих догадках не ошибся.
Убивец брезгливо покосился на вход в их барак, соседствующий с никогда не закрывающейся дверью колонического туалета, и вяло шевельнул татуированными пальцами, дескать, пойдём, отойдём. Егор послушно заковылял за ним, стараясь не потерять расстёгнутые ботинки. Коварный мокрый снег сразу же насыпался вовнутрь, промочил тонкие казённые носки, защипал ноги холодными мелкими укусами колючих ледышек. Они отошли к широкому зелёному щиту с агитацией, Убивец выудил из пачки дорогую сигарету, закурил, равнодушно выпустив облако дыма прямо на разноцветную листовку о вреде никотина. Развернулся к Егору, как будто только что вспомнил о нём. Посмотрел на блестящую пачку в руке, о чём-то на краткий миг задумался, и убрал её обратно в карман чёрной казённой фуфайки.
— Тебя что ли Богомолом кличут? – холодно поинтересовался он, откатив сигарету в уголок рта.
Егор поспешно закивал, да, дескать, это я, меня.
Убивец затянулся, стряхнул пепел на снег и неожиданно ухмыльнулся, от чего его страшное, безбровое лицо с длинным шрамом на левой скуле и ямками-оспинами на щеках стало ещё более жутким.
— А я ведь в курсе, малец, что ты тогда молитвы бормотал, когда эта гнила с «пять-два» ласты склеила! А у тебя и шконка, по ходу, прямо под хатой его, я угадал?
Егор съёжился от страха, не зная, что ему дальше ожидать от этого жуткого человека. Кивнул медленно, как заворожённый, хотя до этого момента ему и в голову не приходило как-то увязать между собой то происшествие в больничном корпусе над ними и его привычный, ежевечерний ритуал.
Убивец вернулся к сигарете, казалось, совершенно не озабоченный тем, какой эффект произвели его слова на собеседника, прикончил остаток в три длинных затяжки и отшвырнул тлеющий окурок в сугроб.
— Иисус вон, короче, не гнушался со всякими убогими общаться – непонятно к чему изрёк он – значит и мне должно быть не в падлу. Тем более, раз такое дело.
Убивец скрестил руки на груди, вперил взгляд жутких серо-стальных глаз в Егора и устроил тому настоящий допрос. Сколько тот читает Библию, какие молитвы говорит перед сном, что он понял из этого места, а из этого. Егор торопливо отвечал, запинаясь, путаясь в словах и обмирая от страха, липкого и холодного, как набившийся в ботинки февральский снег.
Убивец неожиданно прервал импровизированный экзамен, что-то хмыкнул в ответ собственным мыслям и сообщил употевшему от волнения Егору:
— Большие погоны тут к мусорам местным приезжали. С Москвы, по ходу. Ну и попалась там зубатка одна, матёрая, выкупила на раз, что непутёвые у нас богу молиться не ходят. Устроила «душняк» за это дело начальству местному. Короче! Завтра, к десяти, подойдёшь к молельне, я тебе там задач нарежу, понял?
Егор торопливо закивал, боясь поверить в такую неожиданную удачу.
— А если там мам;н ваша, Фазаниха, чё фыркать попробует, скажешь, что тебя Убивец, хых… попросил – и глухо заухал, смеясь над собственной шуточкой.
 
168. Руслан. В новые ворота.

Я сражаюсь с самим Серым Владыкой. Он ловок, подвижен, меч так и порхает в его закованных в серую сталь руках. Я еле успеваю парировать широким лезвием Бердыша молниеносные выпады, опасные, как броски гремучей змеи. Дзинь, дзинь! Дон-н-н! Ловким движением он проникает сквозь защиту и сбивает меня с ног…
…Я так и подлетаю с кровати, вцепившись в топорище, бешено озираюсь в поисках невесть куда исчезнувшего противника. Сон, просто сон. Я в родной квартире, ну пусть даже в её потусторонней копии. Тело после ночёвки в кольчуге просто деревянное, последствия моих резких скачков тут же отзываются лёгкой судорогой в затекших плечах.
Дзинь, дзинь, дзинь! Вот ты откуда, звон скрещивающегося оружия из моих сновидений. Кристина играет нам побудку на серебряной рапире, осторожно постукивая гардой об тёмную, чугунную батарею водяного отопления. Волшебное серебро, которое было веточкой и ржавый «потусторонний» чугун – вот так сочетание, бреда сумасшедшего достойное! Под аккомпанемент этого импровизированного будильника что-то неразборчиво бормочет в моём сотовом Медведев, тщетно пытаясь просочиться сквозь ритмичный звон задушевными переборами гитары. На диване ворочается Славка, недовольно ворча сквозь сон.
— Вставай, ковбой, Казаков «Тайга-медиа» купил! – Кричу ему. Славка так и подлетает с дивана, привычно теряя шляпу.
— Да иди ты, с шуточками своими! Сказал бы – куда, если бы не девушка.
— Семь утра уже на телефоне – извещает нас Кристина – я вовремя вас подняла, да?
Интересно, а во сколько сейчас рассвет-то, ТАМ, в реальном мире? Здесь, похоже, лицезреть это явление природы нам не грозит, за окнами всё та же глухая мгла.
— Надеюсь – шумно зевает Славик – знать бы ещё, когда появится этот провожатый, Чернышом обещанный?
Смутно знакомый голос тут же отзывается откуда-то из тёмного коридора:
— Я уже здесь, и хватит звенеть-шуметь, а то весь город сюда сбежится.
Огромный рыжий кот неспешно вплывает в тускло освещённое свечою пространство.
— Кешка! – Сразу узнаю я – и ты совсем хорошо научился говорить.
Кот исподлобья косится на меня:
— Я и раньше умел. Но это к делу не относится. Черныш сумел побывать у меня. Кое-что объяснил. Вы не самые паршивые из людей, и этого достаточно, чтобы я помог вам.
Похвалил, ничего не скажешь! Ладно, спасибо и на этом. Нам сейчас любая помощь кстати скажется.
Кешка вытянул морду в сторону Кристины, принюхался.
— Ушедшая – вздохнул он – сама. Как вы поглупели за эти годы, гладкокожие – и, как мне показалось, сокрушённо помотал усатой головой.
— Какие будут инструкции… Кешка? – Поспешил вклиниться Славик, уводя разговор от неприятной темы.
Кот в ответ только фыркнул.
— Идти за мной. Прямо сейчас – и, развернувшись, скрылся в полумраке коридора. Уже оттуда до нас донеслось6
— Да, и у меня прекрасное имя, человек Вячеслав. Ничем не хуже твоего.
Я быстренько задул так и не уменьшившуюся свечу, ухватил с подоконника мобильник и мы последовали за котом. Прощай, потусторонняя квартирка. Надеюсь, тот лёгкий беспорядок, что мы оставили после себя, никак не отразиться на твоём реальном прототипе.
За дверями подъезда были всё те же мгла и туман, с висящими на разной высоте конусами жёлтого света из освещённых окон. Кот замер на подъездном крыльце, принюхиваясь. Я тем временем жестами потребовал у Славика зажигалку. Бродит там кто в тумане поблизости, или нет, а эту дрянь на стенах я тут висеть не оставлю!
— Зажмурьтесь! – крикнул я, поднося огонёк зажигалки к зеленоватым космам паутины. Ярко полыхнуло, туман перепугано шарахнулся прочь от стены. Кешка неодобрительно посмотрел на меня, но промолчал.
— Мы сейчас не вокруг дома пойдём? – невинно поинтересовался я. Кот быстро кивнул в ответ и затопал в направлении последнего подъезда. Славка погрозил мне кулаком, на что я просто прошептал «трахеи!», заставив друга сразу же сменить гнев на милость.

Разношёрстная компания терпеливо ждала на дорожке, отвернувшись к яме стадиона, пока я сжигал паутину на этой стороне. Мерзость и здесь стремительно сгорала, озарив на прощание окружающий туман чистым ярким светом.
— За мной – коротко бросил Кешка и начал спуск на поле школьного стадиончика.
Через него в мире явном, в принципе, ходят коротким путём до центральной улицы, на остановку. Неужели мы ещё раз прокатимся на котобусе?
Кот подвёл нас к широкой яме посреди поля. Вывороченная земля, круглый тоннель, уходящий вниз. Не Червя ли следы, не во тьме помянут будь?!
— Э-э, нам туда? Прыгать? – поинтересовался Славик – А снова призвать котобус нельзя? – озвучил он и мои мысли.
— Ваш враг – не дурак! – Невольно срифмовал ответ Кешка – он старается не повторять ошибок.
Вздохнув, мы сели на край земляного колодца и спрыгнули вниз. Кристина невесомой тенью опустилась следом. Не сговариваясь, мы с другом достали телефоны, слегка разогнав мрак тоннеля их слабым свечением.
Ну и здоров же он в диаметре, Червь-то этот страхолюдный! Тут можно перемещаться, и даже не обязательно на четвереньках. Пусть и изрядно согнувшись, чуть ли не на полусогнутых – но можно именно идти, а не ползти, подобно творцу этой уходящей во мрак норы.
— Именно здесь они ждут вас меньше всего – прокомментировал спустившийся за нами кот – а Червь оставил ныне ходы свои, и не покидает логова.
— И как же далеко нам идти? – Спросил я.
— Через весь город. Почти – обрадовал наш провожатый.   

Поначалу единственным неудобством была малая высота тоннеля. Особенно для меня. Славка топал прямо за котом, я старался поспевать следом. Кристина, так уж вышло, замыкала нашу маленькую колонну. Слабый свет двух телефонов едва-едва выхватывал лишь короткий отрезок подземной норы, по которому в данный момент двигались мы, впереди и за спиной всё терялось в непроглядном, первобытном мраке.
— Красивый кот. Рыжий, как и я. Как в той песне – тихонько сказала мне девушка.
— Она так и называется, «Княгиня рыжих» – ответил я ей.
— Мне понравилась. Жалко, что я её раньше не слышала. Когда… – Кристина замолчала, но всё было понятно и так.
Мне тоже песня нравится, раз уж на то пошло. Хотя сначала ситуация там не очень-то оптимистичная. Как там? –

С каждым днём тревожнее ночи –
Злые клоуны бритвы точат,
Крестоносцы напялили свои чёрные клобуки,
Хунвейбины вышли из комы
И свирепые управдомы
Перешли границу и стали лагерем у реки.

Дальше, кстати, да. Одним из спасителей становится именно рыжий котище.

Рыжего кота зовёт княгиня, как не раз уж бывало,
К барсам посылает, тот идёт, не дожидаясь утра,
Барсы – синеглазые стражи ледяных перевалов,
Выручайте, барсы, нас,
Вернитесь к нашим синим шатрам.

Где бы только нам своих могучих барсов сыскать? Чтобы кончилось всё хорошо, прямо как в этой славной песне:

У неё виктория нынче –
Крестоносцы пленные хнычут,
Злые клоуны взяты в клещи и пойманы под мостом,
И бегут, теряя дубины,
Потрясённые хунвейбины,
И в овраге прячется исцарапанный управдом...

Припоминая рифмованный строчки я даже как-то приноровился шагать по неудобно низкому тоннелю. От монотонного бега мыслей неожиданно отвлёк звук покидавшей ножны рапиры. 
— За нами кто-то есть – испуганно выкрикнула Кристина и развернулась, выставив оружие во тьму.
— Знаю. И впереди – тоже – опять порадовал нас Кешка – мерзкая, зубастая и хвостатая гадость!
— Отрицашки?! – поспешно переспросил Славка.
— Хуже. Тем сюда низко. Крысы! – Бросил на ходу кот – вы трое, смотрите назад. С теми, кто впереди, я сам справлюсь!
Сразу после этих слов из мрака выскочила огромная серая крыса, воинственно запищала, подняв дыбом голый хвост. Скорее, это было существо почти похожее на крысу. Образ крысы, рисунок её в примитивной компьютерной игрушке. Размером с таксу, светло-серая, карикатурно уродливая, с преувеличенно огромными передними зубами.
Кешка оглушительно зашипел, выпростал из правой лапы четыре длиннющих когтя, подскочил к голохвостой твари, и жёстко пресёк её попытку прорваться к нам, одним движением располосовав крысу на пять частей, словно колбасу для бутербродов.
— Один справлюсь – повторил он – спину держите. Мы умеем очищать мир от этих тварей!
— А хорошо, что мы тут не едим – вполголоса сообщил мне Славка, с отвращением покосившись на окровавленную крысиную нарезку. Надо же, какие мы чувствительные!

Не такой уж он и огромный, чёртов Червь этот. В низком тоннеле ни замахнуться толком, ни ударить от души. Хорошо, что нас было трое – где не успевал рассечь зубастую гадину я, сражал её выстрелом Славка. Где мазал его верный Шотган – смертоносным жалом разила серебряная рапира. Теперь исходивший от девушки холод нас ни капельки не смущал, скорее наоборот, помогал остудить разгорячённые схваткой лбы. Впереди поливаемым водой утюгом шипел Кешка, разваливая крыс на аккуратно разрезанные дольки.
В мире, где нет времени, время обрело свойства пружины. Секундные схватки словно бы растягивались для нас на минуты, минуты ожидания новых атак казались часами. Мы рубили, кололи, стреляли, снова кололи, стреляли, рубили, шаг за шагом, спиной вперёд продвигаясь по низкому тоннелю.
— Если тут сейчас безопаснее всего, то что же ТАМ? – выкрикнул Славка, расстреляв в упор очередного наглого грызуна.
— Город тихо сходит с ума – отозвался спереди Кешка – потому и этих тут столько. Терпите, мы почти пришли!
Ну наконец-то действительно хорошая новость! Это я не про город, не подумайте.
Сумерки на поверхности показались просто солнечным полднем, после кромешного мрака бесконечной червоточины.
— Отдых! – Коротко бросил нам Кешка и сиганул на ближайший толстоствольный тополь – я осмотрюсь! – Донеслось до нас откуда-то из ветвей.
 Мы со Славкой без сил плюхнулись на землю, привалились с двух сторон к стволу того же самого тополя. Кристина уселась прямо на пятки неподалёку, пристроила на коленях рапиру, придирчиво повертела её, в поисках малейших пятнышек.
— Блестящая, как и была – обрадовано сообщила она без тени усталости в голосе.
Я выставил руку с Бердышом, повертел оружие, осматривая лезвие с обеих сторон. Тоже чисто, что интересно. Как будто наши мелкие враги были из невесомого тумана созданы! Не удивлюсь, если так и было – Навь, она на то и Навь.
Наконец-то можно перекинуться парой слов, а то как-то не задалось с утра – подъём, рыжий кот из коридора, лабиринты тоннеля с обнаглевшими крысами.
— Кристина, нам уже второй раз напоминают про Белую Королеву. Пока что у нас со Славиком лишь одно предположение – я покосился на друга, тот устало кивнул, придерживая шляпу – что речь в том стишке шла о тебе.
— Ну я, вообще-то, рыжая – смутилась девушка.
Я вкратце рассказал ей о встрече с Мишенькой, его стихах. Напомнил слова Черныша.
— Он сказал, что Белая Королева, допустим всё-таки, что это ты, уже знает ответ, но ещё не осознала его. Есть мысли по этому поводу.
Кристина упёрла рапиру в землю, положила ладони на гарду, пристроила сверху узкий подбородок.
— Я ведь, по сути, не один сон подряд… близко общалась с ним – девушку передёрнуло от отвращения, силуэт качнулся, снова обрёл неотличимую от живых чёткость. Да, сильные эмоции ты испытываешь к нему, если даже действие чудесной рапиры словно бы перебивается на краткий миг.
— Он являлся ко мне в облике юного принца. Может, поэтому и «адское дитё»? – Предположила Кристина – я честно, не понимаю, что же я должна осознать. Может, вы?
— Рассказывали нам тут одну теорию интересную – отозвался Слава – про деток всяких. И про адских в том числе.
Он несильно толкнул меня локтем:
— Действительно, может этот наш Серый – стопроцентный вариант из Васиных примеров. Маньяки, кстати, в чём-то часто остаются на уровне незрелых детей. Или он вообще, какой-то тихий псих, при этом наделённый огромной силой. Такой, что в Навь и обратно без всяких ворот скачет. Такое возможно? – спросил он, задрав голову, у кота.
— Мы же ходим – лаконично ответил Кешка. Действительно, могли бы и сами об этом вспомнить.
Интуитивные предположения Славика казались такими близкими к истине. Вот что-то чувствовалось в них такое, что ответ где-то рядом, руку протяни. Я начал развивать мысль:
— Громкое преступление, маньяк. Или какой-нибудь местный дурачок, которого соседи и всерьёз не воспринимают. А что, я такие ситуации встречал, в книгах, в фильмах. Нам бы сейчас архивы порыть, тебе например, а я бы на Мясокомбинат съездил, местных аккуратно порасспросил. К визиту в логово этого Серого надо бы основательно подготовиться, сколько б времени там ни осталось.
— Два дня – ответили нам сверху.
 Кот буквально стёк вниз со ствола, как огромная живая капля рыжей ртути, грациозно приземлился в серединке нашего импровизированного треугольника.
— Чуть больше двух, если совсем точно – поправился он.
— Э-э, но почему? – вышел первым из оцепенения Славик.
Кот покосился куда-то в туман.
— Вы, люди, многое забыли. Но это всё-таки помните. Три дня. Девять. Сорок. На третий день рвётся первая нить. На девятый – вторая. На сороковой – третья, последняя. Ворота, к которым я вас веду, временные. Тот, из-за кого они появились, скоро уйдёт дальше, по пути своей судьбы.
Однако. Ещё одно архаичное поверье, оказывается, вовсе не сказка! Кешка мотнул головой в сторону девушки
— Скоро идти, пусть почти свободен. Но она не сможет пойти с вами. Вы знаете об этом?
Я вспомнил сказанное напоследок Чернышом.
— Черныш сказал, что ты знаешь, как с ней быть.
— Знаю. Она должна без сомнений вернуть тебе то, что сейчас больше всего боится потерять.
Вернуть. Намёк более, чем прозрачный. Я вопросительно посмотрел на девушку. Кристина сразу же безропотно протянула мне рапиру гардой вперёд. Мои пальцы сжали серебристую рукоять и девушка тут же исчезла! С тихим шлепком наземь упал знакомый уже значок с котобусом, который она доселе носила на своей шикарной зелёной жилетке. В моих же руках оказалась тоненькая веточка смородины, когда-то лишившаяся всех трёх своих листочков. Повинуясь внезапному озарению, я подтянул к себе кругляш значка, перевернул его застёжкой вверх и осторожно вставил веточку под загнутые внутрь края. Щёлк! Получилось тоненькое кольцо, как раз уместившееся по диаметру значка.
Кешка одобрительно мотнул рыжей головой:
— Всё верно, человек Руслан!
— Я слышу вас. Я словно… в маленькой пещере, здесь уютно – донёсся прямо из значка удивлённый тихий голос Кристины. М-да, вот они как получаются-то, вещи заговорённые. Ну или одержимые каким-нибудь там духом.
— А как мы потом её это, вытащим оттуда? – спросил я.
— Спрячьте значок… в живом мире, в том месте, где вы хотите встретиться. Главное, чтобы его не нашли в вашем мире. В Почве она будет в безопасности, как… улитка в раковине. Когда будете здесь, в таком же месте – просто позовите её – проконсультировал меня рыжий Страж.
«Всё чудесатее и чудесатее» – тихо пробормотал я под нос. Вот только ГДЕ же нам там встретиться. Два дня, хрен просроченный! В шахматах это дело называют цейтнотом, вообще-то. Я впал в глубокую задумчивость.
— Наверное, как можно ближе к тому квадрату из рельс – подал идею Славик – нам же теперь, как я понимаю, на Мясокомбинат топать?
— Там на окраине дом есть заброшенный, с башней – отозвался тихий голос из значка – мне одноклассник рассказывал. Может, там? – Предложила Кристина.
— А что, логично – сразу подхватил Славка. – Знаю я этот дом, там китайцы фермерствовать пытались. Он на замок чем-то похож. Если ЗДЕСЬ его уже «напредставляли» на полноценную крепость, так и отсидеться можем, если что, передышку взять!
Я осторожно положил значок в карман. Всё-таки я сейчас в отпуске, живу намного ближе к этому самому квадрату – мне и исполнять эту часть операции. Неожиданная мысль промелькнула вспышкой молнии, я переспросил Кешку:
— Подожди, но значок же будет в том, ну в нашем мире, а мы подойдём к тому месту в этом…
— Для того, что ты вернул в значок, это несущественно – успокоил меня котейка. Что ж, один из вопросов, самый простой, мы вроде решили. Вот бы так и с прочими.
— Кешка, а за что ты так не любишь людей? – спросил у рыжего кота Славка.
— Я и вас не очень-то любил – признался кот и выразительно посмотрел на меня – за то, что Черныша не уберегли. Но он… переубедил меня.
— Он и нас успокаивал, но я всё равно казню себя, считаю себя виноватым – глухим голосом признался я.
— В мире людей кот, он же беззащитен, как маленький ребёнок! Мы во всём положились там на вас, зависим от вас, а вы… – сказал Кешка с искренней болью в голосе, от чего мне стало стократ хреновее.
— У тебя тоже кого-то не уберегли? – поспешил утончить Славка.
— И у меня, и я из-за этого – непонятно ответил Кешка – злая женщина выбросила меня с пятого этажа, я сразу невзлюбил её, чувствовал её смердящую гниль. Она отомстила мне, а старшим и своему мужчине соврала, что я убежал. Теперь один из… мы не говорим «хозяев», мы говорим «друзей». Он ушёл, и только поэтому вы сейчас можете спастись.
Ничего не понятно. Мы со Славиком синхронно отклеились  от тополиного ствола, намереваясь расспросить нашего проводника поподробнее, но сделать это нам было не суждено.
Кешка неожиданно вскочил, рыжая шерсть вздыбилась, округлившиеся глаза разве что не сыпали золотистыми искрами.
— Только не это! НЕТ! – и сорвался в туман, крикнув нам на ходу, не оборачиваясь:
— За мной, здесь рядом. Вы сами увидите… Ступени!

Кот бесследно растворился в тумане. Мы поспешно двинулись в ту же сторону. В нашем мире это место соответствовало Набережной, где-то с левой стороны, чуть ниже дороги, там вдоль речного берега протянулись ряды кирпичных гаражей. Вот, значит, куда вывела червоточина. Интересно, что забыл он в этом районе?
Ступени резко выступили из тумана. Такие же, как возле заброшенной школы. Широкие плоские камни величаво парили в серой дымке. Славка нервно покосился в сторону невидимой отсюда реки.
— Там кто-то есть, я чувствую! – прошептал он – Надо поскорее подниматься – и прыгнул на нижний камень.
— Может это тот, ну из-за кого ворота появились? – так же шёпотом предположил я, но всё же последовал совету друга, начав подъём по летающей лестнице.
Ступени вели до верхнего, пятого этажа, упираясь в обычное окошко, гостеприимно распахнутое настежь. Славка собирался уже прыгать туда, но вдруг замер – по серому квадрату оконного проёма неожиданно пробежали цветные полосы, как на экране старого телевизора, следом пошло изображение.
Сначала явилась привычная уже доска. Только в этот раз она была… участком кладбища, расчерченным на квадраты тонкими, если смотреть сверху, чёрными линиями чугунных оградок. В центре каждого поля возвышалось надгробие. Совсем оптимистично, чёрт бы вас побрал! Вот, в центре, вскинувший хобот слон из белоснежного камня, рядом с ним – статуя рыцаря, опирающегося на массивный топор. Вокруг виднелось множество чёрных надгробий, занявших большинство свободных «клеток», сиротливо белело несколько светлых памятников.
Вход в этот ограждённый со всех сторон лабиринт имелся лишь с одной стороны, с угла. Там, у края ограждённого чугунной решёткой квадратика, привалилась к тёмным прутьям покосившаяся плита надгробия, когда-то белая, но теперь потемневшая от времени. Рядом с этой старой могилой притягивала взгляд бурой желтизной вывороченной глины ещё одна, свежевырытая. Прямо через занявшую свободное пространство яму, в длину, кто-то перекинул две широкие доски. На такие ставят гроб, прежде, чем опустить его на дно могилы. Сейчас эти доски выглядели, как мост, по которому предстоит пройти тому, кто решится посетить это странное кладбище-лабиринт.
В другом углу этой жуткой игровой доски началось какое-то движение. Там валялась обрушенная неведомыми вандалами широкая плита из чёрного мрамора, расколотая пополам. На верхней части плиты угадывался изображённый словно бы внутри камня портрет пожилой женщины, на нижней топорщила мохнатые ноги жирная клякса паучьего брюха.
Плита задрожала, расколотые половинки поехали в стороны, освобождая путь рвущемуся из-под земли… Червю!
Червь постепенно выползал наружу, сворачиваясь в кольца на осколках чёрной плиты Уродливая голова повернулась к нам, кажется, он смотрел прямо в глаза!
— Вс-с-се игры кончаютс-ся на кладбищ-ще. Мои детки вс-с-сех в итоге победят! – зловеще прошипел Червь.
По всей длине его тела словно бы открылись огромные поры, из них на кладбищенскую землю хлынули потоком жирные, короткие черви-обрубки, гнилостно-серого цвета. Влажно поблёскивая скользкими от слизи боками, они стремительно зарывались в землю, расползались по соседним клеткам-могилам. Вскоре уже вся игровая доска походила на шевелящийся живой ковёр, земля на ней буквально бурлила, до отказа нашпигованная склизкими тельцами трупоедов.
Я содрогнулся от отвращения, рядом витиевато выругался Славик. Словно щадя наши чувства, картинка исчезла. Теперь на экране окна была лунная ночь. Какой-то человек, пошатываясь, брёл через частный сектор.
— Что ещё за вечера близ Диканьки? – не понял сперва я.
— Да это не Диканька, это наша родная Фаланга, вон же сопка заводская темнеет! – Просветил меня Славик.
Безвестный пьяница, тем временем, завалился прямо на обочину, около одного из дворов, под нависавшим над дорогой деревом. Судя по густой листве на том, подвыпивший мужичок не рисковал себе что-нибудь отморозить, время года явно было тёплое.
— А ведь камушек-то тот тоже где-то здесь упал – задумчиво сказал Славка. Кстати, да!
«Камушек» не заставил себя долго ждать. Затряслось дерево, вспыхнул яркий свет. Каменная голова нестерпимо, ярко сияла, видимая даже сквозь древесные корни. Вот тонкой извилистой молнией протянулось что-то от неё, до головы прикорнувшего у корней пьянчуги, стремительно втянулось внутрь через ушную раковину.
Картинка мигнула, яркий свет пропал. На экране снова  была лунная ночь. Под успокоившимся деревом безмятежно спал давешний пьяница, вот только…
Начинаясь под обычной, человеческой головой, извивалось в такт дыханию, длинное, толстое тело червя.
 
169. Серая клетка. Единственный выход.

Михаил Дмитриевич резко открыл глаза. Осторожно чуть повернул голову влево. Лизонька, устав беззвучно плакать, кажется, забылась тяжёлым дремотным дневным сном. Прямо в кресле, над так толком и не начатым вязанием. Спит ли? Всё-таки спит. Тихо сопит, чуть выпятив нижнюю губу. Остатки беззвучных слёз подсыхают на впалых щеках. Неслышимые ранее, но хорошо видимые его поневоле дальнозоркому – милостивый дар-подачка сжавшей его сухими костлявыми пальцами старости – зрению в сером свете пасмурного февральского дня.
Старик медленно опустил левую ступню с дивана, сгибая при этом ногу в колене. Мягко упёрся в прохладную пузырчатую гладь дешёвого линолеума. Тихо. Осторожно повернул голову. Упёрся локтями в жёсткую плотную ткань старого дивана и медленно сел. Суставы предательски хрустнули. Казалось, этот звук прокатился по их малогабаритной квартирке подобно раскатам грома. Старик замер, он даже перестал дышать, застыв с приоткрытым ртом. Елизавета не пошевелилась.
Михаил Дмитриевич всё с той же осторожностью сдвинул вторую ногу к краю дивана и опустил ступню на прохладный линолеум. Встал. Диван скрипнул, освобождённый от невеликой тяжести иссохшего старого тела. Старик вновь замер, перестав дышать. Супруга что-то еле слышно пробормотала во сне, слегка пошевелилась, выронив вязание на пол. Глухой стук упавшего клубка. Старик почувствовал, как его язык нервно упёрся в нёбо, вызвав лёгкое, неуместное ощущение щекотки.
Лизонька расслабила узловатые пальцы рук, и вновь расслабленно и глубоко задышала, глубже погружаясь в тёмные воды сна.
Не капельки ли с поверхности этих вод выступили у него нервным потом на висках? Впрочем, Михаил Дмитриевич был сейчас далёк от витиеватых поэтичных аналогий. Как и всегда.
Осторожно перенеся поочерёдно обе ноги через проклятую «комбикормовую кастрюлю», он тихонько крался на кухню, стараясь наступать не всей ступнёй, а только на подушечки. Подобный гротескному, высокому, нескладному престарелому шуту, в старых, провисших пузырями на коленях спортивных трико и болтающейся длинной рубашке. Шута, пытающегося вернуть внимание жестокого короля и придворных пародией на изящного танцора из королевского балета.
Юного танцора с прекрасным лицом, но злыми, холодными глазами и узким жестоким ртом. Танцора, вытеснившего постаревшего лицедея прочь от венценосных глаз – к исполненным брезгливой жалости взглядам вытянувшихся у дверей крепких стражей и тоскливому, молчаливому попрошайничеству жалкой миски горячей похлёбки у кухонной прислуги. Жидкой похлёбки с горько-солёной приправой мутных, беззвучных старческих слёз.      

Но сейчас старый шут не старался рассмешить беспощадный в своих насмешках над оступившимися двор. Не крался в ночи на кухню, украсть кусок окорока и насытить свой унизительный голод. Старый шут шёл за той, последней наградой, которую щедро дарил порой жестокий король в алой мантии своим придворным за многолетнюю верную службу. Наградой, от которой они были не в силах отказаться, как бы им этого ни хотелось.
Награды, которую вручал им не казначей и не первый министр. Молчаливый палач, прячущий лицо от двора уже много лет, к досаде самых любопытных.
Впрочем, шуту и не было нужды узнавать, что за лицо скрывается под кроваво-алой маской. Потому что палачом для себя сейчас был он сам.

Старик потряс головой, отгоняя невесть откуда взявшиеся образы двора, жестокого короля и дряхлого шута. Воображение не к месту разыгралось что ли, стоя у той, последней черты? Или это чьи-то чужие мысли умудрились просочиться сквозь истончившиеся от старости своды черепа? Прочь, прочь никчёмные мысли, весь этот бред! Он в ясном уме и твёрдой памяти решил всё это, он – не сумасшедший! Ему нужно на кухню. Шаг за шагом, шаг за шагом, в такт так кстати тикающим оттуда часам. Тик-так, тик-так, тик-так.

За спиной старика, в тёмных углах над дверью квартиры, зорко наблюдают за ним два паука – чёрный и серый. Вжимаясь глубже во мрак от неутомимого взгляда кошачьих глаз, они терпеливо ждут. Жертва сама идёт по нити. Невидимой нити паутины безумия, протянувшейся от серого мохнатого паука к седому затылку.
Это по ней, как по гудящему телеграфному кабелю, проник в истерзанный мозг старика чуждый ему образ несчастного  шута. Дворец безжалостного короля в алой мантии, огромным пауком присевший где-то в середине мрачной сети глубинных слоёв Нави, был для этой чёрно-серой парочки родным домом.

Михаил Дмитриевич стоял посреди небольшой тесной кухни. Полшага, тихих осторожных шага влево – и левая рука нащупывает ручку выдвижного ящика кухонного стола. Медленным, по возможности плавным движением, он выдвигает ящик примерно на треть. Не звякает предательски ни единая из ложек-вилок. Старик переводит дух. Из-за пластмассового синего ящика с посудой выглядывает чёрная рукоять кухонного молотка для отбивания. Пожалуй, этого нехитрого инструмента ему будет достаточно для задуманного. Старик осторожно тянет молоток из-за ящика, стараясь ни на миллиметр не сдвинуть это вместилище склонных оглушительно забрякать столовых приборов.
Старик сводит руки на уровне живота. Извлечённый молоток удобно ложится рукоятью в правую в ладонь. Только бы не дрогнула рука!
Он точно знает – это не просто наилучший выход. Способ вырваться из этой малогабаритной типовой однокомнатной тюрьмы, где они медленно угасают, заключённые без вины. Заключённые родным и любимым сыном.

Тик-так, тик-так. Старик всё так же на цыпочках осторожно подходит к окну. Сейчас – самый сложный этап его плана. Проклятые шпингалеты, небось, засохли намертво и могут произвести немало шума при открывании. Подсунув молоток под ручку нижнего шпингалета, этакой перевёрнутой буквой Т, старик аккуратно тянет ручку на себя. Шпингалет медленно, нехотя, ползёт из крепких объятий засохшей краски, щедро рассыпая вокруг грязно-серые крошки. Раз-два, раз-два. Методично и аккуратно, практически без шума. Кажется, получается. Из залитой краской петли показывается нижний край защёлки. Теперь тихонько повернуть ручку вбок, чтобы шпингалет не вздумал провалиться обратно. Пора переходить к его верхнему собрату.
Буква Т кухонного молотка теперь в естественном, правильном положении. Старик отворачивает ручку шпингалета, фиксируя её по центру зазора. Кладёт ударную часть молотка на ручку шпингалета и подвисает на рукоятке. Никаких ударов, способных разбудить задремавшую супругу. Только так. Веса изрядно схуднувшего мосластого тела всё же достаточно, чтобы шпингалет начал осторожно поддаваться. Крошки грязно-серой краски кружатся в воздухе. Старик щурится. Не чихнуть бы! Не чихнул.
Теперь более трудное. Открыть окно. Взявшись за одну из створок, старик аккуратно расширяет щель между ними и просовывает туда ручку молотка. Универсальный инструмент и здесь готов придти на помощь. Медленно, с тихим звяком, окно начинает приоткрываться. Старик приподнимает раму, чтобы она, просевшая от времени, не заскрежетала по подоконнику. Теперь то же самое с другой створкой.
На наружные рамы то ли предыдущие жильцы, то ли ещё строители краски явно пожалели. Шпингалеты удалось открыть намного быстрее и проще. Возможно, уже появился какой-то навык. Впрочем, вряд ли этот навык мог пригодиться в дальнейшем. Как и все прочие навыки, накопленные Михаилом Дмитриевичем за все его долгую жизнь.
Окно распахнуто настежь. В лекарственный, застоявшийся микроклимат квартиры тайфуном ворвался свежий весенний воздух.  Старик мысленно чертыхнулся – от внезапного сквозняка по ногам его чуткая жена непременно проснётся! Но она уже не успеет. Главное, чтобы поняла. Он устал. Он всё делает правильно. Даже равнодушные ко всему соседи не смогут оставить это без внимания. Их невиновное заточение закончится. Для неё. Впрочем, и для него тоже. По такому случаю, может быть, отпустят на побывку младшенького, Вальку-Валентина. Обязаны отпустить. Володя, старший, одумается. Обязательно одумается. И всем будет хорошо. Даже ему. Они там должны понимать, что у него не было другого выхода. Что он сделал это не для себя, не из эгоистических побуждений. Для других. Для всех тех, кого он любит.
Старик закинул колено на подоконник, лёг на живот. С высоты пятого этажа была хорошо видна дорога по набережной, узкая полоса тёмного, безлистного пока прибрежного леса.  Скованная ещё льдом река, которая скоро откроет свои тёмные свинцовые воды, неспешно текущие на восток. Прохожих не было. Никто не застыл, запрокидывая голову и впиваясь взглядом в не по сезону распахнутое окно.
Старик замер, прислушиваясь. Чего-то ощутимо недоставало. Так и есть. Встали кухонные часы. Как не вовремя! Жена может проснуться ещё и из-за этого. Как тревожно пробуждаются годами живущие у железной дороги. Привычные к грохоту тяжёлых товарняков на стыках и резвому бегу скорых поездов, к протяжным гудкам и свисту разрываемого массивными составами воздуха, но пробуждающихся, если вдруг отчего-то перекрыто движение на магистрали и навалилась такая неожиданная ТИШИНА.

Маятники и шестерёнки маленького механического кота замерли в неподвижности. Глаза его ушли далеко влево и сразу стало заметно, что это просто два аккуратных кружочка зелёной краски с маленькими чёрными точечками. Неживые. Нарисованные.
Сразу оживились чёрные точечки паучьих глаз-бусинок в тёмных углах. Два мохнатых восьмилапых бурдючка, чёрный и серый, осторожно поползли ближе к свету, подрагивая от алчного предвкушения.
И тут случилось невероятное. Замершие, остановившие свой бег часы начали бить. Вопреки всякой логике и всем законам. Бом-м-м! Бом-м-м! Бом-м-м! Хотя их циферблат показывал всего лишь десять минут третьего.
Пауки пугливо шарахнулись обратно в сумрак. Бом-м-м! Бом-м-м! Бом-м-м! Маленький механический кот отчаянно бил тревогу и звал на помощь.

Старик испуганно дёрнулся, бросил взгляд на часы. И тут где-то на краю зрения мелькнула массивная тень. Хлоп! Что-то тяжело приземлилось на подоконник. Старик поспешно обернулся туда и не поверил своим глазам.
По подоконнику к нему не спеша вышагивал огромный рыжий котяра. Матёрый, пушистый и прихрамывающий на одну правую, заднюю лапу. Так похожий на когда-то пропавшего их любимца, Кешку, убежавшего из дома и не вернувшегося.
Кот потёрся об руку старика и хрипло негромко мявкнул.
— Кешка? – тихо то ли ахнул, то ли вымолвил Михаил Дмитриевич.
— Мр-р-р! – похоже, кот против этого имени нисколечко не возражал.

Елизавете Васильевне снилась поездка в Приморье. Тёплые волны раз за разом накатывали на песчаный, залитый закатным солнцем берег, мягко шурша и лаская пальцы босых ног тёплыми прикосновениями прогретой августовским солнцем поверхности Японского моря. И вдруг словно кто-то выключил звук. Волны всё так же накатывали в полной тишине, но над их пенными гребнями вдруг пронёсся к берегу по-зимнему стылый ветер. Елизавета Васильевна резко выскочила из тёплой водички маленького уютного бассейна по имени послеполуденный сон. По ногам ощутимо тянуло холодом. Он открыл окно! Сердце сигануло куда-то вниз бесшабашным ныряльщиком.
Виски сдавило предчувствие самого худшего, непоправимого. Чуть не споткнувшись об валявшийся у кресла клубок, Елизавета Васильевна рванулась на кухню, попутно сбила жёлтую кастрюлю, выскочила на кухню с отчаянным криком:
— Мишенька! – и замерла, не в силах сразу осознать увиденное.
Её супруг сидел на полу, спиной к окну, привалившись к стене. Рядом с головой, на подоконнике валялся кухонный молоток. Холодный сквозняк ерошил отросшие седые волосы, но Михаил Дмитриевич не обращал никакого внимания на неудобства. Он сосредоточенного гладил развалившегося на коленях огромного, рыжего кота. Кот громко урчал и довольно щурился, приподнимая в такт движениям шершавой старческой руки свою лобастую крупную голову.
— Пожалел, впустил животину уличную – беззлобно проворчала она, сразу и подбирая объяснение всему произошедшему, и уверяя в этом объяснении себя саму, не желая принимать никаких прочих. Или боясь их.
В уголках глаз предательски защипало, но эти слёзы, впервые за столь долгое время, были так обнадёживающе похожи на сладкие слёзы счастья.

И тут, едва не задев обляпанными «потусторонней» грязью ботинками седую голову старика, слева и справа от него, прямо из окна, во всю эту идиллию ввалились двое.
 
170. Вячеслав. Приоритеты последнего вечера.

Два дня, два коротких дня. Причём первый из них воскресенье, так необычно начавшееся для нас. Завтра, короче говоря, нам уже надо идти в бой. Последний и решительный.
Бежать тратить сегодняшний день на архивы, скорее всего закрытые, опрос старожилов и разведку искомого района? Но у нас вот здесь и сейчас, практически на руках – беспомощные, измождённые старики. Худо-бедно переставшие нас бояться и даже разрешившие напоить себя бульоном, благо работающий электрочайник в их жилище-тюрьме всё-таки имелся, а Руся быстренько сбегал в ближайший магазин, пока я вытирал протухшее варево. Руслан попутно принёс, кстати, и кошачьего корма – вон Кешка, довольный, вылизывается на коленях у хозяйки.
Непростые старики это, между прочим. Доводилось мне в своей журналистской деятельности зарываться в архивы, листать пожелтевшие подшивки газет. Поэтому я сразу узнал, кто он такой, этот Михаил Дмитриевич. Появились смутные догадки и по поводу того, КТО мог прятаться у гаражей – на той стороне.
Некогда один из сильнейших города сего, а ныне высохший седой старик, Казаков-старший осторожно глотал сваренный Руськой прямо в чайнике бульон, казалось, впавший в оцепенение и безразличный ко всему окружающему.
Жена его, Елизавета Васильевна, сохранила намного больше здравого смысла. Она, как мне кажется, так и не поверила в нашу отговорку, что мы дескать рабочие, ставили на крыше спутниковую тарелку, как я ни потрясал монтажным пистолетом.
Не поверила, и ладно. Главное, что она пока что соглашалась, сразу за них обоих, принимать нашу помощь. Ну а помощь этим старикам очень даже требовалась.
Знакомства, обретённые за время журналисткой работы, пришлись как нельзя кстати. Выходной день, всё-таки, а стариков необходимо было пристроить в больницу, под надзор врачей и санитаров. При этом без лишнего шума и огласки, учитывая их фамилию. Себе лично я дал зарок – ни под каким видом на наш сайт эту информацию не дам, пусть новость о заключённых в собственном жилище родителях Казакова и могла бы подкинуть наши рейтинги на заоблачную высоту.
Но главной проблемой было, на мой взгляд, даже не это. Если я правильно понял, чья гибель создала выходящий в их квартиру портал – намного важнее был ответ на вопрос, куда пристроить этих людей после больницы?
Руся опять удалился на кухню, на этот раз уже не колдовать над старым чайником – прикрыв рукой трубку, он что-то пытался объяснить опять потерявшей его супруге. Я неожиданно осознал, что немного завидую ему. Не так уж и плохо, когда есть кому тебя потерять.
Человек из мэрии, которому я позвонил, начинал ещё во времена Михаила Дмитриевича. Ему мне всё-таки пришлось сообщить, что за люди требуют немедленной госпитализации. Знакомый чиновник оказался более чем порядочным, подъехав за стариками на личном «Круизёре» с тонированными стёклами. Просто прекрасно – зачем привлекать излишнее внимание соседей приметным авто «Скорой помощи»?
Михаил Львович, тёзка Казакова-старшего, запросто поздоровался с нами за руку, сердечно обнял пребывающего в лёгкой прострации старика, галантно поцеловал руку смутившейся хозяйке. И сразу же перешёл к делу. Перепроверил подготовленные с нашей помощью вещи, что-то черканул в своём дорогущем планшете и собственноручно сопроводил под руку Михаила Дмитриевича до машины. Следом мы помогли спуститься Елизавете Васильевне. Уже почти у выхода из подъезда она всплеснула руками, вспоминая что-то, пошарила в пальто и протянула мне связку ключей
— Кешка же остался! – Запричитала она – только нашёлся, а мы вот, в больницу, да ещё и надолго небось. Ты возьми, ты порядочный парень, вы оба порядочные, я вижу. Вы там подкармливайте его, хотя бы раз в день, пожалуйста…
Действительно, а мы и сами не подумали, как же завтра к этому самому порталу попадём! Я клятвенно заверил Елизавету Васильевну, что обязательно позабочусь о коте.
Если же завтра мы потерпим поражение, думаю, Кешка сам о себе сумеет позаботиться.
Михаил Львович пожал на прощание руку, пообещав самолично проследить, чтобы стариков устроили в лучшую палату. Потом покосился на тёмные стёкла машины, сплюнул:
— Сынуля их, конечно, рвать и метать будет. Но… за такое отношение к родителям – я его самого порву! Какие бы там деньги за ним ни стояли – и решительно захлопнул дверцу авто.
«Уже не будет»  – чуть не ответил я. Хотя у самого сомнения ещё оставались. У Казаковых-то, вроде бы, два сына.   
«Круизёр» укатил, шурша подтаявшим снежком. Руся повернулся ко мне, спросил задумчиво:
— Что дальше, ковбой? У нас день, да ночь. Перед смертью не надышишься, как говорят.
— Типун тебе на язык – ну что за мрачные поговорки ему лезут в голову?! – Сплюнь!
— Ага – невесело усмехнулся Руся – вслед за твоим знакомым из мэрии. Жалко снег пачкать, он чистый такой ещё.
В ситуации острого цейтнота (и великой вероятности не самого приятного исхода) друга явно потянуло на философию.
— Вот весной, настоящей, полноценной, начнёт таять всё. Выворачивать из-под снежного покрывала всё свинство наше, людское, что мы туда за зиму слоями укладывали. Упаковки, бутылки, пачки от сигарет, билетики автобусные…
Руся внезапно осёкся, посмотрел на меня резко округлившимися глазами:
— Брат, не поверишь! Это просто бред, отборный, тройной перег;нки! Но я, кажется, понял, на какие слова Харона намекал Черныш! Это дико, но это же Навь!
Когда я спросил о подробностях, Руська только хитро приложил палец к губам – дескать, в иных местах даже мысли материальны. Заверил лишь, что зачатки плана, кажется, начали формироваться в его голове.
Уже неплохо. Вообще, хорошо и легко, когда кто-то рядом заверяет, что точно знает выход, что всё будет в порядке. Даже если на самом деле оснований для уверенности у этого кого-то не больше, чем у тебя. Мозгу, уставшему лихорадочно перебирать варианты, вдруг очень хочется побыть обманутым, поверить, расслабиться, выдохнуть облегчённо.
На этом зыбком фундаменте, обычно, и воздвигается святая ложь наших матерей, родных и близких, друзей.
И пусть пессимисты чаще оказываются правы. Зато глаза их всю жизнь – за серыми квадратиками тёмных очков, а вот оптимисты хоть недолго порой, но наслаждаются яркими красками, дышат полной грудью. Буду оптимистом!

— Ну а на сегодня план простой – посерьёзнел Руслан – я подарю остаток дня Людмиле. Вдруг… Да никаких вдруг, хрен озимый! Завтра со всем разберёмся, вернусь домой, и снова крепко обниму её. Но и сегодня посвящу этот вечер только ей!
— Короче, завтра действуем в родных, русских традициях – усмехнулся я – главное ввязаться в драку, а там разберёмся!
На том и распрощались у автобусной остановки.   
Есть и у меня одно дельце на этот вечер. Куда менее приятное, чем у Руськи, но сунуть голову в пасть льву мне всё равно придётся. Ведь имя «Леонид» как раз и происходит от латинского названия льва.

Но сперва я всё-таки заглянул домой, где меня, как оказалось, ждали. На кухне чаёвничала на пару с мамой соседка, Сельченко – мать отбывающего ныне срок Егора.
Мама аккуратно удалилась в зал, а тётя Таня решительно отставила в сторону кружку и ещё раз поблагодарила меня за то, давнее участие в её судьбе.
— И у Егора жизнь там потихоньку налаживается – смахнув слёзы с уголков глаз поведала мне она – у них там проверка была, московская. Ну и раскопал кто-то опытный, что… в общем, такие, как Егор, молельню не посещают. А он же сейчас Библию просто из рук не выпускает! Он теперь там вроде помощника у священника, который с воли приходит. При комнате в общем этой, молитвенной.         
Тётя Таня опустила на миг глаза, словно её неожиданно заинтересовало содержимое полупустой кружки, шумно вздохнула, и продолжила, почему-то, вполголоса:
— Но я не поблагодарить тебя зашла. Я слышала, у тебя проблемы с самим Казаковым намечались. В общем, можешь больше не переживать по этому поводу. Я сегодня на сутках была, передали коллеги с края, разбился он. Вместе с женой. Это пока страшная тайна, но завтра всё равно весь город… В общем, вот это я тебе и хотела рассказать.
Спасибо тебе, милая, добрая соседка тётя Таня! Ведь ты даже не ведаешь, какой козырь подкинула мне перед одним не очень-то приятным разговором.

Через каких-то пару часов, предварительно позволив маме накормить себя горячим обедом, я топтал нанесённые жильцами комья снега у домофона Лёниного подъезда. Босс немного поворчал для порядка, и сказал, что сейчас спустится сам.
Лёня достал из кармана какие-то китайские сигареты, тёмные, как кофе, без признаков фильтра. Протянул одну мне. Что ж, попробую.
— Что хотел? Только быстро, жена там ужин почти сготовила – распорядился Леонид.
— Мне нужен назавтра отгул. Вариант «нет» отпадает – огорошил я босса запредельной наглостью.
Господин главный редактор открыл было рот, собираясь выдать что-то совсем уж непечатное по поводу «отличившегося» сотрудника, но по ходу передумал.
— Основания для такой борзости, и немедленно. Завтра тебе отгул, послезавтра предпраздничный, потом само двадцать третье. Пять дней, фактически, для так подставившего меня сотрудника?! Ты должен ну очень серьёзно меня мотивировать!
Я неспешно выпустил струйку дыма в вечерние небеса.
— Во-первых, я лучший журналист твоей компании. И никогда раньше не просил о подобном, значит, у меня сейчас действительно веские причины.
Наглеть, так от души, всё в тех же родных традициях! Лёня, кажется, чуть сигаретой не подавился, недобро так прищурился, спросил резко:
— А во-вторых, товарищ зазнавшийся?!
— Во-вторых у меня новость с пометкой «бомба», о которой ещё не знает никто. С публикацией пока проблемно, милиции дали команду помалкивать, но с твоими-то связями…
— Ближе к делу! – прервал меня шеф.
— Казаков вчера разбился на трассе, вместе с супругой. Да-да, насмерть! 
Вот теперь Лёня таки выронил экзотическую сигару на сырой утоптанный снег.
 
171. Руслан. О пенном и настоящем.

Соврал я, поневоле, Славику. Надо бы оставшееся время супруге посвятить, бесспорно. Вот только совсем про значок я забыл. И чего ему это дело не доверил, холостяку?
Люда немного подулась для приличия, но, кажется, скорее был рада видеть меня, родного и ненаглядного, в добром здравии. Даже странно как-то. Не будь той поездки с приамурской тайгой, впору было бы впасть в подозрения – не в радость ли ей мои отлучки, не завёлся ли «дублёр»?!
Супруга забралась с ногами на диван, положила голову мне на плечо. Я осторожно гладил золотистые локоны. Чашка пельменей в желудке, кофе и конфеты на столике, добрый фильм по телевизору. Потом. Когда всё это окажется в прошлом, поймёшь – вот оно, счастье. Было.
Плевать на всё. Буду просто сидеть, и бережно расчёсывать эти чудные, любимые волосы. Больше суток не виделись, почитай, и ладно б из-за службы! Взять сейчас и зарыться в Интернет или вообще куда-то сбежать, это же будет просто свинство в квадрате!
Да и есть ли смысл – пытаться что-то нарыть на местных сайтах о событиях двадцатилетней давности? Газеты тогда появлялись и исчезали, систематизировать всё это вряд ли кому-то было надо.
Но вот значок. Самый обычный в нашем мире, без каких-нибудь там голосов изнутри, он тем не менее как будто настойчиво звал меня из коридора, из кармана куртки.
Люда ещё пошутила, обняв меня в прихожей, мол ценить мне надо такую жену. Шлялся сутки непонятно где, а она даже пилить не собирается. От такой доброты ещё обнаглею, девицу домой притащу.
Милая моя супруга, ты тоже начала ловить волны? Или у наших спутниц этот «приёмник» испокон веков работает, называясь женской интуицией? Ведь, по сути, уже притащил…

Людмила изящно взяла со столика конфету, надкусила, поморщилась недовольно:
— Фу, химия какая-то! И приторная до безобразия. Рус, милый, я понимаю, что ты мог устать с дороги, но может сходишь за фруктами?
Вот так удача! Теперь главное поломаться для приличия, не выдать бурной радости по поводу её поручения. А то ещё заподозрит неладное.
— Я на Комсомольскую прокачусь – бросил я уже из коридора – там цены оптовые.
Вообще-то мне в другую сторону, но магазинчик с приемлемыми ценами на фрукты есть и там. Как бы не совсем и соврал, ведь правда?

На конечной автобусов, к счастью, обнаружилось скучающее без пассажиров такси. Вернее, это водитель скучал, периодически переключая кнопки нечётко работавшего маленького телевизора. Старый добрый знакомый, дядюшка Бакы, не раз подвозивший меня по разным адресам. Мой новый маршрут его нисколечки не удивил. Мясокомбинат, так Мясокомбинат, сразу обратно – тоже пожалуйста. За ваш счёт – хоть до Москвы, как говориться.

Вот и недостроенный дом. Хорошо когда-то собирались размахнуться гости из Поднебесной. Самый настоящий замок выстроили – добротное здание в два этажа, из толстых брёвен, да ещё и с округлой пристройкой-башней, увенчанной самым настоящим, «средневековым» шпилем с флюгером. Заброшенный ныне, всё равно этот дом смотрелся посимпатичнее большинства хибар в начинавшемся за болотцем частном секторе. Приоткрытая калитка легко распахнулась наружу. Широкий отсыпной двор, огороженный до сих пор почему-то неразворованным добротным забором, встречал белизной нетронутого снега. Нетронутого, и очень глубокого, как оказалось. Проваливаясь почти по колено в рыхлую влажную субстанцию, я подобрался к самым окнам башенки, аккуратно вытащил из кармана значок – не уронить бы – и незаметно закинул его в окно резким взмахом от груди. Дело сделано, теперь можно было возвращаться. Дядя Бакы, не глуша мотор своего авто, терпеливо ждал на дороге.
— Что Руслан, домик этот прикупить захотел? – крикнул мне дядюшка Бакы, пока я медленно подбирался к дороге.
— Может и захотел – не стал отрицать я.
— Дом-то хороший, да место здесь плохое – высказал своё мнение старый таксист – болото, кладбище, да и вообще район какой-то гнилой, нехороший.
— Нормальный район, нах, мы тут живём вообще-то! – прогнусавил кто-то из-за машины.
Я перестал смотреть под ноги, стараясь наступить в свои же следы, и уставился на нового неожиданного участника беседы. Точнее, на троих участников. Видимо, они вырулили аккурат из расположенного у дороги магазинчика – больше, вроде бы, этим патриотам родных болот и взяться-то было неоткуда. «Патриоты» в родных трущобах, думаю, смотрелись вполне органично. По местным меркам даже круто. Почти новые трико «абибас», пошитые всё в той же поднебесной, чёрные курточки «под кожу», скорее всего из того же подвала, что и трико. Плоские «блатные» кепки – эти, наверное, строчат из того, что остаётся после пошива курток. Под кепками – наголо бритые «под зону в натуре» головы-тыковки, следы интеллекта на лицах отсутствуют вместе с волосяным покровом. Лицами все трое неуловимо похожи, хотя вроде и не братья. Одинаковая, характерная для подобных черта – худосочные костистые лица, но при этом вкупе с пухлыми губами, которым позавидовали бы и силиконовые фотомодели с глянцевых журналов. Плюя семечки они их так накачивают, что ли?
В общем, мелкие шестёрки из засаленной криминальной колоды. Скорее всего выбрались в местный магазинчик за пивом. Ну а от нас-то им чего надо? Закурить? Мелочи на бутылку?
— Опа, а ты этот, ментяра! – ткнул в мою сторону пальцем один из троицы, самый старший из них. На пальце кроме жёлтого грязного ногтя обнаружилось хорошо знакомое по работе клеймо криминального мира – синяя татуировка-перстень.
— Да, и целый майор – хмуро ответил я – ты хочешь поговорить об этом? В твоей жизни скучно и не хватает серьёзных проблем?
— Мент это, бля буду – сообщил меж тем татуированный своим дружкам. И когда эта цирковая обезьянка успела в горотделе погостить с гастролями? Вот не припомню такого, хоть тресни.
— И чё ж тебя, мусор, занесло в наши края-то, а? В наш район гнилой и нехороший? – нагло спросил у меня вожак стайки – Пошли, пообщаемся с пацанами, чё. Раскидаем за жизнь, за суть, пивка накатим – и он дерзко подмигнул мне.
Да они что, грибов дурных объелись? К майору милиции,   среди бела дня, да на дороге приставать с «рамсами» своими! Так не сезон вроде, для грибов-то.
Я внимательно посмотрел на глаза троицы. Стеклянные глазки такие, между нами говоря, как у рыбы на витрине. Но – без признака наркотической одури. Вот только было в них что-то такое, неуловимое. Дёргались они как-то странно, будто курсор на экране монитора мигал. По спине пробежал неприятный холодок.
Монитор. Компьютер. А может, козляток этих действительно запрограммировал кто? – мгновенно выстроилась логическая цепочка. Мы ж со Славкой рассуждали уже не раз, законы мира нашего с принципами кибернетики сравнивая. Ведь дёргает что-то этих троих, словно рвёт их изнутри какое-то несоответствие.
Вроде как и не следует им сейчас так вести себя, даже такие обезбашенные на рожон почём зря не прут. И в то же время вроде как что-то и подталкивает их, заставляя борзеть всё больше и больше, переходя все границы логичного и объяснимого. Ладно б мы раньше где-то пересекались, кто-то из персональный зуб бы на меня имел. Но ведь нет же!
Сторожевые программы это на двух ногах, так что ли получается? И мой визит активировал их на активные действия? Ох как нехорошо мне сразу стало-то. Вычислили, значит, действительно мы со Славкой гнездо серого гада этого?! Верно всё просчитали, получается? Вот только как бы я сейчас не просчитался, в самый гадюшник этот так опрометчиво сунувшись.
— Дела у меня, Вася – резко ответил я – недосуг мне с вами пивасы распивать. Гуляй давай, весной дыши, а то реально в гости нагрянем, с ОМОНом, харей в снег приголубим!
— Чё, отъезжаешь сразу? – Ухмыльнулся «Вася» – Зассал, ментяра, да?! Так мы пацаны не гордые, ща поможем – и попытался ухватить меня за ворот. Вообще охренела, свинья трущобная?! Я от души приложил «Васю» по сгибу руки, он ойкнул, отскакивая, и тут же полез в карман:
— Всё, бля, ща базарить будем, мусорюга, ща жара будет! Лови его, пацаны!
Пацаны с готовностью двинулись мимо машины ко мне и были снесены в снег резко открывшейся дверкой рванувшего вперёд авто. Из салона высунулся раскрасневшийся дядюшка Бакы.
— Эй, Гена, отстань от него! – закричал он на всё ещё копошащегося рукой в кармане вожака.
— Ты чё, хач обарзевший?! – завопил меж тем кто-то из скинутой на обочину парочки, но тут же осёкся, после резкого «Осади!» от вожака.
Гена на время прекратил свои поиски.
— Дядя Бакы? – приподнял он белесые бровки – Здоров будь, дядя! Ты едь, мы к тебе предъяв не имеем, ты дядька здравый, а вот с ментом нам побазарить надо.
— Я тебе побазарю! – погрозил пальцем дядя Бакы – я тебя больше в долг хер когда повезу тогда! Это мой клиент, и я его довезу, куда обещал, понял?!
Дядя Бакы снова дал по газам, проскакивая мимо выбиравшейся из кювета парочки, и поравнялся со мной.
— А ну, лезь в салон! – Скомандовал он и ухватил меня за рукав.
— Так ты у нас клиент, да? – гаденько заухмылялся вожак троицы – Чё, мусорам бабок платят мало, на панель подался?
— Отпусти! – прикрикнул я на старого таксиста – Сейчас я этому дятлу объясню, где в его жизни панель!
Но хватка старого дядюшки Бакы оказалась на удивление крепкой. Он рывком втащил меня на сиденье и резко тронулся вперёд. Сзади протестующе завопили дружки Гены, сам вожак троицы сунулся было заступить дорогу, но тут дядя Бакы рявкнул на него в приоткрытое окно со всем своим непередаваемым восточным акцентом:
— А клиенты, это не те, кого трахают, а те, кто трахает. Запомни уже, олень малолетний!
Гена так и замер посреди дороги с раскрытым ртом. «Сторожевая программа», кажется, словила системную ошибку и подвисла, перегрузив куцый логический блок!
 Мы  рванули мимо него, прочь от места несостоявшейся стычки. Со стуком захлопнулась дверь с моей стороны, под шинами протестующе зашуршал-зашептал подтаявший снег. Дядя Бакы яростно крутанул баранку, проходя поворот,  покосился на меня и осуждающе цокнул языком:
— Ай-вай, Руслан, такой большой мужик уже, а они тебя как маленького провоцировали! Чуть не за шкирку тебя пришлось в машину затаскивать.
— Почему сразу маленького?! – излишне даже резко, наверное, отреагировал я. Дядя Бакы, сам того не ведая, основательно наступил мне на больную мозоль – я что получается, сбежал от них? Струсил?!
— Ай, глупая твоя голова! – воскликнул дядюшка Бакы – Да они б на тебя втроём и налетели, как куры на кормушку. Таким толпой на одного никогда не стыдно. А если ножи у них?
— Может и ножи – проворчал я, постепенно успокаиваясь, и следом, поневоле, улыбнулся – как куры на кормушку говоришь, дядя Бакы? Хорошее сравнение! Тут ты прав, у всех этих отбросов полублатных, у них да, и в спину ударить не стыдно, и на одного толпой напасть. Вообще весь их мирок помойный похож на большой такой курятник, точнее и не скажешь!
Дядюшка Бакы согласно закивал:
— Вот, понял, молодец. Они ж тебе на то давить пытались, чего у самих и нет давно. Что они ещё в детсадовский горшок выкакали. На честь и советь, то есть. Словечки подбирали пообиднее. А ты как порох прям, загорелся весь!
— На это у них язык об задницу заточен, слов нет – согласился я – и тебя вон как обложить успели, старого человека! 
— А, что с этих шакалов взять – отмахнулся дядя Бакы и добавил что-то вроде «кёпюк», как будто выплюнул что-то горькое и неприятное.
— И вообще, сам он хач! Я – азербайджанец, а не какой-то там «хач»! – гневно сказал дядя Бакы.
Я молчал, размышляя о произошедшей стычке. Дядюшка всё не унимался:
— Для вас, русских, вообще нет разницы между армянами и азербайджанцами. Не любите вы кавказцев, потому что.
— Ну не все же, далеко не все, дядя Бакы – примирительно начал я, но старый водитель лишь отмахнулся:
— Не все, так почти все!
Я лишь покачал головой, не соглашаясь. Дядя Бакы неожиданно повернул течение разговора:
— И есть за что не любить, между нами говоря, Руслан!
Я удивлённо вскинул брови. Дядю Бакы я знаю давно и очень хорошо – отвечать на его фразы совсем не обязательно, миг-другой, и он сам продолжит излагать.
— Понимаешь, Руслан, – сказал дядя Бакы – вот я у моря часто бывал, в Баку. Ах, какая там красота! Какая набережная красивая.
— А набережная тут причём? – подал-таки реплику я. Потому что если совсем уж не подбрасывать дядюшке Бакы наводящих фраз, он может плавать по волнам своей памяти долго-долго. Эту его особенность я тоже знаю очень хорошо.
— При том, что море там – отрезал водитель. Помолчал секунду и пояснил – Вот когда вода волнуется, волны, наверху у них пена. Знаешь?
¬— Догадываюсь – пробормотал я. Вроде уже рассказывал дяде Бакы, что сам вырос у моря, только у дальневосточного, но сейчас распространяться на эту тему не было желания.
— А по-нашему пена, кстати – кёпюк . Вот и есть люди, которые тоже, как пена. Носятся везде, ветром гонимые. Им легко с места на место переместиться. Вот скажи – твои родители могут сорваться с места и в другую страну уехать?
Я отрицательно помотал головой.
— Вот то-то! – наставительно поднял палец дядя Бакы, не забывая при этом уверенно вести машину – У нормального человека дом, семья, родные вокруг, деды-прадеды его тут выросли и похоронены. Работает он тут, по земле ходит родной, детей учит. Как ему взять и сорваться куда-то, на другой край земли? Только проходимцам всяким, жуликам да бандитам это легко. Но это ж разве люди – дядюшка Бакы сплюнул в окно – Тьфу! Кёпюк! Пена это мутная. Но пена, она завсегда наверх вылазит. И видно её хорошо. Так и эти, без корней и чести. А по ним потом обо всём народе судят. Я же о вас, русских, не сужу по таким, как вот эти обезьяны, что вокруг машины сейчас скакали. Я по тебе сужу. По соседу Володе. По Игорю Геннадьевичу, которого подвожу с остановки порой. У него двести человек под началом, представляешь? А он добрый и человечный. Вот по ком я о вас, русских, сужу.
Я только развёл руками:
— Верно говоришь, дядя Бакы. Вот только и ты сам ведь живёшь в другой стране, на другом краю земли. Как же это так? Тоже ведь как пена прилетел, получается?
Дядя Бакы только отмахнулся:
— Ай, Руслан, не подначивай! Тогда другая страна была. Одна страна была! Я сейчас почти каждое лето езжу, чтобы у Каспия погулять. Но жена у меня русская, я сам тут столько лет живу – здесь, наверно и помру. Одна мы страна были тогда, кто ж знал, что разными станем, разделимся? Все народы – они как реки. А наверх выплывает часто мусор всякий и пена. Но реки все в один океан бегут, все там соберутся. А мусор волны на берег выбросят, там он и сгниёт – закончил дядя Бакы немного путанное изложение своей концепции.
— Этот мусор пока сгниёт, и воду отравить успеет. – высказал я мысль.
Дядя Бакы лишь покачал толстым пальцем:
— Вот чтобы вода не гнила, истоки здоровые быть должны. Корни, из которых реки эти бегут. Я вот баранов у вас на улицах не режу, к женщинам не пристаю (я невольно улыбнулся), но у нас тоже ведь ты не пристанешь – тебе люди не позволят, наши, местные. Стариков у нас уважают, друг друга. Потому что обычаи помним. Обычаи – это как истоки. А вы забыли их, потому все вот эти безмозглые, пена вся эта и творит на ваших улицах, что хочет. А вы потом на всех нас за это злитесь, а надо б на себя самих!
Разговор поневоле увлёк и даже отвлёк от размышлений о странно дерзком поведении обитателей окраины:
— Пена с мусором, они ж, дядя Бакы, связями прорастают-переплетаются. – Решил подкинуть я новую мысль старому таксисту. – Богатством обрастают, влиянием. Такая вот «пена» потом наверху таким слоем затвердевает, покруче льда январского. Чистой воде твоей потом и не пробиться наверх, сквозь всю дрянь эту, да и не видно её почти, воды-то.
Дядя Бакы аж хлопнул в ладоши:
— Ай хорошо сказал, Руслан! Так везде оно и есть, хоть у вас в Тихом, хоть у нас там, в горах. Вся дрянь наверх вылазит, как лёд на воде. Но лёд, он что. Он зимой появляется. Видел я, как Каспий замерзал. Потом приходит хорошее время, весна называется, и весь этот лёд тает, как будто и не было его. Так и у людей – пришла зима, лёд появился. Пришла весна – растаял!
— Прошла зима, настало лето, спасибо партии за это! – Задумчиво пробормотал я. – Знаешь, дядя Бакы, я тоже у моря вырос. Иногда не весна лёд убирает. Иногда шторм его ломает, когда буря приходит сильная.
Дядя Бакы сразу понял мои иносказания и серьёзно сказал:
— И это тоже везде, Руслан. Когда лёд этот грязный сильно давит, что просвета нет, вода на дыбы встаёт. Такой шторм может подняться, что весь этот «лёд» на мелкие кусочки разнесёт. Вот только… Вместе с ним и лодки с кораблями разбиваются. Да и посёлки могут пострадать прибрежные, где люди живут, ни в чём не виноватые.
— Вот-вот – подхватил я – от шторма столько может быть разрушений, что потом годами прибираться будешь. Слушай, так получается, для того во льду проруби и делают? Чтоб вода вроде и дышала, и небо видела?
Дядюшка Бакы наставительно поднял палец:
— Так мудрые правители и делают, чтобы долго править. Только у вас говорят про это – пар из котла спускать.
Я только покачал головой:
— Да уж, дядя Бакы, недаром говорят, что каждый таксист – философ.
Дядя Бакы довольно заулыбался:
— Я, Руслан, знаешь сколько книжек уже перечитал, пока вас, пассажиров жду? Больше тыщи, наверное! Ну что смотришь так? Ну пятьсот если даже. Это ж как пятьсот раз штангу сходить потягать – для мышц хорошо. Только тут для мозга. Понимаешь, что я говорю?
Я согласно кивнул.
— Вот когда штангу поднимаешь, сильнее становишься – продолжил логические построения дядюшка Бакы. – Я книжки читаю, умнее становлюсь. А может и философом ещё стану, чего смеёшься?! – и сам расхохотался в голос.
— Будешь, дядюшка Бакы, возлежать на диване во дворце, а вокруг гурии танцевать – со смехом сказал я.
— Гурии, это когда помру. А пока у меня жена есть, любимая и единственная. Так что не соблазняй, Руслан-шайтан! – ответил дядя Бакы и шутливо погрозил мне пальцем.
Дурное настроение улетучилось, как утренний туман. Так вот, смеясь, мы и подъехали к дому.
— Хороший ты человек, Руслан – польстил мне напоследок дядюшка Бакы – поэтому сто пятьдесят с тебя, как обычно. Хотя мне деньги сейчас ой как нужны.
Я уже торопился домой, но всё-таки спросил из вежливости:
— Неужели дворец для мудреца строить начал?
— Ай, всё шутишь – отмахнулся старый таксист – глушитель недавно новый поставить пришлось. Оторвал его тут, при одной оказии.
Но я уже попрощался с дядюшкой Бакы и зашагал к дому. Хватит с меня на сегодня историй, даже с лихвой, пожалуй.
Магазин!!! Заговорились, хрен мне цитрусовый в чай! Ладно, зайду в «Огонёк», по пути. В принципе, там тоже фрукты не самые дорогие…
 
172. Вячеслав. О стоящем и бренном.
Отгул получен, маршрут намечен. По крайней мере, до той самой квартиры, ключи от которой нам сегодня доверили.
Надо было бы потратить оставшееся время на судорожный поиск не пойми чего в просторах Интернета, но – не хотелось. Компьютер, правда, запустил. Сияет теперь окошком монитора, попутно играя роль ночника в сгустившихся сумерках.
То ли Руська и вправду бесшабашный такой, то ли это мы друг перед другом бравируем, что те павлины хвостатые. Сейчас же, в тишине и темноте, подсвеченной стоящим в уголке монитором, встали кольцом вокруг дивана мрачные мысли. Обступили меня, вытянувшегося на мягких пружинах, словно осаждённую крепость на холме, взяли в молчаливую осаду, иерихонскими трубами звуча лишь под сводами моего черепа.
Врут, наверное, когда говорят, что человек может кардинально меняться. По мелочам ещё соглашусь, поверю. Сколько вот мы пережили, с чем только не сталкивались – поседеть бы уже впору, превратиться в полную противоположность себя самих. Эдаких суровых и брутальных, со «взрослым и сурьёзным» выражением хронически страдающих запором на каменном лице.
Но нет – никак. Неужели у Руськи не скребут на душе исполинские коты метровыми когтями?! Та самая Игра, в которую нас за каким-то лешим избрали – давно уже не игра! Вот сложим мы завтра бесславно головы, ладно по мне только матери грустить, хотя и это немало, вообще-то. У него ещё и жена молодая, любящая. Неужели не ёкает ретивое?
Что с того, что мы с ним твёрдо знаем – ТАМ, после всего, не пустота, там что-то есть? Вдоль и поперёк исходили доказательства этого самого «чего-то». Даже то, что там как бы нет времени – слабое утешение. Для тех, кто останется здесь, для моей мамы, его родителей, Людмилы – оно есть и будет.
Что оставим мы им в утешение? Добрую память и стопку фотографий? Мы ведь так и не сказали даже им, родным и близким – КУДА мы нашли запретный путь и где на самом деле сгинут официально объявленные «пропавшими без вести».
Едва знакомая баб Настя – и та больше знает, чем самые близкие для нас люди. Надо было бы к ней зайти, наверное. Может, хоть добрый совет какой напоследок даст?
Но – точно знаю, что не пойду я сейчас никуда. Странная какая-то лень и апатия навалилась. Прав Руська с поговоркой той: не надышишься.
Вот действительно, что я оставлю после себя, раскрученный журналист забытой богом провинции? «Топовые» новости в разрастающихся архивах сайта? Файлы потерявших актуальность видеороликов в компьютере «Мест-видео»? Ну да, сам компьютер, очень даже новенький. Пока.
Я рывком вскочил с дивана и уселся к монитору. Есть у меня ещё блог свой, о котором, в том числе, знают и коллеги из редакции. Набивал я тут в один документ свои робкие попытки порассуждать о вечном (не всё же про актуальное строчить). Вот если случится действительно что плохое – Лёня, жук эдакий, не преминет ведь и из этого горячую новость слепить. Даже заголовок вижу: «бесследно исчезнувший журналист оставил перед этим загадочную запись о жизни и смерти в своём блоге!»
Ну и пусть, того и хочу. Кто-то заглянет, клюнув на сенсационность. Кто-то осилит до конца, заинтересованный. Кто-то из этих всех «кто-то» что-нибудь, да поймёт. Оценит. Разделит мысли мои. Хотя бы десять человек. Даже пять. Как в том стихотворении: «но и это, словно дар свыше – быть на целых пять шагов слышным!»
Я загрузил страничку своего блога и вбил название: «Эссе о природе зла».Следом начал склеивать в единый текст всё то, что набивал порой, кусочками, в одноимённый документ.
«Зло начинается незаметно и просто. Банально. С восприятия мира под себя. Когда ты – центр всех координат. Самый любимый и единственно правильный. Скажете, это нормальное состояние практически любого из нас? Расскажете мне о том, что мир умирает каждый раз, когда умирает человек и ещё несколько таких же прекрасных и интересных концепций? Зачем? Чтобы попытаться поспорить со мной?
Но я-то как раз с вами не спорю. Всё так и есть. Но при этом мы живём не на обособленных друг от друга планетах, подобно обитателям вселенной «Маленького принца». Мы живём на планете людей. Среди людей. Мы учимся уступать и понимать. Сострадать. Сосуществовать.
Или не учимся. Я называю такой способ жизни – «существованием в ватном скафандре». Порой мне кажется, что человек бесчувственный и бездушный не потому, что он изначально злой. Нет. Он словно надел однажды на себя такой вот «ватный комбинезон». Родится мог таким вот, отличным от нормы, но чаще в процессе воспитания, жизни своей однажды, взял и напялил на себя эту громоздкую одёжку. После какого-то серьёзного удара, разочарования. Взял и закрылся от жестокого мира. Такой человек не бессердечен. Сердце у него как раз есть. Но оно – под толстым слоем мягкой брони.
Он не просто равнодушный. Он действительно почти ничего не чувствует. Не понимает, не сострадает. Возможно, поначалу мучается, мнит себя уродом среди людей.
Не исключено, кстати, что жизнь тут прогонит такого колеблющегося через суровые испытания, и «скафандр» просто расползётся в клочья под их шквальными ударами. Тогда страдания окажутся во благо, как бы это для вас ни звучало.
Но не исключено и обратное. Человек просто отрастит ещё один защитный слой. Уже по привычке.
Самая эта броня сплошь прошита стальными нитями привычки. Вот вас шокирует кровь на телеэкране? Скорее всего – нет? А представьте, к примеру, что это ваша рука летит отрубленная, разбрызгивая кровь. О да, тут ваша реакция будет очень и очень бурной! Так в чём тогда существенная разница? Боль и кровь ведь везде одинаковы.
Разница в одном. Это происходит не с вами. Просто картинка на экране, транслируемая из дальнего далёка. Которую со временем вообще начинаешь воспринимать, как мельтешащий фон. Потому что привык, повзрослел. Кстати, в детстве вы тоже воспринимали всё также спокойно?
О, нет! – припомните вы. Кто-то из вас спать спокойно не мог после первого своего фильма ужасов. Или слишком подробного новостного репортажа. Но ныне сон крепок, аппетит в норме. Вас уже ничем не удивишь и не прошибёшь. Вот! Ведь и я о том же! Броню не прошибёшь, чёрт побери!
Вот, уже и чёрта помянул. Как же, про зло рассуждая, без чёрта обойтись-то? Действительно – так легко и просто свалить все свои пакости порой на Рогатого. Попутал, дескать, меня. Такого хорошего, такого славного. Вот оно! Есть! К корням, на которых произрастают цветы зла, мы подошли уже практически вплотную!
Все мы такие славные и хорошие. В первую очередь, правда, для самих себя. Самых добрых и лояльных судей собственных деяний. Зло, повторяюсь, именно с этого и начинается. С восприятия мира под себя, по своим меркам. Как декораций в спектакле, существующих исключительно для фона, на котором ты блистаешь главной звездой.
(Если же костюм этой «звезды» уже состоит из вышеупомянутого «ватного скафандра» – пиши пропало).
Семена самого страшного зла могут быть посеяны вполне миловидными и респектабельными людьми. Уважаемыми людьми, на злодеев ну никак не похожими. Пример? Легко!
Предстоит, допустим, подобному человеку, полномочиями чиновника облечённому, подписать заключение о противопожарном состоянии какого-нибудь кафе. 
Сам по себе чиновник наш и не злодей никакой. Респектабельный, вежливый. Хорошим семьянином слывёт. Да и взяток-то практически никогда не брал. Ну не смейтесь – а вдруг? Он даже, может быть и не увидел вопиющих нарушений в кафе этом. Потому, что инструкцию по их поиску прочитал в своё время один раз, борясь с дремотой и скукой, что-то запомнил в ней, что-то забыл. Ну где здесь злой умысел? Что ему, нудную бумажку, какими-то там «бездельниками» из Центра разработанную, наизусть выучить прикажете? Так хотя бы написали не так скучно. В стихах, например.
Здесь, в тиши чистенького кабинета, среди блестящей лакированной мебели и белоснежных пластиковых окон ещё не виден хищный, чёрный лик Зла. Однако, он уже там. Промелькнул незримой тенью среди нечётких отражений на лаковых поверхностях.
Пока ещё совсем незримой и неощутимой. Ведь и хозяин кафе, возможно, никакой взятки нашему чиновнику не давал! Рассказал доверительно, как тяжело ему было с нуля всё отстроить. Как, благодаря прибыли какой-никакой дети его в институт поступили. Как больным родителям путёвку в хороший санаторий купил. Добрый такой, душевный человек. Обещает, что всегда желанным гостем вы у него будете, с обслуживанием по самому высшему разряду.   
 И думает чиновник тот: что ж злого я сделаю, если сквозь пальцы на пару мелочей посмотрю? Я ведь никогда собачки соседской-то не обидел! Честно тружусь, родных люблю, родителей и сам почитаю. К детям и жене внимателен и ласков. Где здесь преступление? Ну разве можно меня, такого всего насквозь положительного, равнять с уголовниками какими? Я даже денег не прошу. Так, жену и детей свожу разок туда. И супруге приятно будет, и малышам моим – праздник.
Вот где здесь, среди представляющихся уже чиновнику запахов свежеприготовленных блюд и чарующей симфонии аромата его любимого кофе мерзкий смрад адской серы? Однако, он уже вплетается в них тонкой, незаметной струйкой. Напополам с запахом гари.
Потому что однажды в этом самом кафе замыкает электропроводку. Или слишком ярко вспыхивает праздничный фейерверк. И горят, коптят панели стен и потолка. Те самые, неуставные. Инструкцией, небрежно прочитанной, напрочь запрещённые. Чиновником добродушным, с его взглядом «сквозь пальцы», дозволенные. Коптят, чадят целым букетом отравляющих веществ – не каждое химическое оружие подобным набором похвастаться может.
Итог – десятки лежащих у стен этого самого кафе тел. Ещё несколько минут назад – молодых людей. Полных энергии и планов на будущее. Будущих отцов и матерей.
Нет. Нет у них больше будущего. Только общие похороны и сотни раздавленных горем людей. Кто виной? Террорист? Военный преступник?
Да нет же! Наш милый и воспитанный чиновник. Который до того «собачки соседской не обидел».
Другая ситуация. Пара рюмочек в хорошей компании. Потом – за руль. Понятно, что вообще-то нельзя. Но МНЕ же можно. Я быстро и рядом. Тут за углом, практически. Я не попадусь. Я ж хороший. Мышкой проскользну.
Не проскользнул. Авария. Лобовое столкновение. Вильнуло авто некстати, в поворот не вписалось, на обгон не вовремя пошёл. Не хватило одной маленькой трезвой мысли, трезвой скорости реакции, чтобы не сверилось всех этих «не».
Во встречной машине ехала семья. Ребёнок остался без родителей. Или наоборот – родители без ребёнка. А может быть это вообще оказался автобус, следующий из детского летнего лагеря. Или остановка, сбоку, куда унесло твоё потерявшее контроль авто.
Горе. Слёзы. Вереница гробов. Но разве видно всё это было на дне тех двух злополучных ма-а-аленьких рюмочек?!
И таких примеров можно привести сотни.
Ничего, в принципе, особенного не сделали ни чиновник, ни водитель. Не злодеи они опереточные, не маньяки, не уголовники-убийцы, душегубы матёрые.
Просто воспринимали этот мир под себя. Подгоняли его под мерки своего ватного скафандра. И этого оказалось более чем достаточно. Никто не хотел приносить горе в чужие дома. Просто сказал себе что-то вроде:
«Да, нарушать закон нехорошо. Но Я же не убиваю и не граблю. Ну денег немного взял, дармовые визиты в кафе пообещали – это сугубо для семьи, для детей любимых! МОИХ.
Ну за руль сел слегка выпивший. Так просто до дому доехать, и сразу спать. Никаких злодейств Я не замышлял.
Я вообще очень хороший. Самый замечательный в этом мире. Единственный и неповторимый. МНЕ же можно было. Один раз. Кто безгрешен – пусть первым бросит камень!»
Нет нужды бросать. Хотя камней уже вокруг, «благодаря» тебе, изрядно прибавилось. Могильных…»
Я закончил эссе, отправил его ещё и на печать – Руське завтра показать. Потянулся. Спать пока не очень-то и хотелось. Что перед последним боем делать полагается? Бодрствовать в молитвах? Извините, не моё. Прости, Творец, если сможешь.
Просто загрузил игру-«стрелялку» про Дикий Запад и пару часов самозабвенно лупцевал распоясавшихся бандитов в хвост и в гриву. Пока сон и усталость не взяли своё, мягко отведя меня под локотки в сторону заждавшегося дивана… 
 
ЧАСТЬ ПОСЛЕДНЯЯ.
ЗА РАМКИ!

173. Эпоху назад. История одного мальчика.   

Детство Стасика было светлым и ярким, пахнущим молоком и колбасой. Свет этого детства был пронзительно жёлт – электрическое сияние раскалённого червячка в груше-лампочке, свисающей с потолка на двойном плетёном шнуре. Если долго глядеть на её светящуюся спираль, а потом сильно зажмурится, перед глазами начинали парить тёмно-красные, раскалённые птички. Одна, две, три, пять – их, дрожащих и выползающих одна из другой, просто невозможно было сосчитать. Да и не до того было, ведь гораздо важнее всех лампочек на свете была мама, освещавшая его жизнь ласковым и добрым солнышком.
Придя с работы, а она работала на мясокомбинате – Стасик уже мог без запинки произнести это длинное слово – мама всегда приносила что-нибудь вкусное, каждый раз дразнящее изголодавшегося за день мальчишку новыми ароматами. Рядом с маминым мясокомбинатом был ещё молокозавод, это слово Стасик научился выговаривать ещё раньше, там мама обязательно брала большую пузатую банку молока. Или сметаны, а к ней – раздувшийся, будто вот-вот лопнет, пакет творога. Или всё сразу. Мама приходила с работы, на кухне зажигался яркий свет от проволочного червячка в стеклянной груше (или от жёлтой птички – Стасик сравнивал светящуюся спираль то с одним, то с другим), и они садились ужинать. Точнее, «перекусывать», как выражалась сама мама.
 Никакие лакомства, никакие изысканные блюда даже рядом не стояли для маленького Стасика в сравнении с обычным бутербродом – тонкая скибочка хлеба, мягкий серый квадратик, так и норовящий уронить на пол крошку-другую, и тёмно-красный кружок упругой, пахнущей чесноком колбасы. После всего этого – эмалированная кружка молока, да чтоб до самого краешка! Мама порой ворчала, что вредно всё это, что он неправильно питается и быстро растолстеет от такой еды. Ворчала, и сама бралась широкой ладонью за стеклянную горловину банки, чтобы нацедить себе ещё одну кружку, такую же, как у сына.
Может, на маме эта самая «неправильная» еда как-то и сказывалась, но сам Стасик толстеть ну никак не собирался. Шустрый и неугомонный, пропадающий на стиснутых покосившимися штакетниками улочках их маленького посёлка, пыльных летом и заснеженных зимой, он и сам рос похожим на ожившую штакетину, как порой шутила его мать. Худой, настоящая «птичья косточка» (это уже выражение одной из соседок, старенькой бабы Капы), с тонкими руками и ногами, он всё свободное время проводил в пёстрой разновозрастной компании мальчишек и девчонок с Мясокомбината. Их, состоявший в основном из частных деревянных домиков район, назывался так же, как и мамина работа, что очень нравилось самому Стасику. Ведь получалось, что мама каждый день уходила не на какую-то там безликую «работу», а просто шла с Мясокомбината – на мясокомбинат. То есть, тоже домой.
Скоро Стасику предстояло пойти в школу, а пока он наслаждался летом, солнцем, весёлыми играми и всеми прочими удовольствиями, доступными и понятными детям старшего дошкольного возраста. Родители их днями пропадали на работе, оставляя чад дома одних. У самых везучих были ещё и бабушки с дедушками, худо-бедно приглядывающие за беспокойной детворой, но в основном их ватага была предоставлена сама себе. Впрочем, Стасик, как и его товарищи, твёрдо знал, куда ему нельзя ходить – через болото, где можно утонуть, на железную дорогу, где может задавить поезд и в сторону города, потому что там, на дороге, много машин. Зато по улицам их района можно бегать где угодно и сколько влезет – здесь кругом все свои и никто их не обидит.
Неведомо было мальчишке только одно: что ещё несколько лет назад такие же как он «дошколята» ходили в ясли, а потом в детские сады, где их учили многим полезным вещам и готовили к этой самой школе. Но это было несколько лет назад и в совершенно другой стране. Ныне города и веси родного государства, сменившего строй, название и даже границы – в сторону их стремительного съёживания – старались не то чтобы жить, но просто выжить, в ситуации, когда вокруг рушилось буквально всё. Расположенный в посёлке детский сад отдали под склад для оборотистых торговцев, соседний переделали в какое-то важное и нужное госучреждение, а от посещения ближайшего работающего садика Стасика отделяло четыре остановки на автобусе и длинная-предлинная очередь из таких же как он «дошколят».
Впрочем, все эти сложности «взрослой» жизни были ему тогда совершенно неведомы. Равно как и проблемы, возникшие перед предприятием, давшим имя их маленькому району. Как известно, мясокомбинату в первую очередь для работы нужно это самое мясо. Мясо, ставшее в годы стремительно издыхающих колхозов и никак не нарождающегося класса фермеров-кормильцев воистину «золотым». Падали объёмы производства, сокращались рабочие места. Впрочем, обо всём этом Стасику также было неведомо. Он лишь радовался, что мама стала раньше приходить домой, пусть и не всегда с вкусной колбасой и ещё реже – с молоком. Порой они обходились каким-нибудь субчиком, или макаронами. Зато она теперь могла больше бывать дома, с ним, а ради этого можно было потерпеть и без любимой колбасы – ведь это так здорово, когда мама дома. Хотя саму маму, кажется, это совсем не радовало.
Ещё мама стала получать много денег, целую кучу больших разноцветных бумажек, но при этом частенько повторять, что денег у них ни на что нет. Это было маленькому Стасику совсем уже непонятно. Как-то летним вечером она взяла карандаш и листочек и углубилась в какие-то подсчёты. На вопрос сына ответила лишь, что его надо скоро собирать в школу, о чём она сейчас и думает.
Мама что-то чёркала на листке, потом отодвинула его и застыла, уставившись в стену. Стасик замер, чувствуя своим детским сердечком, что мама сейчас вот-вот расплачется. Наверное, этих проклятых денег опять получалось мало. Стасик тогда подошёл к маме, обнял её худенькими ручками и прошептал:
— Мама, я буду в школе хорошо учиться, лучше всех. И когда вырасту, заработаю нам много-много денег!
Мама тогда тоже обняла сына, уткнулась ему в плечо и… всё равно расплакалась.
    
174. Руслан. Мирное весеннее утро.

Понедельник. Утро. Еле дождался, когда Людмила упорхнёт на работу, усиленно притворяясь спящим. Чуть действительно не отключился, кстати – заснуть с вечера не получалось очень долго. Мысли одолевали всякие.
Очень тяжело это, столько времени недоговаривать, умалчивать что-то от любимого человека. Практически врать. Ну как завтра действительно «не наш день» окажется? Но я гнал, гнал прочь эти мысли, они ведь тоже материальны, чтоб им! Вот только раньше всех мыслей прогонялся сон, никак не желая утягивать меня в свои тёплые тёмные глубины.
Я ещё столько рассветов не встретил. Столькими закатами не полюбовался, а я их коллекционирую, кстати. Стольких замечательных мест в мире не увидел. Не сидел, например,  на камушке на южной оконечности Аргентины, созерцая встречу волн Тихого и Атлантического океанов. Не поднимался на заснеженный пик горы. Не видел заката над Каспием.
Что-нибудь из этого обязательно ещё увижу. Вместе с Людой. Потому что завтра – вернусь. Другие мыслей даже думать не хочу, не пускаю в голову. Потому что они – материальны, сволочи бестелесные!
Позвонил родителям, поговорили о том, о сём. На праздник просто потребовали, чтоб непременно мы с Людой приехали в гости. Приедем, обязательно приедем.
Следом затянула привычная утренняя суета. Ванная, чайник, бормочущий телевизор в роли общего фона. В девятом часу я был уже умытый, позавтракавший и готовый в рейд. Первым, кто встретился мне за порогом подъезда, оказалось… солнце. Вообще-то оно ещё только карабкалось на нашу сторону, приподнимаясь на руках-лучах над краем крыши, но один из лучиков, самый длинный и любопытный, уже трогал аккуратно окна соседнего дома. Он-то и отразился ослепительным зайчиком от чьей-то открывающейся створки, заглянул в глаза, словно приветствуя, заставляя щурится в невольной улыбке. Привет и тебе, посланец золотистого солнышка. Рад встрече. Ведь это, уверен – добрый знак. Сразу как-то отцепились и сбежали пугливо назад, в полумрак подъезда, все мрачные и приставучие мысли, что вили круги над моей головой до глубокой ночи. Всё. Будет. Хорошо.
Свежий, влажный воздух позднего утра уже словно бы потел слегка, чувствуя скорое тепло. Пахло сырым подтаявшим снегом и свежесваренным крепким кофе из чьей-то квартиры. По двору шуршало такси, подвешивая над дорогой быстро истаивающее облачко сизого дыма. Это оказался дядя Бакы.
— Здравствуй Руслан! – Крикнул он, притормаживая. Из салона жизнерадостно грохотало «Ретро FM» – тебе опять на этот сумасшедший Мясокомбинат не надо? А то я туда сейчас.
Нет, дядюшка Бакы, не надо. Я пешком сейчас пройдусь, насладиться хочу этим утром.
Не так просто, кстати, поверить, среди всей этой солнечной идиллии, что нам с другом скоро бродить по густому туману, в мире, где никогда не являла дневная звезда свет свой.
В путь. Все эти такси-автобусы пусть сегодня обойдутся без моих немалых килограммов. Такое славное утро тоже хочется добавить в коллекцию, посмаковать, насладиться им от души. Мысль о том, что оно может оказаться последним, я привычно шуганул прочь, словно выскочившую из подворотни назойливую собачонку.
На Заливе снег смотрелся очень даже «зимним», чистым, обстоятельным. Льду ещё никто не сообщил о ранней весне и широкая тропа наискосок успокаивала своей асфальтовой утоптанностью. Тёмные пальцы ветвей берёз не стряхнули ещё окончательно белоснежные перчатки последнего снега, поэтому лесок на берегу смотрелся островком из зимней сказки.
Я покосился на оставшуюся за спиной коробку следственного управления. Товарищ по особо важным, ты ещё там? Не улетел в далёкий Калининград? Тут же отозвался сотовый в кармане, словно ждал этого момента. Серёга?
Но это оказался подполковник Карамышев. После дежурных «привет-привет», «как дела», «как отдыхается» и т.п., Владимир Сергеевич вдруг перешёл к моим планах на жизнь. Ну какие могут быть планы? Отдыхать, встречать весенние праздники, работу потихонечку подыскивать. Я же в кадры потом и второе заявление занёс, неужели не видели-с?
— Да видел, передо мной оно – как-то обречённо вздохнул Володя – я вот подумал тут… Может быть передумаешь пока? Не, из отпуска я тебе выходить не предлагаю. Хотя у нас тут последние два-три дня аврал просто. Народ в городе как с цепи посрывался. Бытовуха, поножовщина, стычки всякие. Мы уже квартальные цифры перекроем скоро, это в феврале-то…
Я решительно прервал откровения начальника:
— Володя, я ценю твоё доброе ко мне отношение. Но давай без дураков. Что случилось? Только не надо опять про цифры.
Хотя себе я мысленно пометку сделал сразу. Это и есть «город, сходящий с ума», Кешкой помянутый? Или это ещё так, лютики-цветочки? Правильно кстати, пешком пошёл. Как-то вспомнился тот автобус, мною, к стыду, «раскачанный».
Шеф громко вздохнул в трубке, кажется, напугав этим взвившихся с берёзок воробьёв.
— Помощник твой, с-с-сука такая…
Ага, вот это уже интересно, пусть злорадство и не пристало собравшемуся на бой в «команде» светлых сил.
— Нажрался он на выходные эти. Там их целый шалман собрался, он же холостяк, мля!
Что такое, парень отмечал будущий карьерный рост?    
— Козёл он короче, конченный – а когда стучать бегал, был, героем, примером для подражания? Володя ещё раз вздохнул:
— Они там бузили до трёх ночи. Сосед снизу пришёл замечание делать, так матом послали. Милицию пригрозил вызвать, а они ржать: мы, мол, уже тут. Ещё и… нассали сверху на простыни, что на балконе у него сохли. Уроды! А он… ветеран. Ну точнее, узник лагерей, фашистских – шеф тоскливо застонал, как будто у него заболели все зубы сразу – мне сегодня в управу после обеда. Я оттуда просто выползу, однозначно!
— Володенька – ласково сказал я – а ведь непосредственный начальник этой обезьянки не ты, а я. Пусть и в отпуске на данный момент. Мне тоже «подарочек» по выходу прилетит, да немаленький.
— Да затрём, снимем мы подарочек этот – зачастил Владимир Сергеевич – ну ты пойми, у меня же дыра в кадрах, двойная причём, вырисовывается! Я про тебя только хорошее скажу, на всех аттестациях. Ну ты же опытный сотрудник, а опыт не пропьёшь, как говорят – и Володя нервно хохотнул.
— Не пропьёшь, потому что вообще не пью – серьёзно ответил я, не поддержав шутливый настрой начальства – потому и ситуацию могу оценить трезво и ясно. Ну заткнёшь ты мной эту самую кадровую дыру. Съездишь спокойно в отпуск с семьёй и тестем в любимый Таиланд. Но потом-то всё равно замену мне подыщешь, новую. Сколько бы с тобой за соседними партами не сидели – прервал я его попытку отрицать мои выводы – а начальство тебя всё равно на это дело вынудит. Ведь я меняться особо не собираюсь, из человека в мента мутировать.
 — Ну что тебе, плохо будет ещё полгодика на майорской зарплате? – обречённо вбросил последний довод Володя, попутно признав правоту моих догадок.
 — Знаешь, есть такая поговорка. Про ситуацию, когда надо отрубить хвост любимой собаке, а жалостливый хозяин это по частям ей делает… – начал я. Вова покорно молчал, ожидая продолжения – так вот, Володя. Я – вообще не собака. Никак.
И я решительно вдавил клавишу с красной трубочкой. Словно кнопку взрывателя нажал, уничтожая за собой мосты.
За спиной шумно ухнуло, где-то звякнули выбитые стёкла, слегка вздрогнула земля под ногами, как будто я действительно привёл в действие заложенную где-то бомбу. Я резко оглянулся. За время разговора, оказывается, я почти миновал уже родимый горотдел. За широким пространством, где между проспектом и ответвлявшимся от него подъездом к горотделу примостилась заправка, выросла в последние годы пара престижных пятиэтажек. Аккурат за ними расположилось ныне здание нового гипермаркета. Не сегодня ли открытие, кстати?
Место нового торгового центра теперь можно было легко определить и без подсказки – по густому столбу чёрного дыма…   
175. Картина маслом. Гекатомба гипермаркета.

Весенний пейзаж – картина маслом. Слегка подтаявшим, как оседающий влажный снег. Вертикальные, извилистые, тёмные мазки голых ещё деревьев. Подобные им, горизонтальные, петляющие линии проседающих тропинок на рыхлом снегу, вперемешку с чёрными кляксами проталин. Нежно-голубой, свеженанесённый, тонкий слой чистого, будто только что отмытого от серой зимней грязи весеннего неба. Поверх него – лёгкие касания белым. Это полупрозрачные завитки невесомых облаков, плывущих в студёной вышине.
Компании из четверых подростков, привычно наплевавших на учёбу и затаившихся в полумраке низкой беседки, не до красот весеннего неба. Их облака – густой папиросный дым с характерным запахом. Один из «друганов» принёс самый настоящий «зимник». Папироса с «травкой» медленно ходит по кругу, молодые люди образуют пары, словно целуются, опьянённые густым весенним воздухом. Но на самом деле это не поцелуи, а совместное курение дурманящего зелья способом, именуемом на жаргоне «паровозом».
Через решётчатые стены беседки почти незаметно, чем занимается компания, но если честно, никто из прохожих старшего возраста и не старается приглядываться к ним. Дерзкая ведь она, молодёжь нынешняя, наглая и беспринципная. Связываться с такой вот нагловатой стайкой малолеток – что в клетку с волками лезть. Или с гиенами.
Дурной, «накуренный» смех как раз заставляет вспомнить об этих африканских хищниках. Скука стремительно улетучивается из помутневших взглядов. Вместе с небогатыми зачатками разума. Самая глупая, заезженная шутка, да что там – простая невинная фраза – вызывает вспышки истерического, ненормального хохота. Стая готова к охоте.

В это время в нескольких метрах от беседки тормозит блестящий багровый «Ланд-Краузер». Хозяину его, деловому и страшно занятому человеку, недосуг рассматривать окрестности.  Двор и двор, что тут высматривать? Он заскочил домой буквально на пару минут, забрать кое-какие документы. Мужчина выскакивает из джипа, не заглушая мотор, хлопает дверью и стремительно пробегает под козырёк подъезда. Клубы выхлопного дыма, вылетающие из глушителя, поднимаются вверх. Перед тем, как рассеяться в сыром весеннем воздухе, они рисуют гротескное подобие человеческого силуэта.
Хозяин джипа, взбегающий на площадку третьего этажа,  не может слышать диалога, который спровоцировал в беседке его приезд. К огромному последующему сожалению его самого и ещё нескольких сотен жителей Тихого…

В беседке царит лихорадочное оживление. Компания готова к «подвигам» и развлечениям. Пока можно услышать только два юношеских голоса. Первым вступает лёгкий басок:
— Ништяк зацепило, народ!
Ему отвечает гнусавый фальцет:
— А ты говорил: бадыль, бадыль! Зачётная дурь, в натуре!
— И кому тут скучно было? Давайте чё-нибудь замутим!
Тут внимание подростков привлекает остановившийся у подъезда джип. Снова подаёт голос обладатель фальцета:
— Нехилый «крузак» подкатил, а?
— Вот бы на таком погонять. Ни разу не срасталось.
— Так в чём вопрос? Хозяин лох вообще. Мотор не заглушил. Дверка по ходу тоже не закрыта.
— Сам ты лох! На таких тачках крутые ездят! Гриву нам потом причешет, что шея крутиться не будет!
— Да лох, я тебе говорю! Знаю я его. Не из крутых, тупо барыга. Давай приколемся! Я ж водить умею, мастер-ас в натуре!
Тут подаёт свой голос кто-то сохранивший остатки умения трезво рассуждать:
— Не гони, Макс. Нам потом в ментовке как приколются! Угон же нах, статья!
Но Макс, инициатор будущей «забавы», не сдаётся:
— Да какой угон? Вон до парка прокатимся, тут пять минут езды! Там во дворах тачку оставим. Хозяин найдёт – ещё и радоваться будет, что в натуре не угнали.
И тут на беду словно очнулась единственная девица в компании:
— Ой, мальчики, так мы сейчас на джипе прокатимся? Ой спасибо! А вы не боитесь?
Четверо подростков быстренько подбегают к глухо бормочущему невыключенным мотором джипу. Двери действительно незакрыты. Компания проскальзывает с четырёх сторон в салон, рёв набравшего обороты мотора – и багровый «Ланд-Краузер»  срывается с места.

Буквально через несколько секунд выскочивший из подъезда хозяин в растерянности роняет взятые дома документы на серый квадрат подъездного крыльца. Предмет его гордости, статусное авто, его любимый «красный танк» - стремительно выезжает со двора, покорный воле неизвестного водителя. Угнали!
Не изменявшее ему в бизнесе хладнокровие пришло на выручку и сейчас. Владелец джипа выхватывает из нагрудного кармана мобильный телефон и звонит в милицию.

Тем временем угнанный джип петляет по дворам, направляясь в сторону выезда на трассу. Кто-то из компании по-хозяйски включает проигрыватель, уверенно выворачивая рукоятку громкости до предела. Грохот барабанов и виртуозные гитарные пируэты знаменитых «Manowar» сотрясают салон изнутри.
— Ништяк музон! – вопит водитель по имени Макс – я тащусь нах!!!    
Багровый «Ланд-Краузер» постепенно набирает ход.

Затуманенные мозги подростков перед их смертельно опасной выходкой так и не посетила мысль о том, что здание ГИБДД находится в том же самом квартале. Ни одни из четырёх. Кроме того, на беду им, буквально в соседнем дворе в этот момент находился один патрульных экипажей – заскочили в расположенный в доме магазин прикупить чего-нибудь к чаю. Услышав сигнал из дежурной части, машина немедленно срывается с места – на перехват!
Такая быстрая встреча угонщиков и патрульной машины обычно случается только в кино, но не в жизни. Однако, у этой конкретной ситуации тоже есть режиссёр, пусть никто из её участников и не подозревает о его существовании. Равно как и ни один из участников многолюдной массовки, находящейся буквально через пару дворов от разворачивающегося действия. Массовки поневоле, многим из которой предстоит сыграть последние эпизоды из фильма своей жизни…

Патрульная «Тойота» выскакивает со двора буквально через мгновение после промелькнувшего перед её лобовым стеклом джипа и пристраивается ему в хвост. Весенний воздух оглашает пронзительный вой сирены. В кабине «Ланд-Краузера» начинается паника:
— Мусора!!!
— Я же говорил вам! Запарило их со сраной «пятки»!
И повелительный выкрик Макса:
— Заткнитесь, нах! Не ссать, зяблики! Сейчас на трассе я эту легковуху влёт сделаю! Выломимся в парк – и разбежимся!
Выезд на проходящую вдоль залива «гравийку» в этом месте перекрыт забором новостройки. Макс решительно направляет машину вправо, где между домами уже виден оживлённый перекрёсток. Джип проскакивает между зданиями и оказывается на дороге, когда-то «вливавшейся» в трассу. Сейчас, после небольшой перепланировки, эта дорога стала тупиком, упирающимся в узкую полосу придорожного газона. Но серьёзных препятствий для выезда на трассу на пути нет, не считая шарахающихся в стороны перепуганных пешеходов. Те торопливо заскакивают на плиты автобусной остановки, промелькнувшей по правую руку от машины. Перекрёсток тоже останется справа, им же – налево. Через несколько сот метров – дорога в парк, пусть и пересечённая ныне асфальтовым тротуаром. Для могучего внедорожника это вовсе не преграда, а вот «низкобрюхая» патрульная ещё и застрянет, чего доброго.

Впереди оживлённый перекрёсток. На другой стороне дороги красно-белая громада гипермаркета. Полностью отвечающий своему названию, торговый центр «Гулливер» вмещает в себя продуктовый супермаркет, ряд мелких магазинчиков на первом уровне – салон бытовой техники, магазин товаров для детей, магазин подарков; и ещё один «букет» точек поменьше – на втором. Сегодня было торжественное открытие, и несмотря на будний день он полон народу. К тому же послезавтра двадцать третье, следом, недалече – женский праздник. Многие кроме обычных покупок надеются ещё и подыскать хороший подарок на эти даты. Счёт покупателей на обоих уровнях идёт на сотни. Не каждый фильм-катастрофа может похвастаться такой массовкой.

Багровый «Ланд-Краузер» перепрыгивает бордюр и вылетает на трассу. Справа, буквально в нескольких метрах – перекрёсток. Центральная улица проходит как раз параллельно курсу массивного внедорожника и именно в этом направлении сейчас горит зелёный сигнал светофора.
Маленький оранжевый бензовоз «Исудзу», рабочая лошадка заправочного бизнеса, в это время как раз движется по центральной улице, как бы навстречу движению джипа. Водитель сворачивает вправо, выезжая из-за громады супермаркета. Сразу за ним, на той стороне залива, около горотдела милиции – одна из заправочных станций компании. Бензовоз полон под завязку. Правый поворот на перекрёстке отличен от левого тем, что нет нужды пропускать встречный поток, задержать движение могут лишь пешеходы, которые переходят перпендикулярную твоей трассу на всё тот же зелёный сигнал. Но на переходе в этот момент никого нет, а значит можно пройти перекрёсток практически не снижая скорости.

Именно в это время между домов как раз и вылетает на короткий аппендикс ставшего тупиковым отворота разогнавшаяся махина внедорожника. Всё происходит в какие-то считанные мгновения. Набравший скорость джип, подпрыгнув на бордюре, выскакивает на трассу и на полном ходу впечатывается в бок завершающего поворот бензовоза.
На заднем плане, за столкновением – широкая красно-белая стена гипермаркета. Внизу, у самой обрамляющей здание дорожки – частокол огромных стеклянных витрин. Нет даже намёка на заборчик между дорогой и стеной здания. Идущие со стороны перекрёстка и автобусной остановки покупатели должны без помех направляться сразу к центральному входу.
Сметённый с трассы бензовоз идёт юзом в сторону магазина, подскакивает на бордюре, заваливаясь на бок. Но низенькая преграда не останавливает движение машин – инерция тяжёлого джипа заставляет бензовоз как бы скользить через обрамляющую дорожку. Скрежет, треск ломающихся оконных каркасов, дребезг разбитого стекла.
За стеклянной стеной витрин, справа – лестничные марши, ведущие на второй уровень. За ними – тянущийся вдоль фасадной стены ряд мелких магазинчиков, от салона связи до парфюмерно-косметических торговых точек. Слева – стена дежурной комнаты охраны, где один из сотрудников в униформе как раз опрашивает незадачливого магазинного воришку. Между комнатой охраны и магазинчиками – длинный проход, вдоль которого выстроились почти два десятка кассовых аппаратов. По этому коридору, вдоль салонов и бутиков, тянутся к выходу уже расплатившиеся за продукты покупатели. Проход достаточно широк, чтобы вместить в себя небольшой «Исудзу». Даже боком.

У бензовоза было гораздо больше шансов погасить своё скольжение, врезавшись в лестничные пролёты или в стену «дежурки». Но судьба в этот миг предстаёт в облике облачённого в безупречный костюм завзятого бильярдиста, с торжествующей улыбкой на демонически-красивом лице. Игрок просчитал все траектории до миллиметров и готов нанести решающий удар.
Бензовоз прошивает тонкую стеклянную перегородку и влетает в пространство между лестницами и дежуркой, подобно бильярдному шару, направленному умелой рукой в узкие ворота лузы. Машину буквально вносит на длинный проход. Лопнувшая под острым углом рамка витринного каркаса распорола бок цистерны, словно консервный нож. С оглушительным скрежетом «Исудзу» скользит мимо длинного ряда кассовых аппаратов и… взрывается!
На первом этаже магазина начинается огненный ад.  люде. Взрывная волна проносится по помещению. Во все стороны дождём осколков разлетаются огромные витрины, облако острых стёклышек накрывает расположенную за гипермаркетом автостоянку. Эта же волна выбрасывает людей, находившихся в бутиках, через витрины на улицу, под колёса машин, вместе с осколками и разнообразной парфюмерией.
В противоположной стене – центральный вход. Люди, спускавшиеся по лестнице со второго уровня, либо стоящие у банкоматов оказались защищены стеной, отделяющей торговый зал от лестничных маршей. Оглушённые и опалённые горячим дыханием взрыва, они вполне способны передвигаться и сразу бросаются к выходу.
В недавно открытом гипермаркете всё старались сделать по высшему разряду – эскалаторы, систему видеонаблюдения, входные двери с фотоэлементом. Но купленные по бросовой цене в соседнем государстве, входные двери начали «капризничать» практически с момента открытия. Вот и сейчас впускает-выпускает потоки покупателей всего лишь один двустворчатый проход, в котором, естественно, возникает давка. Находившиеся на автостоянке родственники и друзья тех, кто был в гипермаркете, в свою очередь срываются в сторону входа. Толчея, истошные крики, хруст выдавливаемых стёкол в соседних створках, умудрившихся частично сохранить их после взрыва. Тем временем по лестницам начинают торопливо спускаться люди со второго этажа, услышавшие взрыв и почувствовавшие подобный землетрясению толчок.
Кто-то в этот момент как раз спускался на лифте. Взрывная волна, осколки стекла и поднятые в воздух товары и части прилавков местами просто рассекли проводку. Лифт заклинивает между этажами. Находящиеся в нём люди, так же слышавшие взрыв, бешено колотят по его дверям и стенкам кабины.
Клетушки магазинчиков превратились в царство бушующего пламени. Огонь ревёт – выбитые витрины создают великолепную тягу. Начинается каскад новых, мелких взрывов – это разлетается в огне дорогостоящая парфюмерия. Вылетающие из огня баллоны с лаками и дезодорантами разрываются в самых неожиданных местах. Пространство под высоким потолком первого этажа быстро наполняется клубами удушливого чёрного дыма. Современные и якобы огнеупорные материалы вспыхивают, как сухой порох. Дымная завеса опускается всё ниже и ниже, обретая непроглядную плотность. Ворвавшиеся в здание через пустые витрины ураганные сквозняки раздувают пожар, пламя торжествующе ревёт, взметаясь ввысь. Среагировавшая на сигналы дымных извещателей современная противопожарная система рассеивает клубы токсичной аэровзвеси. Видимость в помещении на уровне среднего человеческого роста не превышает двадцати-тридцати сантиметров. Смесь порошка и дыма проникает в лёгкие. Выжившие, из числа находившихся в дальних концах торгового зала, людей, самые умные из которых сейчас ползком пробираются к выходу, начинают кашлять и задыхаться, нахватавшись оседающего порошка. Занимающиеся пламенем пластиковые упаковки добавляют едкого чёрного дыма.   

Кто-то мечется у входа, протискивается внутрь, пытаясь найти близких. Кто-то мечется по залу, контуженный взрывом, обожжённый, не видящий ничего вокруг себя, кричащий от ужаса. Всё это периодически перекрывают вопли сгорающих заживо. Сквозняки выбрасывают из выбитых проёмов облака дыма и порошка. Часть водителей спешит покинуть автостоянку, в её довольно узких воротах возникает ещё один затор, автомобильный. Шальные баллоны с аэрозолями умудряются долетать через окна даже до скопища машин, взрываясь адскими шутихами и добавляя паники. Ад открыл свой филиал в маленьком провинциальном городке.
Затормозивший у самой стены «Ланд-Краузер» устоял под ударом выметнувшейся взрывной волны. Лишь разлетелось вдребезги широкое лобовое стекло. Но какие-то неведомые силы взяли уже страшную плату с водителя-угонщика. Прежде всякого суда человеческого. Два осколка лобового стекла вонзились Максу, обладателю гнусавого фальцета, прямо в глазные яблоки, практически разрубив их пополам. Ослепший и окровавленный, тот тонко истерично визжит, перекрывая крики и матюги дружков. 
Сориентировавшиеся патрульные перекрывают движение, пропуская лишь спешащую к месту беды спецтехнику. Вой сирен, к территории «Гулливера» подлетают пожарные машины, кареты скорой помощи, транспорт МЧС. В маленьком Тихом до пылающего гипермаркета вся эта техника добралась довольно быстро. Но многим и многим из числа находившихся в те минуты в здании она помочь уже не в состоянии… 

Неведомый художник несколькими уверенными движениями превратил мирный пейзаж в кричащее полотно трагедии. Круговые движения кистью, мощный нажим, густые мазки – чёрный дым, поднимающийся столбом в весеннее небо. Яркие, алые вкрапления – это рвущиеся вверх языки пламени. Матовая пудра поверх них – противопожарный порошок, постепенно пригибающий огненные гривы к земле. И осторожные, едва заметные пока, штрихи серым – невесомые частички разлетающегося во все стороны пепла…

176. Эпоху назад. Волосатый человек и дядя Семён.

Несмотря на все беды нового времени, Стасику было хорошо вдвоём с мамой. Он почти никогда не спрашивал, почему же у них нет папы. Он уже уяснил для себя, что мама просто отмолчится, а ещё этот вопрос её очень, очень-очень расстроит. Стасику не хотелось расстраивать маму, ведь он её так любит, как и она его. А потом у них в доме появился «дядя Игорь»...

...Дядя Игорь смешно смотрелся рядом с мамой – невысокий, даже чуть ниже её, весь в своих волосах. Зато у него, судя по всему, водились эти самые «много денег». Он часто вызывал такси прямо к их калитке – водители лишь поначалу путались в узких улочках их частного сектора, но вскоре выучили дорогу до крыльца постоянного пассажира.
Дядя Игорь уезжал на такси на работу. Только работа у него была какая-то неправильная. То он уходил на неё, когда уже рассвело и даже Стасик ушёл в школу, то мог уехать чуть ли не на ночь глядя – в такие моменты мама становилась мрачной и сердитой и могла даже прикрикнуть на сына. Часто дядя Игорь вообще по нескольку дней подряд сидел дома, но это Стасика как раз не удивляло – родители многих его друзей вообще перестали работать. У них там, на работе, было что-то вроде каникул, мама называла это «сокращениями». Стасик знал, что у взрослых есть свои каникулы – отпуск, а теперь, наверное, им добавили ещё и эти, чтобы они побольше сидели с детьми. Мама ещё говорила, что ей тоже грозят эти самые «сокращения», но пока всё хорошо. Стасик даже жалел порой, что мама никак не получит это самое сокращение, чтобы побольше быть с ним. Вон как родители соседского Виталика, дядя Паша и тётя Марина. Они до сих пор праздновали свои «сокращения», почти каждый день у них гремел магнитофон и они пили водку, а взрослые обычно пьют, когда у них праздник – это Стасик тоже хорошо знал.
Вот только мама, видя соседей не радовалась за них, а  вздыхала, говоря, что у них есть нечего, а на выпивку находят. Стасик попытался представить, как это, когда нечего есть. Наверное, когда каждый день суп или макароны и ни кусочка вкусной колбасы с молоком.

Стасик был неглупым мальчиком, он многому мог подобрать объяснение. Но всё равно –  ему очень, очень не нравился новый «друг» мамы.
Во-первых он при каждом удобном случае называл его «Стасик-таракасик». Мама при этом смеялась вместе с дядей Игорем, не замечая, как обидно сыну. Как мама не может понять, что это дурацкая дразнилка, равняющая его с противными, усатыми насекомыми. Отчего мама так резко поглупела?
Во-вторых, на таракана куда больше походил сам дядя Игорь, с его большими выпученными глазами и топорщащимися рыжими усами. Кроме усов у дяди Игоря хватало и другой растительности. Пышные кустистые брови, как будто растущие сразу во все стороны, густые пучки волос в ноздрях и даже торчащие из круглых мясистых ушей, подобно метёлкам.
Недавно, в последние дни летних каникул, мама водила Стасика в парикмахерскую, постричь перед школой, а то «зарос, как бармалей» – шутила она. В тот раз он впервые обратил внимание на большой мусорный пакет, стоящий у входа в зал. Чёрный, огромный, весь набитый волосами людей, которые приходили сюда стричься до Стасика.
Мальчик украдкой попробовал приподнять большой раздувшийся пакет и обнаружил, что тот почти ничего не весит, несмотря на внушительные размеры. Через каких-то полчаса и шевелюра самого Стасика невесомыми клочками лежала на полу, чтобы потом быть сметённой и засунутой в этот мешок.
В первый раз увидев дядю Игоря Стасик сразу вспомнил о том пакете из парикмахерской. Дядя Игорь, из-за своей чрезмерной волосатости, был в глазах Стасика каким-то «не таким»  – странным и пугающим. Он не мог толком объяснить, почему, но тут в голову пришла странная мысль: а вдруг дядя Игорь – как тот пакет? Такой же полный и пустой одновременно, весь набитый колючими густыми волосами, которые лезут из него повсюду – через нос, уши, на груди, руках, ногах и спине.
Когда-то мама рассказывала ему, что бабушка всегда учила её подбирать все остриженные волосы. Потому что брошенные, отрезанные от нас и подхваченные ветром волосы собираются вместе, свиваются в тугие жгуты и вырастают в опасных ядовитых змей. Потом, водя его в парикмахерскую, мама в ответ на его упоминание об этом сказала, что это просто бабушкины сказки и большой мальчик не должен в них верить.
Но теперь, познакомившись поближе с дядей Игорем, Стасик точно знал, что брошенные нами волосы превращаются не в змей, а вот в таких людей. Полных и пустых одновременно.
Дядя Игорь был именно таким. Стасик не мог ещё объяснить, почему и что он понимает под словом «пустой». Он просто чувствовал это и не понимал, отчего мама не видит того же, что и он. Наоборот, мама всячески старается угодить своему новому знакомому, балует того разной едой и охотно разделяет с ним бутылку с противной, горькой водкой. Стасик однажды попробовал тайком эту дрянь, и совершенно искренне не понимал, зачем взрослые мучают себя, запивая еду такой гадостью. Ещё мама больше не разговаривала с ним перед сном. Наоборот, они уходили с дядей Игорем в её комнату и плотно закрывали старенькие двойные створки. Правда, зато Стасику разрешали смотреть телевизор одному и допоздна, как взрослому. Причём это дядя Игорь уговорил его маму, за что он даже стал к тому относиться чуть-чуть, капельку получше.
Пока не случилась история с конфетой. 
Мама тогда задерживалась на работе, а дядя Игорь, просидев пару часов перед телевизором, пошёл на кухню и достал из холодильника бутылку и консервы, разогрел картошку и позвал Стасика ужинать. Стасик хотел было сказать, что дождётся мамы, но тут понял, что очень проголодался. Дядя Игорь налил себе стакан, чокнулся со стоящей на столе бутылкой и залпом опрокинул эту гадость в рот. Стасик аж поморщился, вспоминая мерзкий горький вкус. Он торопливо проглотил пюре и кусочек сайры и взял тарелку с хлебом со стола, чтобы пойти смотреть телевизор. Мама ругала его, если он пытался кушать в зале, но дядя Игорь сам часто так делал и Стасику не запрещал.
Когда Стасик проходил мимо дяди Игоря, тот вдруг отложил ложку и выставил свою крепкую волосатую ручищу, приобняв мальчика. Стасик замер от неожиданности, с тарелкой в одной руке и ложкой с куском хлеба в другой, а дядя Игорь начал как-то странно гладить его по спине, ощупывать попку, скрытую короткими шортиками.  Через несколько мгновений, показавшихся Стасику длинными, как урок математики, дядя Игорь провёл другой рукой по глазам, встряхнулся и неожиданно сказал, всё ещё не отпуская Стасика:
— Запомни, что я тебе скажу, пацан. На всю жизнь, крепко запомни. Зона, она учит. Но она и не отпускает никогда. Я всегда узнаю тех, кто прошёл через зону. Хоть в магазине, хоть в автобусе, хоть в дорогом костюме. Я их узнаю по лицу, по взгляду. Те, кто прошёл через зону – они особые, меченые. Зона метит людей. Понял, пацан?
Стасик осторожно кивнул. Он уже не раз слышал это слово, пусть до сих пор и представлял себе, что же такое «зона». Но у них, на посёлке, многие прошли через это странное и страшное место, и всех оно изменило, а кого-то даже поломало! Так говорила мама, а маме Стасик верил во всём. Он лишь не понимал, где находится эта самая «зона», но очень боялся тоже однажды пройти  через неё. Поэтому Стасик никогда не гулял в незнакомых местах.
Дядя Игорь меж тем продолжал:
— Лучше никогда туда не попадать. Ты понял меня?
Стасик снова кивнул, но захмелевшему мамину хахалю этого было недостаточно:
— Что ты понял, Стасик-таракасик?
— Что лучше никогда не попадать. На эту вашу «зону».
— Молодец! – и дядя Игорь больно хлопнул его по спине широкой ладонью. Потом полез в карман своих брюк и достал оттуда карамель в красной бумажной обёртке:
— На конфетку, пацан. И помни дядькину науку!
Дядя Игорь положил карамель на край Стасиковой тарелки. Мальчик поспешно ушёл в зал.
Пока дядя Игорь доедал картошку, Стасик поставил тарелку на столик, двумя пальцами взял с неё карамель за край обёртки, подошёл к стоящему в углу зала шифоньеру и осторожно засунул конфету в щель между шкафом и стеной. Пока он шёл в зал, Стасик успел разглядеть, что к тёмной засаленной обёртке карамели прилип жирный, свернувшийся колечком волосок.
Потом мальчик вышел на улицу и долго, тщательно мыл руки под умывальником.

Вот почему его маме не повезло, почему она нашла на роль мужа – Стасик уже прекрасно понимал, что скрывается за словечком «друг»  – этого жуткого и волосатого дядю Игоря. И если он теперь как бы её муж, то что же, Стасику скоро надо будет называть его «папой»?!
То ли дело дядя Семён, муж маминой знакомой. Мама сама как-то говорила, мол «повезло Таньке, красавца отхватила».
В один из выходных дней Стасик смог лично познакомиться с этим «дядей Семёном» – мама и дядя Игорь поехали к ним в гости, взяв с собой и Стасика. Как объяснила мама, у тёти Тани и дяди Семёна праздник, у них недавно родился сын, это большое счастье.
Большое счастье оказалось маленьким пищащим комочком, с красным от крика лицом. Закутанный в белоснежные пелёнки, сморщенный, как маленький старичок, он долго не хотел засыпать, поэтому все они пока не шли к столу на кухню, смотрели телевизор в комнате, пока тётя Таня укачивала младенца.
— Как назвали-то? – поинтересовалась мама у дяди Семёна.      
— Егором – рассеянно ответил тот, не отрываясь от экрана телевизора.
Потом они сидели за столом, взрослые опять пили эту мерзкую водку, хмелели, громко смеялись. Только на дядя Семёна, казалось, спиртное почти не действовало.
Высокий, большеглазый, с густой шапкой тёмных кудрей, он, наверное, действительно должен был нравиться женщинам. Стасик не мог сказать об этом определённо, но ему дядя Семён напоминал героя иностранных фильмов, которые каждый вечер шли теперь по новому каналу. Воина с мечом или крутого полицейского, в одиночку побеждающего целые банды. И почему его мама не могла забрать дядю Семёна себе? Он бы даже не расстроился, если бы у его мамы родился такой маленький Егор – Стасик обязательно подружился бы с маленьким братиком, заботился о том.
Потом взрослые обнаружили, что у них закончились сигареты.
— Жаль Стасику-таракасику не продадут, а то бы он сейчас сбегал – прогудел осоловевший дядя Игорь.
— Ну какой же он таракасик? Он настоящий мужчина, только маленький – вдруг заступился за Стасика дядя Семён, очаровав мальчишку ещё больше. – Продадут. Потому что я с ним сейчас схожу. Подышу.

Они купили в ближайшем ларьке сигареты, зашли в подъезд. Дядя Семён почему-то не пошёл к лифту, а поднялся на лестничную площадку, поманил за собой Стасика. Мальчик поспешно взлетел вверх по лестнице.
Дядя Семён прошёл за трубу мусоропровода – они были в гостях у тёти Тани не в первый раз, Стасик уже знал, что это такое. Дядя Семён приоткрыл узкое окошко за трубой, распечатал сигареты, аккуратно выкинув обёртку в дверку, похожую на поддувало печи, закурил, пуская дым на улицу. Неожиданно предложил зажжённую сигарету Стасику:
— Хочешь попробовать? Ты же взрослый почти, мужик!
Стасику мама не раз повторяла, что курить – это очень плохо. Но дядя Игорь курил, и мама ничего ему не говорила. К тому же, дядя Семён опять назвал его взрослым, пусть и почти.
Стасик осторожно затянулся, закашлялся, чуть не выронив сигарету. Мерзкий дым першил в горле, слезились глаза. Дядя Семён осторожно похлопал его по спине:
— Вот и правильно, пацан. Рано тебе ещё этой гадостью дымить. А лучше вообще не начинай. И пить не начинай. Ты такой хороший. Чистый такой.
Дядя Семён потрепал Стасика по макушке, присел, заглянув мальчику в глаза.
— Ты почти взрослый. Мужик! Но запомни, парень, взрослый – это не тот, кто курит и пьёт. Взрослый, это тот, то не боится принимать решения и отвечать за них. Понял меня?
Стасик мало что понял, в горле противно першило, но он согласно помотал головой.
— И мы не скажем ведь маме, что ты сейчас пробовал сигарету? Это будет наша, мужская тайна. Мы даже дяде Игорю об этом не скажем, да?
Стасик снова кивнул, теперь уже обрадовано. Опять этот здоровский дядя Семён разговаривает с ним, как с равным!
Потом дядя Семён вдруг крепко взял Стасика за запястье, посмотрел в глаза. Мальчик вздрогнул, большие красивые глаза взрослого теперь до краёв заливала непроглядная чернота. Словно сама Тьма сейчас выглядывала из него через круглые окна широко распахнутых глаз.
 Не вставая с корточек, дядя Семён пошарил рукой по полу и… больно полоснул его по руке осколком оконного стекла! Защипало, вниз, на раскрытую ладошку, стекла тёплая кровь. Стасик испуганно вскрикнул, дёрнулся, пытаясь вырваться, но дядя Семён держал крепко. Прошептал ему громко:
— Потерпи, это недолго. Ты же мужчина, ты не должен плакать из-за маленькой царапины!
«Но что я скажу маме?» – хотел возразить Стасик, но не успел. Дядя Семён вдруг встал, подтянул мальчика к грязной стене подъезда, в угол, за колонной мусоропровода. Стасику хотелось громко закричать. Но он же настоящий мужчина. А ещё теперь очень, очень боялся ТОГО, кем стал теперь этот взрослый. «Дядя Семён» резко прижал его вопящее от боли запястье к шершавой стене, мазнул слегка. Вперил взгляд чернильных глаз в алую полосу. Кровь Стасика на стене пошла пузырями, словно бы впиталась в тёмно-зелёную краску. Миг – и на стене снова были только грязные полосы и чёрные венчики от затушенных об неё окурков. От неожиданности мальчик замолчал, на миг забыв даже о боли в разрезанной руке.   
Мужчина посмотрел на тлеющую в другой руке сигарету, как будто только что увидел её. Сыпанул серым пеплом Стасику на запястье, прямо в дёргающийся от боли  разрез, от чего до смерти напуганный мальчик только зашипел, стиснув зубы. Чернота исчезла из глаз дяди Семёна, словно её там и не было. Он широко улыбнулся Стасику и неожиданно поднёс его руку к лицу, лизнув рану и пепел горячим, мокрым языком.
— Ты храбрый, настоящий супергерой! – Дядя Семён ободряюще потрепал Стасика по плечу – посмотри, даже царапинки нету.
Впавший в ступор от нереальности и неожиданности всего, произошедшего с ним в последние минуты, Стасик не сразу сообразил посмотреть на своё запястье. Что это?! Там действительно не было даже маленькой царапинки, как не было больше и дёргающей, щиплющей боли.   
Дядя Семён крепко взял Стасика за виски своими длинными и тонкими, но такими сильными пальцами.
— Ты прошёл испытание, парень! Ты настоящий мужчина, как...
— Как Ван Дам? – осторожно спросил Стасик.
— Круче! – и дядя Семён лихо подмигнул ему. Потом, не убирая ладони от висков мальчика, произнёс, глядя в глаза:
— Мы купили сигареты, потом я покурил на лестнице и мы поли домой. Больше ничего не было. Повтори.
— Мы купили сигареты… Вы курили… на лестнице. Больше ничего не было – как загипнотизированный, повторил Стасик. Впрочем, кто знает, может это и был гипноз?
Дядя Семён ещё раз ободряюще потрепал его по плечу и они пошли вниз, к лифту. В этот миг хлопнула входная дверь, снизу, переваливаясь под тяжестью сумок, вошла женщина. Совсем нестарая ещё, но по какой-то неведомой нам причине махнувшая уже на свой облик, медузой расползающаяся в талии и ниже. Подошла к створкам лифта, который шумно скрипя спускался откуда-то с верхних этажей, кивнула дяде Семёну и тут же подозрительно принюхалась.
— Опять у мусоропровода смолил, бездельник! – обвиняющее покачала она головой.
Дядя Семён в ответ лишь примирительно улыбнулся, разводя руками:
— Ну вы же знаете мою Таню, Таисия Сергеевна. Она меня через раз из квартиры с сигаретой гоняет. Егорушке-то и месяца нет ещё. А мальчик должен вырасти сильным, и крепким – добавил он, почему-то при этом как-то нехорошо усмехнувшись.
Вечером Стасик с мамой и дядей Игорем вернулись домой. Мальчик долго не мог заснуть, почему-то ныло правое запястье. Он осторожно тёр его другой рукой, прямо как баба Капа, когда у той начинало «кости на погоду ломить», морщил лоб, пытаясь  вспомнить, где же он сегодня ушиб руку. Но – не мог.

Жизнь в семье Стасика шла своим чередом. Через пару недель сосед, дядя Паша принёс свой громкий и классный магнитофон и стал предлагать маме купить его. Стасик обрадовался – он всегда хотел такой же, но мама не стала даже разговаривать с соседом. Зато потом его догнал дядя Игорь, и они о чём-то беседовали, куря на завалинке соседского дома. Магнитофон в итоге дядя Игорь забрал, но не в дом, а тем же вечером куда-то увёз в такси, чем окончательно расстроил воспрявшего было духом Стасика.
Потом к ним всё чаще стали приходить соседи, с самыми разными вещами. Их всегда встречал дядя Игорь и о чём-то разговаривал вполголоса. Когда Стасик, побаивавшийся волосатого человека, попробовал расспросить маму, та неожиданно накричала на него, сказала чтобы он не совал нос не в свои дела и что он вообще должен думать только об учёбе. Стасик тогда убежал в сарай и долго плакал там, сидя на старенькой обшарпанной кровати с панцирной сеткой.
Когда-то Стасик боялся только двух вещей. Кроме загадочной «зоны», конечно же. Но она, как сказала мама, находилась далеко-далеко от их дома.
Первой такой вещью было расположенное прямо за болотом городское кладбище. Они с друзьями давно хотели туда пробраться, погулять, но всерьёз побаивались, что их утащат в болото мертвецы – так пугала мальчишек соседская баба Капа. Ещё Стасик боялся неведомого человека с топором. Когда он сильно шалил, мама ему так и говорила – что за непослушными детьми всегда приходит страшный дядька с топором, рубит их на кусочки и уносит в большом тёмном мешке. Как-то, увидев через забор соседского дядю Пашу, рубящего дрова, Стасик так перепугался, что с криком убежал в дом и залез под кровать. После этого мама долго успокаивала его и говорила, что она шутила, но тень того страха ещё витала в закоулках его маленького детского сердечка. 
 С появлением волосатого человека у Стасика появился третий страх, а теперь и четвёртый. Он испугался мамы – той мамы, которая кричала на него. Мама ещё никогда ТАК не разговаривала с ним. Она вдруг стала какая-то чужая, злая и страшная, с красным от крика лицом. Другая мама, которой он никогда раньше не знал. Это, наверное, был самый худший день в его недолгой ещё жизни.
Маленький Стасик не ведал, что настоящий кошмар только протянул из тьмы свои костлявые пальцы, начав медленно опускать тронутый тлением серый занавес над крохотной и ярко освещённой сценой, где завершался первый и последний акт его безмятежного детства.

177. Вячеслав. Неожиданное возвращение.

Мы уж почти дошли до нужного двора, я машинально потрогал лежащие в кармане ключи от квартиры стариков. По пути завернули только в магазин – купить еды для Кешки.

Руся, буквально ворвавшись в мою квартиру, сразу поведал мне о взрыве в гипермаркете. Я быстренько зашёл на сайт, первая заметка на «Тайге» уже появилась. Оперативно, ничего не скажешь. Отключил на всякий случай сотовый – Леонид может и передумать, особенно, если магазин – это только начало.
А такая уверенность была, что магазином сегодня список происшествий в Тихом не ограничиться. Мы наскоро обсудили с Руськой ситуацию, на кухне, за кофе.
— Я уверен, этот Серый гадёныш и готовил что-то подобное. Для всего города – друг сжал ладонями виски, взъерошив волосы – как оно всё серьёзно-то. Может откажемся?
— Это ты тоже серьёзно? – поинтересовался я.
Руся отмахнулся от этих слов, как от мухи:
— Вот щас а как же! Нам такое дело доверили, а мы в кусты? Но голова пухнет от всего просто, мысли во все стороны. Люде вот так ничего и не сказал… Взрыв этот… – мысли у Руслана, похоже, действительно метались вспугнутыми чайками.
Я тяжело вздохнул
— Понимаю. Хочется броситься к телефонам, МЧС теребить, ФСБ, милицию – людей спасать. Но что мы скажем? Никто больше в этом городе не то что о Сером – о выходе в Навь, о реальности этого мира, даже представления не имеет! Ну или имеет, но не верит до конца. Психами нас посчитают, и всё.
— Ну после второго-третьего ЧП уже прислушаются – ощерился Руська – но в целом да, ты прав. Как бы хоть упредить их, что… А о чём вообще предупреждать-то. Ну в опасности места массового скопления людей…  – мысли друга, похоже, опять заскакали чехардой – …а это и техникум, кстати.
Друг торопливо вытащил из кармана сотовый
— Мяу. На работе? То есть? Быстрее, тут… Знаешь уже? Ну считай, что так. Нет, не дома. Да, тоже из-за этого, хоть и в отпуске. Постараюсь. Целую – и отсоединился.
— Им там за баланс решили выходные дать – сообщил мне Руся – всё равно дни предпраздничные. Она дома уже почти. А вот меня там нет…
Руська покачался на стуле, от чего тот опасно заскрипел
— Думает, что меня на работу вызвали, из-за всего этого. Наши ведь действительно сейчас, наверное. А я как раз перед самым взрывом начальника послал, по сути… А если мы ошибаемся, а если не туда лезем, не то сделать хотим? Не будут ли тогда эти жертвы и на нашей совести?
— Мне не менее паскудно – признался я – но не на это ли расчёт образины той серомордой? Чтобы не остановить нас, так хотя бы сомнения посеять. Знаешь что я тебе скажу? Не наш там бой был, брат, не наш. Серый однозначно причастен к этому ЧП в маркете, я уверен. Зато уверен и в другом. Он суетится начал, дёргаться. И это всё-таки из-за нас!

Пока ждали лифт, я сунул Руське распечатку своего эссе. Руслан читал быстро, когда мы вышли на первом этаже, он уже протянул мне листки обратно.
— Здорово. Лично мне – нравится!
— Похвалить просто меня хочешь, да? – недоверчиво ответил я – до этих мыслей небось до меня уже не раз доходили. Такой начитанный, как ты, это должен знать.
— Даже если и так. То, что кто-то искал лекарство против гриппа в прошлом веке, не означает, что этого не должен делать сейчас. Кстати, блестящая иллюстрацию к твоей статье, «Гулливер» то. Возможно тот, кто был за рулём джипа, просто хотел девушку с ветерком прокатить. Никаких замыслов устроить огненный ад в супермаркете! Только чуть-чуть надавил на педаль газа, но обычно же он хороший.
Руська тяжело вздохнул
— Но вообще мы психи с тобой. Тут в городе апокалипсис настоящий начинается, а мы статью философскую обсуждаем.
— Ну ты же сам любишь говорить, что упражнять мозг полезно всегда и везде! – Парировал я – я готов отвечать за каждое своё действие, за каждый выбор. Сейчас, в этот конкретный момент мы с тобой можем идти в Навь и попытаться там раз и навсегда обломать рога этому долбанному Серому владыке. Больше никто в этом перекрёстке пространства и времени это сделать не может. Хотя бы потому, что знать об этом не знает. Поэтому мы пройдём этот путь до конца. Такая у меня правда. Хочешь принимай, хочешь – нет.
— Принимаю! – с мрачной решимостью ответил Руська – и заставим козла рогатого ответить за каждую жизнь! И персонально – за Черныша! – тихо добавил он.
— Всё-таки мы психи. Это, наверное, и было критерием отбора у наших «нанимателей» – улыбнулся я, открывая подъездную дверь.
Мы вышли на улицу, и сразу шагнули в туман. Густой и высокий, поглаживающий верхние балконы соседних пятиэтажек пушистыми белыми лапами. Словно бы шагнул я из подъезда – и сразу оказался в изменчивой Нави.
Прислушался на всякий случай, замерев на месте. Да нет – люди ходят, машина вон проехала, мазнув смутно различимыми жёлтыми пятнами фар. Сырой воздух пахнет снегом, слегка – выхлопными газами с проспекта и поджаривающимся мясом из ближайшего кафе.
Подобное давешним фарам, проглянуло бледно-жёлтое солнце, медленно карабкающееся по неразличимому за туманной пеленой куполу небосвода.
— Хрен в молочном соусе! – Выругался Руська – солнце же было, небо ясное. Вот откуда, откуда оно всё?!

Не сговариваясь, мы поплыли сквозь этот туман на своих двоих. Кому-кому, а нам к этому было не привыкать. Опять же, вероятность аварий в этом «гороховом супе» повышалась в разы, поэтому путь наш пролёг вдоль реки, по высокой дамбе, тянущейся до самой Набережной. Идти-то, собственно, было от силы полчаса. Маленький у нас город, провинциальный, так что когда мы шагнули на крыльцо подъезда, старательно оббивая снег с ботинок, до полудня оставалось ещё часа полтора.
Сейчас, пока что, самое простое – зайти в квартиру, накормить, наверное, кота, и открыть окно. Люк на чердак (о которой мы подумали только сейчас!), на счастье, оказался услужливо открыт, о чём мне радостно сообщил Руська, тяжело спрыгивая с вертикальной лестницы. Я зазвенел ключами, открывая старенькую дверь. Замок почему-то заупрямился, долго не уступая моим настойчивым попыткам.
Внутри всё те же полумрак и убогость. Скрылись, где-то за спиной стоящего в коридоре человека.
— Ма…? – недоверчиво спросил незнакомец, в доли секунды сообразил, что мы вовсе не «ма», и опрометью бросился на кухню. Загремел выдвигаемый ящик стола.
— Мля! – так же односложно прокомментировал ситуацию Руська. Нежданный постоялец вылетел в коридор, сжимая в руке внушительных размеров нож.
— Кто такие, чё хотим?! – скороговоркой выпалил он.
А вот действительно, как быстро и доходчиво объяснить сейчас этому крайне возбуждённому, кто мы такие и что нам вообще здесь надо?

178. Алёшка. На поправку.

Маленькому Алёшке было невыносимо скучно. Судите сами – что за радость мальчишке почти всю зиму просидеть дома, на этом самом «больничном»? Он только-только начал сам вставать с кровати, ходить по квартире на подрагивающих ещё ножках, опираясь на маленькие детские костыли. Папа с мамой подбадривали – ещё чуть-чуть, и ты будешь совсем здоровый, как раньше. Ещё успеем погулять с тобой по парку. И даже на санках прокатимся, если захочешь. Только горку, уж извини, найдём совсем маленькую.
Сначала с ним была мама, но она быстро поправилась, и стала уходить на свою работу. Алёшка, правда, редко оставался один – то мама забежит на пару часов, то папа отпросится. Бабушка иногда приезжала, но только сначала всегда звонила папе – точно ли сегодня мама будет на работе до вечера. Не ладили они почему-то с бабушкой, к сожалению.
Но и бабушка могла приезжать не всегда – ей ведь надо было ещё присматривать за дедушкой. Что-то совсем не везёт их семье, все почти переболели. Как будто Боженька, про которого ему столько рассказывала баба Аля, взял и рассердился за что-то на них, там, на своих небесах. 
Алёшка знал от бабушки, как просить этого всё могущего Боженьку. Знал он, и как тому понравиться – надо обязательно делать что-то хорошее, как можно чаще.

Когда мама с папой смотрели ту новость про собачек на крыше, Алёшка лежал на кровати в своей комнате и тоже слушал телевизор. И тут неожиданная мысль пришла в его детскую голову. Алёшка громко позвал маму и папу, те сразу прибежали, протиснулись в двери вдвоём одновременно, встревоженные, беспокойство глазах.
— Мама, папа, там дяди с телевизора сказали, что все могут забирать этих собак… Давайте возьмём одну – решившись, выпалил он.

Конечно, мама с папой согласились не сразу. Взрослая собака, из клетки, грязная. Вдруг злая окажется, загрызёт их бедного сыночка? Но через несколько дней, на его, Алёшкино счастье, по тому же каналу показали передачу о животных, буквально исцелявших своих хозяев от разных болезней. Например, когда те не могли ходить после травмы.
Папа тогда отправился на это самое телевидение, рассказывал потом, как вышел с рыжим дядей журналистом на крышу. Почти всех собак уже разобрали, остался один здоровый кобель. Подойдя к клетке, папа понял, почему этого пса никто не выбрал – у пятнистой дворняги вместо одного глаза было мутное слепое пятно, превращавшее и без того жуткую морду в совсем уж зловещую. Папа хотел было уйти, сказать потом сыну, что «собачки кончились» (в этом, естественно, он Алёшке не признался), но тут пёс встал, медленно подошёл к решётке вольера и завилял хвостом.
— Вы ему понравились – сообщил папе рыжий дядя журналист – он вообще добрый, вы на внешность не смотрите.
Когда пса привели домой, на новом, купленном в магазине поводке, мама и папа сначала побаивались – не напугает ли эта огромная и жуткая собака их сына, не зарычит ли? Папа осторожно подпустил пса к кровати, крепко держа поводок обеими руками.
Пёс осторожно обнюхал Алёшку, вильнул хвостом и лизнул мальчика в лицо горячим шершавым языком. Обмерший от счастья Алёшка тут же обхватил могучую шею собаки ручками, прижал к себе. Сзади облегчённо вздохнули папа и мама.
— Ты такой большой… и грозный. Ты как пират из кино – громко прошептал псу Алёшка – я назову тебя Пират… Нет, Джек! Ты будешь Джеком, ты согласен?
Пёс, словно действительно принимая новое имя, смешно фыркнул и пуще прежнего завилял-замолотил хвостом.
— Мама, папа! – восторженно воскликнул Алёшка – а возьмите меня в ванну. Мы ведь сейчас будем его мыть?

Верный и добрейший Джек сейчас дремал на коврике. Смешно подёргивал лапами, поскуливал тихо – наверное, охотился в своих собачьих снах на какого-нибудь зайца. Теперь и телевизор не включишь, не хочется будить четвероногого друга. Да и надоел он уже, телевизор этот, за все бесконечные месяцы противной болезни. Теперь вот, говорят, ещё и бабушка захворала сильно, долго не приедет. Простыла, наверное, сейчас все простывают, весна уже, так мама говорила.
Весна, а он так и не накатался на санках, не нагулялся по снегу. Так и до лета дома просидеть недолго! Алёшка тихонько свесил босые ноги с кровати, нащупал стоящие у стенки костыли и осторожно, стараясь не шуметь, ловко проскакал к письменному столу. Там его ждала целая россыпь сокровищ – широкая баночка с карандашами, новая пачка фломастеров, коробка акварельных красок и два роскошных альбома. И самое главное – стол стоял у окна, за которым была видна недоступная пока улица. В последнее время Алёшка всерьёз увлёкся рисованием, и получалось у него очень здорово, особенно для мальчика его лет – так говорила бабушка, пока она была ещё здорова и могла приезжать, чтобы «посидеть с ним».
Рисунки у маленького Алёшки действительно получались неплохие. Пусть ещё примитивные, по-детски наивные, но в них уже чувствовалась какая-то неуловимая, пульсирующая жилка настоящего и живого, отличающая настоящее произведение от равнодушной и кое-как сляпанной поделки.
Чаще всего на картинах мальчика оказывалась изображена жизнь за окном – дома, машины, изменчивое небо, люди, спешащие по делам, весело играющие во дворе дети. Но сегодня Алёшке пришла в голову новая, интересная идея. Он придумал своего собственного сказочного героя, доброго, сильного, непобедимого. Алёшка вытащил из банки целую охапку цветных карандашей, разложил их вокруг раскрытого альбома, прямо на листы, и принялся увлечённо рисовать, чуть высунув язык от усердия.
Джек что-то проворчал во сне, комкая свой вязаный коврик, но Алёшка не обратил на это внимания – он был весь погружён в мир своих фантазий, спеша перенести их на шершавую поверхность альбомного листа.
Сгустившийся туман осторожно заглянул в комнату через окно, замер,  прижавшись к стеклу, словно залюбовался рождающимся под карандашом ярким рисунком. 
    
179. Руслан. Не знаешь, где узнаешь.

Надо было как-то разрешать эту патовую ситуацию, желательно – как можно скорее.
— Зря сюда залез, домушник хренов. Тут тебе взять нечего. Давай, мы тебя не видели, ты – нас. Топай, дорожку уступим, слово даю.
Незнакомец осклабился, поудобнее перехватил нож.
— Я тебе чё, убогий?! – С вызовом ответил он – чтоб слову мента поверить. И я те не домушник, ментяра. Дом мой тут, законный, а вот что ВЫ тут забыли?!
Вот же хрен нарезной! Весь город, что ли, в курсе – где я работаю? А ведь припоминаю я, кажется, физиономию эту. Даром, что черты смутно знакомыми показались. Ну точно, тогда одно из моих первых дежурств было, я как раз с этим «фикусом» первичный опрос проводил. Он тогда ещё вопил на весь горотдел, что папа его всех нас на четыре кости поставит, руки-ноги ему заставит целовать. И расцеловали, кстати, от души. Дубинками резиновыми – больно уж «клиент» буйствовал во хмелю. Зато наутро, кстати, овечка овечкой был, когда дошло до протрезвевшей головы, что руки наделали.
— Ну здравствуй, Валентин Казаков – невесело усмехнулся я – только вчера твоих папу-маму от голодной смерти спасли. Они же нам и ключи дали, кстати – быстро сообразивший Славик многозначительно потряс над моим плечом позвякивающей связкой – хоть бы на это обратил внимание. Вот нам за это какая благодарность, значится – и выразительно кивнул на руку, всё ещё сжимающую кухонный нож.
Валентин посмотрел на нож, будто сам впервые увидел его в собственной руке, как бы смущённо убрал за спину.
— Ну спасибо, чего уж там – без тени ёрничества пробормотал он – вы значит теми были, я у соседей спросил-то. Правда, трое вроде было… Но это неважно. Где мать с отцом-то?
Славка вкратце рассказал про помещение их в больницу.
— М-да – задумчиво протянул Валентин, по-прежнему держа нож за спиной – вот оно как. Не думал, что ментов в этой жизни от души благодарить буду.
— Я журналист! – поспешно отозвался Славик.
— Ещё хуже – «обрадовал» того Валентин. – Да уж, навертел делов братэлла, морда барыжная. Ну явится он сюда… 
Мы со Славиком быстро переглянулись, что не ускользнуло от взгляда Казакова-меньшего. Он пристально посмотрел на нас, рука с ножом как-то сама собой выползла из за спины, ткнула требовательно в нашу сторону:
— Колитесь, короче, чего вы там в гляделки играете – потребовал он.
— Не придёт уже брат твой сюда. И не приедет. Вообще никуда не придёт – начал Славик…

Рыжий Кешка доверчиво потёрся поочерёдно об наши ноги, видимо, окончательно уверив Валентина в наше неопасности. Мы сидели на кухне, пили густой чай-чифирь, знакомый уже по Васиной котельной. Валентин ругнулся ещё, что долго чайник пришлось отмывать от жира, словно в том баланду варили, не понимая, от чего мы со Славкой разом ухмыльнулись.
— Да, мля, замес тут у нас нешуточный. Я-то откинулся… ну на днях, короче. Сюрприз хотел старикам сделать, а тут вон какой «сюрприз» – покачал головой Валентин. – Батю с мамой я заберу, по любому, но вот как-то же им про Вовку теперь сказать надо будет… То-то мне сон тут сегодня снился, что Вовчик в окно вот это, на кухне, заглядывает с улицы. На пятый этаж-то! Бледный такой, как смерть.
Мы со Славкой снова переглянулись.
— Да, а вас-то чего сюда всё-таки принесло? – Спохватился нынешний хозяин однокомнатного жилища
— Кота кормить обещали, это раз – я кивнул в сторону Кешки, удобно устроившегося на коленях Казакова-меньшего – но вообще у нас как раз тут дело есть, с этим самым окошком связанное. Только ты всё равно не поверишь, сколько не объясняй.
— А ты попробуй, командир – усмехнулся Валентин – я ещё чифиря запарить могу, если этого не хватит. Мне кой-какие денежки-то на освобождение выдали, я уже подзатарился тут, основательно – и многозначительно приоткрыл дверку тумбочки.

На краткий пересказ ушло минут двадцать. Валентин недоверчиво слушал, дымя дешёвой «Примой» под крепкий чай. Ох, вряд ли у тебя были такие пристрастия дружок, когда ты вечерами по ресторанам местным пропадал. Ну да это не моя печаль, ещё получится, что злорадствую.
На кухне уже висел густой туман сигаретного дыма – Славка ещё, паразит такой, помогать взялся!
— Короче, это окно сейчас – как бы ворота между двумя мирами – Валентин в который раз за разговор покосился на облупившиеся рамы и мутные стёкла – но только ещё на один день. Мы запрыгиваем туда на верёвке, с крыши. Если ничего не происходит – мы просто прощаемся и уходим. Слово.
— Уж больно на сказку похоже – покачал головой Валентин – но по зоне знаю, майоры, они на другие сказки обычно горазды. Свои, оперские. Такое соврать у вас просто воображения не хватило бы.
Я хотел было обиженно вскинуться, дескать как не хватило бы, но благоразумно промолчал.
Валентин размашисто впечатал окурок в полную уже собратьями того консервную банку из-под сайры.
— Эх, менты-журналисты, вообще бы не поверил вам, даже на децл – он выразительно отмерил кончик грязного ногтя – но сам перед волей ТАКОЕ видел, тоже не расскажешь кому.
Я осторожно наступил под столом на ногу Славику. Вот не верю я теперь в случайности. Молча посмотрел на Валентина.   
— Ну короче это, закинули меня опера на «пять-два» перед волей. – Наконец, прервал он молчание – Ну прокусили, зубатки, что мне братва маляв подгонит, нужным людям передать. Но я не дёргался особо. Был у нас, хе, почтальон, который мимо всех мусоров спокойно хаживал. Кошка короче, Мулькой и звали…

—…короче, выполз из его рта здоровый такой червяк, да там целый удав был, в натуре! Ну и нарезал прямо с хаты его, в лунку, через парашу. А гад этот, что кровь кошачью жрал, кони двинул, менты с докторами определили потом. Так что, короче, не зря меня туда кидали, можно вместе с вами в «дурку» оформлять – нервно пошутил он напоследок.
Я давно уже весь обратился в слух, как собака, почуявшая дичь. Славка пока не знал всего, что поведала мне баба Настя тем утром, в палате, но мне уже информации было более, чем достаточно. Оставалось проверить маленькую деталь.
— Валентин, а ты не помнишь, «жмурика» этого не Борисом звали? Фамилия Замарацкий, по ходу – спросил я, невольно вкрапливая в речь элементы жаргона. Работа, чтоб её!
— Да вроде – наморщил тот лоб – да чё гадать, давай я его изображу тебе. Я ж человек творческий, того, учился – и Валентин, как показалось, с лёгким смущением покосился на чётко прорисованные татуировки, густо усеявшие левую кисть.
Казаков-меньший притащил из комнаты массивную наборную ручку, явно изготовленную в тюремных стенах. Изящные розы в глубине прозрачного плексигласа смотрелись, как миниатюрные копии настоящих. Разорвав пустую пачку из-под «Примы», он наклонился над столом, зажмурился на миг, припоминая, и несколькими уверенными штрихами набросал чей-то портрет. Повернул пачку к нам.
— Вот он короче. Примерно, я вам не Шишкин, если чё.
Но и этих, умело схваченных черт, было более чем достаточно, чтобы опознать в изображённом того самого мужичка из видений, так некстати уснувшего возле места падения каменной головы…

— Ну, сигайте, чё, окно открыл – раздался снизу голос всё ещё полного сомнений и недоверия Валентина.
Вот сейчас было по-настоящему страшно. Одно дело прыгать в окно напротив, через не очень-то и большое, по сути, расстояние, и совсем другое – вот так вот делать шаг в пустоту. Я ещё раз напомнил себе последовательность вязания узла, достав из-за пазухи скомканную распечатку из интернета. Главное, сделать всё самому, у Славка-то помощника не будет, а значит и мне полагаться на его помощь нечестно, что ли. Мысли скачут по голове, как взбесившиеся белки по спиливаемому дереву. А если из-за того, что конец верёвки в мире явном, я вообще никуда не перенесусь? Ввалюсь в квартиру, как идиот! Кстати, надо бы ещё раз верёвку проверить, чтоб никакой ошибки в расчётах. Мало удовольствия шарахнуться об шершавый бетон стены, ещё меньше – зависнуть на высоте пятого этажа, как кукан рыбы на засушку. Хорошо, впрочем, что этаж пятый, последний. Заскочить вот так на четвёртый, оно уже имело бы массу дополнительных сложностей.
Сердце ухнуло куда-то в район солнечного сплетения и бьётся там пойманной рыбой. Внезапно вспотевшие виски холодит налетевший ветерок, мир внизу кажется таким маленьким и далёким. Вот сорвусь – и буду лететь до него целую вечность, а потом расплескаюсь кровавой лепёхой…
Стоп! Прочь пораженческие настроения. Страх, ты приговорён к бессрочной ссылке в дальние уголки подсознания, без права переписки. Проверяю ещё раз верёвку на прочность. Хорошие такие, качественные сходни, в своё магазин пришлось бегать, прежде чем нашего инспектора по боевой и служебной уговорил. У него всё равно их целый шкаф валялся.
Хотел кроме любимого сплава по скалам одним полазить, с пещерами которые. Выберусь, этой же весной, как потеплеет. Непременно выберусь, потому что вернусь. Непременно.
Вот опять я сам себе зубы заговариваю! Славка, кажется, уже иронично поглядывает. Жаль, дружок, я на тебя посмотреть не смогу, как ты, ковбой, будешь трястись перед прыжком листочком осиновым! Самое сложное, это сделать первый шаг спиной вперёд, в пустоту. Но ведь делать его всё равно придётся. ШАГ!
Отталкиваюсь от крыши, зависаю на краткий миг. Раздолбай Валентин так и стоит у раскрытого окна, зрелищ ему после колонии не хватает, наверное! Лечу прямо на него, глаза Казакова-младшего прыгают навстречу, чуть ли не вылетая из орбит сообразившего наконец что к чему хозяина. Вот сейчас как впечатаюсь в тебя, всем своим центнером с гаком!
Поджимаю ноги, чтобы не отбить их об подоконник, зажмуриваюсь, ожидая столкновения с Валентином. Беззвучная вспышка ощутима даже сквозь плотно закрытые веки. Подошвы ударяются об что-то плотное, как скала, да так, что аж зубы лязгают. Поспешно открываю глаза. Пещера. Почти такая же, как в заброшенной и разрушенной ныне школе. Получилось!!!
Освобождаю руки от верёвочной петли и кидаю верёвку наружу. Надеюсь, нахождение в двух мирах сразу никак не отразилось на её прочности.
Благоразумно отхожу в сторону. Ощупываю кольчугу, довольно улыбаюсь, доставая из мешка верный Бердыш. В это время в пещеру вваливается Славка, по доброй традиции потеряв свою роскошную шляпу.
— Ох что этот Валентин выдавал, когда ты прямо перед ним как в воздухе растворился! – сообщает мне Славик – Бля буду, кричит, верю теперь вам, пацаны, на все сто! Доброго пути ещё пожелал, кстати.
— Ну хоть не попутного в спину, и то ладно – невольно усмехнулся я – не слишком сильно орал-то? А то ж все соседи из окон повылазят!
— Не – мотнул головой мистер Джон Элефант – ну что, пора вниз?
Ступеньки в виде плавающих в воздухе камней были на прежнем месте. Вот и земля. Светло, кстати! В смысле, привычная серая хмарь, но не мгла же, а это уже неплохо.
Ну да, мы же опять имеем ворота за спиной. Я осмотрелся по сторонам, но никого видно не было. Пришлось обращаться наугад, куда-то в бескрайнюю завесу тумана:
— Владимир Михайлович, мы не ангелы и не бесы, мы такие же люди, как и вы. Выходите, поговорить надо.
В течении пары ударов сердца ничего не происходило, потом откуда-то справа, из под темнеющих в тумане силуэтов деревьев, выступила высокая фигура.
— Знаю я, что вы – люди. С тобой, так особенно хотелось бы жёстко так пообщаться, а ещё лучше – с собой прихватить – мрачно вымолвил Казаков и ткнул пальцем в сторону оторопевшего Славика.

180. Убийцы с Дороги снов.

По выходу из автобуса Сергею предстояло пересечь оживлённую магистраль одной из главных улиц Тихого, Пионерской. Две полосы оживлённого движения туда, две обратно. Узкой ниточкой поперёк этого хаоса – наполовину стёршаяся уже «зебра» перехода поверх грязного асфальта. Ну и заляпанный грязью глазок светофора со стремительно тающими секундами в виде зелёных циферок на другой стороне. Неверное свечение крохотного маяка на другой стороне этой зыбкой переправы, этого висячего моста, который вот-вот оборвётся, отсечённый безжалостным красным человечком-стражем в верхнем окошке.
Ещё недавно Сергей смотрел на машины, как на обычные, бездушные железки. Что, впрочем,  неудивительно для автовладельца, и тем более – для хозяина  автомастерской. Сергей и сам часто менял пиджак на рабочую робу, часами ковыряясь в их механических внутренностях.
Но теперь Тот, кто приходил к нему во снах, открыл ему страшную ТАЙНУ.
Машины в мастерской были подобны трупам на столе прозектора – безжизненные и безвольные. Даже отремонтированные им и выпущенные из бокса на контрольную поездку по двору они были всего лишь машинами. Полностью подчинёнными человеку и подконтрольные ему.
Другое дело – дорога. Здесь, выпущенные на волю, как дикие звери из клеток, сбившиеся в стадо и несущиеся по тёмно-серым асфальтовым артериям, они то и дело выходили из-под контроля слабых духом людей, наивно мнящих себя истинными хозяевами положения. Дорога была их, машин, естественной средой, средоточием дикого и своенравного духа автомобильных трасс, порождения цивилизации.
Это откровение было неожиданным для него, но Сергей сразу почувствовал, что эта, на первый взгляд бредовая концепция, несёт в себе зерно ИСТИНЫ.
Сам он, правда, почти никогда не замечал, чтобы его родимый «Ниссан» проявлял признаки своеволия. Хотя…
Уже как автолюбитель со стажем он мог бы поведать не одну историю о том, что у каждого механического коня есть свой характер. Что они чувствуют отношение к ним, а ещё сразу понимают, подобно обычным лошадям, что за человек садиться за их руль. Безвольная тряпка или настоящий мужчина.
Он, Сергей, был Мужиком, с самой большой буквы, это тоже объяснил ему Тот, кто приходил во снах. Но теперь всё больше слабых и безвольных людей садились в их комфортные, подгоняемые под требования самых изнеженных людишек салоны. И машины становились все более своевольными. В них пробуждался неукротимый Дух дороги.
Теперь, переходя улицу, Сергей чувствовал эманации этой зловещей потусторонней сущности. Это не моторы урчали под капотами замерших по обе стороны узкого перехода авто, о нет, это ужасный Дух дорог подавал свой зловещий голос, взрыкивая на все лады.
Сдерживаемые лишь командами, передаваемыми хлипкими людскими ручками-ножками через рычаги и педали, дикие звери в стальных оболочках готовы были в любой момент сорваться с места, размазав жалких пешеходов на полосках «зебры» в кровавую кашу. Да и сдерживаемые ли? Может быть, они лишь играли порой с людским племенем – до поры до времени сохраняя у того иллюзию контроля над собой.
Но порой дикий неукротимый Дух дорог вырывался наружу, как огромное подводное чудовище – сквозь тонкий ледок едва подмёрзшего водоёма. Тогда-то и происходили ужасные аварии, наезды, и всё прочее, приносящее Духу дорог обильные и кровавые жертвы. Ведь вовсе не алкоголь и не собственная беспечность или неопытность заставляли порой водителя вдавить в пол до упора педаль газа либо недостаточно вывернуть рулевое колесо на опасном повороте. Всё это были слишком простые и поверхностные объяснения, скрывавшие от людей истинные причины произошедшего. На самом же деле это он, Дух дорог, нашёптывал в тот момент слабому и глупому человечку свою волю. Могучий Дух дорог, чьё тело – вся сеть автотрасс, опутавшая шар земной. Люди же, в своих железных коробочках на колёсах – они лишь крохотные эритроциты в этой огромной системе. Маленькие кровяные тельца, подкармливающие порой инфернального духа своей собственной алой кровью.
Этот дух зародился ещё в эпоху первых примитивных машин, такой же примитивный и слабый. Рос годами, десятилетиями, копя смертоносное могущество.
Теперь же, когда человечество становится всё более хлипким и жалким, когда настоящие Мужчины вымирают, как дикие звери, загнанные в жёсткие рамки, этот сотворённый им демон всё ближе к своей чудовищной цели – уничтожению всего существующего.

Эти знания приходили к Сергею из снов. Сначала он просто отмахивался от них, как от совершеннейшей чуши. Нашли кому рассказывать про живые машины – тому, кто не одну из них перебрал чуть ли не до последнего винтика! Но вместе с этими снами всегда приходили другие, цепко держась с ними за руки, как малыши на прогулке.
В тех, других снах он каждый раз видел потерянного им сына, тёзку своего, Серёженьку-младшего. Сын его не был хлюпиком и размазнёй, из него тоже должен был вырасти Настоящий Мужик. Не зря ведь он с малых лет разделял и понимал взгляды отца, видевшего, что в родной стране всё гниёт и рассыпается, как ржавеющий остов брошенного автомобиля.
Сын не хуже отца видел, что их страна с каждым днём всё сильнее катится куда-то вниз, как спущенное с горки колесо. Ну а потом он пошёл ещё дальше отца, перейдя от застольных бесед к реальным делам – очищению измученной Родины от шлака.
С двумя друзьями они сожгли тогда живьём какое-то отребье, спившегося бомжа, давно потерявшего человеческий облик. Это человекообразное давно уже не приносило никакой пользы, напротив, только отравляло мир своим бесполезным животным существованием.
Но это могло быть понятно для Сергея-старшего, но никак для тех, кто руководствовался сухими строчками уголовного кодекса. Сын его, надежда и опора, родная кровиночка, был осуждён на большой срок,  приговорён жить среди тех, от кого наивно мечтал очистить родную страну, в гуще всякого звероподобного отребья – на зоне. Бедный мальчик не выдержал там и месяца, повесившись в камере изолятора.
Никакие жалобы и многостраничные письма во все инстанции не принесли результата. Ему всё время скупо отписывали, что «никто его не доводил» (врали небось, сволочи), что всё это «произошло спонтанно», что «виновные понесли наказание» и более ничего. Да и не могли даже самые суровые кары и самые подробные отписки вернуть ему сына.

Зато его возвращали ему те, другие сны. Там его мальчик заживо горел в огне, подобно тому вонючему бомжу, плакал, кричал, протягивал к нему из пламени руки. Совсем как в детстве, когда он твёрдо знал, что его сильный и могучий папка способен защитить его от любой беды.
Теперь – не мог. Сны повторялись и повторялись, а он мог в них лишь бессильно рваться к страдающему сыну, словно отделённый от того невидимой стеной.
Потом к нему снова возвращался Тот, кто приходил во снах, и жутким, лишённым малейших признаков жизни голосом, вещал ему о страшных тайнах. Голос объяснял, убеждал, но самое главное – он сообщил однажды Сергею, что ему нужен именно такой, бесстрашный и решительный, чтобы помочь. Что он, Сергей, теперь избранный в этой тайной войне за жизнь рода человеческого.
А в награду за это он сумеет помочь его сыну.

Однажды Сергей проснулся с окончательным осознанием того, что всё сказанное ему во снах – ПРАВДА. Теперь всё было так просто и логично. Это не какие-то там «жиды» или «масоны» вели его страну, весь мир – к неотвратимой гибели. Они и сами, оказывается, были лишь жалкими пешками, марионетками на невидимых ниточках, протянувшихся к скрытому во мраке демону, которого само же человечество и создало, выпустило на волю в беспечном и бестолковом неведении своём.
Сначала демон этот прятался под маской покорного слуги, исполняющего любые их прихоти. Он облегчал человечеству жизнь, делал её комфортнее, быстрее, благополучнее, как существование в райском саду под стеклянным куполом. Люди принимали эти блага, изнеживались, слабели духом и телом. Демон же напротив, становился всё сильнее и сильнее. Теперь он стал столь могущественен, что мог бы уничтожить всю Землю одним мановением руки. Скорее даже пальца, нажимающего на заветную кнопку в секретном бункере.
Люди продолжали приносить самих себя в жертву этому демону, за всё новые и новые блага, развращавшие и медленно убивавшие их. Демона же этого они возвышенно именовали Цивилизацией.
   
Когда Сергей осознал все эти истины, он понял, что и сам давно попал в ловушку коварного Духа. Ещё тогда, когда выбрал любимое дело своей жизни, свою профессию. Через какое-то время он даже перестал появляться в мастерской, уйдя в бессрочный отпуск и доверяя ведение дел помощнику.
Теперь, во снах, он почти не видел терзаемого безжалостным пламенем Серёженьку. Теперь Тот, кто приходил во снах, начал разъяснять ему – ЧТО же ему вскоре предстоит совершить.
Недавно он явил наконец Сергею свой облик. Могучего воина в доспехах, на огромном драконе, подобном мифическому змею из легенд. Сурового и сильного, как сам Дух человечества, когда-то выделивший нас из дикой массы животного мира и выведший из пещер к свету и властвованию над самой Землёй.
Но теперь люди ослабли и измельчали, и духу требовалась помощь лучших и сильнейших из них. Тогда Сергей с удивлением узнал, что он не одинок, что их много, целая армия, завербованная на перепутьях Дороги снов.
И скоро придёт их время вступить в бой. Сотрясти этот зажравшийся, погрязающий в липком болоте мир. Встряхнуть его, заставив сбросить налипшую грязь и проснуться для настоящей Жизни. И что с того, если им для этого придётся пожертвовать своими?
Лично ему, Сергею, она не так уж и дорога. Куда важнее то, что совершив подвиг во имя человечества, он спасёт родного сына, вырвет его из адского пламени и они снова будут вместе. Тот, кто приходил во снах, это клятвенно обещал…
Сергей перешёл улицу. На переходе он чувствовал алчное, голодное нетерпение жестоких тварей, замерших по обе стороны вытертой «зебры». Эти частички, клеточки коварного демона, кроющиеся под глянцевыми поверхностями капотов. Буквально кожей улавливал дрожь этих притаившихся внутри металлических оболочек чудовищ. Зеркально поблёскивающие лобовые стёкла скрывали за собой водителей, словно бы отменяя сам факт их существования.
Да и что толку в их наличии в мягких уютных креслах, притянутых петлями ремней безопасности к плоти истинных хозяев современного мира? Пусть понежатся пока, несчастные!
Есть такое хорошее выражение, что не нужно, мол, стараться изменить весь мир – наведи для начала порядок вокруг себя, в своём собственном доме. В своём маленьком городе.

Сергей вернулся в свою одинокую квартиру. Жена не вынесла произошедшего с сыном, его учащающихся мрачных вечерних посиделок за бутылкой. Однажды просто взяла, и тихо ушла – к родителям, он это знал.
Сейчас это было даже хорошо. Ведь он когда-то любил эту женщину. Она поймёт, как ошиблась, уйдя от него в трудную минуту. Будет лить горькие слёзы по своему ушедшему герою. Но зато будет всё это делать ЖИВАЯ.
Сегодня он наведался таки в мастерскую. Пешком! Покурил с работягами, погонял чаи с помощником. Тот, сообразив, что хозяин не собирается пока прерывать затянувшийся отпуск, явно воспрял духом, ощутимо повеселев. «Ещё бы – равнодушно подумалось Сергею – втрое себе небось сейчас в карман кладёшь». Но шкурные выгоды помощника сейчас совсем не волновали Сергея. Ему надо было лишь одно – лежащий на нижней полке некрашеного сейфа противогаз, выпрошенный когда-то у одного клиента из вояк.

Какая-то запустелая, запущенная, давно толком не убиравшаяся квартира привычно встретила хозяина могильной тишиной. Она словно затаилась, предчувствуя неладное. Сергей полез в кладовку, аккуратно достал коробку с лампочками. Вчера он аккуратно отсоединил в каждой из них стекло от цоколя, наполнил пузатые колбочки бензином и бережно приклеил их обратно к металлу. Осторожный и обстоятельный по натуре, Сергей отключил рубильник, обесточив всю квартиру, и только потом заменил везде обычнее лампочки на свои, «с начинкой». После этого он проверил все выключатели, ток должен сразу пойти в лампы, как только он вернёт на место ручку рубильника. Во все лампы.
Теперь Сергей наглухо закрыл пластиковые окна, заклеил скотчем окошко вентиляции – ему ни к чему была преждевременная тревога, поднятая кем-нибудь из особо чувствительных к запахам соседей. Все межкомнатные двери открыты, равно как и в ванную с туалетом, зато входная, двойная – надёжно закрыта на ключ. Сосуд гнева готов к наполнению и последующему излиянию на головы погрязших в вязком болоте греха. Пора!
Сергей достал из сумки противогаз, прошёл на кухню и замер, бросив взгляд в окно. Он словно прощался с этим гибнущим, но не лишённым очарования миром. В вышине, различимый меж седыми прядями невесть откуда наползшего на город тумана, неспешно, с точки зрения смотрящего с земли, полз по небосводу тёмный крестик самолёта. Сергей так и замер, с противогазом в руке, провожая взглядом покидающую видимую часть неба стальную птицу. Застыл, вскинув голову, не ведая, что эти несколько мгновений действительно кардинально изменили судьбу. Не только его, но и всего маленького города.
В ушах зашумело, словно бы зазвучали там умоляющие крики заживо сгорающего сына. Сергей словно вышел из минутного оцепенения, решительно натянул противогаз на лицо и открыл все четыре конфорки на газовой плите. Потом, вспомнив, широко распахнул дверцу духовки и повернул до отказа пятую рукоять, выделявшуюся среди остальных, чёрных, грязно-коричневым цветом. Взял от стола табурет, вернулся в коридор, где располагался щиток с рубильником и уселся прямо под ним, снова впав в некое подобие транса. Теперь оставалось лишь терпеливо подождать какое-то время, пока как можно больше газа не наполнит все комнаты…

Взрыв разворотил подъезд сверху донизу, частично обрушив и два соседних. Только по счастливой случайности жертв оказалось гораздо меньше, чем могло быть – до обеденного времени в большинстве мест оставался почти час и многие из жильцов ещё не успели подъехать с работы или вернуться с учебных занятий.

…Начальник управления ФСБ города Тихого в этот день впервые допустил мысль, что он, суровый и сильный духом полковник, тоже может однажды сойти с ума. Подобно раскинувшемуся вокруг нависающей над центром громады управления родному городку.
Пожары вспыхивали то в одном, то в другом районе. Какие-то психи врывались в магазины и кафе с пакетами. Две трёхлитровых банки бензина, которые спокойно продадут на любой заправке – запоздалое распоряжение сразу же сообщать о таких покупателях уже не имело смысла, да и не нужно было многим из них для этого идти на заправку, всё-таки общедоступный бензин, а не какой-нибудь тротил. Психи врывались в места скопления людей, швыряли банки на пол и тут же бросали сверху спичку или зажигалку. Факт собственного воспламенения, похоже, их ни капельку не волновал. Ни на единую бензиновую капельку, чёрт бы их побрал!
Машин и людей у «чрезвычайников» катастрофически не хватало, хоть действительно разорвись. Весеннее небо во всех направлениях постепенно заволакивали зловещие тучи густого тёмного дыма. Вперемешку с невесть откуда приползшим густым туманом. Просто чёрный кофе с молоком, как в невесть какой уже по счёту чашке на его столе. Вот только та «чашечка», что бурлила сейчас за окном, грозила утопить на дне своём и полковника, и губернатора, и вообще весь город скопом.
  Сначала это было больше по части других «силовиков», из раскрученного ныне МЧС, но очень скоро стало ясно, что тут всё гораздо глубже и страшнее.
Только-только разгребли руины «Гулливера», как всех, кого не успели поднять после этого по тревоге, пришлось чуть ли не лично выискивать по мобильному и отправлять на Набережную, где этот чёртов псих устроил взрыв газа. Город и так стал напоминать объединённый филиал преисподней и сумасшедшего дома одновременно, и тут ещё эти пожары! Следом уже собирали по тревоге милицию, саму службу безопасности, всех, кого только могли. Тут некстати подоспели и эти психи с трёхлитровыми банками.
Губернатор, кстати, названивал уже не раз. Обычно вежливый и тактичный Пятачков (потому что помнит, что у самого «пятачок» в пуху, густым таким слоем), ревел в трубку взбесившимся диким вепрем, обвиняя в профессиональной непригодности и грозя всевозможными карами.

Следом принялась обрывать провода на семь часов позже просыпающаяся столица. Уже приняли меры, чтобы панические слухи не поползли по Интернету, уже послушно организовали загадочные сбои в работе все три сотовых оператора. Но информация всё равно рано или поздно просочится, сделав их маленький городок настоящей «звездой» не только в российских, но и в мировых новостях.
Прошляпили наводнивших город террористов? Прозевали опасную секту? Ведь таких совпадений не бывает в жизни. Просто не может быть! Но всё происходящее этим весенним днём было абсолютно реально, как ни хотелось бы ущипнуть себя побольнее и пробудиться от всего этого кошмара.
Туман ещё этот, невесть откуда выползший. Местные метеорологи что-то блеяли в трубку о встретившихся атмосферных фронтах (как же, именно над их городом – в окрестных деревнях-то солнышко ясное!), о редчайшей погодной аномалии, но, похоже, сами не сильно-то верили во всё это. Мистика. Самая настоящая, бредовая и нереальная.

Что-то где-то, видимо, действительно прошляпили. Не получили вовремя соответствующие «сигналы». Теперь хоть по городу на авто круги нарезай, хоть по кабинету, львом в клетке – поздно. Случившегося уже достаточно, чтобы ситуация переползла за все мыслимые рамки.
Поэтому начальник управления ФСБ просто пил кофе, свой любимый – чёрный, с молоком. Пил и смотрел в окно, на сошедший с ума город, отключив телефоны и перенаправив пока все звонки на заместителя. Пил, наслаждаясь каждым глотком, как приговорённый к смерти наслаждается последним обедом, заказанным ему в элитном ресторане.

181. Вячеслав. Договор с привратником.

Я судорожно потащил из-за пояса Шотган, но надвигавшийся на меня господин Казаков-усопший замер метрах в трёх и примирительно выставил ладонь:
— Тихо, ж-ж-журналист – слово «журналист» он всё-таки произнёс с изрядной долей презрения – теперь я с тобой воевать не собираюсь. Хотя и твоя доля вины есть, в том, что я теперь на том свете обретаюсь. Но пусть с тебя Бог за это спрашивает!
Руська встал рядом со мной, плечом к плечу, что называется, многозначительно баюкая в руках Бердыш.
— Вы не выглядите растерянным, господин Казаков – подчёркнуто вежливо начал Руслан – завидное хладнокровие для того, кто был сплющен тяжёлым грузовиком и, похоже, стал неупокоенным духом. 
Силуэт бывшего провинциального олигарха дрогнул, как воздух над раскалённым асфальтом, качнулся в сторону Руськи:
— Я стал неупокоенным?! Что ты ещё знаешь? Зачем звал? Что вам от меня надо?
Деловую хватку, похоже, этот субъект сохранял и после собственной смерти! Да плюс к тому ещё и этот командно-требовательный тон. На Злюку непохож, черты свои тоже сохранил, очень даже, так и возвышается во все свои два метра. Нет уж, пусть Руська с ним общается, к нему у этого грозного на вид привидения всё-таки таких претензий, как ко мне, быть не должно. Друг мой, похоже, решил натуральный торг с Казаковым-усопшим устроить. Правильно тогда насчёт неупокоенного приврал – запоздало сообразил я. Извести мы духа, что у нас один день и мы от него в чём-то зависим… Казаков этот, он и при жизни-то не подарочек был!
Руся спокойно опёрся на топор, потёр небритый подбородок.
— Узнаю делового человека – усмехнулся он – любить нас вы, конечно, не обязаны. Но, на какое-никакое чувство благодарности мы право заслужили. Продолжать?
Казаков нетерпеливо кивнул, от чего его силуэт ещё сильнее заплясал-задрожал в туманном воздухе Нави.
Руслан бегло изложил историю нашего появления в квартире его родителей, помещения их в больницу. К концу этой части рассказа Казаков тяжело опустился на землю, обхватил голову руками и начал раскачиваться, словно медитируя.
— Гад я последний, скотина! – Простонал он – мать с папкой чуть с голоду не умерли, всё из-за меня, всё я виноват. Я ведь и думал уже, бросить суку эту, всё бросить, забрать их к себе. Перед этим думал… Когда на встречную полосу выскочил.
Руслан быстро переглянулся со мной.
— Та-а-ак – задумчиво протянул он – вот поэтому вы, Владимир Михайлович, видимо и стали кем-то вроде неупокоенного. Устремились душой к родителям, так сказать, в самом натуральном смысле. Попутно, между прочим, нас спасли из ба-альшой такой задницы, за что огромное спасибо.
— То есть я словно бы прилип к месту, где живут мои мать и отец? Сделал этим некие ворота для вас? – переспросил Казаков. Мы оба кивнули – тогда мы в некотором роде квиты. Но я слушаю, что вы хотите?
— Ничего особенного – невозмутимо продолжил Руслан – ворота из мира живых сюда появились, да и существуют сейчас, собственно, только благодаря вам. Мы идём окончательно решать кое-какие проблемы, вы так же прячетесь здесь, около окна, и как бы держите эти ворота. Нам же надо будет потом вернуться обратно.
Мне бы твой оптимизм, честно говоря!
Казаков неожиданно пристально и остро посмотрел на нас, не скажешь даже, что с бесплотным духом дело имеем!
— Что с этого буду иметь я? Вы сможете провести меня через эти ваши ворота, я смогу увидеть родителей, брата?
— А вы уже пытались пройти? – Поинтересовался Руслан.
Казаков помолчал какое-то время, потом сознался:
— Да, и не раз. Но там словно стена. Отбрасывает.
Руська развёл руками, держа в правой верный Бердыш:
— Я же с самого начала сказал вам: мы не ангелы и не бесы. Мы не можем сделать этого. Но если вы поможете нам, вы не будете больше… неупокоенным. Считайте это контрактом. Мы сами как бы на контракте у… – и Руся многозначительно посмотрел в небеса.
— Идёт! – сразу согласился бывший бизнесмен номер один – Лишь один вопрос: а какие у меня гарантии, что так и будет? Что я обрету этот самый покой?
Ну вот, приехали. Как бы ты, Руська своим языком для нас яму вырыл, что лопатой штыковой! Кто ты такой, товарищ майор, чтобы заблудшим душам успокоение обещать?! Архангел, Харон, дух святой?! Не сболтни хоть про последний день, а?
— Я могу поручиться за эти слова – раздался хрипловатый голос откуда-то сверху.
По висящим в воздухе ступеням степенно спускался здоровенный рыжий котище.
— Кешка? – выдохнули мы на два голоса. Нет, даже на три, хотя Владимир Михайлович, уж пару дней как, вряд ли способен был что-либо выдыхать.

Кот спокойно подошёл к господину неупокоенному, потёрся головой о широкое плечо. Этим обитателям обеих миров такие «мелочи», как пребывание бывшего хозяина в числе покойных, явно нипочём. Казаков машинально погладил кота и потрясённо сообщил нам:
— Тёплый. И пушистый. Я уже забывать начал, как это – что-то чувствовать, ощущать. Это же наш Кешка!
— Кешка, Кешка – согласился щурящийся от удовольствия кот – ребята, здесь всё равно не принято спешить. Расскажите ему побольше. И про вас, и про нас.
Кешка уселся около продолжавшего гладить его Казакова, извернулся и посмотрел тому в глаза из-под поглаживающей его ладони и то ли сказал, то ли проурчал:
— Я чувствовал, что ты горевал обо мне, Большой Друг.

Мы чинно уселись на нижний камушек летающих ступенек и начали поочерёдно излагать свою историю, с самого начала. Владимир Михайлович слушал очень внимательно, порой вскидывал брови, порывался вроде бы вставить что-то недоверчивое, но смотрел на собственные ладони, и – молчал. Ясное дело, сомневаться в реалиях потустороннего мира можно до тех пор, пока сам не получил там прописку.
Последние по времени события излагал Руська. Он закончил, умолк и на какое-то время в нашем уголке Нави воцарилась приличествующая этому измерению тишина.
Казаков ещё раз внимательно посмотрел на нас.
— Вот они как повернулись, собаки-то мои. Не знал… Да и не поверил бы тогда. Ладно, журналист, считай что я на тебя больше не в обиде. Я буду здесь, около этих ворот. Я верю вам, и считаю, что должен помочь, хотя бы так.
Он покачался взад-вперёд и добавил:
— Я так и не поблагодарил вас, кстати. Спасибо за маму и папу. Да, как тебя, Вячеслав? Считай, что я не говорил той фразы, про Бога. Вы всё правильно сделали там, на крыше, а за всё в своей жизни я сам отвечу. Можете считать это жирной строкой в этом нашем контракте.
Казаков медленно растворился в тумане, а Кешка грациозно подошёл к нам.
— Вот теперь он всё знает, знает, на что вы идёте, зачем вам нужно помогать, что и как. Делает всё осознанно и по своему собственному выбору. ТАМ дела ведутся так, и только так – и кот повторил Руськин жест, многозначительно посмотрев на серое небо.
— Ты с нами? – осторожно спросил Руслан.
— Нет, голокожие – печально покачал головой Кешка – не потому, что я не хочу. Черныш убедил меня не держать на вас зла за то, что не уберегли его. Он сделал очень важное дело в своей жизни, но сейчас речь не об этом. Я должен остаться здесь и охранять.
— Хозяина? – непонимающе спросил Руська.
— И его тоже, но в первую очередь – ворота. Они зависят от меня и только от меня.
Я удивлённо вскинул брови, шляпа ощутимо подпрыгнула:
— То есть?
— То есть, без нас, стражей, в ворота так просто не пройдёшь. Я был сейчас, на крыше, когда вы проходили. Я был оба тех раза, когда вы проходили там, но запретил Катеньке говорить вам об этом. Иначе вы бы не перешли сюда.
Мы потрясённо переглянулись с Руськой. Вот те раз!
— А что же тогда… – и Руся многозначительно кивнул в сторону, куда ушёл в туман Казаков.   
 — А вы ещё не поняли? – ответил вопросом на вопрос Кешка – Это надо для него. Для моего большого и доброго Друга!

182. Эпоху назад. Зона пришла сама.

Дядя Игорь однажды взял и исчез из их жизни. Вышел утром, вслед за спешащим на занятия Стасиком, сел привычно в подъехавшее такси – и больше не вернулся.
Стасик не стал тогда расспрашивать маму, куда подевался волосатый человек. Он в глубине души побаивался, что мама опять начнёт кричать. Да и не сильно-то его печалила эта неожиданная потеря, если честно. Мама вот только тихо плакала. Но Стасик уже начинал осознать к тому времени одну нехитрую истину – не такие уж они и умные, эти взрослые и далеко не всегда понимают, что для них лучше, а что нет.
На какое-то время они опять остались вдвоём, но вскоре в их доме появился дядя Аркадий. Он работал вместе с мамой, на мясокомбинате и раньше, до дяди Игоря, захаживал к ним в гости. Высокий и толстый, дядя Аркадий казался Стасику настоящим великаном. Он часто брал мальчишку на широкие плечи и катал, рискуя сбить головой Стасика ту самую яркую лампочку-грушу на витом шнуре. Дядя Аркадий делал так, когда выпьет, а выпивал он почти каждый вечер. Вместе с ним выпивала и мама. Стасику было немножко не по себе от этого. Он видел, что выпив взрослые становятся другие, не похожие на себя и какие-то глупые. Но мама и дядя Аркадий становились от этого весёлые и даже разрешали ему порой допоздна смотреть телевизор в зале, что было очень даже здорово.
Пока однажды дядя Аркадий вдруг не исчез точно так же, уйдя из дома и больше не вернувшись в него. Мама тогда сильно напилась водки, плакала и кричала, что его «молодая сука увела». Стасику от этих слов представлялась огромная овчарка, схватившая дядю Аркадия своими  жуткими зубами за рукав, прям как в том кино про милиционеров, и куда-то потащившая. Конечно, мама ничего не смогла бы сделать, эта огромная собака-сука просто загрызла бы её. Но разве большой и сильный дядя Аркадий не мог справиться даже с самой огромной овчаркой? Особенно, вдвоём с мамой?

Потом в их доме были дядя Костя, дядя Серёжа, дядя Миша и ещё много других. Маму наконец-то  отпустили в это самое «сокращение», но никакой радости Стасику это не принесло. Какие-то дяди и тёти собирались вместе с мамой, пили эту противную водку, а Стасику порой приходилось не раз напомнить маме, что он хочет есть. Тогда ему раздражённо совали хлеб и какие-нибудь консервы. Даже вполовину не такие вкусные, как свежая и пахнущая колбаса.
Учителя в школе стали делать замечания Стасику, что он стал рассеянным, приходит в школу неопрятный. Ещё бы, ведь мама порой спала до обеда, как будто она тяжело заболела. Маленький Стасик уже хорошо знал имя этой страшной болезни – «похмелье». Порой он пытался заговорить с мамой, объяснить ей, что это всё противная и злая водка (один из маминых дружков как-то заставил, шутки ради, Стасика сделать глоток этой гадости, после чего Стасика чуть не вырвало). Сначала мама пыталась обещать сыну, что больше не будет её пить, как-то даже заплакала, но каждый вечер всё повторялось снова. Потом он перестал и пытаться что-то втолковать матери – она лишь раздражённо отмахивалась. Или сразу кричала, чтобы он шёл делать уроки и книжки читать. Стасик тогда привычно уходил в сарай, где мог всласть выплакаться на ставшей привычной старой скрипучей кровати. Если бы он был волшебником, как в тех сказках, что они когда-то читали вместе! Он бы обязательно наколдовал маме много-много денег, а всю водку в мире превратил бы в обычную воду. Ну и ещё дружков её, наверное, превратил бы в болотных лягушек – там им и место, в грязном и вонючем болоте!
В дневнике умного и сообразительного (по словам учителей начальных классов) Стасика стали вместо привычных четвёрок-пятёрок появляться тройки и даже двойки. Близился конец учебного года, а мальчик явственно рисковал быть не переведённым в следующий класс. Внизу страниц тревожными сигналами вопили о приближающейся беде ярко-красные записи. Но та, кто должен был бы ограждать маленького сына от всех несчастий, сама медленно, но верно становилась их главным источником.
Однажды вечером его мама, уже хмельная и раскрасневшаяся, потребовала сына принести дневник. Кажется, кто-то из дружков не поверил, что её сынуля, её кровиночка, такой весь умный и сообразительный.
— Сейчас, сейчас я тебе всё докажу! – С пьяным вызовом выкрикнула она собутыльникам – щас я вам всем докажу!
Увидев в дневнике реальную картину, встреченную ехидными смешками собутыльников, она рассвирепела, и начала яростно лупить сына подвернувшимся под руку грязным полотенцем, вопя:
— Скотина! Бездельник! Ты хочешь стать таким же отбросом, как и твой ублюдочный папаша?!
Стасик лишь закрывался руками, бормоча:
— Мамочка, не надо, мамочка, не надо!
Выводы, сделанные матерью, были просты. Он слишком много времени болтается на улице и мало занимается. Раз так – мама ему поможет. С помощью одного из пьяных дружков мама отволокла потрясённого Стасика в сарай и посадила на цепь, словно собаку – у той самой, старой перекосившейся железной кровати. Мать ушла в дом, покачиваясь, вернулась с горой учебников и швырнула их на сетку, от чего та закачалась-заскрипела.
— Будешь тут у меня как на зоне, свинёныш. Каждую тарелку зарабатывать, хорошими отметками! Сиди тут и учи, неблагодарная свинья! – выкрикнула она Стасику в лицо и ушла. Так место его убежища стало его тюрьмой.

183. Вячеслав. Лев по имени Лев.

Кот ободряюще кивнул нам, зажмурив круглые глазищи, и удалился в туман. Я развернулся к Руслану.
— Сюда прошли. Дальше что? Ты говорил, что намётки плана уже имеются. Можешь хотя бы намекнуть?
— Могу – охотно согласился Руслан. Если я правильно разгадал намёк Харона, есть у меня кое-что в ответ на твой замечательный танк. Вот только пройтись за ним придётся, неслабо так. Короче, чтобы попасть на восток, нам сейчас придётся сходить на запад – туманно закончил он.
Руся поднялся на несколько ступенек, что-то  попытался высмотреть в окружающем тумане.
— Да и не прошли бы мы сейчас через город – сообщил он – и под ним тоже. Что-то нехорошее вызревает там, я просто волосками кожи чувствую.
Откуда-то из-за домов в ответ на эти слова раздался протяжный, тоскливый вой. Так мог бы завывать заточённый в тесном гробу, придавленный пластом сырой земли упырь из наших старых сказок, тоскуя по свету солнца и зелени травы. Или почуяв над собой горячую, живую кровь.
Эхом в тумане отозвался ещё один «упырь», и ещё. Тоскливая многоголосица медленно приближалась, густая влажная завеса скрадывала расстояние и казалось, что неведомые твари вот-вот выскочат на нас, материализовавшись в двух-трёх шагах. Кашляющий, «гиений» смех рассек туман как ударом хлыста, резанул по ушам. Забывшие Имена? Или там уже что-то намного, намного хуже и страшнее?
Руся сиганул на предпоследнюю ступеньку, встал в боевую стойку, выставив топор. Махнул мне за спину – давай, мол, повыше, отстреливать их оттуда будешь, пока я лестницу держу. Кровь в висках от волнения не просто шумела – стрекотала, как мотор мотоцикла со снятым глушителем! Руся недоуменно посмотрел на меня, вскинул глаза к небу, шаря взглядом по серой облачной пелене.
Подождите, так ведь это действительно мотор! Но откуда?!
В вышине, прямо под пепельными брюхами низко висящих туч, резво перемещался тёмный крестик самолёта, приближаясь, разрастаясь на глазах. Какой-то примитивный биплан на ножках, времён императора Вильгельма и Брусиловского прорыва Первой Мировой. Самолётик пошёл на снижение, проутюжил воздух низко над нашими головами, подняв вихрь, раскидавший в стороны окружающий туман. Чёртова шляпа привычно слетела с головы, кувыркнувшись куда-то под каменную лестницу.
— Там же верёвочка есть – ухмыльнулся Руся.
— Варежки свои, без пальцев, на резиночку лучше привяжи – парировал я, извлекая головной убор из-под камня.
Биплан продолжил снижаться, ритмично застрекотал невидимый нам пулемёт, яркие вспышки трассеров прострочили серую пелену огненным стежком. Кто-то истошно заверещал, удирая прочь. Самолёт прошёл над самым верхом туманной перины, огрызнулся пару раз короткими очередями, сопровождавшимися жалобным визгом,  свидетельствовавшим о точности попаданий, заложил резкий разворот и пошёл на посадку, явно намереваясь затормозить где-то около нашей лестницы.
Шикарный такой биплан, ярко-синий, толстенный, как сигара миллиардера, с широченным пропеллером на красной решётке воздухозабора. Каплевидные бочонки шасси-поплавков, свисающие по бокам подобно птичьим лапам, громко лязгнули, коснувшись асфальта, зашуршали, взвизгнули, тормозя.
Небесная машина, кажется, ещё не остановилась окончательно, а пилот уже лихо выпрыгнул из кабины, приземлился на асфальт закончившим упражнение гимнастом. Высокие, туго зашнурованные чёрные ботинки с узкими голенищами выбили звонкую дробь, пилот огладил красные шаровары могучими руками в чёрных перчатках…или лапами!
Над стоячим расшитым воротником, роскошного, ярко-синего мундира, а-ля восемнадцатый-девятнадцатый век, с широченными обшлагами и огромными золотыми пуговицами, красовалась настоящая львиная голова! С пышной золотистой гривой и в лётных очках на глазах.
Необычный пилот одним движением лапы (или всё-таки руки?) сдвинул очки на лоб, посмотрел на нас весёлыми, доброжелательными янтарными глазами.
— Р-разрешите пр-редставится – проговорил-пророкотал он – лев по имени Лев!
— А? – глупо ответил кто-то из нас.
    
— Лев по имени Лев! – Гордо повторил он, выпятив и без того гипертрофированно широченную грудную клетку. Следом неожиданно выдал что-то вроде разворота вокруг своей оси, с лихим коленцем из современного хип-хопа, только хвост с кисточкой взвился за спиной, ткнул в нашу сторону толстым пальцем в перчатке и выдал:
— Йоу, братья! Вы собираетесь надрать зад одному серому засранцу. Я в доле, чуваки! Так понятнее? – Улыбнулся он жутковато зубастой пастью – или надо ещё проще, на пальцах?
— Нет – заулыбался опомнившийся Руська – шикарный! Ты откуда, лев по имени Лев?
Лев широким жестом взъерошил гриву от затылка, пригладил её обратно и поведал нам:
— Я пришёл по тропе мечты, из страны фантазий. Спасибо одному мальчику. Его, кстати, зовут Алёшка и вы о нём немножко знаете
— Внук Саповой? – Недоверчиво переспросил Руська – он вроде как травму получил, на горке.
— Да – печально кивнул мгновенно посерьёзневший лев по имени Лев – он выздоравливает, но пока не выходит из дома. Это он сегодня придумал меня, и рисует в своём альбоме, поэтому я смог придти сюда. На помощь к вам. А ещё у него теперь есть пёс, верный и добрый, самый красивый для него, путь пёс и слеп на один глаз. Добрый пёс помнит добрых людей, его чуткий нюх помог мне найти дорогу.
Лев поманил нас жестом поближе, громко прошептал:
— Но детские мечты скоротечны, как розовый отблеск рассвета на белоснежных пиках гор. Мой «Единорог» к вашим услугам, Руслан и Вячеслав. Куда подбросить вас, воины?
— Лучше бы через город – так же шёпотом ответил принявший игру Руська – но это если можно.
— Можно, но сложно – в рифму отозвался лев по имени Лев – там такое, и столько. Долго рассказывать. Можем и не прорваться, не обессудьте.
— Тогда планы прежние – ответил друг, глядя необычному пилоту прямо в глаза – нам на запад, где река ответвляется тихой протокой, это совсем недалеко.
— А вы помните, воины, что там расположено, недалече от вашей реки? – снова шёпотом спросил лев по имени Лев.
Как же не помнить. Медгородок там, или, по простому – «психушка». Но какое это имеет отношение к делу? Я могу, конечно, предположить, КАК отображаются больные фантазии её обитателей в тонкой реальности Нави. Но как-то вот не хочется, честное слово. Мы же в стороне пролетим, ведь правда?
Уже карабкаясь по лесенке на бочкообразный борт самолёта, в котором, как по заказу, оказалось ровно три кабины-колодца, я вдруг сообразил, что мы-то с Руськой, собственно, этому чудо-лётчику так и не представились… 

Самолёт разогнался по узкой полосе асфальта и размашисто метнул себя в серые небеса.

184. Руслан. Башни и птички.

С высоты исподняя копия Тихого смотрелась ещё более жутко. Залитые туманом улицы и площади, какие-то бесцветные, мёртвые дома среди белесого моря. Ни белых замков тебе, ни симпатичных средневековых строений. Зато по  изъеденным временем стенам расползлась какая-то чёрная, мохнатая плесень, расчертила свои концентрические круги. Знаки упадка и разрушения во всей красе, короче говоря.
Чуть дальше, насколько вообще позволяет увидеть зрение, туман словно бы смыкается с пепельным покровом небес, сливается с ним в единое целое. Город поглощён туманом, тот обволакивает его со всех сторон и медленно переваривает в своей серой утробе – вот какая, если честно, возникла ассоциация. Ну а мы вместе с рокочущим мотором «Громобоем» тогда кто? Надеюсь, неприятное такое, инородное тело, которое заставит эту вездесущую серость хорошенько проблеваться!
Самолёт заложил вираж, заворачивая в сторону скалистой сопки. Лев по имени Лев обернулся к нам, показал за спины, крикнул, стараясь перекрыть  стрёкот мотора:
— Вовремя стартовали! Посмотрите на проспект!
Мы свесились из кабин, встречный ветер с удвоенной яростью набросился на волосы, принялся люто трепать их. Славка, между прочим, шляпу всё-таки шнурком под подбородком закрепил, закрепил.
По широкой туманной реке центральной улицы медленно плыли странные силуэты, более десятка. Примерно в два человеческих роста, в длинных чёрных балахонах и тройных капюшонах, из-под которых, получается, смотрели веером сразу три лица, скрытые под сенью тёмных складок.
— Это что ещё за дрянь такая?! – Выкрикнул Слава.
— Жнецы кошмаров – ответил наш пилот – ваш город сейчас сам постепенно превращается в оживший кошмар.
Тени вкинули головы, словно провожая нас взглядами шести глаз. Пронзительный, тоскливый вой ударил по нам взрывной волной, в разы перекрыв ритмичный рокот мотора. Лев по имени Лев, продолжая вести «Единорога» заданным курсом, повернул голову в сторону трёхголовых тварей и гневно, громогласно заревел, заставив нас заткнуть уши. Жнецы кошмаров качнулись назад, как нагнутый ветром тростник, остановились, собрались в кучку, словно советуясь о чём-то.
— Оживший кошмар – эхом отозвался я. Хрен туманный, в каком же кармане мой телефон?!
— С вашими родными всё в порядке, и будет в порядке, не беспокойтесь – лев по имени Лев словно читал мои мысли – за рекой, так вообще пока тихо и спокойно. Пока.
— А в городе? И как надолго это самое «пока»? – вмешался в разговор Славик, переживавший о маме не меньше меня.
— Вы делаете свою работу, кто-то – свою – намёком ответил лев по имени Лев – держитесь крепче, нас ждёт бой!
 
Медгородок выглядел с небес… Видимо, как и положено выглядеть подобному заведению в мире Нави. Квинтэссенция больной фантазии, огромная ступенчатая пирамида, схожая с ацтекскими сооружениями. Только уровни-этажи – меньше по площади. Конструкция не «растекалась» по земле, а словно бы рвалась ввысь, к небу. При этом ещё и покачивалась в воздухе, дрожащая подобно мареву над раскалённым асфальтом. Какая-то вся перекошенная, незавершённая.
— Вавилонская башня – выдохнул Славка. В принципе, у меня мысли вертелись тоже около чего-то подобного.
— Анти-башня – коротко ответил я. Вокруг этого бредового сооружения даже вездесущий туман отсутствовал, словно боялся и близко подползать к местной эманации психлечебницы.
Биплан подлетал всё ближе. Стало различимо, что стены этой пирамиды похожи на собранные воедино, подогнанные друг к другу мозаики разных размеров. Но – на мозаики ожившие, будто проецируемые на множестве разнокалиберных экранов. Сменяющие друг друга яркие, «кислотные» краски физически ощутимо били по глазам. Захотелось зажмуриться.
По земле из под пирамиды начала стремительно растекаться жидкость, металлически блестящая, как ртуть. Между пирамидой и нами за какие-то мгновения возникло самое настоящее озеро. И какое-то шестое чувство подсказывало, что пролетать над этим озерцом нам ох как не следует. Надо же было построить этот дом скорби почти на берегу реки, пересекать которую нам тоже, наверное, противопоказано даже по воздуху. Воистину, путь между Сциллой и Харибдой!
Поверхность новорожденного озера заволновалась. Даже с высоты я различил, что оно состоит из множества глаз. Надо ли уточнять, что все эти глаза уставились прямо на нас? Еле различимый, свистящий шёпот рябью прокатился над тысячеглазой поверхностью:
— Ос-с-становить, ос-с-становить! ОН уже прош-ш-ёл, а другим – не надо! Нельс-с-ся!
Отлепляясь от поверхностей исполинских ступеней, отпочковываясь от них ожившими барельефами, к нам заспешила самая настоящая птичья стая. При ближайшем рассмотрении «птички» оказались гротескными подобиями полотенец. Так ещё порой изображают журавлей. Только эти «журавлики» были радикального чёрного цвета. Размах «крыльев-полотенец» с как бы распушёнными краями составлял, по приблизительным прикидкам, более двух метров. Посередине каждое «полотенце» разделало тонкое червеобразное туловище с крохотной, со среднюю сливу размером каплей головы, переходящей в странный вытянутый клюв-трубочку. Да это же не клюв, а игла от шприца, чтоб им пусто было! Налетело этих журавликов-меланистов порядка трёх дюжин – постоянное мельтешение тварей не давало сосчитать их точнее. 
Птички выстроились по обе стороны самолёта импровизированным эскортом. Несколько мгновений мы изучали незваных спутников. Тут одна из птичек по левую сторону подала голос:
— А вы знаете, что нас не просто зомбируют через телевизор? Они наводят ментальное излучение и изменяют им биохимический состав крови. Чтобы мы все стали их послушными манкуртами.
Если эти пташки есть отображение чьёго-то бреда – довольно грамотный псих нам попался. Голос подала птичка, летящая впереди по правую руку. Деликатным тоном профессора, уточняющего последнего в очереди за билетами в театр, она сообщила:
— Великодушно простите, но нам нужна ваша кровь. Ничего личного, но наша кровь уже безвозвратно мутирована.
Прочие птички отозвались хором послушных малышей из детского сада, желающих друг другу приятного аппетита:
— Извините, но нам нужна ваша кровь.
— Держитесь крепче – успел выкрикнуть лев по имени Лев и началась воздушная атака полотенечных тварей.
Самолёт резко нырнул вниз, птицы галдящим шлейфом устремились за нами. Слава выхватил Шотган и стал палить в настигающих тварей, впрочем, похоже без особого успеха – пташки молниеносно меняли высоту, уходя из-под обстрела.
Я выпростал руки из-под ремня безопасности и размахивал Бердышом над головой. Удалось зацепить парочку кровожадных птах – только клочки полетели во все стороны!
Лев по имени Лев прибавил ходу, отрываясь от пристроившейся в хвост стаи, резко зашёл на разворот. Зашумело в ушах. Следом застрекотал пулемёт, некоторые из тварей ушли в крутое пике. Сбитые! Сбитые, чёрт бы их побрал!!! Периодически раздавалось громогласное «бабах» Славкиного короткоствола. Кажется, он тоже кого-то доставал.
И тут на меня обрушилась подкравшаяся сзади тварина…

185. Эпоху назад. Маленький калейдоскоп.

Сидеть на цепи, как собака – что может быть унизительнее? Стасик, наверное, убежал бы из дома, но он совсем не представлял – что ему делать после этого и куда идти. Пока он просто послушно уходил по утрам в школу, как думала его мама, но на занятия мальчик не приходил. Он просто гулял по улочкам Тихого, где-нибудь подальше от их района, где его никто не смог бы узнать. В погожие дни можно было дойти до заброшенного парка или посидеть у реки, а если с неба лил противный дождь – забраться в какой-нибудь подъезд. Если же из него прогонят, можно было найти убежище под бетонной крышей теплотрассы.

Кроме ставших ненужными учебников у Стасика теперь всегда в сумке лежал старенький калейдоскоп с треснувшим стёклышком. Он нашёл калейдоскоп в одном дворе, около мусорных баков. Кто-то выкинул старую игрушку, то ли из-за крохотной трещины в стекле, то ли просто перерос эту детскую безделицу.
Маленький калейдоскоп стал единственным другом и спутником маленького мальчика. Забравшись в укромный уголок, Стасик приникал взглядом к мягкой резинке глазка и осторожно поворачивал трубу. Рисунки, яркие и волшебные, заставляли забыть о сером окружающем мире, уводя Стасика в реальности разноцветных фантастических пейзажей.
В окончательно превратившемся в притон доме, где Стасика снова и снова запирали в сарай, лишь калейдоскоп позволял мальчику не сойти с ума. Не было смысла кричать и звать на помощь – в медленно сползающем на дно районе, всё больше походившем на забывшиеся в хмельном угаре трущобы, никому не было дела до ребёнка, сидящего на цепи как собака.
Стасик смотрел в калейдоскоп, представляя, как он однажды вырастет и станет путешественником. Увидит белоснежные города, синие южные моря, изумрудную зелень тропических лесов. Он обязательно объедет весь мир, а ещё заберёт с собой маму – от всех этих «друзей» и от гадкой, вонючей водки, которая превращает её в краснолицее чудовище. Она выздоровеет на борту его корабля, дыша свежими морскими ветрами. Станет такой, как прежде.
«Какая же длинная цепь потребовалась бы человеку, решившему объехать весь мир!» – подумалось однажды Стасику. Тем временем стремительно теряющий краски калейдоскоп его жизни готовился сделать свой последний оборот.




186. Вячеслав. Убить дракона.

Руслан вопит что-то матерное. Оборачиваюсь. Мерзкая птица, улучив момент, налетела сзади и туго обмотала его своими чёрными крыльями. Смирительная рубашка, да и только!
Вскидываю Шотган. Целиться в дёргающуюся крохотную головку смысла нет, а в крылья… А если насквозь и нашпигую свинцом друга? Мысли скачут в голове, подобно мельтешащим вокруг птичкам, но верного решения в их «стае» явно нет. Блестящий клюв пташки разит наконечником копья. Руслан едва успевает отдёрнуть голову – тварь целилась прямо в глаз!
Спас Руслана сам же Руслан. Яростно взревев, он напрягся, повёл плечами и просто разорвал пополам опутавшую его тварь. Ни капли крови не вылетело из разодранного тела, половинки которого полетели вниз, подобные почерневшим листкам сгоревшей, рассыпающейся в прах бумаги.
— В глаз метила, скотина! – сообщил мне Руся.
Поредевшая стая держится в хвосте самолёта. Лев по имени Лев опять призывает нас держаться покрепче.
Второй резкий разворот с атакой оказывается более эффективным. Пулемётные очереди выводят из строя почти десяток кровожадных птиц. Кажется, это было последней каплей – остатки стаи стремительно удирают в сторону пирамиды. Вокруг которой, оказывается, мы и кружили всё это время.
— Дятлы драные, параша, победа нынче будет наша! – выкрикивает импровизированную речёвку ликующий Руся.
Я тоже ору что-то торжествующее, сопровождая это выстрелом в воздух. Нашу эскападу радости прерывает предостерегающий выкрик пилота. Он указывает рукой (лапой?) в сторону пирамиды.
Поверхность её студенистой вершины, напоминающей оплывшее на жаре желе, раскрывается подобием безгубой щели рта и оттуда в воздух выстреливает нечто, напоминающее оторвавшиеся от костра языки пламени. Человекоподобные языки, кстати.
Вновь оказавшееся под крыльями озеро-из-глаз шепчет-шуршит:
— Услыш-ш-шавшие, Услышавш-ш-шие!
Огненноподобные существа на краткий миг зависают над вершиной пирамиды и устремляются друг к другу, слипаясь в одно целое. Целое похоже на какой-то кошмарный адский самолёт, созданный из оранжевого пламени. Нечто среднее между гигантской летучей мышью и знаменитым самолётом «Стелс», только с ярко-жёлтыми, будто раскалёнными глазами и широкой острозубой пастью на треугольной морде. 
— А во теперь держитесь по-настоящему крепко! – Сообщил нам лев по имени Лев.
   
Это был славный бой! Маленький биплан против огромного пламенеющего чудовища. Вот только пулемёт заглох после первой же нашей атаки. Немного, видимо, осталось патронов после схватки с кровожадными пташками. Не это ли и было их целью? Никаких заметных повреждений эта очередь гоняющемуся за нами чудищу не нанесла – оно оставалось всё таким же резвым. Нам же оставалось только удирать и уворачиваться.
Огненный «Стелс» носился за нами с рёвом самого настоящего реактивного самолёта – порой аж уши закладывало. Это в придачу к прочим перегрузкам, наваливавшимся на нас после каждого резкого манёвра. Хорошо ещё, что у обоих желудки крепкие. Блевать в Нави – это, наверное, вещь не только уникальная, но и непредсказуемая в плане последствий!
Я пытался огрызаться прицельными выстрелами, но серьёзного эффекта от них не наблюдал. Руслан яростно размахивал топором, благоразумно намотав ременную петлю на запястье – лишиться оружия в процессе всех этих манёвров было довольно несложно.
 
Когда наши мозги окончательно взбились в коктейль, лев по имени Лев набрал изрядную высоту и помчался прямым курсом обратно к городу, постепенно снижаясь. Огненный «Стелс» висел на хвосте, неумолимо настигая. Это можно было ощутить даже не оглядываясь – по нарастающему рёву и грохоту.
И тут лев по имени Лев заложил самую настоящую мёртвую петлю! Зря я думал, что сильнее взболтать мой несчастный мозг уже невозможно. Итогом смертельного виража оказалось то, что мы оказались на хвосте огненного «монстролёта» – уж простите моим основательно взбитым мозгам невольную тавтологию. Ведь оказались, в самом прямом смысле.
— Таран, господа! – торжествующе проревел на пилот и носовой пропеллер вгрызся в хвост чудовища. 
Так, наверное, визжит адская бензопила в преисподней для  маньяков-лесорубов! Пронзительный звук грозил в клочья разнести перепонки наших многострадальных ушей.
Во все стороны полетели огненно-рыжие ошмётки. Чудище громко заревело, перекрывая даже звук разрубающего его хвост пропеллера. Стала видна пустота внутри дьявольского «Стелса»  – труба его фюзеляжа оказалась полой внутри, обнажилось нутро, освещённое пламенем стенок. Я вскинул Шотган, прицелился в эту «трубу» над плечом пилота, и спустил курок.
БА-БАХ!!! Мало было испытаний нашим органам чувств! От случившегося следом мы чуть не ослепли. «Монстролёт» просто взорвался изнутри! Пламенеющие ошмётки так и брызнули во все стороны, угасая на лету. До земли, впрочем, ни одной частички пламени так и не долетело – они словно растворились в воздухе.
На мои плечи обрушились удары широких Русиных ладоней. Друг опять что-то вопил, но меня, кажется, всё-таки слегка контузило. Лев по имени Лев обернулся и показал большой палец. Значит, всё-таки не лапы, а руки…

…В многострадальной психлечебнице опять случилась череда необъяснимых смертей. Главврач ещё не знал толком о происходящем в городе и уж тем более далёк был от мысли как-то увязать эти события. Ему хватало своих забот – только-только худо бедно отписались от предыдущей проверки.
Тогда вменяемая часть больницы словно замерла, потрясённая трагедией, в предчувствии чего-то тёмного и ужасного. В этот раз иные санитары, небось, ещё и выпьют после смены на радостях. Такой груз с плеч упал!
Шесть психов из числа самых неуправляемых и противных характером. Просто лежали на кроватях – и умерли, от остановки сердца, как по команде. Кроме того, волосатого из особого корпуса. В заключении написали, что больной во время припадка разбил себе голову об спинку кровати, а на почве возбуждённого состояния следом случился инсульт.
Но проводивший осмотр врач ясно видел то, в чём не рискнул бы признаться даже самым близким людям. Только главному, который сразу же приказал ему никому более не распространяться об этом.
Ведь голова Волосатого словно бы взорвалась изнутри, её содержимое превратилось в мелкую кровавую кашицу. Они не никогда ранее не видели подобного, даже при самом обширном инсульте…
Самолёт прошёл на бреющем над гладью озера, самого обычного, без единого глаза, спустился ещё ниже над следующим – вообще-то это были рукотворные карьеры, с другой стороны дороги от Медгородка их вырыли целую россыпь, когда отсыпали гравием на болотах новые районы Тихого. Но здесь, в зазеркалье, никто и никогда не гонял по замершим в тишине пустым отражениям дорог тяжёлые самосвалы. Так что почему бы и не озёра?
Лев по имени Лев решительно направил «Громобоя» вниз. Впереди, за полосой деревьев, должна уже быть протока. Но куда же он собрался приземляться?
Биплан прошёл вверх по течению, развернулся и приводнился прямо на глядь протоки! Я недоверчиво заглянул под крыло – так и есть, вместо массивных колёс там уже наличествовали пузатые металлические поплавки всё той же, красно-синих расцветки. Наш пилот резко повернул штурвал, самолёт круто забрал влево, вспенивая водную гладь не хуже моторки, пришвартовался к обнаружившейся перед обрывистым берегом узкой полоске каменистого пляжа. Заскрежетала галька, на которую частично выползли круглобокие поплавки.
Лев по имени Лев ловко спрыгнул на прибрежную полосу.
— Пр-р-рибыли на место назначения, др-р-рузья мои! – радостно прорычал он.
Руся так и затопотал ботинками по крылу, сиганул прямо оттуда на камни берега, широко махнул Бердышом, сохраняя равновесие после приземления. Обернулся ко мне, возбуждённый, ликующий, тычущий пальцем куда-то вдоль пляжа.
— Я правильно, правильно понял слова Харона! – Заорал он, приплясывая и потрясая топором.
Чуть ниже по течению от места нашей посадки, на самом краю подступающего тумана, притаился у берега деревянный ялик, весёленькое такое  корытце, чуть загибающееся вверх к носу и корме. Корытце тихо покачивалось на волнах, перебирая тонкими ножками-вёслами и призывно помахивая нам треугольником белого паруса на высокой мачте.
 
187. Руслан. Вниз по течению.

Попенял мне тогда Харон, что мол, намусорил слегка, во время сплава последнего. А я ведь отсюда, собственно, и сплавлялся в тот раз. Решил себе, так сказать, укороченный вариант устроить, какие-то ещё дела, видать, были с утра.
Накачал я тогда лодку, оттолкал от берега, забрался внутрь – и понесла нас неспешная протока, медленно так, обстоятельно. Джинсы с кроссовками, футболку – всё снял, кроме плавок, чего б не позагорать по пути? Пристроил аккуратно своё имущество на мешок от лодки и тут заметил торчащий из кармана штанов уголок автобусного билета. Не люблю просто мусорить, даже такой вот мелочью.
Сложил я аккуратно билетик наискось, пока берега протоки величаво проплывали мимо, сделал квадратик. Потом углы загнул. В общем, соорудил маленький такой кораблик, как в детстве. Двухтрубными мы их, помню,  называли. Ну и пустил бумажное судёнышко по реке, в свободное плавание. Это ведь уже как бы не мусор, это корабль получается. Пусть и маленький.
Прибило тогда, видимо, крохотный бумажный пароходик прямо к берегу, вот и пролежал там всю зиму, добрыми воспоминаниями моими наполненный. «Не дурак, так запомнишь, умный, так применишь» – дал подсказку тогда Харон. Вот и применение сыскалось…

Славка, выслушав объяснения, проворчал беззлобно:
— Нормально, а? Я столько над этим танком корпел, в дугу согнутый, а он за пару минут кораблик из клочка бумаги сваял, а итог один и тот же! Ну где справедливость?
— Главное тут, вовремя отыскать в себе ребёнка. Включить его, что называется. Его воображение, его искреннюю веру в чудеса – подал голос лев по имени Лев, присевший на ближнее из шасси-поплавков. Стоячий воротник с шитьём у него уже скрывал щёгольски намотанный длинный белый шарф, свисавший на грудь длинными концами. И когда успел?
— Детские мечты, они сильные и яркие – торжественно сказал лев по имени Лев – но часто меняются. Потому пора мне в путь. Вы молодцы, вы нашли великолепный выход! Вы сейчас просто как по золотому волосу, как в той древней легенде, проскользнёте через обезумевший город.
Я даже смутился от такой горячей похвалы.
— Если я ВСЁ верно понял, одну остановку нам сделать придётся – ответил я льву, пытливо глядя на него исподлобья.
Лев по имени Лев так же серьёзно посмотрел в ответ.
— Ты. Всё. Правильно. Понял. – разделяя слова произнёс он – До встречи, воины, поэтому не прощаюсь!
Я глубоко вздохнул. Только дурак не боится, как говорит древняя поговорка. И не сомневается – тоже.
— Спасибо, что веришь в нашу победу.
Лев по имени Лев улыбнулся во всю пасть, блеснув роскошными клыками:
 — А по-другому и не может быть, друзья! У Зла вообще никогда не хватает ума, чтобы одержать настоящую победу. И не хватит – усмехнулся лев по имени Лев – там, где они, торжествуя, оставляют после себя лишь выжженную пустыню, покрытую слоем пепла – о, там через какое-то время вырастают добрые побеги. Новые, могучие и красивые. А пепел, он просто становится для них прекрасным удобрением.
Лев спрыгнул с шасси-поплавка, встал на руки, прошёлся по прибрежной гальке. Широкие концы белого шарфа ласково огладили круглые бока камней.  Ничуть не волнуясь по поводу того, что роскошная обновка может быть испачкана,  лев по имени Лев подпрыгнул на руках, развернулся и прошёлся на них обратно до самолёта. Сальто с переворотом на крыло, одним прыжком заскочил в кабину, помахал нам рукой в перчатке:
— От винта! – завопил он, весело скалясь.
Самолёт зарокотал, попятился от берега, повернулся носом по течению и помчался по водной глади, постепенно отрываясь от поверхности. Ялик так и запрыгал, затанцевал на поднятых волнах, замотал туда-сюда широкой доской руля, словно собака, приветствующая хозяина. «Единорог», стремительно набирая высоту, взбил нижний край туч миксером пропеллера, втянулся в их податливую плоть и исчез в серой пелене. Только удаляющийся шум мотора, приглушённый облачной завесой, напоминал ещё какое-то время об этом чудесном небесном транспорте.
— Это ж можно понимать и как то, что если нас грохнут, то станем славным удобрением для цветов добра – невесело пошутил Славка – ладно, двум смертям не бывать. Ты мне ещё хоть малую часть своего хитрого плана скормишь? Или так и будешь кивать на то, что мысли материальны, мол?
— А что тут скармливать особо – пожал я плечами – остановка у нас будет в пути. У зиккурата. Червя валить будем.

Туман с обеих сторон обрывался над рекой, поэтому мы словно бы плыли по извилистому коридору. Себя, как более тяжёлого, я определил на корму, ворчащего по этому поводу Славика загнал на вёсла. Впрочем, поработать на них ему пришлось всего ничего – достаточно было отгрести от берега, как нас сразу же подхватило течение реки. Теперь, по идее, работы осталось только мне, рулевому. Но ведь зачем-то же здесь имеется мачта со всем необходимым?
— Ставь парус, шериф! – скомандовал я.
Славка, всё ещё считавший, что я схитрил, определив его на более тяжёлую работу, огрызнулся:
— Ты где-то увидел ветер?
— Он вообще невидимый – улыбнулся я – особенно ,если это ветер нашего воображения.
Слава развернул парус, заметил верёвочный механизм, скреплявший рею с рукоятью руля, накинул петлю и с довольным видом скрестил руки на груди. Дескать, теперь твоя работа, от сих и до самого финиша. Да жалко что ли? Это ведь не работа, так – удовольствие.
Над рекой, как и везде в этом измерении, царил полный штиль. Тем не менее, парус сразу выгнулся, захлопал, словно поймал сильный и устойчивый ветер. Я, довольный, беззастенчиво показал другу язык. За бортом мирно плескались речная вода, как будто мы шли самым обычным сплавом через самый обычный, явный мир. Мимо, по левой стороне, чинно проплывала укутанная туманом скалистая сопка. Мы возвращались в город.
— И вообще – никак не мог успокоиться друг – ты же вроде как двухтрубный пароход ваял. А тут ялик, с парусом.
— Треугольным, как сложенный лист бумаги – рассмеялся я – хватит дуться уже, тут брони нет, да и не стреляет он, так что никакого сравнения с твоей «тридцатьчетвёркой»!
Слава только вздохнул в ответ:
— Извини, действительно, чего это я? Нервы, наверное. Да и неопределённость ещё, между прочим. Ты можешь уже хоть какие-то подробности поведать?
Могу, чего уж там. Начать, наверное, следует с того разговора, с бабой Настей. В больничной палате, первого числа.

— Ведаю теперь я, внучек, про бутылёчку твою – грустно начала тогда бабушка – бо вона и мене ще как касается. Я ж недавно совсем не одна была, сын был, внучка, невестка.
Баба Настя рассказала тогда мне печальную, жуткую историю о том, как похоронила сначала сына, Сашу, потом жену его, а в итоге и родную внучку Веронику. Рассказывала эту историю, не ведая, что я её уже слышал. В кабинете однокурсника Сергея, товарища следователя по особо важным.
— …своими руками гада б того удушила, кабы могла – баба Настя вытерла слёзы уголком платка – як таких только земля носит?! Но ведаю теперь, что гад этот, родственник, чтоб его, издохнет скоро, як собака поганая. Ну а потом уже вам где-то пусть застит, ТАМ, на дорогах мира исподнего. На него, нелюдя, эта скляница и припасена, да вам дадена.
Поведала тогда бабушка мне и то, как этот самый чудёсный пузырёк применить, когда мы с этим самым Борисом пересечёмся, потому-то я из котобуса позавчера злюк и высматривал. Ну а после рассказа Валентина да рисунка его окончательно убедился в том, о чём ранее лишь предположения строил. Борис этот, Замарацкий, и переродился в итоге в жуткого Червя.
Ну а нам сейчас предстояло отправить это чудовище обратно в ад. Не должно оно было свободно по Нави ползать.

Славка задумчиво подпёр щёку кулаком. Ни дать, ни взять – Стенька Разин на челне. Изрёк, блуждая где-то в мыслях:
— Значит, то чудище огромное, по норе которого мы в полный рост топали, крохотным аптечным пузырьком изничтожать будем? Дико он, совсем дико.
— Ну а вдруг там зелье уменьшающее появится? – улыбнулся я – как всё в той же «Алисе»? Съёжит до мелкого червячка, а потом ты растопчешь его ковбойским сапожком!
— Вместе растопчем – совершенно серьёзно ответил друг.
По правой стороне тянулась бесконечная череда деревьев, кутавших тёмные ноги стволов в туманный плед. Ну да, там в нашем мире лес да болота, до самой Сопки. Сопка – это микрорайон такой, навроде военного городка. Раньше там и танковый полк стоял, и десантники, и даже бронепоезд имелся. Теперь-то посокращали всё, но традиции какие-то, видимо, живы. Особенно в тонком мире. Не потому ли и тихо там пока? А ещё там мать с отцом живут, где-то в тумане и их дома двойник притаился. Эх, туда бы попасть с парой листочков волшебных, когда моим старикам срок придёт…
Где-то в тумане порой раздавался приглушённый вой, кашляющий хохот неведомых собратьев гиен. Рявкнул какой-то крупный представитель потусторонней фауны. Представляю, сколько могло сползтись их с нижних уровней, привлечённых агонией и безумием охваченного кошмаром городка.
Дном перевёрнутой баржи проплыла мимо тёмная крыша какого-то частного дома, выстроенного у самой реки. Около кирпичной трубы суетились знакомые силуэты жрунов, приплясывали от нетерпения мелкими бесами. Видимо, вот-вот выползет сюда безвольный двойник упившейся в Яви жертвы, а то и не одной. Кому апокалипсис в одном отдельно взятом городе, а кому – очередной повод ужраться до беспамятства. Аж сомнения злые затерзали: ради кого рискуем-то?

Дальше лес какое-то время тянулся с двух сторон, город на северном берегу здесь как бы отступал на время от реки. Отступили и жуткие вопли, став едва слышны. Видимо, добрые деревья не пускали под свою сень всякую пакость. Вот и Набережная, похоже. Ялик, подгоняемый парусом, набрал  приличный ход. Где-то недалеко должны быть острова – вон уже парные сопки маячат по левому борту, дальняя выставила вверх ржавую пику телевышки. Тень вероятного будущего или просто символ того, что всё преходяще в подлунном мире Яви? Ладно, не время сейчас задаваться философскими вопросами.
— Лево руля! – завопил Славик – Острова прямо по курсу!
Судёнышко послушно прижалось к левому берегу. На земляной круче возвышался из тумана тёмный силуэт в балахоне о трёх капюшонах. Славка вскинул шотган, прицелился, я предостерегающе окликнул его – лишний шум нам пока ни к чему. Жнец Кошмаров пригнулся, словно вынюхивая что-то. Ялик пронёсся в нескольких метрах от береговой кручи, тень ещё больше качнулась к воде, на нас ощутимо повеяло могильным холодом.  Вдруг, прямо в три низко опущенных капюшона, с речной глади веером плеснула широкая струя. Жнец завизжал-заскрежетал застрявшей в бетоне электродрелью, шарахнулся прочь, растворяясь в тумане.
Славка облегчённо откинулся на мачту, я убрал свободную руку с топорища.
— Лепота! – Улыбнулся друг – теперь кого вспомнишь? Тёмных всадников из другого англичанина?
— Не – помотал я головой – крысу, кипятком ошпаренную. Ты давай, вперёдсмотрящий, мост не прогляди. За ним уже до зиккурата рукой подать будет.
— Не прогляжу, я ж не некоторые – подбросил-таки шпильку Слава.

Тронутые мохнатыми кругами плесени потемневшие дома смотрелись жутковато, куда приятнее было поглядывать на речную гладь. Мост промелькнул над головой широкой полосой, шумно пенилась вода у массивных опор. Наверху, к счастью, никто не стоял, двух путешественников не высматривал. Слава вскрикнул, привлекая внимание, отогнул парус, чтобы мне было лучше видно. На высоком валу закованного в бетон берега, сквозь туманную пелену, мерцала крохотная оранжевая искорка. У нас что, в потустороннем мире уже маяки завелись?
 Вряд ли этот огонёк появился здесь случайно. По крайней мере, в прошлый вояж на ладье Харона мы ничего подобного здесь не наблюдали. Опять же, примерно там мы и собирались пристать. Я решительно направил ялик на свет огня.
Как и в мире живых, здесь спускалась к воде широкая лестница, упираясь верхним краем в изящную арку. Из проёма этих врат, явно поджидая нас, внимательно смотрели на речную гладь три головы.
 
188. Вячеслав. Посев Червя.

Инна, девушка-шут, ещё выше воздела неизменную свечу, замахала нам свободно рукой:
— Сюда, сюда, мальчики! – закричала она.
— Да мы и так сюда, собственно – отозвался выворачивающий руль Руська. В это время стоявшие по обе стороны от Инны Онегин и Художник тяжело сбежали вниз, одним слаженным рывком наполовину вытащили лодку на берег – у нас только зубы лязгнули от такой прыти!
Ожившие статуи замерли почётным караулом по обе стороны нашего судёнышка. Руся спрыгнул на берег, вскинул на плечи топор, зашагал вверх по ступеням.
— Как бы подзарядились уже да? – кивнул он на чугунных часовых.
— А? Ну вроде того, немного – растерянно ответила Инна – ребята, раз вы и так сюда, значит сейчас пойдёте до больницы…
— Ну да, Червя давить – кивнул Руська.
— Я иду с вами, вы не справитесь без меня!
Руслан склонил голову набок, уставился на Инну.
— Допустим, верю. Можно подробности?
— Я знаю, что вы видели однажды: деревенскую площадь в другом мире. Это… Это я сгорала там. Я теперь знаю это. Это моё… проклятие, помогло сделать так со всей деревней. Потому и голова та имела мои черты лица – сбивчиво объяснила Инна.
— Ты хочешь сказать, в прошлой жизни? – я уже поднялся по ступеням следом за Русом и подключился к беседе.
— Да. Наверное. Может быть вообще в будущей. Я ещё кое-что знаю теперь… – Инна умолкла, смущённо глядя вниз.
— И он был там, кузнец-тихоня мой… – вполголоса продолжила она – ничего не случайно ни в одном из миров.
Руська повернулся в сторону больницы, поглядел задумчиво. Мы последовали его примеру.
— Инна – прервал, наконец, молчание Руслан – ЧТО там, что стережёт Червь? Ты знаешь об этом?
— Да, мне и это поведали. Посев. Детей своих. Это то, что нёс он в себе, семена, принесённые тем злосчастным камнем с небес. Они обрели плоть после его… совокупления с паучихой!
— Что это за семена такие? – спросил я.
— Не знаю точно. Что-то вроде паразита. Когда я была за границей, в тот, последний раз, кто-то забыл в каюте теплохода книгу. Я читала её. Брэдбери, вы ведь слышали про такого?
Мы кивнули оба. Уж чем-чем, а фантастикой и я, и Руська с детства зачитывались.
— Мне напомнили кусочек оттуда, чтобы лучше объяснить. Хотя я и так его хорошо помнила, очень уж впечатлил. Ох, ребятки – Инна наклонила голову, как будто согнутая непомерной тяжестью, мотнула шапкой волос, снова посмотрела на нас – Червь не зря залез в роддом. Он там и оставляет, потихоньку, семя своё. Эти потусторонние паразиты, порождённые им, они с рождения к малышам там прицепляться будут! Не каждому, самым одарённым с рождения, талантливым! – Инна почти перешла на крик.
— Он же и того, совокуплял, он же и вынашивает – задумчиво прокомментировал Руська – даром, что реальные черви – гермафродиты. А что за кусочек из книги-то?
Инна положила узкие пальцы на виски, сосредоточилась, припоминая и начала торжественно декламировать:
«Для некоторых людей осень приходит рано и остаётся на всю жизнь. Для них сентябрь сменяется октябрём, следом приходит ноябрь, но потом, вместо декабря, вдруг возвращается всё тот же сентябрь, за ним приходит старый октябрь, и снова падают листья; так оно и идёт сквозь века: ни зимы, ни весны, ни летнего возрождения. Для подобных людей падение естественно, они не знают другой поры.
Откуда приходят они? Из праха. Куда держат путь? К могиле. Кровь ли течёт у них в жилах? Нет, то – ночной ветер. Стучит ли мысль в их головах? Нет, то – червь. Кто глаголет их устами? Жаба. Кто смотрит их глазами? Змея. Кто слушает их ушами? Чёрная бездна. Они взбаламучивают осенней бурей человеческие души, они грызут устои причины, они толкают грешников к могиле. Они неистовствуют и во взрывах ярости суетливы, они крадутся, выслеживают, заманивают, от них луна угрюмеет ликом и замутняются чистые, текучие воды. Таковы люди осени. Остерегайся их на своем пути!»
Казалось, даже серое небо потемнело и налилось свинцом, слушая эти слова.
— Люди осени, вот кто вырастет из детей с подсаженными паразитами. Не чёрные и не белые, а просто серые – своими словами продолжила девушка-шут, словно выйдя из транса – но серые не бесцветьем бездарности. Яркие талантом порой, но серые душою. Представляете, ребята, целая плеяда детей, из одного города, и все такие вот? КУДА потом они пойдут, КАК высоко поднимутся, помогая друг другу? ЧТО могут натворить, словно спаянные в единую серую цепь?!
— Как-то слишком величественно для нашего маленького Тихого – покачал я головой – прям целая плеяда равнодушных и сволочных гениев народится! И все непременно в правительстве окажутся, да?
— Неважно, где – резко ответила Инна – власть, искусство, наука, религия. Всё это влияет на людей, на будущее. Определяет его. И вообще, кто может предсказать, какую роль будет играть маленький Тихий через двадцать лет, тридцать?
— Да он вообще может скоро никакой роли не сыграть – не сдавался я – там, в мире живых, сейчас такое происходит!
— Это часть плана того, кого зовут Человеком-без-судьбы, хотя вряд ли это вообще человек. Я вам больше скажу, ребятки, Серый владыка даже не главная его фигура в этой игре. Червь и эти семена – вот что ему стократ важнее и интереснее.
— Ну это не отменяет наших намерений по серому козлику – усмехнулся Руслан – но понятно тогда, чего Червь в тот раз так ерепенился.
— В этом-то и радость для нас, хоть и малая. Что зло и между собой толком договориться не в силах. Может быть, этот город просто надо было раскачать. Отвлечь Стражей, иные силы какие-то, от посева Червя. Но у Серого владыки, похоже,  к  городу какие-то личные счёты! Хотя и это Человек-без-судьбы тоже повернёт в свою пользу! Кто-то уедет из города, но дети потом вырастут и всё равно найдут друг друга, спаянные невидимой цепью общности рождения. Может быть они и не дорастут до высших сфер. Просто расшатают один, два кирпичика на этом уровне. В этой игре ценится каждый удачный ход!
— Ход им, мать-перемать! Игрушки! – выругался Руська – Ладно, и нам ходить пора, время-то идёт, пусть оно тут и отсутствует. Инна, а если не секрет, откуда у тебя столько информации?
— Поверите? Птица одна была. Ворона. Ну даже ворон, скорее. Вот она и говорила со мной.
Мы с Руськой переглянулись и выдохнули хором, как школьники, принимающие факт внезапной контрольной:
— Поверим!
—Кстати, Инна – вспомнил Руслан – а старого знакомца твоего теперь по иному именовать будут, думаю. Есть у него теперь судьба. И весьма незавидная.
И коротко пересказал ей услышанное от Черныша, явно порадовав и воодушевив нашу призрачную соратницу.

Больничный двор встречал туманом, зловещей тишиной и полной, мёртвой неподвижностью. Даже серая опухоль морга замерла, едва заметно подрагивая, как поставленная на паузу видеокассета.
Все здания выглядели куда более обветшалыми. Вообще, весь город вокруг словно бы оплывал, как тающая от жара свеча. Даже новенький корпус родильного отделения  как будто состарился разом лет так на тридцать-сорок. Все его окна ощетинились теперь мрачными, шипастыми решётками. Вместо обычных створок дверей мы обнаружили наверху ступенчатого крыльца настоящие крепостные ворота, массивные, с огромными гранёными шипами, торчащими из решётчатого каркаса.
— Червь внутри, это он так изменил всё, превратив в своё логово – прошептала сзади Инна.
— И как прикажете это штурмовать? – шепнул Руся.
— Никак. Вы должны выманить эту тварь – раздавшийся откуда-то справа из-за плеча голос заставил подпрыгнуть от неожиданности. На крыше покосившейся сторожевой будки возлежал рыжий котище. Как тут не вспомнить любимого Руськой Кэрролла?
— Кешка? – удивился я – ты же остался там, с...
— Сами же говорите, мысли материальны – отозвался кот – мы, Стражи, сколько смогли – здесь, рядом, в реальном мире. Мы разберёмся с его двойником там.
— С кем, с кем? – недоверчиво переспросил Руслан.
— Червь существует сразу в двух мирах… – кот бегло восполнил наш пробел в знаниях. Теперь стало понятно, что за «змею» видел Валентин из своей камеры!
—…поэтому уничтожить его здесь мало. Надо достать его и в вашем мире – поведал Кешка – вот только как бы его достать из-под земли. Он глубоко зарывается туда.
Я задумчиво посмотрел на старую кирпичную пятиэтажку, как и в нашем мире расположенную сразу за больничным забором. Что-то вертелось в голове, почему-то связанное с трагически погибшим бомжем Василием.
Ну конечно же, теплотрасса! Её бетонный короб шёл от дома к больнице, снабжая все её корпуса теплом и горячей водой.
— Если я правильно понял, оба тела Червя путешествуют как бы по одному и тому же месту, только в разных мирах?
Кот дёрнул усатой головой, поспешно кивая.
— То есть его тело скорее всего где-то в больничных подвалах, греется там среди труб. Тогда у нас всё необходимое – рядом – я широким жестом обвёл окрестности – сделаем так…
— Вот только как нам этого Червя выманить, если он решит внутри отсидеться? – поинтересовался Руська, когда я закончил излагать свой план.
— А это уже сделаю я! – решительно вмешалась Инна.

189. Руслан. Волшебный бутылёк.

Кешка растворился в воздухе, подобно известному книжному собрату. Мы со Славкой затаились за будкой охранника, готовые сорваться и бежать к подъезду. Вот только получится ли всё задуманное? Планы-то, они всегда безупречны, а вот реальность…

Инна взбежала на крыльцо, громко закричала, срываясь на визг:
— Что я здесь делаю? Почему я на крыльце?! Я же рожаю! Что со мной? Где мои мальчики?! У меня двойня, у меня должна быть двойня, как я попала на крыльцо? ГДЕ МОИ ДЕТИ?!
Здание роддома содрогнулось, там пробудился и заворочался кто-то огромный, невероятно огромный.
Инна продолжала играть роль потерявшей сознание, а то и впавшей в кому мамаши, вдруг оказавшейся вне мира живых:
— Как я сюда попала?! Где мои мальчики? Да вы хоть знаете, КТО их отец?! Первый человек города! Откройте дверь!!!
И двери распахнулись, с громом и треском! Уродливая голова Червя вылетела из них, замерла в считанных сантиметрах от лица девушки-шута.
— Ш-ш-што?! Кто ты? – прошипел он.
Инна бесстрашно протянула левую руку, словно хотела обнять чудовище за необъятную шею. Высоко воздела правую, с опять появившейся там свечой
— Я та, кто породила тебя. Иди за мной! – повелительно произнесла она и начала осторожно спускаться по ступеням, спиной вперёд.
Червь покорно пополз за ней, как удав, заворожённый дудочкой факира. Полз, не сводя взгляда с крохотного мерцающего огонька. Шаг. Ещё шаг. Ещё один. Раздутое тело Червя медленно выдавливалось из распахнутых дверей, переваливалось с крыльца, оплывало вниз, вниз, за манящей его Инной. Ещё шаг. Ещё. Мы осторожно двинулись к дому. Ещё один шаг. Червь уже почти весь выполз из роддома.
Мы уже были у подъезда. Инна пятилась к шлагбауму, наткнулась на него бедром. Быстро оглянулась, ища обходной путь, дрогнула рука, державшая свечу. В тот же миг Червь разом выпростал свои шейные щупальца, пронзив девушку насквозь. Ещё мгновение – и Червь отбросил её прочь, как сломанную куклу. Инна со всего маху впечаталась в стену сторожевой будочки, замерла, привалившись к ней. В призраке девушки не было уже ни капли крови, рваные раны в теле просто сочились невесомыми частичками, она словно бы истаивала, растворяясь в тумане. Упавшая рядом свеча погасла, исчезла, канув в ничто.
Проклятье! Славка-то уже открыл дверь подъезда. Интересно, как, они же в нашем мире вроде тоже с домофонами, о чём мы «благополучно» забыли, обсуждая план.
— Хитрецс-с-сы! – зашипел Червь и оглянулся на покинутое логово, явно намереваясь опять укрыться там.
Вот тут я отбросил все идеи со спокойствием скалы на морском берегу! Во мне снова проснулся Руслан-поэт, ехидный и невоздержанный на язык.
— Хитрецы, но не трусы, как некоторые! – задорно прокричал я – Как ты, Борис-пожиратель крыс!
Червь дёрнулся, змеи щупалец так и взвились ореолом.
— Да-да – крикнул я и сделал в его сторону неприличный жест – Борис-пожиратель крыс, Борис – в г..не прокис!
Следом родилось уже полноценное четверостишие:

Кто дитя душил в подвале
И как крысу там поймали?
Сдох в тюрьме, в блевоте скис –
Замарацкий наш Борис!

Червь оглушительно зашипел, рванулся вперёд, разнося на осколочки полосатый шлагбаум.
— Хорош-ш-шо, я убью вас-с-с, раз-с-с так прос-с-сите, ч-ш-што бы там не говорил этот с-с-серый с-с-сопляк! – яростно шипел он, устремившись к подъезду.
Но нас со Славкой там уже не было, мы стремительно неслись вверх, по лестничным пролётам, не вслушиваясь в выплёвываемые рассвирепевшим Червём угрозы.
— Пятый, последний – с натугой выдохнул я, буквально истекая уже струями пота. Ничего себе, спринт наперегонки со смертью. Внизу гневно зашипели:
— С-с-ступеньки! Подумаеш-ш-шь! Борис-с-с подож-ш-шдёт! Он не торопитс-с-ся!
Зато мы торопимся, и очень даже. Обветшалость зданий в этом мире неожиданно пришла нам на помощь – подъездное окно просто вылетело из рамы, рухнув вниз. Там возмущённо шикнул Червь – рама вдребезги разлетелась об его могучее тело.
¬— Окош-ш-шки! – радостно воскликнул он, задрав грушевидную голову – Хорош-шо! Как я не додумалс-с-ся!
Вот теперь счёт пошёл на секунды. Червь неспешно подымался вверх, словно поднимал свою голову на грузовом подъёмнике. Позади козырёк подъезда.
Оставшейся на земле части длинного тела ему должно было вполне хватить, чтобы спокойно достать до самого верхнего этажа и для того, кстати, чтобы молниеносно разить ей через окна, подобно всё той же кобре. Бегать туда-сюда по этажам, думаю, долго бы у нас не получилось. Но этого и не требовалось. Голова Червя преодолевала второй этаж.
Я быстро извлёк пузырёк, вспоминая науку бабы Насти.

«Много, ох много слёз ужо принёс людям гад этот. И ещё принесёт, чую – сказала мне тогда в палате имевшая несчастье быть его сводной роднёй – скажешь эти слова, сам побачишь, шо далей будет. И на голову бутылёчку тую, на голову ему, гаду! Страшней кислоты любой оно яму скажется!»

— Слёзы – к слезам! – Быстро сказал я, поднеся бутылёк к лицу. То, что произошло дальше, напомнило кадры рекламного ролика, где сама наполнялась молоком закрытая бутылка. Миг – и пузырёк до краёв полон кристально чистой жидкостью. Червь заканчивает преодолевать третий этаж.
— Слава! - зачастил я – я кидаю, ты попадаешь из шотгана.
— А если...– начал было сомневаться друг, но я безжалостно оборвал его
— Это ещё и мир фантазий, мечты! Ты явно представлял себя метким стрелком. Самым метким на свете! Понимаешь?
Голова Червя уже почти под нашими ногами. Я разжал ладонь, скидывая пузырёк прямо на эту уродливую грушу с расчетверённой пастью. Славка торопливо вскинул Шотган.
БА-БАХ!!! Бутылёк разлетелся вдребезги! Хлынувшей из него жидкости, наверное, хватило бы, чтоб заполнить небольшое такое детское ведёрко. Но уж подобные-то мелочи в ЭТОМ мире меня удивить не могли!
Водопад слёз блеснул в пасмурном свете Нави и обрушился на голову того, кто всё ещё называл себя Борисом. Словно зашипела огромная адская сковорода, сразу же вверх повалил густой серо-жёлтый дым. Червь тонко завизжал, мотая головой, шарахнулся об стену, заставив дом содрогнуться до основания, и поверженным колоссом рухнул назад. Туда, где в мире живых залегал под тонким слоем земли бетонный короб теплотрассы.

Кто-то из жильцов старой кирпичной пятиэтажки, возможно, почувствовал, что вокруг происходит что-то не то. Но вряд ли обратил на это внимание – во всём центре Тихого, вокруг, сейчас творилось «не то». Островком спокойствия пока оставалась начинавшаяся за окнами больничная территория, потому туда пока особо никто и не смотрел, обеспокоенный куда более насущными проблемами. Если же кто-то из жильцов и решил бы выглянуть в тот миг во двор, он окончательно убедился бы тогда, что мир вокруг просто обезумел.
На выделяющейся среди снега тёмной полосе теплотрассы яростно рыла землю стайка уличных котов.  Пушистые мурзики и барсики завывали дикими зверями, что-то суматошно разыскивая под слоем незамерзающей сырой земли – только комья летели во все стороны! Особенно неистовствовал огромный рыжий котище, рывший с одержимостью ожившего экскаватора. Колонию жирных мышей они там нашли, что ли?
Наиболее зрячие из любопытствующих жильцов, возможно, сумели бы разглядеть даже мелькающее в разрытых ямах блестящее червеобразное тело, яростно разрываемое кошачьими лапами на мелкие лоскутки.
Но даже самые зоркие уже через несколько мгновений стали бы спрашивать себя – не привиделся ли им весь этот бред, не пригрезился ли среди клубов серой смеси дыма и тумана? Потому что расправившиеся с неведомым врагом коты вдруг взяли, и просто растаяли в дымной пелене.

190. Вниз по шкале. Низвержение Червя.

…Червь падал сквозь толщу миров. Его огромное, раздувшееся тело прошибало слои Мироздания, как тонкие листы картона. Отягощённый сотворённым злом, Червь падал всё ниже и ниже, приближаясь к Дну миров.
Мир серого песка, где живут и не-живут одновременно, переваливающиеся-переползающие по не видавшей солнца пустыне жуткие твари, подобные слепым, изуродованным мутацией, исполинским варанам с содранной кожей. Мир этот содрогается до невидимого во тьме горизонта, принимая исполинскую тушу Червя.
Колосс бьётся в судорогах, оглашая тьму громовым рёвом. Ошеломлённые неожиданным землетрясением, разбросанные во все стороны, оглохшие от рёва слепые твари, тем не менее, быстро приходят в себя.
Их идеальные, сверхчувствительные носы сообщают им информацию, важность которой перешибает кратковременный шок. ДОБЫЧА!!! Твари тихо шуршат по серому песку, окружая огромную тушу червя – рядом с ним они смотрятся, как молодые крысы рядом с гигантским удавом. Но в этом, неправильном мире возмездия всё наоборот. Здесь добычей суждено стать тому, кто подобен исполинскому змею.
Слепой, низринувшийся через много уровней Червь, какой-то внутренней сущностью чувствует приближающихся  врагов. Он вскидывает от земли морду, разбрызгивая остатки слизи из вытекших глазниц и грозно разворачивает щупальца. Молниеносный удар, ещё один, в воздух взлетают тучи серого песка. Без толку. Твари мира возмездия и не собираются подставляться под грозную морду Червя. О нет! Подобравшись к его раздутым бокам, кошмарные существа ещё ниже припадают к земле и резко подпрыгивают, буквально ввинчиваясь мордами в его податливую плоть. Многочисленные поры, несущие внутри зародыши Посева и свободные уже от них служат слепым тварям в том лишь дополнительным подспорьем.
Червь ревёт от боли, бьётся в судорогах, вызывая новые волны сотрясения почвы и поднимая самую настоящую песчаную бурю. Но стая уже внутри. Бешено работая узкими пастями, твари выгрызают ходы, истачивая тело Червя, как короеды – ствол гигантского дерева. И подобно древесной, плоть Червя медленно регенерирует, затягивая следы вторгшихся в неё чужеродных тел. Восстанавливается, обещая им продолжение пира. Бесконечное продолжение для изголодавшихся по сладкой, трепещущей плоти тварей мира возмездия.
Червь воет, срываясь на визг, переходящий в обессиленный хрип. Жестокая боль раздирает всё его существо – острая, непрекращающаяся, сразу во многих местах.
Грубый, шершавый ластик боли, слой за слоем стирает из сознания Червя память о личности – и Бориса, и существа, жившего одновременно в двух мирах. Стирает, низводя само сознание до первичных инстинктов, оставляя лишь страдание. Разум гигантского Червя сейчас низведён до разума обыкновенного дождевого червяка, извивающегося от боли, когда его тело раздирает безжалостная, отточенная сталь рыболовного крючка.
Наживка не оправдала возложенных на неё надежд, но Рыбак не выпустит уже её из своих цепких рук, как почти никогда не выпускает он ничего ни в одном из миров, где имеет влияние сила его.
Боль и распад стали наградой не оправдавшему надежд, и испытывать их ему предстоит практически вечность. Ведь на многих уровнях Башни времени просто не существует…

191. Вячеслав. Корчующие посев.
 
 — Хорош стратег! – Ворчу я, медленно приходя в себя – это за секунду мне надо было понять, что раз я представлял себя метким стрелком, то должен в этом мире таким и оказаться…
—…а в следующую секунду – разнести выстрелом бутылёк! – Подхватывает радостно лыбящийся Руська – а стратег был ты, план же ты придумывал!
Я, не я – какая уже разница? Хоть бы раньше сказал, что мне придётся в эту крохотную склянку попадать. Нет, правильно сделал, что до последнего не говорил, а то я начал бы ещё сомнениями маяться. То есть мыслями, которые тоже материальны. Хрен воображаемый, как сказал бы Руся, совсем уже голова набекрень от этих взаимоотношений двух миров!
Пусть даже и мой план, гроша бы он не стоил, не вымани Инна эту гадость из укреплённого логова.
— Инна! – воскликнул я, бешено глядя на Руську. Мы загрохотали вниз, перескакивая через ступеньки.

Девушка-шут ещё стояла там, привалившись спиной к будке охранника. Вот только на шута она более не походила ни капельки. В белоснежном бальном платье, как современница Пушкина и Лермонтова, без единого следа шутовского грима на чистом лице. И… ужасные рваные раны, которые всё так же зияли в её призрачной плоти, пронзая теперь изящный шнурованный корсет. Девушка измученно улыбнулась
— Вот теперь я настоящая красавица. Без всяких дурацких операций. Ох, мальчики, какие же вы молодцы.
— Ещё какие, но это полдела – сообщил привычно материализовавшийся на крыше будки Кешка – но это уже по нашей части. Ты уходишь? – печально спросил он.
— Я удивлена, что дождалась их – ответила Инна спрыгнувшему к её ногам коту – видимо, очень этого хотела.
— Эх, листик бы хоть один сюда – тихо вздохнул Руся, но Инна прекрасно его расслышала.
— Нет, Руслан – мягко возразила она – застрять здесь… Это как жить на вокзале, медленно опускаясь и теряя человеческий облик. Облик и здесь легко потерять, вы сами это знаете. Вы живые, вам не понять, что здесь, по большому счёту, лишь две вещи – холод и мгла. Но благодаря вам я вспомнила, что такое тепло – Инна улыбнулась – мальчики, запомните мои слова: у вас всё, всё получится!
Неяркая вспышка – и на месте девушки остался лишь вихрь нежно-розовых частичек, подобных невесомым мягко светящимся снежинкам. Розовые снежинки тихо осели, но на земле не было ничего, словно они просто таяли где-то у самой поверхности.
Я снял шляпу с головы, Руся просто молча встал рядом, плечом к плечу. Отсалютовал Бердышом. Сделать залп из шотгана, что ли? Глупо. Тут бы строй с винтовками, оно было бы хоть чуть достойно её подвига.
— Пошли, посмотрим, что там внутри роддома – тихонько толкнул меня в бок Руслан.

За распахнутыми створками царил полумрак, ни один светильник в этом мире не работал. Глаза постепенно привыкали, проникающий через окна свет серого дня вскоре оказался вполне достаточным, чтобы рассмотреть обстановку.
По длинному коридору протянулся подсыхающий уже широкий след бледной слизи. Руся брезгливо поморщился, ткнул Бердышом вперёд:
— Лестниц эта падла не любила. Он, похоже, дальше коридора и не ползал тут никуда, след там обрывается.
—  Ему и не требовалось – ответил я и указал под потолок.
Окончательно адаптировавшиеся к скудному освещению глаза различили уже там прилепившиеся вверху стен чёрные сгустки, сразу навеявшие мысль о злокачественной опухоли. Размером с два кулака, похожие на круглобокие амфоры из резины, сужающиеся острым конусом дна. На другом конце такой «амфор» –  узкое горлышко, похоже, содержащее в себе пучок тонких щупалец. Каплевидные уродцы явно несли в себе подобие жизни – они медленно, но ощутимо перемещались!
Бесшабашный Руська тут же сбил одну из чёрных «капелек» Бердышом, та глухо шлёпнулась на пол, но не разбилась, вопреки моим ожиданиям, а выпростала из горлышка белесые нити и медленно поползла к стене, содрогаясь как выброшенная на берег склизкая медуза.
— Зло поползло – задумчиво срифмовал Руся. – Ну и мерзость! Располовинить её, что ли, Бердышом?
— Марать благородный топор? – Хмыкнул я – уж лучше я эту дрянь из шотгана разнесу!
— Не ст;ит – подал голос из-за наших спин вошедший следом Кешка. Мы обернулись. За рыжим вожаком в коридор роддома чинно входил целый прайд котов-переростков. Кажется, почти два десятка.
— Все Стражи города, кого только смог призвать – с лёгким оттенком гордости в голосе пояснил нам Кешка.
Так-так, пушистый друг, ты в этом братстве не за старшего ли, случаем?
— Это и есть паразит. Подсыл, говорим мы – сообщил Кешка – цепляется на затылок, невидимый в мире живых. Ребёнку! Просачивается внутрь. Наращивает панцирь. Потом его почти не сковырнёшь. Если в человеке есть доброе, он сопротивляется, его мучают головные боли. Чем сильнее сопротивляется, тем сильнее мучают. Кто-то может всю жизнь бороться, а кто-то с малых лет сдаётся ему. Всякое бывает. Старые враги, и так много их здесь! – Кот гневно фыркнул, видимо, закончив выдавать нам справочную информацию. 
Подождав пару мгновений – видимо, дополнительных вопросов, кот грациозно протиснулся между нами и навис над почти доползшей до стены тварью. Звучно выпростались длинные когти, кот повторил знакомый уже трюк с крысой, развалив потустороннего паразита на несколько частей. По полу растеклась лимонного цвета лужица, резко пахнуло чем-то прокисшим. Дёргающиеся части «медузы» стремительно съёживались, исчезая. Так же быстро испарилась и жёлтая вонючая жижа.
— Мы умеем очищать мир от этих тварей! – с достоинством произнёс Кешка – Здесь НАША работа, человек Руслан и человек Слава, а вам пора дальше!

192. Эпоху назад. Мама-смерть.

Скреплённый золотыми заклёпками прямо поверх ржаво-бурых листов, наспех надёрганных из просевшего «железного занавеса» ушедшей эпохи, паровоз капитализма резво мчал страну по новому пути. Кто-то успел ухватить в этом поезде места в вагоне люкс, кто-то болтался в хвосте, умостившись на жёсткой полке в продуваемой теплушке, а кто-то просто оказался выброшенным на обочину.
Где-то рядом с  такими «неудачниками поневоле» оказались и учителя школ. Кое-как перебивавшиеся на скудную и нерегулярно выдаваемую зарплату и хватавшиеся за любую подработку. Тем не менее, многие из них оставались настоящими педагогами и просто людьми. Классный руководитель Стасика, Нина Кирилловна, видела, что с мальчишкой просто беда. Догадывалась, что корни всех проблем где-то в семье. Она всего лишь не могла никак выкроить время, чтобы съездить-таки к нему домой. Но теперь, когда ребёнок уже не один день просто не ходил в школу, медлить было нельзя.
Проведя все предписанные графиком занятия и худо-бедно оплачиваемые внеклассные факультативы, Нина Кирилловна засобиралась на не столь уж часто ходивший автобус в сторону Мясокомбината.

Добросердечная учительница сделала тогда лишь одну ошибку, оказавшуюся в итоге роковой. Она сразу увидела, что творится в доме мальчика, но попыталась всё-таки достучаться до не потерявшей ещё окончательно человеческий облик матери Стасика, нестарой ещё женщине по имени Антонина, одновременно хмуро, но и с затаённым страхом взиравшей на неё, периодически морщась то ли от услышанной информации, то ли от банальной головной боли.
Нина Кирилловна просто рассказала матери Стасика правду. О том, что сын прогуливает школу. Просто поверила, что Стасик сейчас бегает где-то на улице, играя с ребятами. Ей бы заметить, разглядеть на дне мутных от затянувшихся пьянок глаз матери этот дрожащий силуэт страха. Почувствовать тень грядущей беды. Но Нина Кирилловна не была ясновидящей волшебницей, подобно добрым персонажам любимых Стасиком сказок. Она была лишь усталым педагогом, измученная дополнительными нагрузками на работе и беспросветным, унизительным безденежьем.

Мать ворвалась в сарай, где коротал вечера прикованный Стасик, почти сразу после ухода учительницы:
— Маленькая скотина! Неблагодарная тварь! Обманщик ё..ный! – выкрикивала она, сопровождая каждую фразу увесистой пощёчиной – на сегодня остаёшься без ужина, лживая тварь! Чтобы всё выучил и завтра пошёл в школу, позоришь тут меня! – и выскочила из сарая, закрыв дверь на замок.
Стасик съёжился в углу кровати, рыдая взахлёб от боли и ужаса. Он даже не нашёл сил сказать матери в ответ, что у него и обеда-то сегодня не было. Как, впрочем, и завтрака.
Стасик плакал и плакал, а слёзы никак не кончались. Его мама окончательно превратилась в какое-то злое чудовище. Лучше бы он сейчас взял и умер, весь в слезах – вот бы тогда она поплакала, за то, что отлупила его. Как бы она пожалела, что так поступила со своим сыном! Тогда бы она, может быть, перестала пить. Лучше бы он сейчас умер. А лучше бы он вообще не рождался...

В доме набирало обороты очередное хмельное «веселье». Маленький Стасик не понимал, что на цепи он оказался не только из-за двоек в дневнике. Взгляд его больших, исполненных недетской скорби и обиды глаз жёг мамочку немым укором. Без слов зачитывал ей приговор – во что она медленно, но верно превращается в угаре пьяных компаний. Он просто мешал ей проводить время так, как она хотела. Возможно, даже отпугивал потенциальную «удачную» партию из числа её женихов-собутыльников. Маленький неблагодарный выродок, соструганный его непутёвым папашей и брошенный на хрупкие мамочкины плечи.  Как приставучий клещ, посаженный на шею на много-много лет…
Пьяный голос дружка вырвал Антонину из липких пут мрачных хмельных раздумий:
— У тебя чё там, собака? Воет и воет, мля!
Антонина вскинулась, прислушиваясь. Негодный сыночек голосил на весь Мясокомбинат, видимо, решив из вредности опозорить её теперь и перед соседями. Существо, по рождению бывшее женщиной и по рождению сына – матерью, решительно встало из-за стола и по возможности быстрой, шатающейся походкой рвануло к закрытому сараю.
Когда с треском распахнулась дверь, Стасик перепугано умолк и съёжился в углу кровати, прижимая к груди калейдоскоп:
— Я… я просто кушать хочу – поспешно забормотал он.
— Всё бы жрать тебе, да гулять! Как козлу-папаше твоему! – заорала мать и отвесила ему затрещину. Потом она заметила калейдоскоп и решительно вырвала его из детских ручек:
— В цацки он тут играет, а в школу не ходит, скотина!
Она размахнулась, собираясь вдребезги расколотить игрушку о спинку кровати. Стасик, увидев это, зашёлся в громком плаче, захлёбываясь слезами:
— МАМА! НЕ НАДО, ПОЖАЛУЙСТА-А-А!!!

Маленький поганец, кажется, хочет, чтобы все соседи услышали! Антонина змеёй зашипела на него:
 — Заткнись, гад такой! ЗАТКНИСЬ!!! – и со всего маху заехала сыну в висок игрушечной трубой.

Стасик сразу же умолк, рухнув ничком на кровать. Существо по имени водка, завладевшее  разумом и телом его матери, удовлетворённо развернуло свой изрядно штормящий «кораблик» и повело Антонину обратно за стол, к заждавшимся её выпивке и хмельной компании. Кажется, она даже не закрыла обратно замок на двери сарая.
Упавший на земляной пол калейдоскоп закатился под кровать и замер, уткнувшись в стену. Если бы нашёлся сейчас глаз, могущий заглянуть в его треснувший окуляр, он бы увидел, что все разноцветные камушки вдруг враз стали серыми. Серый застывший пейзаж на бесцветном фоне, сером, как могильная плита.
Но ближайшие к калейдоскопу распахнутые детские глаза уже заволакивала смертная пелена. Смерть, более милосердная к маленькому существу, чем породившая его, ласково укутала коченеющее тело мальчика тёмным покрывалом забытья…
193. Руслан. Забывшие и обожжённые.

Место окончательной высадки из ялика я прозевать не боялся. В нашем мире Биджа ответвляла здесь причудливую петлю, заключая в середину её крохотное озерцо, в периоды разлива реки сливавшееся с ней. В прочее время, наверное, это место было похоже сверху на огромный блестящий глаз, особенно в яркие солнечные дни.
Зеркальный мир Нави не стал тут оригинальничать, явив в том же самом месте полную копию речного ока. Но сначала нам пришлось миновать Обожжённых…

Мы прошли в молчании мимо опустевшего в этом мире зиккурата. Статуи всё так же стерегли ялик, молча отсалютовав нам, они дружно оттолкнули ялик и разом перенеслись наверх, на свои места среди античных беседок набережной, словно перетекли туда струйками дыма, цвета потемневшей бронзы.
— Прощайте, герои! – помахал я им рукой. Был ли ответ, или нет, разглядеть в густом тумане нам это было не суждено.
Чистой от пелены по-прежнему оставалась только водная гладь. И по этой самой глади навстречу нам неспешно перемещалась ладья Харона.
Сам лодочник, сгорбившись на корме, предавался такому мирному занятию, как рыбалка, покачивая простенькой бамбуковой удочкой. Мы уже почти поравнялись с ладьёй.
— Спасибо, Харон – обратился я к перевозчику между мирами – я разгадал твою загадку.
В ответ хтонический старец приложил длинный суставчатый палец к узким губам:
— Тс-с-с, орёлики, всю рыбу мне распугаете!
— На что ловите, дедушка? – шёпотом спросил Славка.
— На что и всегда – туманно ответил тот – а что?
— Да мы тут нехилого такого червячка намедни заморили, а теперь думаю, ну как Вам бы сгодился?
— Ну нет – отмахнулся Харон костлявой рукой – на такую дрянь ни одна приличная рыба клевать не станет!
— Да неужели же клюёт что-то, ЗДЕСЬ? – не принял я дурачеств друга и вековечного старца. Лодки наши теперь словно бы застыли, борт к борту, и было прекрасно видно, что внутри ладьи всё так же пусто.
Харон погрозил мне длинным пальцем
— Не смей становиться чересчур серьёзным! Это другая крайность, ещё хуже первой. Ну а что до рыбы…
Старик отложил удочку и широко расставил руки в широких рукавах:
— Вот такого сома изловил прямо перед вами почти. Здоровый, усищи только – по метру. Нет, по полтора! Здесь всё возможно, если ты не жалуешься на воображение.
— Ну и где же он, чудо-сом этот? – улыбнулся я. Харон упорно не желал снимать маску чудаковатого старичка, так может, всё же разумнее немного подыграть ему?
— А отпустил – просто ответил тот – я же не по рыбе, я всё больше по душам людским. Потому и черви мне ни к чему – старец вздохнул – это Тот, кто однажды забросил вниз червя и опускает его всё глубже, это по его части и рыбы, и вообще…
Харон вздрогнул, словно его кольнуло невидимой иглой.
— Заболтал я вас совсем, пора нам, каждому на свою-то сторону. Рыба меня ждёт. Рыба, она что, она и в этой воде сыщется. Но вам всё равно её касаться не след, не след. Вот ежели вёслами, то совершенно другое дело – совсем по-стариковски забормотал он, и окончательно растворился в тумане вместе со своей ладьёй, только рассеянный свет кормового фонаря виден ещё был нам какое-то время.
— Э-э-э, он хотел сказать: «В свою сторону»? – переспросил меня Славик.
— Думаю, он сказал то, что хотел сказать – ответил я.

В этом месте Биджа словно бы прощалась с центром города, широко разливаясь между берегами. В нашем мире доплывший до этого места получал отличную возможность полюбоваться на сердце Тихого с необычного ракурса, невозможного с суши. Видна была и похорошевшая набережная, и весь строй важных для города учреждений – от филармонии до нового дворца бракосочетаний, включая суд и здание правительства. Парой высоченных родителей над строем этих каменных «деток» по обе стороны моста возвышались единственная на город девятиэтажка и ажурный шпиль телевышки на плоской вершине сопки, местная Эйфелева башня, угодившая даже на городскую геральдику.
Но сейчас эти красоты можно было только вспоминать. Здесь, в исподнем мире, всё скрывал вездесущий туман. Я направил ялик влево, прокладывая курс мимо парка. Строй деревьев вдоль реки, как шеренга надёжных часовых, кутавшихся в туманные бушлаты. Плыть здесь было как-то спокойнее – вой, мерзкий хохот и взрывы утробного рёва опять начали долетать до нас сквозь туман.
— И что за мерзость там скулит да заливается? – скривился Славка – Опять Забывшие Имена. Не хотел бы я с ними снова встречаться.
Ну я, собственно, тоже. Вот только наших желаний тут, как оказалось, никто не спрашивал. Территория парка кончилась, над туманными волнами поплыли мимо нас в вышине двускатные крыши частного сектора. По его улочкам, видимо, и проскользнули к реке Забывшие. Хотя теперь их можно было переименовать в Обожжённых.

Сначала, сквозь качавшуюся в такт лодке пелену, могло показаться, что неведомый мелиоратор укрепил обрывистый берег реки округлыми одинаковыми валунами. Но уже через пару мгновений стало ясно, что «валуны» эти не лежат на берегу, а как бы зависли над ним, примерно так в полуметре. Славка вскрикнул предостерегающе, схватил в руки шотган.
Знакомые уже по ночёвке в моей квартире, берег наводняли лысые, серокожие уродцы. Только теперь их мышастую кожу как будто кто-то основательно опалил, словно пытался сделать из человекообразных существ барбекю для некоей людоедской пирушки, но в какой-то момент передумал.
В нос ударил резкий запах палёного, так «благоухает» свиная щетина под огненными  языками паяльной лампы.
Забывшие Имена повизгивали, корчились от боли, тянули к воде обожжённые руки и тут же отдёргивали их, опасаясь коснуться поверхности дальней родственницы Стикса и Смородины. Когда наше судёнышко поравнялось с чередой опалённых существ, те, как по команде, вскинули изуродованные огнём и пороками лица-морды, словно принюхиваясь.
Рты кошмарных человекообразных оказались оплавлены огнём, совсем как у Василия в том старом сне! Вот ближайшая к нам тварь задёргала головой, сферой надувая запечатанные пламенем губы, словно тщась разорвать, разодрать в этом усилии склеенный жаром рот. С противным, хлюпающим звуком лопнула узкая горизонтальная щель, потекла по подбородку чёрная кровь. Тварь заунывно взвыла, ненавидяще уставившись на нас чёрными бусинками круглых глаз. К этому вою присоединился ещё один, и ещё. Узкие пасти разверзались с отвратительным хлюпаньем и тут же начинали выводить замогильные нотки.
— Вот гадёныши – выругался Славик – они ж никак что-то посерьёзнее зовут!
Вообще-то мы на реке, как бы в безопасности. Но совсем вот не хочется уточнять её пределы. Прав друг, как прав. Харон ещё, юморист дряхлый, не мог что ли предупредить?
Хотя стоп. Кажется, как раз и предупредил!
— Славка, водой их, веслом! Харон, вспомни – крикнул я.
Друг бесстрашно выпрямился во весь рост, хватанул одно из вёсел, замахнулся удалым косцом на несжатом лугу. Я поспешно перенёс часть веса на другой борт, ловя равновесие. Слава широко мазнул по глади реки, окатив завывающих тварей веером водяных брызг. Ещё раз. Ещё!
Те, на кого попала вода этого мира, мигом смолкали, валились кулями на берег и тут же испарялись струйками серого дыма. Прочие, поджидавшие ниже по течению, заголосили-залепетали что-то вразнобой и поспешно ускакали в туман, на четвереньках, смешно подбрасывая голые зады, подобно виденным не раз в познавательных передачах обезьянам.
— Есть версии, откуда вся эта дрянь? – поинтересовался Славка и тут же выдвинул свою – или это в «Гулливере» на открытие все отбросы с города собрали?
Вот это вряд ли, дружище. Были, наверное, и в гипермаркете отмеченные серой печатью, но ТАМ, боюсь, одним магазином уже катастрофа не ограничивается.

Теперь строй деревьев сопровождал нас до самого водяного ока, город постепенно оставался позади. Стихли постепенно жуткие голоса рыскающих в тумане существ. Вот промелькнул над головами новый мост, следом за ним – железнодорожный. Я задумался, припоминая карту окрестностей. И чего мне было не прихватить её тогда из моего же жилища? Так, вон уже и рукав реки виднеется, узким ущельем, боковым ходом в туманном каньоне. Лево руля!
— Можно, конечно, было и по «железке» напрямую выйти. Но там засада будет, это как пить дать – прокомментировал я.
Вот и верхняя часть петли, самое время причаливать. Я резко повернул ялик, тот, набравший уже приличный ход, буквально вылетел на берег, мы только и успели сигануть вперёд, кубарем покатившись по земле.
Я оглянулся на верное судёнышко. Доставивший нас до места назначения кораблик задрожал, как пустынный мираж, и распался вихрем мелких невесомых клочков, так похожих на обрывки автобусных билетов. Ветер подхватил их и унёс обратно на реку, рассеяв по водной глади.
Очередной этап нашего путешествия окончен.
194. Вячеслав. Дорога до кладбища.

Перекрёсток. Край города, оставшегося по левую руку. Дальше – только район птицефабрики. Не заблудились. Там, впереди, оно – городское кладбище. В нашем мире здесь асфальтированная дорога. Прямая – до самых ворот. В Родительский день по ней идёт и идёт нескончаемый людской поток. Где-то метров за сто до кладбищенского шлагбаума, половинки болотца, что раскинулось слева и справа от дороги, соединяются застойным, таким же мутным и заболоченным подобием ручья, упрятанного в бетонную трубу. Условно, кончено, это можно назвать мостом, но в нашем мире его проходишь, не всегда и заметив-то. Здесь всё оказалось иначе.

В мире Нави мы уже с километр как петляли по каменистой тропе, шириной от силы метра два. Оба края обрываются вниз. Там, метрах в пяти-шести, хватит в общем, чтобы убиться, на просматривающемся каменистом ложе плещется какая-то маслянистая, свинцово-серая жижа. Не удивлюсь, если где-то впереди каменная арка врат, знакомая по бессмертной поэме Данте. Весь прочий пейзаж очень даже соответствующий.
Но тропа, скорчившись напоследок причудливым зигзагом, выводит нас к узкому каменному мосту, взгорбившемуся над пропастью. Ширина дороги там резко сужается. От силы метр. И это в начале, дальше – ещё уже. С серых каменных боков моста свисают какие-то плети, отдалённо напоминающие то ли лишай, то ли иссиня седые, растрёпанные космы. Противоположный берег нечёток в сером, густом тумане.
Зигзаг тропы к мосту уходит влево, поэтому есть возможность, как с наблюдательной площадки, посмотреть, что под ним. Стоячий ручей нашего мира обернулся там самой настоящей бурной речкой. Маслянистая серая жидкость клокочет, бурлит перекатами, бьётся брызгами об торчащие валуны. Звук самый что ни на есть умиротворяющий. Как у самого нормального горного ручья. Посидеть, послушать говорливое журчание, расслабиться. Зачерпнуть ладонью прохладной воды. Вот этого я бы как раз делать не стал.
— Мост тот тоньше человеческого волоса. Пройти по лезвию бритвы – задумчиво вспоминает классику Руслан – не огонь под ногами, и на том спасибо.
— Эта вода может не лучше огня оказаться – отвечаю – так умоет, что до косточек смоет всё.
А ведь мы, по сути, собираемся пересекать реку. Ну пусть ручей. Идём на территорию Смерти?
— Что поделать – вздыхает Руслан – видимо, иначе нам до этой твари не добраться. Только через такую вот жертву.
Он это так спокойно говорит! А если не вернёмся?
— Вернёмся – убеждённо мотает головой Руся – Будем всё время, каждую минуточку верить, что непременно вернёмся. Вот тогда нам по вере и воздастся.
— Аминь! – выпалил я. Ладно. Была не была!
Осторожно ступаю на мост. В начале моста камни образуют арку над тропой – некое Х-образное перекрытие, словно самая загадочная буква английского алфавита (и самая многозначительная отечественного) делала тут зарядку, выгнулась на мостик да так и застыла, упираясь в перильца всеми четырьмя концами. Перильца эти, правда, даже до середины голени не достают, а к середине моста совсем сходят на нет.
Под аркой и метра полтора за ней мостик идёт на подъём. Потом этот бугор под значительным довольно углом резко изгибается вниз. И сужается. Непреклонно. У противоположного края действительно, как кажется отсюда – чуть толще волоса.
Впрочем, у страха глаза велики – в самой узком месте там всё-таки сантиметров тридцать, думается. Когда после дождей обходил вездесущие лужи по тротуарным бордюрам – хватало и десяти. Но одно дело, когда можешь максимум кроссовок промочить на неуклюжей ноге, а не загреметь на острые камни перекатов!
Аккуратно, осторожным шажками, начинаю спуск. Вариант оседлать мост верхом отметаю сразу. В некоторых легендах края такого вот мостика остры, как лезвия меча. Как-то нет желания проверять правдивость древних преданий.
Осторожно прохожу последний отрезок, напряжённый, думаю только о сохранении равновесия, словно юный канатоходец на первом публичном выступлении. Чувствую, как капельки пота выступают на лбу. Одна скатывается на кончик носа. Как хорошо, что не в глаза. Спасибо всем богам вселенной, что не в глаза. На берег буквально швыряю себя, в отчаянном прыжке. Хорошо, что он не скользкий, мост этот чёртов.
 Сзади бодро топают. Оглядываюсь. Руслан довольно уверенно шагает по мосту. Бердыш свой ненаглядный ухватил за топорище и балансирует им, что шестом. Вот ему ещё один аргумент в нашем заочном споре, чьё же оружие всё-таки круче.
— А хорошо, что камушек тут сухой! – заявляет Руслан, поравнявшись со мной на площадке на той стороне моста. Я только качаю головой
— Уел – говорю – зараза эдакая. Я всё думал, как же ты со своими габаритами и кольчугой будешь тут переходить? А ты вот… – и замолкаю. Неужели сконфуженно?
Руслан отмахивается от моей похвалы
— Я ж на море вырос, забыл? Всё детство по скалистым берегам лазил. Я хоть двести кило наем – но по скалам всё равно пройду, что по Бродвею. И вообще – Кошкин я, или кто? Коты вон по каким узким веткам скачут!
— Тебя и самая широкая шиш выдержит – отвечаю – надеюсь, больше мостиков не предвидится.
Руслан молча пожимает плечами, кольчуга чуть слышно звякает. Вместе вглядываемся в туман. А туман-то, други, светлых тонов только вблизи. Этакая облицовка наружная. Буквально в паре шагов далее – мертвенно синее свечение, словно там уже царство ночи и холодной луны, подобной непривычному для автолюбителей, синему сигналу железнодорожного светофора. Стена мрака во все стороны. В тех же густо-синих тонах. Входим под её темный покров. Шаг. Два. Десять. Двадцать. Замираем синхронно, потрясённые резко открывшейся картиной.

Прощайте, аэропорт и трасса скоростных болидов. Здравствуй, образ из последнего видения доски. Перед нами распростёрся огромный лабиринт, занимавший всё скалистое плато, края которого смутно различимы в синем тумане. Сам лабиринт – серые каменные стены в три человеческих роста высотой, по которым тянется строчка странного, неповторяющегося узора. При всём при том, угадывается в лабиринте и некое деление на квадраты, придающее ему сходство с шахматной доской. Вот и пришла пора ступить на игровое поле во плоти, что называется.
Арка решётчатых ворот, сложенная из массивных блоков, встречает нас гостеприимно распахнутыми створками в каком-то десятке метров. В просматриваемой части лабиринтного коридора клубится синюшный туман.
— М-да – задумчиво сообщает Руся – а вот здесь уже и карта нам не помогла бы. Хотя…
Друг деловито цапнул меня за полу плаща, придирчиво помял её в руках, поскрёб ногтём, потянул к ближнему валуну.
— Стой спокойно, сейчас отрублю кусочек это роскоши.
Так, кажется догадываюсь. Эх, плакал мой шикарный плащ а-ля Дикий Запад, но для такого дела не жалко.
Руся решительно отчекрыжил Бердышом солидный квадрат тонкой кожи. Плюхнулся на валун, отогнул низ кольчуги и, чертыхаясь, стал выковыривать шипом Бердыша колечко. Я молча наблюдал за этим зрелищем. Вот Руська сумел-таки добыть заветное кольцо, разогнул его, рявкнув от натуги, принялся методично затачивать об камень получившийся кусок проволоки.
— Ну а теперь, друг-ковбой, залазь мне на шею в самом что ни на есть буквальном смысле.

Руслан воткнул топорище в землю, упёрся обеими руками, образовав подобие монолитной, могучей треноги. Тем не менее, поворчал, когда я устраивался на его плечах:
— Наел зад за компьютером, слон пера!
Вот кто бы возмущался, а? Шляпу я припечатал на голову Руське – получилось подобие походного столика, правда, маленького совсем. Раскинувшийся чуть ниже лабиринт с Руськиных плеч просматривался хорошо, словно подсвеченный синей флуоресцентной лампой. Туман только помогал отслеживать повороты и тупики. Задачка, в принципе, уровня третьего класса начальной школы, лабиринт этот. Но и не настолько лёгкая, чтобы просто взять и удержать  весь маршрут в моей голове. Как любит повторять наш босс, Лёня: «тупой карандаш лучше самой острой памяти».
Извилистый маршрут до арки выхода я прочертил мысленно ещё в первую минуту и теперь старательно наносил его на кусок кожи, не забывая намечать ложные отвороты. Руся молча пыхтел внизу. Так, ещё раз перепроверить. Готово! Вроде.
Руслан легко хлопает меня по плечу:
— Пошли, дружище. Раз уж пришли. Нам теперь строго на север. На тёплый север.
— Почему именно тёплый?
— Так тут всё тёплое. В этом слое Нави всегда – то ли средняя весна, то ли ранняя осень. Потому и север – тёплый.
Спасибо, майор очевидность. Ладно, потопали.
— Пошли – отвечаю – пора закончить эту б…скую игру!
— Восьмая горизонталь – вторит каким-то своим мыслям Руслан. И неожиданно тихонько декламирует «мультяшным» голоском:


     На высоком престоле, в блестящем венце
    Королева Алиса вас ждёт во дворце!

Вот же эстет чёртов!
 
195. Руслан. Открылась бездна, звёзд полна.

Лабиринт неспешно приближается навстречу нам, легонько подпрыгивая в такт шагам. И вдруг… Хрен прозрачный, между стенами же нет никакого пола! Совсем.
— И кто тут не к месту Зазеркалье поминал? – задумчиво изрёк Вячеслав – вот оно тебе, родимое. Всё наоборот. Небо под ногами.
Он не преувеличивал. Представьте,  прямо перед вами – широченная пропасть. И вместо дна её – чернющее небо, с мириадами звёздных огоньков. Чистое небо – такое в городе не увидишь. Звёзды в этой кристальной чистоте словно мохнатые, в лучиках своих белоснежных корон.
Мысль безупречной спокойной водной глади, отражающей всё это великолепие, пришлось отмести сразу. В ней эти стены, висящие в пустоте, хоть как-то отразились бы, что ли. Приседаю. Осторожно опускаю руку в звёздную ночь. Так и есть – ничего. Влево – ничего. Вправо – ничего. Только шершавая монолитность тянущихся по обе стороны стен. Но мы же не мухи, по стенкам пробираться. Вот бы лестницу какую – может по вершинам их тогда пробрались бы?
— Что делать будем? – мрачно интересуется Славка.
— Держи меня за пояс – отвечаю – попробую шагнуть на эти звёзды.
Славка пытается оспорить мою «гениальную» идею, но я непреклонен. Осторожно опускаю ногу вниз. Ниже. Ещё ниже. Никакого сопротивления. Отпусти друг пояс – наверное, можно будет вечно погружаться в это сверкающее звёздами великолепие. До самого центра Галактики.
Следующая идея, посетившая меня, была ещё «гениальнее». Потом Слава говорил, что мой поступок стоил ему килограмма нервов и пучка седых волос.
Поверьте, мне он стоил как минимум не меньше.
Я просто выбрался обратно на «берег» этой бездны, Слава отпустил ремень. Я взял в руки верный Бердыш, развернулся и решительно шагнул спиной вперёд.
Нет, не совсем я сумасшедший. Была в голове мыслишка, что в крайнем случае зацеплюсь за край топором – как крюком.
Цепляться не пришлось. Под ногами была твёрдая поверхность. Прозрачная, но вполне надёжная. Надеюсь. Очень на это надеюсь, пока сердце колотится уже где-то в горле.
— Вопрос веры, брат! – наставительно изрекаю я.
Славка верит. Крепко верит. Шагает ко мне решительно и без капли сомнений. Ай молодец, если только не притворяешься!
Невидимая поверхность по ощущениям совсем не похожа на лёд или стекло. Слегка пружинит под ногами. Даже не как натянутый батут. Почему-то хочется сравнить её с резиновой, твердоватой поверхностью гигантского школьного ластика.
Символично, однако. Что линия жизни каждого из нас, как не подобие линии карандаша на листке бумаги? Относительно ровная или дёрганная, извилистая. Прямая или совсем запутанная. Нажим уверенный либо еле заметный. Разный нажим – от чёткой черты до изящного «лохматого» штриха. Но обрывается любая из них рано или поздно. Словно безжалостно стёртая взмахом невидимого ластика.
Почему невидимого, впрочем. Давно были на кладбище? Стандартные бетонные плиты надгробий – как торчащие из земли исполинские ластики.
Пусть даже нестандартные.
Вы были уважаемым и богатым человеком? Просто богатым? Ваш «ластик» сделан по специальному заказу? Он мраморного чёрного цвета, намного больше стандартных и вообще похож на Вас? Как оригинально!
Можно последний вопрос? Вам, ТАМ, от этого легче?
Почему Вы молчите? Вам нелегко сказать правду?

Мы шагали по перевёрнутому звёздному небу под ногами. Чумовое ощущение, скажу я вам. Сумасшедшее. Жуткое. Что я там про «ластики» надгробий говорил? Вот они, по обе стороны от нас. Странный узор лабиринта оказался убегающей вдаль вереницей дверей. Без ручек, по крайней мере, с этой стороны. И в тоже время весьма и весьма напоминающих плиты надгробий. Двери в одну сторону? Из любопытства попробовал подёргать одну из них, вернее, похлопал ладонью по гладкой поверхности. Без особого результата, заперто. Но если в одну сторону, почему заперто как бы изнутри? Или открывается, например, на пресловутый Родительский день, выпуская из разных миров и измерений души усопших родственников?

Привыкли потихоньку, шагаем по неведомой прозрачной субстанции, как по бульвару, периодически сверяясь с нацарапанной на куске плаща картой. Раз-два, раз-два. И какой «черёд рогатый» дёрнул Славку сказать следующее:
— А знаешь, что самое главное, когда идёшь по звёздам?
¬— Что? – спрашиваю.
— Не смотреть вниз! Забыл?
Естественно, мы тут же оба посмотрели вниз.

И словно провалились сквозь этот прозрачный «ластик»! Я в страхе присел, выставил левую руку вперёд. Ладонь упёрлась во всё ту же упругую поверхность. Занятно – мелькнула в голове мысль-наблюдатель, этакий иронично спокойный глаз бури среди взорвавшегося внутри торнадо запредельного ужаса.
Это не мы, оказывается, падали. Это звёздное небо стремительно двигалось к нам, будто мы смотрели в гигантский экран видеокамеры, на которой безумный оператор резко дёрнул рычажок приближения.
Но желудок, рванувший с низкого старта куда-то к горлу, взбесившийся вестибулярный аппарат в висках. Неужели исключительно психология? Стены лабиринта исчезли где-то верху, невидимые для наших прикованных к звёздам взглядов.
Звёзды стремительно летели на нас и… гасли одна за другой. Всё быстрее и быстрее. Мы так же стремительно летели навстречу исчезающим звёздам, при этом оставаясь на месте.

Я сказал про запредельный ужас? Я поспешил. Подобно спешащей на нас черноте, где не осталось уже ни одного звёздного огонька. Что, впрочем, не мешало нам прекрасно видеть, ЧТО двигалось оттуда нам навстречу. Стремительно наползало – другого описания, кроме таково вот бредового, абсолютно взаимоисключающего, я не просто смог подобрать.
Так, наверное, мог бы вползать-врываться на экраны сверхскоростного космического корабля какая-нибудь гигантская планета – Юпитер или Сатурн. Ох не к добру я помянул древнеримского владыку царства мёртвых!

То, что мы сначала увидели бесформенной, мутной кляксой посреди черноты, стало хорошо различимо. К несчастью.
Огромная, бугристая масса. Комок безумных тёмно-серых медуз, слившихся в экстазе массовой оргии и слившихся в её итоге в одно целое. Вспучившаяся целым букетом округлых наростов гора, вместо деревьев засаженная лесом шипастых щупалец. И посреди каждого бугра-нароста – тёмная расселина гигантской пасти, усыпанной кинжально острыми зубами.
И падающие, падающие, падающие к этому ужасному лесу человеческие фигурки. Пока, на таком расстоянии, ростом не больше рисовых зёрнышек. Бешено извивающиеся щупальца подхватывают несчастных и резкими движениями отправляют их, судорожно молотящих руками и ногами по воздуху, прямо в расщелины жадных исполинских ртов. Непрерывный конвейер живой адской мясорубки.
К которому какая-то сила всё быстрее влечёт нас обоих. Или эта дрянь надвигается, с неумолимостью разогнавшегося товарного состава.

— Не смотреть! – ору – не смотреть!
Легко сказать. Представьте, что ваш, всегда невидимый и неосязаемый взгляд, превратился в прочнейший трос. Два прочнейших троса, протянувшихся от каждого глаза к копошащейся внизу исполинской многоротой твари. Два туго натянутых прочнейших невидимых троса, чтоб им!
В какой-то миг я осознал, что мы не одни. Рядом с нами, одновременно стоя, и падая, как мы, стояла взявшаяся за руки пара. Мать и дочь. Ну наконец-то!!!
— Здравствуйте – прошептал я одними губами – здравствуйте и… простите меня. Если сможете.
— ОН простит – тихо и печально ответила женщина – а мы с дочкой давно простили.
Девочка высвободила руку из маминой ладони, шагнула к нам по проносящейся мимо пустоте.
— Если происходит что-то плохое – надо просто закрыть глаза, и всё это плохое как бы исчезнет. Перестанет существовать – и девочка, привстав на цыпочки, провела мне по глазам маленькой, тёплой ладошкой.

Пружинистая прозрачная поверхность под ногами и звёзды, звёзды, звёзды, снова где-то внизу.
Переводим дух, восстанавливаем напрочь сбитое дыхание. Мысленно возносим благодарности Творцу. Мать и дочь тихонько стоят рядом, разглядывая нас.
— Спасибо вам – это уже Славка обрёл, наконец, дар речи – и это... Марина Юрьевна…
Слава вздохнул, собираясь с духом, выпалил решительно:
— Вернитесь, если можете. У Вас же дочь, там…
Мать и дочь переглянулись печально. Маленькая Марина провела рукой по своим глазам, тряхнула головой. Мать, протянувшая было руку к дочери, так и оставила ту висеть в пустоте, прошелестела тихо:
— Нам было хорошо вместе. Но я помню, как мне было плохо, когда я оказалась здесь, оставив тебя.
— Нам было хорошо вместе, но  я помню, как мне было плохо, маленькой, когда я осталась без мамы – эхом отозвалась Марина. Сама шагнула к матери, обняла её и просто исчезла, без вспышек, вихрей частичек и прочих эффектов.

В мире живых, в кабинете главврача, распинался, пятнами краснея от волнения, холёный врач-реаниматолог, нервно приглаживая ставшие мокрыми от пота роскошные кудри:
— Ну и я это… Ну тут у нас сегодня потоком просто, в городе же такое… А она уже какой месяц без изменений, активность мозговая, как у растения. Место только занимает… Ну и это… средства же, их и так мало, сами знаете.
Главврач брезгливо поморщился, в том числе и в адрес себя самого, признававшего потихоньку уже, в глубине души, практичную правоту подчинённого.
В этот миг в приёмной раздался какой-то шум, в кабинет буквально влетела коллега холёного доктора, дежурившая сейчас вместе с ним.
— Екатерина Викторовна, почему оставили? – строго нахмурил брови главврач, но та, не слушая его, зачастила:
— Там эта, очнулась, которая… без активности совсем была, Марина эта, мать одинокая! Как будто спала просто – говорит ведь, соображает всё, про дочку сразу спрашивала, рвётся оттуда просто – и смахнула неожиданную слезу.
Главврач уничтожающе посмотрел на враз съёжившегося реаниматолога, растерявшего остатки своей лощёности:
— Иди и оформляй, д-двоечник! Безнадёжная, мля! Мать у тебя самого есть, или ты вообще – инкубаторский?!
Реаниматолог поспешно выскользнул вслед за коллегой, а главврач лишь процедил уже в закрывшуюся дверь:
— О повышении он ещё заикался, выморозок хренов! Я б тебя вообще в санитары перевёл, утки за неходячими драить!

Мать кивнула нам на прощание, покосилась на карту в руках Славки, ещё раз кивнув, уже с лёгкой улыбкой и тоже растворилась в синеватой дымке.
— А ведь ты и это в голове держал, змей эдакий! – Покачал головой Слава – и этот узел развязать хотел.
— Ну хотел, надеялся – неохотно признал я – и?

— И давай-ка убираться поскорее отсюда! – ответил друг.
Идти по слегка вибрирующей поверхности, если честно, всё равно было страшновато. Поэтому мы перешли на быстрый шаг, теперь уже предельно тщательно стараясь не смотреть вниз. Практически сразу на уста попросились строки из любимого барда. Их маршевый, размеренный ритм помогал шагать вперёд. Слова ложились одно к другому маленькими аккуратными кирпичиками, неуклонно выстраивая невидимую, но прочную стену. Стену, призванную отгородить нас от пережитого ужаса. Не полагаясь на собственные никудышные певческие способности, я нашарил в кармане сотовый, отыскал в списке нужную песню. Play!

Он в мире первом смотрел телевизор,
Читал Кастанеду, сушил носки,
Пёс одиночества рвал его горло
Тупыми клыками хмельной тоски.
А в мире втором мотыльки и звёзды
Хрустели, как сахар под сапогом,
И смысла не было, не было - ни в том, ни в другом.

А в мире третьем он стиснул зубы,
Подался в сталкеры мёртвых зон,
Сдирал дымящийся полушубок,
Пройдя сквозь огненный горизонт,
Ввалившись в прокуренное зимовье,
Рычал из спутанной бороды,
Что смысла не было, мля, не было, туды-растуды.

Славка только сопел в унисон шагам. Мы плыли-перемещались над бездонным звёздным небом, пока впереди не показался выход из лабиринта.

А небо трещало, кричало: «Где ты?!
Идёшь ко дну ли, бредёшь ли вброд?»
Неадекватный клинок победы
Был злым и кислым, как электрод,
Когда, посвящая Атланта в лорды,
Ложился на каменное плечо,
И смысла не было, не было, не было ни в чём.

Эй вы, подземные виноделы,
Залейте в череп бокал вина,
Эпоха кончилась, просвистела —
Кому хана, кому мать родна,
Края пергаментной Ойкумены
Свернулись в трубочку на огне,
И смысла не было, не было ни в ней, ни извне.

— Не накаркай – буркнул Слава, облегчённо ступив на твёрдый берег – если в нашем походе смысла не окажется, это будет один из величайших фэйлов эпохи!
— Не накаркаю – беспечно отмахнулся я – после этих пастей, одна другой зубастей, нам сам чёрт не брат. А уж козлу этому серому все рога посшибаем. Даже если они у него, подобно головам гидры, заново отрастать будут!
Славик, задумчиво созерцая открывшийся пейзаж, как-то невпопад ответил
— Знаешь, вот одно у кладбища неоспоримое преимущество. «Отрицашками» здесь никто в эфир не швыряется…

Пейзаж был вполне мирный. Лесной такой пейзаж, полускрытый синевой холодного тумана.
Деревья более всего походили на сосны. Только доисторические какие-то сосны. Кора крупными гладкими чешуйками – просто не стволы, а гигантские толстые змеи, вертикально застывшие. Застывшие и поросшие разлапистыми ветками. Есть в этом лесу что-то такое не просто древнее, а древнее древнего что ли, от какого-нибудь мезозоя, тысячи веков как в лету канувшего. Колонны деревьев теряются в густом тумане. Бальный зал, без единого огонька, заполненный туманом и непроглядным мраком. Красиво, чёрт побери!
Это у нас ведь, по идее, болото должно быть. Что же, у ряски да трясин коллективная память о доисторических временах проснулась? Впрочем, если это действительно то самое болотце, то и лес должен оказаться не таким уж и большим. Если всё по плану – район мясокомбината за ним, аккурат на севере. Вот только не заплутать бы и в этих трёх соснах, в таком непроглядном сумраке-то. Тропа, правда, имеется – вот она, убегает от арки выхода под высокие деревья.
— Слава – командую – доставай зажигалку. Не забыл? Пришла моя пора одеждой жертвовать.
Не забыл. Зажигалка у Славки хорошая, бензиновая. Заполненная под завязку. Как хорошо, что он именно сейчас начал курить бросать.
А у меня рубаха хорошая. Широкая, под стать хозяину. Была. Ощущение кольчужных колец на голом теле как-нибудь стерплю, даже если защемит где кожу слегка – не смертельно. Рубаху же срочно рвём на полосы.
Теперь и моему топору есть работка. Снести пару веток у ближайшего дерева. Простите, доисторические сосны, мы совсем чуть-чуть. Всего одну, если длинная.
Ветки, плюс тряпки, плюс бензин – вот и готова пара простеньких факелов. Остатки топлива в зажигалке сгодятся чтобы поджечь эти нехитрые светильники. В нашем случае может быть и оружие. Мысленно сверяюсь к картой Тихого.
— Значит так, Слава, болотце это в нашем мире от силы метров триста протяжённости. Думаю, в Нави ровно столько же. Если какой местный леший кругами не вздумает водить – за один короткий марш бросок эти долбанные доисторические джунгли форсируем. Топор или шотган в одну руку, факел – в другую, и в путь. Иного выхода у нас всё равно нет.
Слава досадливо морщится:
— Лешего он поминает. Да ещё и в Нави!
Я самоуверенно отмахиваюсь. Дескать, двум смертям не бывать, а за границу одной мы ещё на мосту шагнули. Нет, я не идиот недалёкий. Просто если потерять сейчас мне вот это вот дерзкое, нагловатое ощущение моря по колено – проще нам со Славкой лечь рядышком, скрестить руки на груди да и помереть взаправду под сводами этого живописного леса. Да и вообще, леший, он очень даже не злой. Если только за ветку осерчает…
Свет факелов меняет вокруг нас цвет тумана на красноватый, видимость на тропе вполне приличная. Деревья – всё те же колонны, потому лес тоже неплохо просматривается. Ветки замерли в неподвижности. Чешуйки складываются в причудливые узоры. Более ничего примечательного. Только нарастающий шелест нервирует. Ветки-то, как я уже сказал, неподвижно висят. Откуда ж звук тогда? Жутковатый звук, всё более на зловещий шёпот походящий. Да и узоры на коре, кстати. Лица это теперь. Самые настоящие. Нет, скорее морды уродливые. Смесь человеческого и звериного в этих мордах.
Славка ткнул стволом куда-то в деревья, и выдохнул:
¬— Глаза!
Точно глаза. Самые настоящие. Проявились на лицах древесных. Жёлтые такие буркалы, светящиеся каким-то тускловатым светом ночника в купейном вагоне. Такая вот запросилась тогда ассоциация. Следом на этих лицах рты чётко проступили. Открылись. Шёпот стал обретать явь понятных слов. Деревья нашёптывали, нашёптывали, нашёптывали.
— Вы идёте на смерть. После леса уже нет возврата. Родным даже тел не останется…
— В сердце силы своей Серый Владыка непобедим. Огромная армия его слуг ждёт вас там. Вы и так сделали много доброго – бегите. Бегите, пока не поздно...
— В мире живущих есть те, кто любит и ждёт вас. Кому вы нужны. Они могут навсегда лишиться вас…
— Уходите отсюда…
— Слава, Руслан! Зачем вы идёте на верную смерть?!
Этот шёпот словно обретал плоть. Плоть сырого клубящегося тумана. Входил в нас вместе с вдохами, частичками тумана. Подбирался к разуму, к сердцу. Заражал нас ползучим микробом отчаянья. Сейчас ведь реально рванём обратно, что зайцы перепуганные! Слабеют руки, держащие факелы и оружие. Глаза гротескных, гримасничающих древесных ликов разгораются всё ярче, становясь ярко жёлтыми.
Напоминая глаза Черныша!
Твари чешуйчатые! Чтобы я Черныша неотомщённым оставил?! Василия?! Всех тех, кто сегодня заживо сгорел?! Выкусите дуплами своими болтливыми! Нам не раз говорили, что деревья – наши союзники, но этот болтливый палеозой явно не из того числа.
Слава резко вскинул голову, будто очнулся от полудрёмы. Снова обречённо уставился под ноги. Ох, зашепчут нас паскуды эти доисторические!
Я проверил свой сотовый перед дорогой. Прямоугольник индикатора батареи был уже пуст – ни одной «палочки». Забыл зарядить его вчера, он же перед тем всю ночь работал! Ещё немного, и начнёт прямоугольничек мигать, противно попискивая. Потом выключится напрочь. Но другого выхода я не вижу. Так, что там у нас позабойнее есть, пояростнее? Вот, как раз к ситуации. Одну пуговку наушника себе в ухо, вторую – Славику.
Шагом марш из леса! На север. На север. На север.

…А тёплый Север принадлежит тому,
 Кто засох, как листик, между его страниц,
 Чьи прошлые письма тлеют в чужом дому,
 Чей путь обозначил чокнутый романист,
 Кто ползёт по строчке, чей переплёт закроется вскоре,
 Кому будет дорога - брести во тьме, по ходу учась,
 Как читать целлюлозную листву ночных территорий -
 Роман о вечной любви - четвёртую часть…

Вот и опушка леса. На поле впереди тоже всё скрыто сине-серым густым туманом. Оборачиваюсь. По всей границе леса выскочили между стволов какие-то сумасшедшие гибриды лиан и пираний, щерятся своими растительными пастями. Путь назад однозначно отрезан – говорю.
— Хреново – соглашается Слава.
— Что путь отрезан?
— Нет. Другое – отмахивается друг.
Что же, интересно?

196. Вячеслав. Синий замок.

То и хреново, друг Руслан. Изучал кто-то нас и хорошо изучил. Впрочем «кто-то» - это я так, для порядка, сказал. Ясное дело, кто. Серый Владыка. Эти вялые попытки отговорить, шёпот этот выморочный – всё это имитация бурной деятельности, так сказать. Развернёмся – и ладно, тоже хлеб. Но куда вероятнее, что нас, уже к самому финишу подобравшихся, это только раззадорит и мы рванём вперёд, как танки. Очень уж допекли мы видать козлину эту серую. Изнемогает просто от желания с нами встретиться. Вот и подстегнул нас на нужном ему направлении.
Сзади будто резкий порыв ветра пронёсся. Синхронно оборачиваемся. Нет никакого леса в помине. Ровная мутная серая гладь болота, над которой танцуют клубы густого тумана. Тропы не видно. Совсем. Будто и не было её вовсе.
— Поздравляю. Твоя проницательность снова выше всяких похвал – бодро заявляет Руся – нас только что под ручки через это болото не провели. Причём так, что мы думали будто с боем прорываемся! То-то ОН сейчас ладошки потирает, радуется, что всё как он задумал делается. Вот и пусть думает, что всё по его плану идей, а мы ка-а-к сюрприз ему приготовим!
Вот обухом твоего же топора сейчас тебе в лоб треснуть! Вот это был бы сюрприз так сюрприз. Ну на чём, на чём твой долбанный оптимизм выстроен?! На тонком фундаменте твоих плоских извилин?! Кстати, я всё это вслух говорю, оказывается.
— Мои извилины от ума в голове не помещаются – скалится Руська – а на фундаменте вон какая красота высится. Вышли мы таки к дому тому, как по компасу!
Недалеко от края бывшего только что доисторическим лесом болота, величаво вырастая из клубов фиолетового тумана, перед нами проступил тёмный замок с могучей башней, подпиравшей ночное небо массивной зубчатой короной. В паре узких окошек башни горел яркий свет, словно она напряжённо всматривалась во мрак огненными глазами, в поисках двух путников.
— Красивый – выдохнул Руся – неужели это и есть логово нашего врага? Даже… Стоп, а Кристина тогда где сейчас?!
Вот это уже тебя надо спросить, стратег.

Руслан курьерским бронепоездом рванул к замку, мне только и оставалось бежать за ним. Хороша же стратегия, я вам скажу! Головой твоей, жизнерадостно-оптимистичной, ворота крепости сейчас на таран брать будем?
Замок, по приближении, оказался синего цвета, в окружающих сумерках – тёмно-синего, каким бывает небосвод перед грозой. Симпатичный замок, с восьмиугольной колонной башни сбоку, аккуратными зубцами по периметру крыши, декоративными зубчиками над узкими, готическими  окошками, и такой же готической аркой ворот, под остроконечной крышей выступающей надстройки.
Словом, тот недостижимый идеал, которого пытаются достичь нынешние заказчики частных домов в богатых пригородах, взял и воплотился в этом средних размеров изящном строении. На замок какого-нибудь опереточного злодея действительно никак не походившем, тут Руся оказался прав.
Окончательно открывшийся нашему взгляду замок, как оказалось, стоял на невысоком валу, паря над гладью болота. Хотя меня сейчас больше устроил бы исчезнувший лес – на его опушке этот мини-дворец, наверное, смотрелся бы намного романтичнее.
Мелодичный звон всё же заставил вздрогнуть нас, в молчании созерцавших это великолепие, но это оказались всего лишь цепи подъёмного механизма, опускавшие сейчас ворота-мост к нашим ногам. Я на всякий случай пристроил на сгиб руки верный шотган, Руся ухватил поудобнее Бердыш, присел в боевую стойку.
Тёмный силуэт, возникший в ярко освещённом проёме ворот, отсалютовал нам клинком, шагнул вперёд, тряхнул копной различимых уже рыжих кудрей.
— Руслан, Слава, рада видеть вас, заждалась уже! – звонко поприветствовала нас Кристина.

— Ну да, меня позвал кто-то, по имени. Даже не звал, а пел как будто. «Эй, Кристи-и-на!» – мелодично напела девушка,  отвечая на Руськины недоумённые расспросы.
— Старая песня. Группа «Секрет»  – сообразил я – сегодня по радио слышал кстати, как раз перед тем, как ты заявился – это я уже Руслану – у мамы «Ретро-FM» играло, кажется.
— Ну точно! – хлопнул себя по лбу Руся – и у таксиста моего, знакомого, из машины на всю мощь голосило. Он как раз на Мясокомбинат собирался, кстати. Вот кто тебя «позвал»-то!
Руся широко заулыбался, но тут же стал серьёзным:
— Вот и королева Алиса во дворце! Пророческой цитата оказалась-то! Так ты здесь уже несколько часов, получается. Ты видела здесь кого-нибудь, слышала?
Кристина отрицательно покачала головой
— Нет. Очнулась, тишина и полумрак кругом. Но я захотела, чтобы замок был ярко освещён – и у меня получилось! – радостно сообщила она – моё воображение работает. Я потом просто ходила, и взмахивала рапирой, как волшебной палочкой. Готовила замок к вашему приходу. В общем, пойдём, покажу – позвала нас девушка.
— Про Инну ей как-нибудь попозже расскажем – улучив момент, шепнул мне Руслан. За спиной, словно соглашаясь с его словами, лязгнули цепи, возвращая мост-ворота на место.
По сути, замок состоял из одного большого холла, ярко освещённого хрустальной люстрой, наверное, не в одну сотню свечей. Убегавшие влево и вправо коридоры прятались куда-то под широкую мраморную лестницу на второй этаж, доминировавшую во всём пространстве центрального зала. Отсутствие окон восполняли зубчатые штандарты небесно-голубого цвета, висевшие в стенных проёмах между длинными факелами. На одних из них салютовал топором воин, отдалённо похожий на Руську, на других яростно трубил белоснежный слон. Ноги утопали в ярко-синем ворсе круглого ковра, занимавшего центр холла.
— Вот тебе наш собственный Камелот – подтолкнул меня в бок Руслан – красота-то какая!
Красиво, конечно. Пусть и дикая смесь разных стилей и эпох. Здорово было бы, наверное, возвращаться в такую вот резиденцию, после странствий по загадочным перекрёсткам иных миров.
А вдруг всё? – мелькнула предательски расслабляющая мысль – Червя уничтожили, Посев его располосовали в клочья хвостатые Стражи. Вдруг этого и довольно, чтобы праздновать победу? Здесь, в этом маленьком, но роскошном замке.
— Там, наверху, дверка на башню – Кристина указывала куда-то вверх и влево – с неё красивый такой лес виден, а всё больше туман. Везде. Но я побоялась долго находится снаружи. Инна говорила, здесь это небезопасно. Как она, кстати?
— Ушла – ответил Руся, глядя куда-то в пол. Он вкратце пересказал Кристине историю с уничтожением Червя.
Девушка задумчиво посмотрела на серебряную рапиру.
— Жаль. Холод и мгла, сказала она? Я, особенно здесь, ну и особенно с вами, словно забываю порой, что я…
Не договорив, она молча стала подниматься по лестнице.
 
Внутри башни нам пришлось совершить ещё пару витков по крутой лестнице, прежде чем мы выбрались через люк на смотровую площадку. Между высоких зубцов удобно было скрытно выглянуть на любую из сторон света, даже основное строение не мешало обзору, шпиль острой крыши заканчивался почти на этаж ниже.
В пределах видимости, у подножия замкового вала, вместо болота теперь шевелилось, вздымалось волнами настоящее море.
Море обнажённой, мертвенно-серой плоти.
 
…Ох, что сейчас происходит на Мясокомбинате! Да разве только в этом районе – Металлист, Бичпром, Комбикормовый, Десятка, Фаланга,  – все наши «трущобы» сейчас просто один большой, иссушающий мозги «приход». Тела, скорчившиеся на грязных диванах, немытых, заблёванных половицах годами не крашенных полов, осевшие у ржавых батарей никогда не закрывающихся тёмных подъездов, расползшиеся по кучам тряпья в сырых подвалах и покосившихся сараях. Месячную норму, наверное, потребили сегодня тамошние «от чего-нибудь зависимые».
Да и во внешне благополучных районах найдётся не один десяток квартир-притонов. Все они сейчас в отключке ТАМ – в наркотическом дурмане, токсичном «отрубоне», просто в глубоком алкогольном угаре. И, чаще всего даже не ведая, не осознавая того, присутствуют исковерканными сущностями своими – ЗДЕСЬ. Забывшие Имена. Армия, созванная под источенный тленом квадрат знамени Серого Владыки. Армия тех, кто уже при жизни отверг саму жизнь, выбрав путь в смерть, идя туда на повышенных скоростях. Армия смерти.
Здесь же, думаю, и жертвы пожаров. Те, кто давно уже в своей жизни мог гореть только так, в огне, а во всех остальных смыслах давно уже и безнадёжно гнил.
Зверолюди, полулюди, люди-слизняки, просто не поддающиеся классификации уроды из ночных кошмаров. Бесформенные обрубки лишённой кожи плоти, обожжённой плоти, воющие, рычащие, хрипящие. Протягивающие к нам клешни, щупальца, разевающие огромные, зловонные пасти. Всё это – сущности тех, кто был рождён когда-то человеком. По образу и подобию Создателя. Души, если хотите. Падшие души. Ещё живые телом, но разлагающиеся изнутри. Ощутимо завоняло гнильём. Над морем плоти поднялись редкие пока, тёмные мазки Злюк, заметалась, затеребила нервы тоскливая воющая многоголосица. 
Суетливые жруны, казалось бы, должные интересоваться лишь пожиранием кусочков астральных тел впавших в дурманное забытье, приплясывали в задних шеренгах, гнали Армию Серых на приступ тонкими длинными бичами, со свистом вспарывающими сырой туманный воздух.
Руся безумно хохочет в голос. Подкатывающая к башне волна тел на миг замирает.
Руся одной рукой сжимает висящий на шее сотовый. В другой – верный Бердыш:
— По наши души, ****и?! – вопит Руслан – А вас звали?!
И снова заходится в приступе безумного хохота. Уроды осторожно приближаются – так стенка, выставленная при футбольном штрафном судьёй, медленно, микроскопическими шажками, старается сократить расстояние до мяча. Чёрт бы побрал эти футбольные аналогии! Руся скосил взгляд на экран телефона, что-то нажал большим пальцем.
У тебя же батарея на нуле практически! – хотел я крикнуть ему, но в горле так некстати пересохло и звуки умерли, так и не успев родиться. У Руськи же, похоже, с горлом полный порядок. Потрясая топором он завопил в сторону подползающей армады:
— Думаете, всё идёт так, как запланировал ваш серый козёл? Думаете, нам судьба умереть тут?! Вам! Потому что я – ваша судьба! Мы! Музыка в честь праздника! Последнего дня вашей никчёмной жизни!
Он ещё и громкость в сотовом выставил на максимум, любитель покуражиться! Из динамика загрохотал жизнерадостный «Ундервуд»:

Нельзя заходить в спальню к Богу
Даже если его там нет
Нельзя заходить в спальню к Богу
За дверью – большой секрет

Омерзительное воинство живых-мёртвых накатывает гибельным приливом. Твари даже не карабкаются по стенам башни – они просто строят живую пирамиду тел, неуклонно поднимаясь к нам, скатываются по острой крыше замка и снова лезут, наползая друг на друга, пытаясь подобраться и оттуда. Запах гнилья стал просто удушающим. Под ногами уродцев, по их спинам, головам, скачут знакомые уже гротескные копии крыс. Голохвостые твари тоже участвовуют в этом штурме.
Руся уже начал рубить сверху вниз, размашистыми движениями дровосека. Я словно вышел из оцепенения, вскинул шотган и нажал на спуск. БА-БАХ! Нарост из тел, грозивший перевалиться через один из зубцов башни, как ветром сдуло!
Кристина кружится в каком-то умопомрачительном танце с рапирой, рассекая уродливые морды, начисто срезая протянувшиеся к ней лапы и щупальца, разваливая напополам серые тушки грызунов. Отсутствие глаза ничуть не мешает девушке. Даже не знаю, была ли она так ловка при жизни, но здесь азарт боя как будто стократ приумножил её мастерство. Это тоже воображение?
Видимо, для Кристины это была ещё и своя, собственная битва. Битва во имя второго шанса, который обычно никогда не предоставлялся таким, как она. Битва несчастной, обманутой девчонки которая, по сути, тоже недавно сама избрала путь в смерть. Но счастливая случайность дала-таки ей возможность дописать последний лист в тетрадке своей судьбы. Такими вот изящными росчерками тонкой серебряной рапиры. ВЖ-ЖИК, ВЖ-ЖИК, уноси готовеньких! Ох, не попадайтесь на пути разъярённой, обманутой женщине!
Но мы потихоньку шпионим за ним
И это его веселит
Ночь нежна, шестикрыл серафим
И звезда звезде говорит:
Это судьба! Лай-ла, лала, ла-ла-ла...

Руська умудряется ещё и подпевать, выкрикивать что-то, не забывая буквально выкашивать топором наплывающие ряды смердящей гнилью биомассы. Лезвие распарывает склизкую плоть, как промасленную бумагу – Ш-ШИРХ! Ш-ШИРХ!

…И мы так редко заходим сюда
Погреться у млечных звёзд
Тут из крана течёт святая вода
И микробы в ней держат пост.

Ш-ШИРХ! ВЖ-ЖИК! БА-БАХ! Брызги тёмно-вишнёвой, словно пропитанной всё той же серой гнилью крови, летят во все стороны вместе с обрубками уродливых тел. Злюк пока не так много, но я хорошо помню, каково это – подпустить близко к себе такую тварь. Беру осторожно подлетающие силуэты на себя. Я в мире мечты и фантазии, пусть и выглядит он сейчас порождением фантазии безумца. Я здесь – стрелок. Не знающий промаха. БА-БАХ! Очередной плывущий по воздуху силуэт истаивает в сумерках. Руська оценил картину, переместился поближе, прикрывает. Кристина азартно полосует инфернальных крыс, рапира мелькает над полом башни лезвием косилки.
 Чья-то безухая голова подкатилась под ноги. Прочь её, увесистым пинком! Не поскользнуться бы, кстати. Всё на той же, дурной тёмной крови.

Но даже если звёзды зажглись
И стучит копытом Пегас –
Дороги, которые мы выбираем,
Не всегда выбирают нас!

Безумие этих двух товарищей оказывается прямо-таки заразительным, следующий припев мы вопим уже в три глотки – предательской сухости как не бывало:
— Это судьба! Лай-ла, лала, ла-ла-ла. Это судьба!
Сумасшедший бой. Танец на краю смерти. В фигурах танца кружатся два кавалера и одна дама. Всё. Потому что с другой стороны – уже и не люди. Нелюди. Они – не участники танца. Они просто грязь на полу бального зала, которую мы сейчас окончательно втопчем туда своими смертоносными па. Непременно втопчем. Потому что если они – армия смерти, то мы – Армия Жизни. А жизнь, она сильнее.
Заводная песня пошла уже на третий (или четвёртый) круг. Волны уродов накатывали не скажу уже в какой раз. Трудно было различить что-то конкретное во всём этом мелькании изъязвлённых рыл, скрюченных когтистых лап и вонючих раззявленных пастей. Раненые, рассечённые чуть не пополам, лишившиеся глаз или конечностей, твари без устали продолжали рваться в бой. Кажется, силы их были чуть ли не беспредельны. В отличие от наших. В который раз уже чуть не свалился я, не так быстро, кажется, рисовала смертоносные вензеля серебряная рапира, хрипло дышал Руся, часто сплёвывая. Звук тонких бичей стал различимее, резче, ближе.
И тут откуда-то снизу донеслось громогласное МЯ-А-А, исторгнутое хором кошачьих глоток. Стражи потустороннего пришли на помощь!
Я аж подпрыгнул – и от радостного возбуждения, и от желания рассмотреть получше картину за зубцами башни одновременно. Руська рявкнул, мощным пинком отбрасывая вниз какую-то аморфную, упругую массу, подобную проросшему и полусгнившему клубню картофеля.
Всё-таки не совсем небольшой он, Тихий наш. Стражей было всё те же два десятка. Гораздо б;льших по размеру, чем в нашем измерении, но – только лишь двадцать котов против колышущейся массы трудноубиваемых чудищ. Пусть и изрядно прополотой уже нами, но справятся ли?

Недооценил я котиков, ох недооценил! Они действительно хорошо умели очищать мир от всякой гадости.
Мохнатый клин, подобно тяжёлой рыцарской коннице, врезался в скопище воняющей тухлятиной биомассы, как многотонный грузовик в штабель пустых коробок! Только ошмётки полетели во все стороны! Впереди, естественно, ярко-рыжей хвостатой кометой нёсся Кешка, вопя дурным голосом и полосуя живых мертвяков серповидными когтями.
Руся взревел, подобно мотору этого самого грузовика, и с новой силой заработал секирой.

А хорошо всё-таки, что наш Тихий – маленький провинциальный городишко. Даже если очень постараться, всё-таки не так уж и много наберётся всякой безнадёжной сволочи. Равно как и крыс. Живой прилив гнилой биомассы уже явно вырождается в жидкие ручейки отдельных уродцев. Ствол шотгана, кажется, уже раскалился докрасна. Куда-то исчезли в панике разбежавшиеся жруны. Руся хрипло дышит, давно перестав подпевать мобильнику. Ноги ещё не подкашиваются, друже?
Но я уже на все двести уверен – мы выстояли. То, что судорожно пытается вскарабкаться на зубцы башни – это так, остатки. Чтобы нас одолеть, надо что-то посерьёзнее, чем собранный сброд наркоманов-алкашей и длиннохвостых грызунов, господин Серый Владыка!

И всё хорошо, и мы не бесимся с жиру
Из избы не выносим сора
И сроки годности этого мира
Истекают ещё не скоро.
И время идёт, небо тушит Луну
В пепельнице мостовой,
И радиоточка ловит волну
От радиозапятой!
Это судьба! Лай-ла, лала, ла-ла-ла.
Это судьба!

Осторожно выглядываю за край башни. У подножия её – груда изрубленных, иссеченных, разнесённых в клочья тел. Медленно тающая, растворяющаяся в вездесущем тумане, как по команде вернувшемся в свои извечные владения. Даже не знаю, что же произошло с ними сейчас ТАМ, в мире живущих. Не хочу знать.

Начальник областного ФСБ нашёл в себе силы выйти из апатии. Теперь он трудился плечом к плечу рядом с другими, сильным города сего, в созданном при правительстве оперативном штабе. Кажется, ситуация пошла на спад, почти нормализовалась. Перестали вбегать в магазины и кафе сумасшедшие с бензином, затушили почти все пожары. Даже не смотревший поначалу в его сторону губернатор словно успокоился слегка и даже угостил дорогими сигаретами из своей пачки, подымив рядом, в одну пепельницу.
И тут пошла, накатила сносящим все и вся цунами новая волна неприятностей. Теперь заполыхали городские окраины, самые бедные и неблагополучные, извечный рассадник криминала и беспробудного пьянства.
Начальник ФСБ подавил в себе неуместное желание сказать, резко и от души, что сам давно мечтал выжечь все эти гадюшники дотла. Надо было работать, анализировать, пытаться хоть как-то сыграть на опережение в дикой, непонятной игре против неведомого врага.
Губернатор, надо сказать, тоже близок был уже к вере в самые сверхъестественные причины происходящего. В кабинет, где заседал оперативный штаб, снесли все иконы из здания правительства а за не включённым поначалу в штаб областным епископом срочно отправили бронированный джип.
После очередного вызова стала намечаться ещё одна цепь каких-то нереальных, мистических совпадений. Новые возгорания начали происходить в самых настоящих притонах. Или в подвалах. Выжившие, из числа тех, кто не отключился окончательно на этих бесконечных беспричинных «сабантуях», словно сговорившись, бормотали об одном и том же – все возгорания начинались от того, что их валяющиеся в отключке «собраться» вдруг вспыхивали, подобно факелам. Нереальные, сумасшедшие, бредовые россказни. Но при этом повторяющиеся раз за разом, в разных концах города. На каждом последующем очаге пожара.
Следом навалилась ещё одна напасть. Теперь уже по всему городу. Мелкие, но частые очаги пламени возникали в подвалах. По телевидению уже передали обращение, призывая жильцов заступить на дежурство. Не было в этом обращении лишь одного – объяснения причин, по которым в городе воцарился весь этот ад и хаос. Хотели было отправить в телестудию подъехавшего священника, но вовремя сообразили, что слишком уж прямые будут аналогии с концом света, что только добавит паники. Пришлось всё оставить как есть. То есть, в обстановке полной и абсолютной неясности.
Не ясно к примеру, до сих пор было, кто же массово поджигал подвалы. Откуда было начальникам ФСБ, МЧС и прочим государственным мужам знать, что виной тому были самые обычные крысы, облюбовавшие тёмные лабиринты под низом, часто самых элитных, но сочащимися злобой, алчью и завистью  домов. Домов, где слишком хорошо умели мстить, рассчитывать и ненавидеть, но почти забыли, что такое прощать, даровать и любить. Голохвостых грызунов, получивших смертельный удар в мире Нави здесь, в измерении реальности, просто разрывало на части, подобно гранатам. Живым зажигательным гранатам.
За какие-то пару часов Тихий стал подобен городу, пережившему налёт вражеской авиации. Собравшиеся на экстренное заседание чиновники и «силовики» объявили чрезвычайное положение. Оперативный штаб работал уже на износ, в авральном режиме.
Вскоре одной из его задач стала организация тушения пожара в самом здании областного правительства. Добравшиеся когда-то до его подвалов вездесущие крысы чувствовали уже давно себя там очень и очень хорошо…

197. Руслан. Крепость клетки.

Мы переводили дух на вершине башни. Коты, цепочкой пройдя вокруг замка, и не обнаружив ничего, в чём теплилось бы ещё подобие жизни, по очереди покидали боле боя, убегая в туман. В итоге остался лишь один, самый крупный из прайда,  возглавлявший клин атаки. Огромный. Пушистый. Дымчато-рыжего окраса.
— Кешка! – дружно позвали мы со Славкой.
Кот одним прыжком сиганул на крепостную стену. Миг – и он уже на вершине башни, уселся на задние лапы с достоинством смотрит на нас:
— Обратно всем моим надо, дальше уж без них – с лёгкой ноткой извинения в голосе сообщил нам кот.
— Да сами, чего уж там! – ответил ему я – И за это огромное спасибо, ребята!
— Вам теперь только до Серого Владыки осталось добраться – сказал Кешка, вышагивая по башне – пока он не собрался с силами. 
Я картинно опёрся на топор:
— По кусочкам ему теперь свои силы собирать! – я обвёл окружающее пространство широким жестом он – Если найдёт хоть кусочки те!
Остатки то ли исчезающей, то ли стремительно разлагающейся армии Забывших Имена окончательно скрыл густой туман. В этот раз он казался особенно живым, как виделось нашим предкам подобие жизни в мерно набегающих на песчаный берег морских волнах. Туман, кстати, действительно как будто ходил волнами, бурлил, закручиваясь подобиями водоворотов. Вот у подножия башни он начал вздыматься горбом накатывающего на отвесный бок волнолома морского прилива, всё выше и выше, подбираясь к широким бойницам. Я предостерегающе крикнул Руслану и Кристине. Кешка тревожно зашипел. Тем временем волна тумана вздыбилась над верхушками зубцов и перевалила внутрь. Занявший часть башенной площадки вал налился свинцовой, непроглядной серостью и вдруг резко распахнулся, подобно створкам гигантской раковины.
Замок как-то разом сменил цвет с синего на тёмно-серый, «влажно-асфальтовый». Взметнулись в высоту треугольники башенных зубцов, закрыла небо стальной паутиной сомкнувшаяся вверху сеть из толстых прутьев. Мы оказались внутри этой клетки, как пойманные воробьи.
Я поневоле вспомнил сцены о телепортации из фантастических фильмов. Вокруг площадки, мерцая, стали проступать контуры фигур. Я даже успел пересчитать их – тринадцать. Ох, хреновое это предзнаменование, к бабке Насте не ходи! Фигуры постепенно обрели чёткость. К несчастью.
Перед нами же, там, где была крышка люка, стоял теперь Серый Владыка, собственной персоной. Четырнадцатым, но это не сулило ничего благого.
По периметру как-то расширившейся во все стороны площадки, взяв нас в кольцо –  чёртова дюжина высоченных, мускулистых воинов, которых я сравнил бы… Даже не знаю. Со свинолюдьми доктора Моро, разве что. У каждого из зверолюдей в могучих ручищах (лапищах?) угрожающе покачивались молоты, палицы и прочие костедробительные «прелести». На поясах – широкие тесаки, ятаганы, длинные кинжалы. Вооружены до зубов, что называется. Точнее до кривых и внушительных кабаньих клыков.

198. Вячеслав. Поединок.

Лишённый черт шлем-маска не выражал никаких эмоций, но когда Серый владыка заговорил, мне почудилось выражение издевательской иронии на его подобии лица:
— Хороши «кусочки», тюфяк? – ровным голосом спросил главный босс «плохих парней», обращаясь к Руслану.
Руся медленно поднял топор:
— Хороши. Кто на холодец хорош, а кто на тушёнку! – бесстрашно ответил он. Ну конечно, что ещё остаётся, как не смелостью побравировать?! Чтоб нас побыстрее укокали, видимо!
Звероподобная свита угрожающе заворчала, но никто не сдвинулся в нашу сторону ни на дюйм. Если Руська рассчитывал вывести их из себя и поиметь с этого хоть какие-то преимущества – он явно просчитался.
Серый Владыка неспешно вытащил меч из ножен. Вкрадчивое шуршание было хорошо слышно в тишине. Длинное, изящное лезвие тускло блеснуло под вечно пасмурным небом Нави.
— Ты очень точно уловил суть, бугай с душой ребёнка – сообщил он Руслану – Все они действительно когда-то стали тушёнкой или беконом, салом, колбасой. Вот здесь вот, на этой бойне. И хорошо знают, что такое мясницкий топор. Вроде твоего, кстати.
Руслан тихо выругался. Серый Владыка тем временем продолжал вещать нам:
— Но эти были из самых сильных духом. Я специально собирал таких, здесь, над бойней. Они успели осознать, КАК предали их люди, которым они всегда доверяли. Потому и не разлетелись их сущности после смерти, как дым на ветру. Они успели познать ненависть к людям – лживым чудовищам. Это не жалкие алкаши, на которых вы взирали свысока, получая от того силы для боя. Вы, любители холодца и тушёнки, – передразнил Руську Серый Владыка – тоже виновны перед ними! Вы тоже, в какой-то степени, в ответе за их жестокую смерть. Потому сейчас ОНИ свысока смотрят на вас. Перед тем, как вомнут в прах.
Хоть пообещай стать вегетарианцем до конца своих дней, поздно уж – тоскливо подумал я. Руська лишь молча сопел. С его-то любовью к колбасе и прочим мясным вкусностям!
— Да, все они были выбраны мной. Кладбище, болото, бойня… и трущобы. Просто идеальный магический квадрат для зарождения таких сущностей! – продолжил через пару мгновений Серый Владыка, явно наслаждаясь нашим замешательством – Здесь они были собраны мной, облечены в плоть и обучены там, – он ткнул лезвием меча куда-то вниз – В замке-над-бездной их хорошо научили убивать. Как быстро, так и медленно. Теперь, после твоих хвастливых слов, я даже не стану повелевать им быть милосердными, и покончить с вами поскорее. Но это ещё не всё. Ты ПЕРСОНАЛЬНО виновен перед каждым из них.
Что за бред? Он ел колбасу из каждой из этих свиней?!
Серый Владыка продолжал смаковать свой триумф:
— Маленькой бесформенной души зверя мало, чтобы создать таких… воинов. Но в одну ночь, в одну ветреную ночь покончили с собой в этом городе тринадцать человек…
Руся только застонал, до хруста стискивая топорище.
— Да-да, тюфячок – глухо хмыкнул из-под маски Серый – после того, что сделал ты. Души самоубийц тяжелы, как свинец, но сущности бедных забитых на бойне зверей легки, как пробка. Спаяв их воедино, я и получил их, зверей и людей одновременно.
Серый Владыка поднял лезвие меча вверх, явно готовясь дать отмашку своему воинству.
Руська тряхнул упрямо головой, посмотрел Серому прямо в глаза, в его лишённое черт лицо-маску.
— И они тоже не помнят своих имён, да? – презрительно спросил он – Как вон те, только что испарившиеся туманом!
Серый шипяще рассмеялся:
— Какое тебе дело до того? Всем вам? Вы славно почистили родной город. Столько смертей – оно посмотрел куда-то вверх, словно увидел там сонм возносящихся душ – Вот о чём подумал бы, враг мой, как и все друзья твои. Вы теперь ещё хуже меня, убийцы!
— Мы защищались – чётко, с расстановкой ответил Руся.
— Защища-ались? – насмешливо прогудела безликая маска – а это ваш мир? Вас сюда звали?!
Звать-то вроде как и звали, но определённый резон в словах Серого властителя есть. Что же, нам теперь в этой партии и нас словах мат объявили?
— Мы защищались – упрямо повторил друг – сам-то меч т зачем таскаешь? Для солидности нацепил? А сам способен лишь за спины свиней своих, собственные имена позабывших прятаться? Словно мальчик маленький!
Ох, не знаю, на какую больную мозоль наступил сейчас Руська этой образине, но Серого аж подбросило. Не знаю, что там с матом, а вот шах сейчас Руся нашему врагу явно объявил, да ещё какой!
— Ты что же, тюфяк, поединка захотел?! – завопил Серый во весь голос, хватая рукоять меча обеими руками – Так будет тебе поединок! Прямо сейчас!!!
И рванул в нашу сторону.
Руся присел, перехватил топор поудобнее и даже успел процедить что-то вроде:
— Иди сюда, скотина! – и рванул навстречу Серому.

ДЗЫНЬ!!! Оружие поединщиков сшиблось с оглушительным лязгом. Показалось мне, или нет – меч сверкнул на миг каким-то жемчужным светом, крохотная вспышка молнии пробежала по лезвию Бердыша – и оружие отскочило друг от друга. Зверолюди тем временем подошли ближе друг к другу, сужая кольцо, оставляя свободной одну сторону, как гостевую трибуну для нас, троих. Растянулись – и застыли неподвижно, как изваяния. Обращённая к нам сторона поля боя оставалась без импровизированного «оцепления», потому неудивительно, что все мы – я, Кешка и Кристина, не сговариваясь шагнули на этот край площадки, замыкая кольцо живой изгороди. Шагнули, и тоже замерли, наблюдая за сражением.
Вынудил-таки Руська эту образину на честный поединок. Усталый или нет, а топором он владеть более-менее умеет. Я вспомнил рассказы друга, как ещё в студенческой юности он дружил с «ролевиками». Ездил на фестивали таких же вот любителей бегать в кольчугах по лесным тропинкам, представляя их дорогами вымышленных миров, а палаточные лагеря – сказочными крепостями. Точно, даже в турнирах какие-то места там занимал!
Так вот на что ты рассчитывал, дружище. «Серьёзная» работа и семейный быт давно уже подвели черту под твоими поездками на игрища, но какие-никакие навыки остались, так ты подумал, провоцируя Серого Владыку? Навыки, память и… воображение. В котором ты – самый-самый из всех.
Одна беда. Поединок этот – не игра, где судьи засчитают победный удар, и «убитый» отправится к костру – попить чайку на пару с победителем. Здесь всё всерьёз.
Смертоносный клинок серого воина раз за разом находит бреши в обороне Руслана. Почти находит. Каким-то непостижимым образом друг до сих пор избегает попаданий. Сражаясь каким-то «детским», что ли, стилем – другого названия я подобрать не могу, он, кажется, лишь чудом ещё не изрезан на ремешки. Или этот Серый с ним играет? Но не достал ведь ни разу ещё… Кто вообще с кем играет?!
Руська медленно, но неуклонно пятится к краю площадки – на застывшую шеренгу зверолюдей. ДЗЫНЬ! БОМ! ДЗЫНЬ! БОМ! Коротко рявкает Кешка, нервно вскрикивает Кристина – все мы захвачены боем. Пока больше похожим на тренировку на манекене. Причём в роли манекена – наш друг Руслан.  Выворачивая топорище под разными углами, в последний момент судорожно блокируя прилетающие то с одного, то с другого бока удары, он может лишь обороняться, отступая под их барабанную дробь. Руслан, кажется, держится уже из последних сил.
Серый Владыка, напротив, вошёл в азарт – демонстрирует то один, то другой изящный финт. Мечом владеть его явно учили мастера этого дела – если, конечно, он где-либо обучался этому смертоносному искусству. А если и это – воображение?
Окончательно, кажется, уверившись в невеликих остатках Руськиного мастерства,  рогатый воин явно хочет не просто располосовать его тускло блестящим жалом клинка. О, нет – он хочет сделать это красиво. Руся, держись, держись, дружище! Только не говори, что это и был твой хитрый план – быть просто смятым градом ударов и медленно сброшенным с края башни, в туманный омут. Вот уже и безмолвные зверолюди расступились, освобождая просвет для твоего падения.
Всё-таки этот рогатый гад не лишён честолюбия – кто-нибудь из его свиты давно уже мог тюкнуть Руську по затылку, и закончить это избиение. А потом взяться за нас…
 
Развязка наступила неожиданно. Окончательно поймавший кураж Серый Властелин кувырком кинулся к Русе, намереваясь изящным финтом распороть тому живот. И тут Руслан преобразился, как по мановению волшебной палочки! Куда только делся мой старый знакомый увалень?! Молниеносный шаг в сторону – и меч выходящего из кувырка Серого Владыки бессильно вспарывает воздух. Руськин же Бердыш со всего маху опускается скрюченной образине между лопаток, впечатывая того в пол. БАМС!!! У образины-то под развевающейся альмавивой явно супердоспехи какие-то! Лезвие топора так и отлетело, как будто Руська им по наковальне шарахнул. Впрочем, силы удара – страшного удара – было довольно, чтобы Серый так и распластался по полу! БАМС!!! – это Руся от души пинает противника в лишённую черт маску рогатого шлема. Тот перекатывается, вскидывается с земли – и лишь для того, чтобы судорожно увернуться от смертоносного выпада топора. БАМС! – один из рогов шлема летит на землю, срубленный начисто. БАМС! – явно впавший в состояние грогги Серый Владыка пропускает размашистый удар в грудь. Доспех его, впрочем, выдерживает и это. Но каково сейчас владельцу брони? Топор в руках друга аж свистит, вращаясь со скоростью пропеллера.
— За всех погибших! За Черныша, урод рогатый!!! – ревёт Руся, обрушивая на врага новую серию ударов.
Серый Владыка падает на колени, вяло выставляя меч навстречу разящему Бердышу. И тут же рядом с ним на колени медленно опускается Руська. Шарахнул-таки сзади по затылку один из этих скотов…

199. Руслан. Прощальный звонок.

Серый Владыка медленно поднимался с колен. Тем временем зверолюди, будто подчиняясь неслышной команде, сорвались с мест. Раз – и Кристину волокут, заламывая руки. Два – Славка не успевает даже нажать на курок: его заламывают быстро и решительно. Кешка вопит дурным голосом, полосует воздух длинными когтями, но всё без толку – на него просто набрасывают плотную сеть и тащат по земле, безо всякой жалости. Видели когда-нибудь, как гориллы из ОМОН-а тащат в автобусы каких-нибудь юных и наивных митингующих? Вот сейчас с нами всё происходило с той же жёсткой и неумолимой оперативностью.
Я слегка покачиваюсь, стоя на коленях. Верный Бердыш выпал из рук. Хорошо приложили, гады. Здравствуй, милая родная, боль, зараза, головная! Серый Владыка приставил к горлу острие меча, упёр в кадык. Свободной рукой сделал короткий жест бугаям, держащим Кристину. Один из свинолюдей потянул с пояса широкий тесак, приставил к тонкому горлу девушки, слегка отвёл руку, примериваясь для удара. Серый поставил одну ногу на топорище, слегка наклонился ко мне:
— Ты проиграл! Вы все – проиграли. Меня должны были уничтожить Человек-с-топором и его друг. Так было предсказано. Но только вместе с Белой королевой. Без неё я убью Человека-с-топором и его друга. Это тоже было предсказано. Твоей королеве осталось жить несколько мгновений. Игра окончена.
Я сплюнул под ноги Серому и презрительно ответил:
— Она рыжая, трусливая тварь! Ты не только не умеешь драться, но ещё и не различаешь цвета?!
Серый Владыка слегка склонил голову набок, как будто неотрубленный рог на шлеме перетягивал её на одну сторону и спокойно спросил:
— Какая разница? И не пытайся больше вывести меня из себя. Честно, нечестно – какая разница? Мои воины не станут это обсуждать, а больше рассказать о том будет некому.
От этого «некому» совсем ощутимо потянуло холодком. Я уже просто физически ощущал, как шипастая палица со всего маху опускается мне на затылок, разбрызгивая кровь и мозг. Если эта самая Белая Королева существует, самое время бы ей появиться. Иначе весь мой расчёт, выстроенный на эфемерном фундаменте веры в чудо, рухнет в пустоту и вселенскую тьму.
И тут у меня зазвонил телефон!
Я вытянул из под кольчуги вибрировавший на шнурке мобильник, стараясь не сильно шевелить шеей – меч всё так же безжалостно упирался в неё. Серый Владыка стоял неподвижно, никак не препятствуя. Люда. А я тебе не позвонил ни разу, пока здесь. Даже не поинтересовался, как ты там.
Позвоночник – ледяным столбом. Такой же лёд на висках. Стылый холод могильной плиты. Неужели всё? Не будет этих синих глаз, золотых волос, теплоты губ при встрече, когда усталый приходишь с работы. Последний звонок, призрачный мостик между мирами. Миром живых, в котором останется всё, и миром мёртвых, ничто, бледной копией. Ответить? Позволит ли? Что сказать ей, как объяснить за один короткий разговор ГДЕ мы и ЧТО вообще происходит.
И куда мы уйдём. Нет, это из мира живых сюда уходят. Мы и так уже ЗДЕСЬ.
— Жена – сообщил я неподвижной фигуре – можно?
— Можешь попрощаться с ней, только быстро – с издевательским великодушием разрешил Серый.

200. Вячеслав. Сообщение с того света.

Руслан торопливо приложил трубку к уху. Не знаю, что мог услышать стоящий рядом с Русей Серый Владыка, но до нас долетали только реплики Руськи:
— Я. Да. Что?! Откуда?! Рядом. Мы, гм, ну беседуем, в общем. Что ты сказала? Да…
Руслан посмотрел на Серого. Взгляд у него был, мягко говоря, ошарашенный:
— Это не меня. Это тебя. Сейчас, ММС только скачается.
Руся сжал телефон обеими руками, приговаривая:
— Только докачай, ну пожалуйста, не разрядись!
Что же такое важное он должен получить в этом ММС?! Мама дорогая, а ведь у него уже «мигал» индикатор заряда! Телефон может просто отключиться – буквально в любую секунду. Я надеялся, сам не понимая, на что, но искренне и истово, беззвучно моля Небо о том, чтобы издыхающая батарея продержалась хотя бы пару минут. Глупо и нелепо ждать чудесного спасения от разряженного телефона, от сообщения, присланного человеком, даже не посвящённым в наши дела в Нави. Или же посвящённым, если вдумчиво проанализировать Руськины реплики во время этого короткого разговора?! Где только время взять на эту самую вдумчивость, когда над головой уже покачивается тяжёлая, смертоносная палица?
Нет ветра в Нави, но стекающие по вискам струйки пота ощутимо леденили кожу, словно их касались студёные порывы зимней вьюги.
Телефон Руслана возмущённо запищал, сообщая о том, что батарея разряжена, бибикнул, смолк.
Всё? 

201. Людмила. Королевский гамбит.

Признаюсь честно – расскажи мне Руслан всё сам, я могла бы не верить до последнего. Да и кто поверил бы в прыжки через окно старой школы в какую-то там параллельную реальность, говорящих котов и летающие трёхглазые черепа?
Но он же просто скрывал всё! Цепочку эту я размотала совершенно случайно.
В тот вечер мы собрались в кафе, на день рождения подруги, Вероники. Руська настоял-таки, чтобы я не препятствовала ему взять машину из гаража – поехали опять с другом в деревню. Заодно и заберу потом, сказал.
Ладно, раз мужчинам периодически надо куда-то от нас отправляться в странствия, я уже научилась относиться к этой стороне жизни философски. Рыбалка, охота, возня на даче – пожалуйста, главное, чтоб верен был, а в этом я как-то не сомневалась.
До этого вечера.
Пока Вероника проверяла заказ, ожидая остальных участниц торжества, мы решили купить-таки имениннице роскошный букет. Пару остановок дальше, до кинотеатра, магазин «Цветы» как раз рядом. Потом уже в кафе, пешком.
Мы как раз шли мимо ещё одного кафе, «Полосатый слон», кажется. Тут-то я и узрела, оторопевшая, как наш белоснежный «Паджеро» спокойно стоит на стоянке, около управления внутренних дел. Это вместо того, чтобы колесить сейчас где-то по окрестным деревням! Хорошо ещё, что подруги не видели раньше наш авто и не могли его опознать.

Свинство, конечно, но я стала форменным образом шпионить за мужем. Перелопатила кучу форумов в сети и теперь контролировала со своего ноутбука их со Славиком общение, пока Руся думал, что я играю на каких-нибудь «Одноклассниках». Читала переписку, смотрела ссылки, по которым он ходил. Нехорошо, некрасиво – согласна. Но я-то думала, что мой хороший вздумал похаживать «налево»!
Думала, и не могла даже ему в том признаться. Не на основании же одного-единственного случая с машиной. (В гараже теперь будет стоять до самой весны, как бы он ни выпрашивал!). Но и одна единственная ложь способна отравить своим ядом. Она даже скорее не яд, а словно маленький стальной шарик с острыми шипами. Попал тебе куда-то в район солнечного сплетения и болит, рвёт там по живому, кромсая нежную плоть. Зарастёт вроде со временем обволакивающей тканью забвения, но стоит появиться малейшему поводу, даже мнимому – и снова ворочается безжалостная сталь, терзая сердце и душу.

Я хотела знать правду хотя бы ради того, чтобы избавиться от этой холодной, шипастой лжи.
Но правда оказалась «шариком» пострашнее прежнего, перемоловшим лопастями миксера уже не душу, а разум! Ведь если поверить во всё то, что постепенно открывалось мне, впору было менять семейное ложе на казённые больничные кроватки!
Но желания немедленно тащить себя и своего котика к психиатру почему-то не возникало. Не было в его глазах какого-то лихорадочного блеска, сумасшедшинки. И пусть я не профессиональный доктор, с ненормальными практически никогда не сталкивалась в жизни своей, это убеждало меня железно – Руслан нормальный. Зная, что они со Славиком оба люди творческие, я порой успокаивала себя предположением, что они просто работают над каким-то сюжетом, а то и книгой. Вертят и так и эдак свою богатую фантазию, а то и просто живут своим будущим произведением, словно играют в него.
Несерьёзные вещи для таких взрослых мужиков? Согласна. Но когда у одной одноклассницы муж регулярно «заливает за воротник», а потом тренирует на ней удар с правой. Когда у другой супруг регулярно пропадал в гараже, якобы с машиной, а как потом оказалось – с любовницей. Оказалось, когда они оба задохнулись к чертям собачьим в том же самом гараже. В машине. Когда наша соседка в свои сорок пять то ходит с глазами, красными от слёз, после расставания с очередным прохиндеем-ухажёром, то во третий или уже в четвёртый раз собирается замуж …
Любящий нежный муж с небольшими «тараканами» в голове, знаете ли, это в наше время не проблема. Это скорее как выигрыш в лотерею. Причём джек-пот. Вот только тараканы всё больше обретали плоть и вещество, с каждым новым моим открытием или прочитанной ссылкой.

В то, что это не просто «усатые насекомые», я была готова поверить ещё после отравления Черныша. Сидела тогда на кухне, над совсем уже остывшим чаем, и ревела, пока муж безмятежно спал. Ведь мы почти приручили этого мохнатого малыша. Еле удержала тогда мужа от попыток вынести дверь этим Саповым. Хотя сама была готова им в окно гранату закинуть!
Почти поверила и следом за желанием разобраться возникло новое, логичное для любящей супруги – утащить своего благоверного подальше от этого потустороннего дурдома. Потому и согласилась, всё-таки, на его уговоры съездить к родственникам. О чём нисколечко не пожалела, надо тут честно признаться. Поездка оказалась по-настоящему волшебной, спасшей наши начавшие потрескивать по швам отношения. Ведь «на нервах» тогда жили мы оба, и у меня причиной такого состояния был далеко не баланс, как мог бы подумать Руслан.

Окончательно же поверила я в существование иной реальности, когда следом за супругом прошла в потусторонний мир. Аккурат перед рождеством это было. Просто проследила за ним, хотя уже и так принцип этих «путешествий» знала, в теории, равно как и место в них отправления.
Тот мир, о котором Руслан с другом Славой осторожно общался порой по интернету, в тайне от меня, мир этот – СУЩЕСТВОВАЛ!
Иначе мне пришлось бы признаваться себе, что я вижу галлюцинации. Что я сошла с ума. Но я никогда в жизни не видела галлюцинаций. Никаких. И я нормальная.
Вроде бы.
А увидела тогда я, переборов наконец страх и сиганув в то самое окно, совершенно другое место. Пещера, туман, летающие камни-ступени под ногами. Я даже осторожно шагнула на первый из них, и тут к лестнице внизу подошла девочка. Посмотрела на меня…
Говорят, что мужчины живут логикой, а мы, женщины – интуицией. Глупо спорить, что лучше. Вот что лучше для передвижения – лодка или машина? Вы скажете, это зависит от того, по чему двигаться предстоит – по дороге или по реке. Вот так и здесь.
Интуиция сразу подсказала мне, что там, внизу – НЕ-ЧЕЛОВЕК. Вернее, человек, но не принадлежащий к миру живых. Осипшим от волнения и страха голосом я произнесла:
— Здравствуй, Катенька…

Совсем она нестрашная оказалась, эта маленькая печальная девочка, так страшно погибшая когда-то на школьном перекрёстке. Жестом она запретила мне спускаться дальше, сама же так и осталась внизу. Так и разговаривали.
Сказала тогда Катенька, что не стоит мне сюда заходить. Если честно, не очень-то и собиралась. Не горела желанием перейти в мир, куда нормальные живые обычно переходят один раз и навсегда.
— Их двое, им дали оружие – тихо говорила девочка – а тебе здесь будет опасно на каждом шагу. Но раз ты знаешь теперь об этом, постарайся помочь им. Оттуда.
Вот этого как раз я очень хочу. Жена я одному из этих двух, «ненормальных живых» или кто?! Хочу и всё для этого сделаю!
Руслан, и не только он, говорит порой, что у меня логика мужская. Как у всех Стрельцов. Мои логика и интуиция и подсказали мне направление, где «копать». Вспоминал как-то Руслан в переписке со Славой про слова их знакомого Василия, насчёт последней капли. Что где-то в начале девяностых годов прошлого века какое-то преступление должно было свершиться страшное. Такое, чтоб на всех тогда впечатление произвело.
Когда гостили у родни, уже и сам Руся спросил меня о том же, как бы невзначай, во время лыжной прогулки.
К тому времени, втайне от мужа, я начала захаживать в нашу «областную научную». Анекдот наоборот: сказала мужу, что к подруге, а сама – в библиотеку. И – копать, копать, копать. Зарываться в подшивки областных газет за начало девяностых. Благо, тогда как раз свободы дали журналистам – бери не хочу. Поэтому про всё тогда писали практически. Про криминал особенно часто. Чуть ли не в каждом номере. Много, много пожелтевших газетных страниц мне пришлось тогда своими тонкими пальчиками переворочать, много историй перечитать.
Когда мы катались на лыжах, в ответ на вопрос Руслана я, как мне тогда казалось, вспомнила самую жуткую из них.
Но всё та же интуиция упорно теребила меня за рукав, подсказывала, что надо поискать ещё.
Найденная в конце концов в тощей подшивке давно уже прекратившей существование газеты статья сразу вызвала в памяти эпизод из детства. Высветила его чётко и ясно, как луч фонарика – блестящий бок банки в тёмном подвале.

…Я в том году класс в пятый-шестой ходила. Мальчика тогда убили. Мать родная, что особенно ужасно. Он и без того в жизни радости не видел – жил как собачонка, пока мать пила-гуляла, да дружков меняла. Это учителя так говорили, думая, что мы не слышим или не понимаем их разговоров вполголоса. Причём жил тот мальчик, как собачонка, в самом прямом смысле – мать (если можно так назвать её), на поводок его сажала, чтобы пьянствовать не мешал.

Статья у журналистки получилась пронзительная. Думаю, её весь город тогда обсуждал. Мы в нашей школе – точно, и безо всяких публикаций. Ведь мальчишка тот учился лишь на пару классов младше, чем я.
Точный адрес в статье указан не был – все фамилии и имена изменены, знаю я эту стандартную журналистскую приписку. Но понятно было, что произошло страшное где-то в районе Мясокомбината. Имя мальчишки было указано редкое для наших дней – Тарас. Благодаря имени этому память моя неожиданный кульбит и выкинула. Вспомнилось смутно, как обсуждали что-то такое мальчишки-одноклассники. Всё-таки Мясокомбинат от нас совсем рядом – практически за переездом. Кажется, по-настоящему звали мальчишку Стасиком. Тут журналистка свою фантазию явно не напрягала.
Сегодня ночью, после одного странного сна, совсем не похожего на сон, мне стало окончательно ясно, что догадка о комбинате – не просто догадка. В этом сне я словно бы попала в нашу квартиру, только выглядевшую как-то не так. Ещё, кроме меня, там была какая-то рыжая одноглазая девица, словно сбежавшая со съёмочной площадки фильма о пиратах. Она что-то пыталась сказать мне, но я не запомнила ни единого слова. Зато хорошо запомнила карту, которую рыжая морская разбойница показывала мне. Тоже старинная такая, пиратская карта на свитке, вот только изображён на ней был наш родной городок – этот контур, похожий на гриб с двумя ножками, я узнала даже во сне. Равно как и место, куда эта рыжая малолетка (и что она забыла в НАШЕЙ квартире, простите?!) настойчиво тыкала своим тоненьким бледным пальчиком.   

Руслан сегодня старательно притворялся спящим. Пока я притворялась, что ухожу на работу. Вообще-то, нам перед праздниками отгул дали, всей бухгалтерии разом. За всё то время, что мы на баланс потратили – полтора дня, да и то завтра надо подъехать на собрание, поздравить мужскую часть коллектива с наступающим. Но и за полтора дня можно сделать очень много. Например, спасти собственного мужа.

Проследив из соседнего дома, как Руслан утопал в сторону залива, я вернулась домой и начала собираться по-настоящему.
Ох если бы Руська увидел, КАК я собираюсь – точно бы решил, что это я уже любовника завела, устав от его тщательно скрываемых потусторонних вояжей!
Накрутила плойкой крупные роскошные локоны. Помаду выбрала поярче. Густо подвела глаза «египетской» стрелочкой. Маникюр ярко-красный, «вампирский» просто. Потом долго искала юбку покороче. Нашла. Чёрную. К ней – чёрные капроновые колготки с узором. Что там у нас в гардеробе ещё есть подходящее? Есть! Подруга, Вероника, парку дорогую на днях купила. Белоснежную, роскошную такую. Причём в кредит. И мужу пока сказать об этом боится – не то чтобы показать. Попросила меня пока в шкафу подержать. Знает, что Руслан мой мне верит и допытываться лишний раз не станет. По-моему, он её и не заметил до сих пор! Сгодится сегодня и парка эта. Правда, мне она слегка коротковата. Но это для меня в такой ситуации в самый раз.
Золота у меня не очень-то много. Нет, муженёк мой не скупердяй. Равнодушен как-то Руслан к ювелирным изделиям вообще. И меня этим равнодушием словно заразил. Идеальная жена просто, не правда ли? В общем, достала всё, что есть. Чем больше «блестяшек» на мне будет – тем лучше.
Ну и жемчужина коллекции – ботфорты чуть выше колена, да ещё и на тонкой шпильке! Попросила их вчера у племянницы, Сашки. Она как раз из Новосибирска родителей проведать приехала. Может быть в большом Новосибирске в таком виде только и ходят по ночным клубам, но в нашей провинции в таком наряде осталось мне только ценник на спину приколоть! Благо, все соседи сейчас на работе. Мне бы только до гаража прошмыгнуть, как мышка. Совсем не серая такая мышка в золоте и в ботфортах. Про ботфорты, кстати, Александре соврать пришлось. Дескать, уговорила я своего драгоценного наконец-то фото-сессию мне устроить. Сашка сразу поверила, но потребовала потом обязательно фотки показать. В качестве арендной платы. Придётся всё-таки устраивать её. Фото-сессию.
Бог ты мой! Что за рокот за окном? Сердечко так и ухает куда-то к пяткам. Неужели землетрясение? Нет, кажется что-то взорвалось совсем недалеко. Неужели где-то в соседних домах?
На улице, иду к гаражам. Столб дыма хорошо виден, поднимается из-за домов. Сколько же там погибло? Бедные люди. Неужели и это связано со всеми потусторонними делами?
Стоп! А если это связано с самим Руськой?! Путаясь с непривычки, ищу по карманам парки сотовый. Тот уже наигрывает знакомую мелодию. Руслан звонит, милый мой, хороший. Просто слёзы в уголках глаз проступили. Живой! Срочно делаю «спокойный» голос. Нет, я дома – нам тут отгулы дали. Да, слышала. Гипермаркет «Гулливер»? Нет, я туда и не собиралась. Конечно же, буду осторожна. Да, понимаю, вас сейчас всех по тревоге подняли, даже отпускников попросили помочь. Люблю, целую, жду. 

Не пойду я, конечно же, ни в какой супермаркет. Но и дома оставаться не собираюсь. Прости, милый. В гараж я иду сейчас, за машиной. Благо, что Руслан на свои «рейды в потустороннее» авто больше не берёт.   
Вот и гараж. Повозилась маленько с замками, потом протиснулась внутрь, стараясь не запачкать фирменную парку о брезентовую штору. Отодвинула штору, вытащила из створок амбарные засовы, стараясь не сломать ни один из ярко-красных ногтей. Упёрлась ладонями (протру потом, платочком) и распахнула створки.
Теперь, в свете народившегося дня, наше чудо четырёхколёсное во всей красе предстало. Белый джип «Мицубиси-паджеро». Двухдверный «коротыш». Много чего ещё могу про этот маленький танк рассказать – мне в своё время Руся все уши этой мечтой своей прожужжал. Пока мечту в явь не воплотили. Умеют японцы делать. Машина где-то середины девяностых, но смотрится вполне прилично. Что мне, собственно, и требуется. Вот только грязная она «по пояс», что называется. Свинтус ты мой дорогой, что ж ты за мечтой своей-то не ухаживаешь?! Добился, воплотил – и трава не расти, да? Вот во всём вы, мужики, такие.
Непорядок. Надо как-то машинку отмыть. Провожу экстренную ревизию гаражных полок. Убила бы за бардак такой! Всё, что есть – пара больших бутылей с питьевой водой пятилитровых. Один початый, один заполнен под завязку. Нахожу взглядом на верстаке старенький электрочайник, чуть выше – эмалированную кружку, баночки с сахаром и заваркой. Чаи он, значит, гонять тут собирается, пока я его дома буду дожидаться!
Ладно, милый, не обессудь. Мне твоя вода сейчас для другого дела надобна. Как и швабра с поролоновой насадкой в багажнике. Брали её когда-то, чтобы окна мыть. Да так в багажнике случайно и забыли. Впрочем, случайности – не случайны. Это теперь у меня одно из любимых выражений.
Хорошо даже, что старый линолеум Руська на пол в гараже приспособил. А то ломала бы голову сейчас – не слишком ли сырость развожу? Мытьё машины в замкнутом пространстве питьевой водой из бутылей, да ещё и наманикюренными ручками и в дорогой белоснежной парке – просто кадры из фильма сумасшедшего режиссёра!

Теперь надо забраться в салон. Мечта Руслана – это чтобы днище машины чуть ли не на уровне середины бедра было! Что ниже, говорит, тем только сусликам головы на трассе удобно сбивать. Попробовал бы сам на такую верхотуру в узкой юбке забраться! Придумала. Поворачиваюсь задом, то ли плюхаюсь то ли запрыгиваю на сиденье, потом осторожно заношу ноги. Есть!
Так. Сумочку рядом, на сиденье. Загляну в неё, кстати, напоследок. Щедро мазнуть за уши духами – и можно выплывать в большой мир. Пусть там хоть всё горит и взрывается – мне мужа спасать надо!

Завожу «Паджеро». Какой всё-таки Руська молодец, что уговорил меня этим летом за городом в вождении попрактиковаться! Долго уговаривал, «психи» мои терпел. Объяснял, показывал. Вот вам результат – выехала сама. Задним ходом. Ничего не задев! Вот вам и блондинка!
Теперь надо проделать процедуры с тугими створками ворот. В обратном порядке. Беречь ногти, беречь ногти, беречь ногти. Вроде ничего не забыла? Ещё раз зачем-то ощупываю сумочку. Бутылка коньяка на месте, сама ж в «Огоньке» взяла, когда в гараж топала. Вперёд, амазонка! Твой бой не за горами.
Выезд на трассу идёт мимо заправки. Кстати, что там с горючим. Кажется, вот этот циферблатик? По-моему, да. Вроде есть. Спасибо ещё раз, милый. Всё равно я так и не запомнила, чего тут заливать надо – бензин, или эту вашу «солярку».
На трассе машин почти нет. Я помню, что должна уступать дорогу. Сразу видно, что правила мужики составляли. Нет бы просто – мужчины всегда уступают, женщинам. Как в жизни. Как быть, если оба водителя женщины? А мы культурнее, воспитаннее. Договорились бы как-нибудь. Да шучу я, шучу. Нервничаю, вот и юморю по ходу движения.
Вот и перекрёсток Т-образный. Направо – переезд. Машин здесь побольше. Ой, мамочки, а что делать-то? Знак искать, вспомнила! Вон тот жёлто-белый ромбик говорит о том, что я на главной дороге. Значит мне уступить должны. Ой, слева же тоже главная получается.
Ага. Они слева, значит я для них – помеха справа. Значит всё равно они мне уступить должны. Надо же, думала ничего из Руськиных слов не запомнилось, а оно вон как к месту вспомнилось. Про помеху справа-то. Вот я какая.
Ой дурочка какая! Чуть не забыла «поворотник» включить! Хорошо, что я на главной – так и так уступать мне должны. Ещё лучше, что в связи со взрывом регулировщика тут не поставили – машины заворачивать. Ведь по идее должны поставить, да? Куда и как по взмахам его палочки ехать надо, это я и под страхом смертной казни не вспомню.
Навыки вождения стремительно просыпаются. Или это мне так кажется? Вот и переезд. Хорошо, что они сейчас мягкие такие. Раньше, помню, потряхивало всегда.
А я на светофор этот двуглазый не посмотрела, кстати. Всё-таки хорошо, что нет регулировщика. Ладно, на этом переезде всё равно поезда теперь раз в полдня появляются. Вот и поворот на Мясокомбинат. Там-то и начнётся самое сложное. Эх, надо было достать коньяк из сумочки и глотнуть чуть-чуть для храбрости. Вот только если остановят…
Ну сами представьте. Дама за рулём. Выпившая. Да ещё и без документов.

Обозначаю левый поворот. Опять повезло – светофор на пешеходном переходе впереди как раз горит красным. То есть, встречный поток машин замер. Остановиться, опять тронуться – для меня это пока целая наука. Такая сложная, что самой «тронуться» можно.

Вот и дорога на Мясокомбинат. Если я правильно поняла из разговоров мужа – логово их Серого Владыки именно там. Только в том, потустороннем мире. Что может означать наличие неприятных «сюрпризов» и здесь, в мире нашем. Про свою поездку сюда на такси Руслан очень подробно Славке по телефону рассказывал. И очень громко.
Ноги уже прямо-таки вопят о дискомфорте. Как только эти гламурные дуры педали в своих авто шпильками нажимают, скажите на милость?! Ладно, потерплю, не барышня кисейная.
Где там в сумочке зеркальные очки? Самое время надеть. Начинается район этот, нехороший. Взгляды у встречных местных действительно какие-то странные. Будто я на чужую территорию заехала. Впрочем, ведь так оно и есть. Хорошо, что почти приехала уже – туман ещё сгущаться начал на улице. И откуда он взялся, в феврале месяце-то?

Вот и улочки Мясокомбината. Бог миловал меня от частых визитов в подобные места. Как-то, помню, пошли в гости с подругой к однокурснице. Та только вышла замуж и жили они с мужем в дешёвой квартирке, в старом деревянном доме. Недалеко от вокзала. Есть у нас там ещё один подобный район – так и называется: «Железнодорожный».
Значительная часть жителей таких мест почему-то напоминает мне крыс. В засаленных одежонках непонятного цвета, с испитыми, лишёнными нормальных человеческих эмоций лицами. В блаженном, «залитом» состоянии это живые зомби, с диапазоном настроений от благодушно-слюнявого до угрюмо-агрессивного. В состоянии «хочу употребить» или «ох погано мне после вчерашнего» жизнь на снулых мордах этих зомби теплится только в маленьких полупьяных/похмельных глазках. Глазках, так и бегающих в поисках своей маленькой крысиной добычи, которую надо плаксиво выклянчить, нагло вытребовать или просто быстренько и незаметно стащить.
Стащить и утянуть поскорее в своё провонявшее немытыми человеческими телами и перегаром логово. Шныряющие по улочкам чумазые детки отличаются от зомби-родителей только относительной трезвостью взгляда и запредельным количеством наглости в нём. Как же, они же маленькие, маленьких обижать нельзя!
Однокурсница, наивное существо из маленького таёжного посёлка, повесила сумку с продуктами на форточку. Снаружи! Холодильник они купить ещё не успели. Естественно, в первую же ночь все продукты исчезли вместе с сумкой. Скорее всего, их употребили на закуску вот такие вот двуногие крысы. Или их вечно голодные крысята. 

Есть, кончено, здесь и другой сорт людей. Обстоятельства могут толкнуть человека в такие вот, граничащие с откровенными трущобами места. Впрочем, такие люди могут жить рядом с вами, на одной лестничной клетке. Или в соседнем подъезде, как мальчишка Ванька.
Просто кроме обычных для всех нас, каждодневных проблем у них есть ещё одна, изматывающая напрочь. Бедность. У них обречённость во взглядах, как лёд, нарастающий слоями на зимнем окне. Всё глубже и глубже прячет она под собой хрупкое стекло надежды. Бедность заточает их в серые стены невидимой тюрьмы. Постоянные попытки пробить брешь в этом замкнутом пространстве лишь обостряют ощущение беспросветности, когда «завтра» - всего лишь ещё один серый квадратик-листок отрывного календаря. Если, кончено, в их доме вообще есть хоть какой-то календарь.
Таких людей мне искренне жаль, особенно их детей. Ведь в этих семьях дети как раз исправно посещают школу. Дай им Бог вынести там насмешки и жалостливые взгляды сверстников. Дай им Бог находить время на учёбу. Дай им Бог оказаться достаточно хорошими учениками и поступить в институт. Закончить его и найти хорошую работу. Вырваться, выйти на волю, за периметр серого забора тюрьмы бедности! Ты ведь есть, я никогда в этом не сомневалась. Честно. Есть, и обязательно не оставишь этих детей в будущем.
И меня. Сейчас.

Слева по курсу две старые кирпичные пятиэтажки. Остатки былого, советского могущества мясокомбината и молочного заводика. Дома ещё в приличном состоянии, но не хотела бы я выходить каждый день в такой вот двор. Голые, чахлые  и редкие деревца, из числа счастливо переживших забавы  местных «деточек» и голодуху окрестных коров. Покосившиеся скамейки с переломанными хребтами давно не крашенных сидений. Искорёженный, разве что в узел не завязанный, каркас ржавых качелей, врытых здесь ещё в прошлом столетии. Всё вокруг словно кричало безмолвно о такой же вот искорёженности, исковерканности судеб местных обитателей.

Три косматых, грязных кота съёжились у подвального окошка. Ловят первые робкие лучики весеннего солнца. Бедненькие киски, вы-то что здесь забыли?
Три наголо обритых парня ёжатся под весенним ветерком у деревянного крылечка покосившегося магазинчика. По очереди прикладываются к пластиковой «полторашке» с пивом. Одеты – будто из одного инкубатора вылупились. Тёмные трико с тройными полосками грязно-белых лампасов. Грязно-белые кроссовки. Чёрные курточки на синтипоне, расстёгнутые до пупа. Под ними – застиранные тонкие водолазки. Чёрные плоские кепки сдвинуты почти на затылок. Как только не падают? Гвоздями прибиты, как в том старом анекдоте?
 
Если сопоставить всё, что я знаю из того, что говорил тогда Руслан – это вроде как местные стражи. Пусть они об этом и не подозревают. Вот, повернули голову в мою сторону как по команде. Пялятся изучающе. Ох, мама, всплакни о своей дочке непутёвой, случись что.

Торможу у обочины, высаживаю себя из салона и решительно направляюсь к троице. Шпильки яростно пронзают влажный весенний снег, оставляя в нём глубокие ямки. Этих троих, в отличие от котов, бедненькими язык назвать не повернётся.
— От какая цыпа-ляля по наши души пожаловала, ёп! – выдаёт шедевр куртуазного красноречия один из них. Самый широкий в плечах, с расплывшейся неопрятной синевой тюремных наколок на пальцах мосластых квадратных кулаков и водянисто-серыми, выпуклыми глазками над припухлыми, будто силиконовыми, губами. Взгляд ожившего покойничка из морозильной камеры. Бр-р-р, кошмар какой! Видимо, альфа-самец этого маленького обезьяньего стада. Так для краткости его и назову. Про себя. 
Призываю на помощь всё своё маленькое женское хладнокровие. Господи, как сердчишко-то колотится! Как зайчишка в тесной клетке. Деланно небрежно отвечаю:
— Доброго дня, молодёжь! Вопрос один есть, поможете?
— За вопрос – поцелуй взасос, за ответ – маленький минет! – это снова альфа-самец мини-обезьянника. Оно у нас ещё и стихоплётствует! Дружки идиотски гогочут.
Как трудно оставаться невозмутимой, когда так и хочется от души врезать этому уроду сумочкой по голове! Спасибо Руське и его месту работы, знаю немножко о раскладе в местной криминальной помойке. Равно как и о способах общения с такими вот маломозглыми шестёрками.
— Осади глистов своих, Вася! Человечек тут один интересен стал. Да не мне, а лично Персу! – Перс, это нынешний так называемый «смотрящий» за нашим городком. Тоже Руся мне рассказывал, хотя сейчас, кажется, о таких «героях» каждый школьник знает, к сожалению.
Кажется, в отмороженных глазках Альфа-самца что-то промелькнуло. Если не страх, то хотя бы подобие звериной осторожности. Бойся меня, мальчик. Вдруг я действительно – посланница самого Перса? Бойся, а то бояться мне одной из всех присутствующих как-то совсем неинтересно.
— Чё, в натуре Перс? – обезьянка-то у нас не только стихосложению обучена! Её кто-то ещё и таким чувствам, как сомнения обучил. Что творит дрессировка!
Небрежным жестом выуживаю из кармана парки сотовый. Мама прошлым летом подарок из Китая привезла. Подделка дешёвая, по сути своей, но смотрится очень даже представительно. Большим пальцем аккуратно выдвигаю сенсорный экран и словно начинаю искать нужное имя в списке. Троица заворожено наблюдает за моими действиями. Но где ж я им, среди подруг и родственников, Перса отыщу? Как-то не свелось за одной партой посидеть. А где он ещё мог посидеть – там вообще не бывала, Бог миловал. Хорошо ,что очки надела – не видно насмерть перепуганных глаз. Собраться. Уверенней, Людмила, решительней! Вот вам фокус-покус, приматы:
— Сомнения, значит? Ну чё, Персу позвонить, чтоб развеял их тебе, недоверчивому, или…
Отрываю палец от экрана. Правая рука ныряет в висящую на плече сумочку. Главное не отводить взгляда от них, как дрессировщики в цирке. Есть! Какая я умница, что заблаговременно вытряхнула из сумочки девяносто процентов содержимого. Длинный наборный мундштук сам прыгает в торопливо ищущие пальчики. Табачная палочка «Собрания» была вставлена заранее. Мундштук, кстати, тоже Руся как-то со службы приволок. Все манипуляции с доставанием этого курительного набора не заняли и пару секунд, поэтому повисшая пауза не успела вырасти до опасных размеров театральной
—… или угостите даму огоньком и подскажете дорогу к человечку-то!
Зажигалка в узловатых пальцах Альфа-самца оказывается вообще за какую-то секунду. Хорошая зажигалочка, кстати, «Зиппо». Да, курю я! А вы уже успели подумать, что я вообще без недостатков? Медленно, с наслаждением затягиваюсь. Только б не заметили, как дрожат руки. А они непременно трясутся. Да я вся трясусь, как листик осиновый!
Обезьянки, видимо, поверили-таки в сказочку про Перса. Все само внимание. Впрочем, внимание их занимает скорее моя фигура. Но пялятся уже не так нагло и откровенно, и то хорошо. Господи, да я же сейчас просто опереточная бандитка из дешёвого сериала! Спутница крёстного отца в представлении детей среднего школьного возраста! Или чем топорнее и штампованнее образ, тем быстрее в него поверят? И ничего в мозгу не шевельнётся? Впрочем, чего это я – то ж в мозгу.
— Надо мне матрёшку одну сыскать. Срок в девяностые за убийство выхватила. Своего сынка грохнула, кстати. Перед тем на цепи его, как собаку держала. В курсе, кто такая?
Приматы быстро переглядываются и словно зависают на пару мгновений. Видать обратились к той самой страж-программе, наличие которой я предположила. Программы, о которой вряд ли осведомлён даже всемогущий Перс.
Занят ваш сервер, ребятки. Наглухо занят. Не до вас ему – где-то там, через дебри потусторонние Руся мой вместе со Славкой сюда пробиваются. В том только и шанс мой.
А я нервничаю ещё больше, хотя казалось – куда уже. Интересно, что означает отсутствие положительного ответа на запрос. Скорее да или скорее нет? Надеюсь, у таких экземпляров, законопослушностью особо не отягощённых, всё-таки это будет означать «скорее да».
Видимо, правильно надеюсь. Отвисли, кажись, эти терминаторы провинциальных трущоб. Перезагрузились.
— Это, по ходу, Тоська. Есть тут такая. Второй поворот направо – и до самого болота почти. Там в конце дом такой, с толем на крыше – инструктирует меня Альфа-самец.
— А по-людски её как кличут?
— Тётя Тоня – подал голос один из спутников вожака.
— Спасибо, мальчики! – говорю и направляюсь к авто, на ходу ещё раз затягиваясь и выпуская в туманный воздух клубы табачного дыма. Повторяю номер с запрыгиванием на сиденье. Всю обсмотрели, мартышки похотливые?   
— Ух, какая тёлка! – слышу я уже из салона голос второго дружка Альфа-самца – я бы ей…
Но что он «бы» для меня, к счастью, заглушил звук мотора тронувшегося с места «Паджеро». Господи, как сердце-то в рёбра колотится!
Антонина, значит. Вряд ли она живёт на широкую ногу на своём болотном отшибе. Возможно, что она изгой даже по меркам местного, неразборчивого в контактах люда. Сниму-ка я очки. Прятать от неё взгляд я совсем не собираюсь. «Паджеро» мягко катится по не особо заезженному снежку проулка. Хорошо в салоне, тепло и не дует. Озябла я чуток, на морозе с аборигенами беседуя. Как у нас говорят:  пришёл марток – одевай двое порток. А пока ещё февраль, между прочим.
Обзор через лобовое стекло вполне приличный. В этом преимущество высоких машин, столь любимых моим дорогим супругом. Видно заснеженную равнину замёрзшего болота, березняк, обозначающий границу городского кладбища. Между чёрно-белых стволов, ещё различимые через ползущий куда-то туман, проглядывают серые надгробия, тёмно-синие решётки низких оградок. Кое-где эту мрачную картину дополняет сумрачная зелень редких ёлок. На ближней границе болота импровизированная свалка.
Дом в конце проулка под стать общему унылому пейзажу. Обшитый выцветшими дощечками бледно-зелёного цвета, какой-то просевший почти посередине. Окна снаружи закрыты мутными полотнищами целлофана. Ох и сумрачно же там внутри, наверное, даже в солнечный полдень! Редкий скособоченный штакетник совсем не скрывает заросшего бурьяном двора. Иссохшие за зиму тёмные бодыли точно такие же, как их «дикие» собратья на болоте. Сарай с прохудившейся крышей накренился в сторону дома – как будто собрался скатится с горки и затормозить где-то у почерневших от времени и грязи ступенек крыльца.
Впрочем, за домом, похоже, имеется довольно ровный и чистый кусок земли, скрытый пока под нетронутыми слоями ещё не начавшего таять снега. Что-то хозяйка всё-таки летом в земле выращивает. Останавливаю машину напротив калитки. Хорошо, что в начале болота есть немаленький участок без кочек, с просматривающимися через слой последнего снега полукружьями автомобильных следов. Видимо, здесь разворачиваются машины местных, избавившись от всяческого хлама. Гадить рядом с местом проживания – отличительная особенность вида «гомо сапиенс российский», в трущобе ли оно обитает или в «крутом» коттедже. Убеждалась в том уже неоднократно.
Там потом и развернусь. Выезжать задом – это уже слишком сложная задача для моего скромного водительского опыта.
Частный сектор, это непременно собачка во дворе, а то и не одна. Не исключено, что и у Антонины собака есть. Если с ней  действительно стараются не общаться, то верная псина, может быть, единственный её друг и собеседник. Вроде и что-то похожее на следы в снегу угадывается.
Поэтому остервенело пинаю калитку носком ботфорты. Насчёт собачки, кстати, не ошиблась.
 Из-под крыльца выполз здоровенный рыжий пёс. Массивный, с обвислыми ушами и седыми колтунами в свалявшейся длинной шерсти. Пёс залаял хрипло и звучно одновременно, будто неведомый силач разрывал пополам куртку из толстой кожи:
— Гррав-гррув! Гррав-гррав-гррав!!! – заливался он уже у самой калитки, то вертясь волчком, то порываясь встать на задние лапы и упереться в неё передними. Ну как снесёт сейчас этот хлипкий заборчик? Отчаянно стараюсь переорать разошедшегося пса:
— Хозяйка! Антонина!
Хлопнула входная дверь. На крыльцо вышла хозяйка. Невысокая, полненькая, в толстом халате красно-бурых цветов. Поверх халата накинуто что-то вроде тёмно-синей рабочей телогрейки. Выбивающиеся из-под простенького белого платка пряди волос неопределённого серо-русого оттенка, круглое одутловатое лицо без следов косметики, маленький носик-пуговка и такие же маленькие круглые глазки – вот вам и подробный портрет для энциклопедии. На страницу под названием «село обыкновенное, не асфальтированное». Ни на роковую даму, часто менявшую любовников, ни на кровавую детоубийцу как-то совсем не похожа. И ладно. Главное, что на человека похожа, а у человека какая-никакая душа живая быть обязана.  На что я, собственно, и рассчитываю.
Хозяйка засеменила к калитке по узкой тропке в снегу. На ходу не забывая меня бесцеремонно разглядывать. Коротко бросила: Дружок, фу! Подошла, уставилась снизу вверх. Ой, мамочки, а глаза-то какие. Даром, что маленькие. Мука в них и страдание. Давние, долгие. И взгляд от этого – вовсе не мутный взор недалёкой сермяжной крестьянки. Как два шильца зрачки её пронзают.
— Кто такая? Чего надо? – выдохнула Антонина то ли одним словом то ли скороговоркой. У меня же от такого неожиданно пронзительного взгляда все спланированные расклады разлетелись, что карточные домики на ветру. Поэтому сразу, что называется, пошла ва-банк!
— Я от… Стасик в беде! Помощь ему ваша нужна.
Вот сейчас как скажет, какой мол Стасик – и всё. Если я неправильно вспомнила, если его не Стасом звали – весь план полетит псу под хвост. Хоть тому же Дружку, что рядом с хозяйкой так и скачет, хвостом помахивая.
Антонина опустила глаза. Начала медленно поворачиваться от калитки. Вот те раз! В десятку или же?…
Хозяйка бегло зыркнула ещё раз в мою сторону и бросила:
— Какой ещё Стасик?
После чего окончательно развернулась и побрела к дому. Я не нашла ничего лучшего, чем ошарашено вымолвить вслед:
— Как какой? Стасик же!
Спина хозяйки медленно удалялась.

Отчаянье захлестнуло меня просто морским приливом. Что-то оказалось сметено этой волной, что-то просто скрылось с головой. Но что-то, видимо, сдвинулось с места и сверкнуло ярким проблеском, освобождённое от слоя серого песка.
Слова кое-какие припомнились, что баба Настя поведала. Промелькнула молнией догадка одна, интуитивная. Тут я  возьми, да и поймай её за ускользающий хвост! Соотнесла с другой информацией, додумала – и сцепилось всё с ощутимым щелчком, как вставшие на место детали неизвестного механизма. Я отчаянно выкрикнула:
—  Того, который снится вам. Высокого, красивого, в сером плаще!
Хозяйка с неожиданной для такого «колобка» прытью метнулась обратно к калитке, просто вцепилась в мою руку и потащила в дом. Дружок угрожающе залаял. А если цапнет? Антонина наподдала псу на ходу ногой, коротко рявкнув:
 — Место!
 А я дверцу в машине не закрыла. Кажется.

Хозяйка затащила меня в сени, перехватила за ворот и выдохнула прямо в лицо:
— Откуда про это знаешь? Ты ведьма? Или из ФСБ?!
Вот так «вилочка» в деревенском сознании! Тут я, кажется, снова поймала кураж, что называется. Нет, а что – после этих трёх обезьян робеть перед «колобком в ватнике» прикажете?! Дышит мне тут в лицо эта «баба Яга перед пенсией», вцепилась в чужую парку своими грязными пальцами-сардельками!
— И то, и другое – отвечаю – так и будешь гостя в коридоре держать, или поговорим по-человечески?!
И руку её с ворота убираю. Мягко, но решительно так. Тётя сразу как-то обмякла вся, отвернулась к двери в хату, открыла её. Рукой только махнула вяло – заходи, мол.
Роскошью обстановки, конечно же, жилище Антонины не отличается. Впрочем, внутри довольно чисто и опрятно. Стол-буфет лет так на десять меня постарше, но укрыт относительно новой клеёнкой. Посуды на нём – минимум. Простые беленькие  кружки, электрический чайник, банка с ложками-вилками. Сахарница. Жестяная баночка растворимого кофе. Деревянная солонка. Всё.
 Дровяная печь побелена не так уж и давно. Сами дрова у дверки сложены аккуратной горкой, щепки и прочий мусор уже выметены. В доме просто жарко, пахнет какой-то стряпнёй. Поспешно снимаю парку – ещё не хватало употеть, при всех «килограммах» косметики на лицо наложенных! Простенькая деревянная вешалка скрыта шторой. Тоже довольно-таки чистенькой. Думаю, обновка подруги здесь в безопасности. Антонина бормочет, дескать не разувайся, проходи так. Охотно выполняю её просьбу. Кажется, на правом чулке дырочка, где-то около большого пальца. И когда их нормально делать научатся?
Антонина тяжело опустилась на массивный табурет. Указала на второй, сама, не вставая, ткнула вилку чайника в розетку. Плетёные косичкой провода вдоль стены – как мило. В последний раз такие видела, когда к тёте в соседнюю область ездили. В старый дом их ещё, классе во втором я тогда училась. Антонина развернулась, залезла в квадратную духовку, где-то сбоку печи, и достала самые настоящие пироги. Тёплые, с капустой.
Чай заварен, дежурный пирожок надкушен. Хозяйка отодвинула стакан, требовательно уставилась на меня. Сплетённые пальцы рук, сложенных на коленях, аж побелели от напряжения. Пожевала губу, собираясь с мыслями и выдохнула:
— Откуда знаешь? Что знаешь?! Говори скорей!
Я начала методично и спокойно излагать.
— Вы ведь знаете, что Стасик не ушёл. Что он рядом, в параллельном мире. Вы видите его порой во снах. Высоким, красивым, каким он мог бы стать. В длинном плаще.
Антонина судорожно кивнула. Дунув пару раз на исходящую паром жидкость в стакане я продолжила:
— Не должны люди после… после гибели задерживаться здесь. Дальше им идти надо. Ему помощь ваша нужна. Вы ведь тоже, сколько лет уже места себе не находите!
— Тебе-то что за дело, до места моего! – нервно выкрикнула Антонина. И… разрыдалась. Истово, навзрыд, размазывая кулаком по лицу обильные слёзы.
В общем, тут коньячок-то и пригодился. Коньяк и капустные пирожки – что может быть лучше для задушевной беседы на отшибе маленького российского городка?

Тяжело Антонине одной было. Когда некому выговориться толком. Я её жалеть даже начала. Вполне искренне. Человек гораздо сильнее себя уже столько лет казнил, чем все приговоры на свете. Это поначалу, в колонии, она будто отмороженная была. Озлобленная, многими товарками презираемая и даже жестоко битая. Потом, когда уже успокоилось всё более-менее, приставили её, деревенскую и тяжёлой работы не боящуюся, порядок наводить в бараке, куда женщин-заключённых, беременных собирали. Где рожали они, с детишками своими возюкались. Вот там-то и перевернулось словно что-то в душе Антонины. Живой ещё душе, как оказалось. Засыпала она каждый вечер на подушке, мокрой от слёз. Только ощущение какой-никакой нужности своей – женщинам этим, детям их – и удержало её тогда от того, чтобы сплести петлю да повеситься в укромном уголке. Иные из малышей, подросших, её ведь даже «бабой Тоней» называли, ручки тянули.
 Потом срок кончился, и вернулась она в этот дом на отшибе. Так всё получается, что те годы в бараке для рожениц самыми светлыми в её взрослой жизни оказались.
Тяжело было рядом с таким потоком признаний и эмоций оставаться хоть немного хладнокровной. Но – надо. Руслана и Славку только я сейчас спасти могу. Вот знаю это, и всё тут. Снова интуиция.
Аккуратно достав мобильник из сумочки я обратилась к хозяйке дома:
— Антонина, вот если бы сейчас Стасик мог вас слышать, что бы вы сказали ему? Представьте, что он вас слышит.
И незаметно активировала функцию диктофона.

202. Руслан. Я выбираю…

Телефон возмущённо пискнул, вякнул и погас. Нет, вот экран зажёгся снова! Сообщение принято!!!
Что за сообщение, почему ММС? Откуда Люда вообще столько знает? Некогда. Активирую звуковой файл нажатием пальца. Что за голос, чей? Какая-то тётка, да ещё и явно подвыпившая. К кому она вообще обращается?
— Стасик, сыночка мой родненький! Прости меня, прости, если только сможешь. Сколько лет уже в подушки пл;чу, все глаза повыплакала. Хуже зверя я, хуже гадины ползучей, что тебя погубила. Ты мне теперь часто снишься. Какой мог бы стать, если б не сука-мамка твоя! Смотришь на меня издалека, как из-за стены стеклянной. Не говоришь, не слышишь. Если б только я могла сказать тебе. Если б я только могла изменить всё. Прости. Я так поздно поняла, как любила тебя. Как люблю. Сейчас.
И совсем тихо, едва ли не шёпотом:
— Прости мамку, сынок. Хоть на волосочек малый…

…ДЗЫН-НЬ! Мимо моей воздетой руки с телефоном ухнула вниз, отскочила от каменных плит пола безликая маска, замерла, изнанкой вверх, как лик поверженного врага. Остальная часть шлема рухнула за спиной Серого, подпрыгнула на обрубленном роге, как на куцей хромой ноге, закачалась на выпуклости затылка, позвякивая о камень.
Над широкими плечами в серых доспехах, неуместно и нелепо, как игрушечная башенка на корпусе настоящего танка, выглядывала теперь из стального панциря детская голова с оттопыренными ушами.
— Мама… – прошептал бывший Серый Владыка.

Где-то позади мальчишки-переростка ахнула Кристина, что-то тихо сказал Славка. Я осторожно нащупал топор, поднялся на ноги. Здоровенный зверочеловек за спиной оставался неподвижен, не реагируя на мои телодвижения. Стасик покосился на лезвие Бердыша:
— Человек с топором – отстранённо сказал он – мама как знала. ОН просто знал. Давай уже, руби – и совсем по-детски зажмурился, подставляя незащищённую тонкую шею.
Вот попытался я добросовестно вспомнить Василия, сожжённого заживо, мучительную смерть Черныша. Представил страшную смерть в огне, настигшую людей в «Гулливере». Даже о соседке Славкиной подумал, финкой выпотрошенной. Но – не мог я нанести этот удар. Рука словно свинцом налилась.
— Да пошёл ты! С детьми – не воюю.
Глаза мальчишки так и полыхнули красным, пострашнее, чем у того «Деда мороза» из больницы. Адское пламя ревело там, рвалось наружу ярким сиянием, заставляя отводить взгляд. Сзади опустилась на плечо тяжёлая ладонь свинолюда, затылком уже, до шевеления волос на нём, чувствую занесённый для удара увесистый молот. Доигрался в милосердие, идиот!
— Я не дитя! – прорычал Стасик, занося клинок. Кажется, даже половинки шлема задрожали, вот-вот прыгнут обратно на детское лицо, опять превращая его в безликую маску.
— Или ты убьёшь меня, или я сейчас – тебя. Так предсказано, это судьба! – истово выкрикнул мне в лицо тот, в ком опять пробуждался Серый Владыка.
Я приготовился падать вперёд, отчаянным кувырком, уходя от явно занесённого уже молота и поднимающегося клинка. Там, где нет времени, время словно бы замедлилось, с натугой вырывая каждую, бесконечную теперь секунду, из цепких объятий невидимого клея. Застыло, мухой в янтаре.
Взрыв! Янтарь разлетается на мелкие осколки, время несётся вперёд и вверх, сорвавшимся с палубы авианосца истребителем. Только мы продолжаем стоять, как заворожённые. Смех, искренний, заливистый, живой – расколол вязкий кристалл на кусочки, присмотрись и вот они, прыгают-звенят по каменным плитам, вторя звонкому девичьему хохоту.
Кристина смеялась от души, согнувшись пополам и выронив, со звоном, серебряную рапиру. Заливалась просто, утирая невидимые, невозможные ныне у неё слезы.
— Ох, не могу! – С трудом выдохнула девушка – принц Таэро! При-и-инц… сопливый! Ах, ха-ха!
ДЗЫН-НЬ! – рухнул на плиты выпущенный из руки меч. ДЗЫН-НЬ! ДЗЫН-НЬ! ДОН-Н! ДОН-Н! – серым стальным дождём посыпались следом распавшиеся на части доспехи.
Не было более кричащего несоответствия между головой и телом. Стоял передо мной самый обычный мальчишка, лет десяти. Щуплый, лопоухий, в старенькой футболке «Босс», выцветшей уже до серого цвета, и стиранном-перестиранном чёрном трико, с когда-то красно-зелёными, а ныне безвозвратно вылинявшими, широкими полосками. Адский огонь напрочь исчез из глаз, оказавшихся самыми обычными, голубыми. И очень, очень обиженными – того и гляди разревётся.
— Я сопливым не был – недовольно пробурчал он – я в школу уже ходил!
Ногой, безо всякого почтения, я подгрёб к себе клинок, поднял с пола. Как знал уже – не шевельнётся больше ни одна из тринадцати образин, не кинется на выручку своему резко преобразившемуся хозяину.
— Меч – не мяч, детям не игрушка! – Назидательно сказал я. В глазах Стасика мелькнул опять слабый огонёк ярости, и тут же угас, как спичка на ветру.
Мальчик уселся по-турецки на каменные плиты, понуро свесил голову.
— Руби уже – глухо сказал он – чего тянуть?
— Обожди, пацан, дай со взрослыми разобраться – безо всякого почтения ответил я.
Развернулся к стоящему живой статуей свинолюду, медленно кивнул.
 — Простите меня, мужики – искренне выдохнул я.
В глазах зверочеловека зашевелилось что-то человеческое, рванулось наружу, выскочив из темницы беспамятства сквозь игольное ушко зрачка.
— Да. Чё там – дёргано, совсем как вожак псов, ответил мне один из «унесённых ветром». Голос его, честно говоря, больше походил на утробный хрюк матёрого кабана, завидевшего хозяина-кормильца.
— Сами. В петлю-то. Полезли. Никто не тянул. Верно, мужики? – память о том, как пользоваться человеческой речью, явно возвращалась к моему собеседнику.
«Мужики» что-то утробно рявкнули хором в ответ, вроде как соглашаясь. Человек-зверь, теперь его хотелось назвать именно так, осторожно похлопал меня по плечу:
— Ты это, забей. Сами мы все, того. Чего уж там. Страшно, конечно – вдруг признался он – но как там это, говорили, раньше сядешь – раньше выйдешь.
Он обвёл взглядом остальных свинолюдей и спросил:
— Ну это, так, мужики?
Строй бывшей гвардии бывшего Серого Владыки снова согласно хрюкнул. Человек-зверь поднял широкую ладонь, махнул, прощаясь, и словно потёк на невидимом ветру струйками серого песка, тая на глазах. Точно так же растворились в тумане и двенадцать его соратников.
— И вообще: все вы лишь колода карт!  – процитировал подошедший Славка.
— А? – только и смог ошарашено выдохнуть я – Да ну тебя! Нашёл где цитировать!
Друг только подмигнул в ответ и показал мне язык.

Стасик по-прежнему сидел на полу, низко свесив голову. Хрен пророщенный, а ведь с ним надо что-то делать.
— Руби уже – повторил он.
— Не хочу – так же содержательно ответил я. 
Мальчишка поднял угрюмый взгляд на меня.
— Или ты, или я. Судьба, никак нельзя больше.
Вот заладил-то. Судьба, судьба. Баба Настя вон, тоже всё судьбу эту поминала. Людей, помню, с деревьями в лесу сравнивала. Судьба, дескать, как корневище, от которого в сторону не шагнуть.
Но если судьба мне – мальчишку хладнокровно зарубить, то не дождётесь. Хрена вам разнообразного, салатик из него сделайте себе, съешьте, да утритесь.
Даже дерево, даже умирая, может упасть на чей-то дом, лишив людей крова, погубив кого-то. А может лечь мостом через пропасть, спасая гибнущих от настигающего пожара. Выбор есть всегда.
Я отдал клинок Славику, перевернул топор вверх ногами:
— Вот, дружок – ласково сказал я – вертел я всю эту вашу судьбу во-о-т на таком топорище!
Стасик невольно улыбнулся, совсем по-детски так.
— Ты и дядьке моему, Михаилу, то же самое сказал. Тогда, у больницы – сообщил он.
— Так значит это у вас семейное, малых детей дядькой с топором пугать! – ухмыльнулся Слава, оторвавшись от созерцания серого клинка.
Стасик помотал головой:
— Не всё так просто. Его мама, моя… они как бы чувствовали. Они видимо это, ну…
— Волну поймали – подсказал я. Стасик быстро кивнул.
— Да. Но дядя Семён… как он себя называл. Он знал.
Я уселся на холодный пол напротив бывшего Серого Владыки, жестом предложил сделать то же самое Славке и Кристине. Кешка подошёл слева, мазнул лбом о плечо и уселся рядом, тёплый и пушистый, изящно обернув хвост вокруг лап.
— Раз тут времени всё равно нет, давай-ка рассказывай –скомандовал я – и про себя, и про дядю этого. И поподробнее.

203. История Стасика. Мир последнего заката.

Прав ты, Славка. Порой схождение во зло начинается с одного-единственного слова.

Жизнь ещё теплилась в хрупком теле мальчишки. Но дух его уже отлетал, «отставал» от тела, как постепенно отстаёт от стены старое объявление, чей клей уже безнадёжно иссох. «Клей», скреплявший душу и плоть мальчишки при жизни медленно, неумолимо испарялся в пространство, вместе с последними, едва уловимыми струйками его дыхания.
Стасика ещё можно было бы спасти. Если бы его мать спохватилась, вызвала «скорую»  – возможно, мальчик остался бы жить. Но некому тогда было спасти саму мать – вырвать её из липкой паутины алкогольного дурмана.

Бесплотной тенью поднялся он с собственного тела во тьму, от старенькой перекошенной кровати, в старом, скособоченном сарае. Жизнь его держалась на тонкой ниточке – тоньше легчайшей из паутинок в углах сарая, неразличимых в наползающем мраке. «Неужели я умер?» – подумал Стасик – «Умер и совсем один, в этой страшной тьме?»
О нет, не один! Кто-то словно соткался из мрака в углу сарая, облачённый в длинный чёрный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Соткался – и неслышно шагнул к кровати.
— Кто ты? Смерть? – испуганно прошептал Стасик, отпрянув в угол. Призрачный шёпот его призрачной тени не различило бы и самое чуткое ухо живущего. Но человек в чёрном услышал. Голос его был похож на змеиное шипение. Так мог бы говорить мертвец, чьим лёгким без надобности уже живительный воздух, втягивающий его лишь для того, чтобы сказать – на бесполезных ныне для него вдохе и выдохе:
— Хочеш-ш-шь от-т-томстить?
— Маме?! – только и смог прошептать Стасик.
Чёрная тень помотала головой, тряся складками капюшона и… засмеялась! Смех его был ещё страшнее, чем «мёртвый» голос.
— О нет, мальч-чик! Раз-зве мама б-была т-такой?
Голос жуткого гостя звучал всё увереннее. Человек в чёрном доходчиво объяснил Стасику, что это вовсе не мама виновата во всём. Ведь она так любила его. Всегда любила. Это всё они, те, кто был и кто теперь с ней. Это они заставляли её плакать, пить. Это они сделали чёрным и сухим её доброе, любящее сердце. Стасик слушал, понимая, что всё это – правда.
Человек в чёрном шевельнулся. Откуда-то из тёмных складок плаща выпросталась бледная ладонь – узкая, с длинными, изящными пальцами. Откинула капюшон.
— Дядя Семён?! – потрясённо вымолвила тень Стасика.
— У меня нет времени, мальчик – сообщил Стасику дядя Семён – я сейчас уйду, а ты останешься. Один, в этой тьме. Подумай хорошенько, ведь я спрашиваю один и последний раз. Хочешь отомстить? Разве оставишь ты свою смерть без отмщения? Ведь ты уже взрослый, почти мужчина, а мужчины никогда не оставляют ничего просто так!
Остаться одному, мёртвому и в тёмном сарае было невыносимо страшно. Но не только страх толкнул Стасика на решительный ответ. Да, он – мужчина! Безо всяких уже «почти». Да, он не оставит свою смерть неотомщённой. Да, он всех покарает, как те герои из фильмов. Да, да и ещё раз – да!
— ДА!!!
Он почувствовал нарастающий гнев.
— Да, я хочу отомстить всем ЭТИМ. За себя… и за маму!
Говорят, что тени уже не чувствуют ни боли, ни жажды, ни голода, ни жара, ни холода. Однако же, бледная ладонь чёрного человека была холодна, как стылый камень на зимнем ветру.
Тоненькая, незримая нить, державшая ещё Стасика на границе мира живущих, лопнула и он почувствовал, что падает, падает, падает – вместе с тем, кого знал как «дядю Семёна». Всё вниз и вниз.

Никому не ведомо, сколько уровней-миров, сколько этажей Башни преодолели они в направлении недостижимого Дна. Путь Стасика и его зловещего проводника завершился в мире застывшего кроваво-закатного неба, в стенах чёрного замка над пропастью.
Тьма получила семя, никогда не должное принадлежать ей – юное, чистое и непорочное.
Колыбель, сплетённая из пепельно-седой паутины и более похожая на кокон, качала его новую плоть. Мёртвые матери, чаявшие вытравить своих нерождённых детей, но с ними вместе убившие и самих себя, пели ему колыбельные на неведомых языках, и голоса их были подобны вою ночного ветра. Дикие ветра завывали над его головой, раскачивая невесомый кокон, и в вое их слышались голоса демонов, нашёптывающие о мрачных тайнах мироздания.
Люди с сущностью диких зверей обучали его тысяче тёмных премудростей и дикие звери, похожие на людей, принимали у него строгий экзамен в том.
Никому не ведомо, сколько росло то, что должно было прорасти из семени, что тьма никогда не должна была получить. Месяцы ли, годы или тысячелетия – что есть время там, где нет времени? Кто знает? Может быть, вокруг тлел и тлел закат одного и того же дня, последнего дня какого-нибудь из миров. Застывшего там, в багровом пламени вечернего неба, в бесконечном повторении самого себя?
Время не шло в мире замка над пропастью, но время пришло. Он был готов.
Он был готов и вышёл из покоев, где ветра дорывали остатки опустевшей колыбели-кокона в серо-седые клочья. Сошёл вниз по витой, полуразрушенной лестнице на квадратную площадь из серых, наполовину разрушившихся квадратных плит. И человек в чёрном плаще соткался из мрака, никогда не покидающего тёмную нишу на другом краю площади, между обезглавленных чёрных колонн. Вышел навстречу ему и протянул бледную, узкую ладонь.
Шальной порыв ветра откинул капюшон на плечи, и тот, кто когда-то был Стасиком, увидел, наконец, истинное лицо незнакомца. Оно было одновременно прекрасно, как лик не сошедшего ещё с небес демона, и ужасно, как лишённая живой плоти маска смерти. Лишь пепельные кудри, развевавшиеся на ветру, были самыми обыкновенными, такими же как у того, кто был когда-то «дядей Семёном». Человек в чёрном улыбнулся, и блеск его улыбки был подобен блеску изогнутого серпа, которым сама смерть собирает свою зловещую жатву. Она была ужасна, эта улыбка, но тот, кто когда-то был Стасиком, оставил свой страх в замке над пропастью, тонким налётом на стенках призрачной колыбели, ныне растерзанной уже жестокими ветрами.
Без колебаний протянул он в ответ свою руку, так и не сняв серой, стальной перчатки.
Человек в чёрном улыбнулся ещё шире:
— Ты готов! – торжественно провозгласил он, и громовые раскаты голоса его подхватили ветра и унесли под изукрашенный кроваво-алым купол вечно закатного сумрачного небосвода. – Ты готов, и да свершится отмщение!

204. Руслан. Видео и реверси.

— Он был такой крутой, в чёрном этот – признался нам тот, кто снова стал Стасиком – ну как… Скелетор !
Ну конечно же! Помню, как сам, будучи ещё студентом, с жадностью «проглатывал» всякими разными путями доставаемые видеокассеты с сериями этого мультфильма. Отважный Хи-Мэн и его друзья, мудрая волшебница – женщина-птица, зловещий Скелетор, бесконечные битвы добра и зла на далёкой планете.
Даже свои комиксы, помню, пытался рисовать, превращая в «классических» и додуманных мной персонажей друзей-однокурсников. Вот так точка соприкосновения, Стасик-серый-властелин!
— Смотрел, значит, в видеосалоне мультик этот? – понимающе спросил я.
— У одноклассника одного – тихо уточнил Стасик.
— Ну а реверси ты где освоил? – Задал я ещё один волновавший меня вопрос – Тоже в своём этом замке?            
— Какие реверси? – Не понял бывший Серый владыка
— Ну её ещё «Отелло» называют, игру эту!
— А! Не – совсем по-детски замотал головой мальчишка без  серых доспехов – это я в классе информатики играл…

205. Эпоху назад. Пока не сомкнулась цепь.

Стасик не спешил домой из школы. Почти каждый вечер собиравшиеся там компании давно уже превратили родное жилище в то, что иные взрослые презрительно кличут «притоном». В подобное место торопиться совсем не хотелось.
На четвёртом, последнем этаже школы, приглашающее манил приоткрытой дверью недавно открытый там кабинет информатики. Звонок с последнего урока уже прозвенел, но припавшие к выпуклым мониторам «Агатов» старшеклассники явно не спешили домой, увлечённо нажимая кнопки. Пока старый учитель со странным именем-отчеством – Вениамин Моисеевич, не принялся выяснять, кто же сегодня дежурный, кому наводить порядок в кабинете.
Вот тут шумных старшеклассников как ветром сдуло. Бессовестно отпираясь, что это никоим образом не он, каждый из них быстренько выскальзывал из кабинета, прихватив спортивную сумку или модный тогда дипломат.
— Вениамин Моисеич – скороговоркой выпалил последний из них – а дежурным этот, ну Серёжка был, который первым убежал! – и поспешно выскочил из кабинета, чуть не сбив с ног стоявшего у дверей Стасика.
Старый учитель остался один, растерянный, в опустевшем кабинете, среди мерцания невыключенных массивных мониторов, на которых мерцали угловатые значки и закорючки из разных игр.
— Вениамин Моисеевич – старательно выговорил Стасик, переступая низкий порожек – можно я подежурю.
— Что? Кто? – непонимающе переспросил Вениамин Моисеевич, всматриваясь в Стасика сквозь толстые стёкла очков – ты же из начальной, да? Что тебе тут надо7
— Я могу подежурить. У меня всё равно мама допоздна работает – соврал он – только… вы разрешите мне поиграть?
Вениамин Моисеевич задумался на миг, пока Стасик стоял, холодея от самой мысли об отказе.   
— Что ж, молодой человек – улыбнулся он – всё справедливо, я думаю. Стулья тут поднимать не надо, просто протрите полы, а потом можете и поиграть!

— Я деревенский – сообщил Стасик, старательно выжимая тряпку – я не боюсь там, полы мыть или ещё работы какой. Только вы мне покажете, как тут что нажимать?
Он насухо вытер пространство у доски, развесил тряпку на втором ведре – досыхать и собрался было вынести в туалет грязную воду.
— Хватит, молодой человек – это обращение оказалось для Стасика неожиданно приятным, с ним говорили почти как со взрослым – эту тяжесть я уж сам отнесу, а пока присаживайтесь. Вот сюда, остальные я сейчас выключу.

Теперь Стасик частенько задерживался после уроков. Информатику вели в старших классах, кабинет был всего один, поэтому возможность поиграть ему выпадала не так уж и редко.
Вениамин Моисеевич оказался мировым дядькой. Никогда не сюсюкал со Стасиком, не лез с советами, когда он мыл пол (в отличие от всё чаще ворчащей и недовольной мамы), словно доверял ему, как взрослому и ответственному человеку, который сам всё знает и разберётся.
Так же серьёзно и спокойно Вениамин Моисеевич объяснил Стасику, как включать компьютер, как и где выбрать нужную игру, что при этом набирать и куда нажимать.
Потом старый учитель что-то там чёркал в своих бумажках, а приникший к монитору Стасик ИГРАЛ.
Это были самые счастливые моменты его жизни. Этой, теперешней, когда родной дом превратился в пьяный притон.
Больше всего мальчишке понравилась игра с красивым названием «Отелло». Красные и чёрные маски меняли цвет на клетчатой доске, окружали твои фигурки, словно душили их, медленно, но верно. Правда, это сначала умный компьютер почти всегда обыгрывал Стасика – потом-то он разобрался, что к чему, и сам наловчился захватывать диагонали, рассчитывать ходы, переворачивать в нужную сторону длинные цепочки фигур, чтобы маски его цвета победно хохотали в конце партии.
Так было, пока дом-притон не стал домом его смерти.

206. Вячеслав. Лифт из ниоткуда в никуда.

— Помню я игрушку эту. На примитивных «Агатах», да – почесал макушку Руслан – теперь-то её «Отелло» не называет никто почти. Реверси. Давал я тогда гвоздя компьютеру – улыбнулся друг.
Словно ожидая этих слов, прямо из воздуха, за спиной выглядевшего Стасиком, соткалась знакомая уже доска с позицией из игры. Почти все поля на ней были заполнены, являя нам внушительный перевес тёмных фигур. Но все четыре угла оказались пусты – не было там больше ни Червя, ни мерцающей паучихи. Сама доска поблёскивала тяжеловесностью полированного мрамора, словно специально созданная для таких вот особых, торжественных случаев.
Рамка из потемневшего из серебра, заключавшая доску в тонкостенье металлически-серого квадрата, завибрировала, затряслась мелкой дрожью, медленно отползая на все четыре стороны света. Выгнулась, образуя правильный восьмиугольник, расползлась вширь, став подобием серой полосы асфальта, замкнувшей игровые поля угловатым кольцом, подобным исполинской гайке.
Белое авто появилось в нижнем левом углу экрана, на скорости влетело на серебро дороги и понеслось вокруг доски.
— Это же «паджерик» мой! – Выдохнул Руська.
Маленький джип, не снижая хода, прошёл все восемь поворотов и замкнул кольцо в том же углу, откуда стартовал мгновениями ранее. Колёса его сияли, зеркальным хромом на ярком солнце. Вот эти четыре круглых, вращающихся «зайчика» словно зажили самостоятельной  жизнью, отделились от авто, поднялись вверх, постепенно формируясь в четыре белоснежные фишки. В середине каждой из них сияла расплавленным золотом изящная высокая корона – так на шахматных диаграммах обычно изображают ферзя.
Фишки молниеносно прянули в углы, зависли над доской и величаво опустились на свободные поля, словно летающие тарелки из старого кино о пришельцах.
Сначала перевернулись белой стороной все диски по диагонали и на крайних горизонталях и вертикалях. Двадцать восемь полей. Плюс наши с Руськой, да ещё парочка оставшихся белыми перед финальной схваткой. На доске вырисовывалось что-то близкое к ничьей. Всё?
Нет, не всё! Дальше началось что-то невообразимое, в нашем мире правилами этой игры не предусмотренное. Цепная реакция переворачиваний продолжилась, всё новые фигурки меняли цвет, заставляя шевелиться соседние.
Шестьдесят три – один. Итоговый счёт этой гадской игры. Лишь одна серая фишка застыла в середине, потерянно одинокая, среди залившего разноцветные поля белого половодья. Теперь на этом диске темнел контур лопоухой мальчишеской головы с растрёпанными вихрами.
— И что это значит? – спросил я незнамо у кого.
— Что-что. Что у всех жёны, как жёны, а моя – Белая Королева! – ухмыльнулся Руся и довольно огладил небритый подбородок.
Он, кажется, смотрел уже на съёжившегося напротив нас Стасика, чуть ли не с жалостью. Как на самого обыкновенного маленького мальчика. Хоть слон на этой доске и сияет белизной зимней скульптуры, я – не снег. Я не растаю так просто, талой водой уплыв в тепло старых воспоминаний.
— Шах и мат тебе – мрачно сказал я тому, кто виделся ныне маленьким потерянным дитятей – и всем твоим планам. Чего ты хотел-то, Стасик-Серый?
Пусть, пусть озвучит. Кое-кому не помешает холодная припарка на распаренный благодушием лоб.
Тот, кто был Серым Владыкой, зыркнул на меня волчонком из-под белёсых бровей и выкрикнул, с надрывом:
— Что я хотел?! Я просто хотел есть! Меня убили за то, что я просто хотел есть. Хотел нормального детства, маминой любви и ласки. Вот чего я хотел, как все дети!
— Бедный мальчик – пролепетала Кристина. Ещё лучше! Теперь у нас целый ансамбль из «жалеек» вырисовывается. Ты не «бедная»?! Мама твоя, дочери из-за обманных мороков этого дитяти лишившаяся – не бедная?
На помощь неожиданно пришёл Кешка.
— И ты за это решил отомстить целому городу? – хмуро поинтересовался он.
— Да хоть всему миру, если бы мог! – Запальчиво выкрикнул тот, кто теперь казался маленьким мальчиком. Никому, никому не было дела, когда я сидел на цепи в том сарае. Когда умирал. Что стоил этот город, в котором был брошен в сарай и убит ребёнок, лишь за то, что он просил есть?!

Ох, Вася, не все варианты ты нам расписал, когда про ребёнка на алтаре рассказывал! Есть ещё один. Не менее жуткий. Это когда ребёночек обратно с алтаря поднимается. Чуть не сказал: живой здоровый, но это как раз будет ошибка. Даже не к этому конкретному случаю применимая. Такие вот «деточки» восстают и во вполне живых!
НЕЧТО поднимается с алтаря. Переродившееся из тельца детского, как бабочка из кокона. За рычаги управления усаживается. И такого может наворотить!
Ведь это самое Нечто, оно на ребёночка только внешне похоже. Ну и ещё по ряду аспектов. Когда вся мораль, стыд, совесть – побоку. Есть только огромное «ХОЧУ» в детских штанишках и с мясницким тесаком в руке.
Мне кажется, что многие диктаторы были как раз не одержимыми чем-то посторонним. Они именно стали таким вот Нечто, с незрелой, по-детски обидчивой психикой. Психикой закомплексованного, затюканного дитяти. Мстящего за обиды действительные и мнимые. Воюющего со страхами реальными и выдуманными. Весь мир вовлекающего в свои жестокие игры.
И груды тел направо и налево, как песочные куличики, после игр адского дитя.

«Да ты знаешь, сколько таких вот Стасиков в те лихие годы из жизни ушло?! Время такое было!» - хотел было сказать я, но вспомнил, как спорил однажды, пьяно, до хрипоты, с нашим боссом Лёней на каком-то застолье по поводу этой избитой фразы.
«Время такое, время такое! – передразнил тогда я – Нет времени, как личности, решения принимающей. Есть люди. Нормальные и мудаки. В любое время и в любую эпоху. И поступают и те, и те – соответственно. А время оно так, абстрактная категория!»
Вспомнил я тот разговор и сказал совершенно другое
— И ты, значит, хотел наш город растянуть на алтаре и сердце вырезать, фигурально выражаясь? Но тут появились мы с Русланом, начали тебе все планы комкать.
Тот, кто выглядел ребёнком, угрюмо кивнул:
— Да, хотел. Что мне мамкины хахали?! Они все из людей вышли, не лучше и не хуже. Всю эту помойку выжечь хотел, где до меня никому дела не оказалось. Долго готовил. Но вы…
И он понуро повесил голову, ни дать ни взять – маленький мальчик, проигравший дяде партию в шашки.
— Но появились мы, и спутали тебе все карты? – задал полувопрос-полуутверждение Руся – слушай, а Вениамин Моисеевич твой, он тоже должен был того, вместе с городом?
Тот, кто принял обличье Стасика, зыркнул исподлобья 
— Да он вроде как это, помер уже…
— Ну а мама? – невинно поинтересовался я.
— Да чё мама? – дитятко даже носом обиженно шмыгнуло, как речь о маме зашла. Ну каков?! – Я что, ВЕСЬ город что ли поголовно собирался?! Видел я её, заходил по дороге снов. Только стену ставил, чтоб ни она меня не слышала, ни я  - её. Ну началось бы тут. Но с ней бы ничего. Может и за реку не смог бы толком добраться. Но город и без того хорошо бы тряхнуло. Мало бы не показалось! Но вы… 
И выглядевший маленьким несчастным ребёночком снова уткнулся взглядом в серые квадраты башенных плит. Над головой его по-прежнему парила «торжественная» доска, сияя белизной шестидесяти трёх «нашенских» полей.
— Не понял он ни хрена – громко и чётко сказал я, обращаясь в первую очередь к Руслану – и в этом беда. Жалость и милосердие добродетельны, не спорю. Но что делать-то будем?
Вот тут Руся, змей эдакий, на меня посмотрел уже, как на самое неразумное дитя! Улыбается ещё.
— Слав, а ты всерьёз думаешь, что всё возьмут и оставят так? – Мягко так поинтересовался друг – я вот уверен почему-то, что не оставят. Тем более, что мы с вот этим закончили.
Последнее слово Руська особо выделил голосом, да ещё зачём-то и щёлкнул пальцами при этом.
Звук этого щелчка ещё висел в воздухе, когда неким продолжением его раздалось ну очень знакомое мне, каждодневное практически «Дзинь! Звяк!» – и за спиной понурого дитяти из ниоткуда появились створки лифта. Вот они открываются, заставив зажмурится от исходящего оттуда сияния… Нет, свет в этой кабине, взявшейся невесть откуда, самый обыкновенный был, даже тускловатый слегка. Вот человек, обнаружившийся аккурат за раскрывшимися створками…
Не сказать, опять же, что и он светился каким-то там неземным сиянием. Просто сиял, как говорим мы порой про очень радостного и счастливого человека. Но настолько сильным и всепобеждающим было это сияние радости, что поневоле хотелось прищурится, будто на солнце смотришь в погожий полдень. Человек кивнул, улыбаясь, Руське, Кешке. Кристине кивнул, правда лично мне показалось, что улыбка его при этом как бы померкла слегка. Вернулась в прежнюю, «сверх яркую» фазу, когда посмотрел на меня. Поздоровался персонально.
— Здравствуй, Славка!
Я узнал, потрясённый, ответил, как на автомате:
— Здравствуй, Баламут.
Ну конечно же. Пересекались ведь, и не раз, когда я плотно музыкой занимался.
Сашка с долей печали, как старший брат – на нашкодившего меньшого братишку, посмотрел на того, кто выглядел маленьким Стасиком. Точнее, на его понуро склонённую макушку.
— И тебе доброго дня.
— И тебе, сделавший иной выбор, нежели я когда-то – глухо ответил казавшийся Стасиком.
— Эх ты, мститель – печально улыбнулся Баламут – навертел делов ты, пацан. Малой пешкой на доске, а как развернулся, поди разгреби теперь.
— Я не пешка – тот, кто принял обличье маленького мальчика, посмотрел наконец на Баламута, сощурившись при этом – и не Стасик я был, а Серый Владыка. Был… – он опять низко повесил голову и пробормотал, глядя в пол – я взыскал бы с этого города по счетам. Это не пешка, мне и ОН говорил, что…
— Нашёл кому верить! – тот, кто был при жизни Сашкой Балашовым, от души расхохотался. Кажется, действительно засиял от этого, просто сотканный из радости и света. – да ты в его планах ещё ниже Червя стоял! Это тебе бы прозвище моё впору – весь город взбаламутить должен был, чтобы детишек бездушных развезли потом отсюда, во все края и веси.
Тот, кто когда-то был Стасиком, лишь смущённо молчал.
— Пора, Станислав, пора – просто сказал Сашка, оборвав смех и протянул руку. Тот, кто выглядел ребёнком, медленно встал, развернулся и принял протянутую ладонь. Шагнул в лифт. Баламут с жалостью посмотрел на словно бы ставшего ещё меньше бывшего Серого Владыку и неожиданно погладил мальчишку по голове. Осторожно так, с сочувствием. Поднял взгляд на нас, поднял руку, прощаясь.
— Мать даёт жизнь человеку. И в этом она наиболее подобна Богу из всех людей. Для того, кого она родила. Услышав мать, вспомнив о любви к ней, он сделал шаг в верном направлении – пояснил нам Сашка, снова широко и жизнерадостно улыбаясь – маленький шажок. Но не судите. Помните лучше о своих матерях. Берегите их, чтоб не оставить однажды… как один беспечный, хорошо знакомый вам Баламут!

— Вопрос КУДА пойдёт сейчас лифт, наверное, останется без ответа? – поинтересовался Руслан. Вот у кого-кого, а у Руськи любопытство даже в такие судьбоносные моменты не желает пристыжено прятаться под лавку!
Баламут прикрыл глаза, словно отвечая «да», махнул ещё раз на прощание. Посмотрел на того, кто совсем теперь не походил на Серого Владыку, спросил мягко, но настойчиво:
— Ничего не забыл сказать ребятам, Станислав?
Как-нибудь обошлись бы без его тёплых прощаний, право. Мальчишка обернулся к нам и зачастил:
— Там это, в сарае, под кроватью он, на месте, я знаю. Ну это всё, нехорошее, вы думаете, оно прямо от меня по городу ползло? Нет. Он – как бы якорь, антенна.
Тот, кто когда-то был обыкновенным (и несчастным, справедливости ради) мальчишкой, поднял сжатую в кулак ладонь, словно бы бросил в нас невидимый камушек.
Образ, который, думаю, уловил и Руська. Маленький старый калейдоскоп, ставший орудием (ритуального?) убийства. Вот словно бы дыра в земле, под кроватью, круглая, бездонная. То ли дыра невелика, то ли труба калейдоскопа вдруг выросла в размерах – лежит поперёк, на краях. Разматывается с неё тонкая нить, опускается на нити мальчик маленький, бесплотный. Ниже и ниже, по уровням-мирам, всё ближе к беспросветному мраку Дна.
Годы пролетели, как в ускоренной киносъёмке – ещё более покосилась кровать, сарай, облупились остатки краски на ржавом каркасе. Крутится калейдоскоп, как веретено, мотает виток за витком тонкую нить. Словно ведро из колодца поднимают или клеть из шахты. Выбрался обратно тот, кто был невинно убиенным мальчиком. Выпрямился во весь рост. Словно огладил рукой лежащую под кроватью игрушку. Ушёл.
Калейдоскоп остался же и не остался одновременно. Нет никакой круглой дыры под ним, обычный пол земляной. Только ползут, неспешно, круги тёмных волн по нему, всё дальше и дальше. Тёмно-серых, частых, расползаются паутиной, глазу обычному незримые. И качается меч на поясе того, кто стал Серым Владыкой. Изящный, остро отточенный, смертоносный, и, в тоже время, чем-то неуловимо схожий с оставшейся под кроватью старенькой детской игрушкой.
— Маленький, игрушечный калейдоскоп – и меч этот… Вот же ж хрен трубчатый! – от души выругался Руська.

Створки лифта медленно сошлись, следом кабина вдруг завалилась назад, подобно опрокинутому книжному шкафу, половинки дверей слились в единое целое, вытянулись вдаль, подобием… взлётной полосы подобием, вот какой образ почему-то сразу пришёл мне на ум.
Может потому, что с неба уже доносился знакомый нам стрекозиный стрёкот самолётного мотора?

207. Руслан. Царские дары.

Биплан на шасси-поплавках всё так же роскошен. Лев по имени Лев всё так же бесшабашно-весел, спаситель наш неожиданный, бесстрашный и элегантный царь зверей!
Залихватски затормозив чуть не у самых наших ног, лев-пилот разноцветным фейерверком выстрелил из кабины, приземлился изящно на руки, прошёлся, наплевательски не обращая внимания на метущие каменные плиты растрепавшиеся концы белоснежного шарфа. Сообщил нам, всё так же стоя на руках:
— Всё у них тут с ног на голову. Взрослые дети и дети-монстры, бесчеловечные люди и человечные свиньи. Ну хоть что-то вернули в нормальное положение, спасибо паре нормальных людей – и лев по имени Лев ещё одним сальто с переворотами встал таки на ноги. Мундир его, кстати, оказался уже ярко-красным, как на английских гвардейцах у Букингемского дворца в далёком Лондоне.
Лев по имени Лев задрал голову, полюбовался на всё ещё висевшую в пустоте доску с финальной позицией игры.
— Великолепно! – улыбнулся он во всю широкую пасть – финал великолепен, ну а счёт, шестьдесят три – один… Ну просто прекрасные цифры, я вам скажу. Как и мой новый мундир. Вы ведь заметили? – спросил он, чуть наклонив голову.
Пока мы соображали с ответом, вперёд вышел молчавший доселе Кешка, низко поклонился гостю с небес.
— Привет тебе, старший брат из старших – как-то тягуче-мяуче промурлыкал он.
— И тебе здоровья и долгих лет, старший из Стражей – ответил лев по имени Лев и ласково потрепал кота по загривку – давай, дуй до дому, готовься старых друзей встречать!
После этих слов кот обернулся к нам, счастливый, урчащий старым громоздким холодильником, ткнулся в ладони мокрым носом и сиганул с приращённой аэродромом верхушки башни куда-то в туман, исчезая.
Лев по имени Лев расставил руки, словно собираясь обнять нас, указал большими пальцами себе за спину:
— Всё, ах всё изменилось в это время и в этом месте – сообщил он – ладно бы мундир, но и «Единорог» мой, он тоже. Там теперь лишь две кабины, и вторая, джентльмены, как вы догадались, в этот раз не для вас.
Кристина робко вышла из-за спин, слегка овеяв нас холодом, встала перед львом, не смея поднять голову.
— Дура-девка – вздохнул лев по имени Лев – да свезло тебе в земле родиться, где дурни и герои одно и то же порой. Особенно, если ещё и упрямы и самонадеянны, как дети малые – и подмигнул сконфузившемуся Руське.
— Ну чего стоишь? Полезай на борт, коли есть чем за билет расплатиться – ободряюще обратился лев к девушке. Кристина молча протянула ему серебряную рапиру, рукоятью вперёд.
Лев принял оружие, отсалютовал им в небеса. Кристина волшебным образом оказалась в задней кабине, осторожно выглядывая через крыло. Миг, и в чёрной перчатке льва оказалась обычная палочка. Вернее, веточка смородины без листьев, какой и была до той встречи. Лев по имени Лев беззастенчиво поковырял палочкой в зубах.
— Извините, задумался – улыбнулся он в ответ на наши недоумённые взгляды – Да чего вы? Палочка и палочка, пусть и чудесная. Вещь, а с ними, с вещами – с ними только так! Чуть недоглядел где, смотришь – и поклоняться им уже начали, алтарь соорудили. А то и жертвы приносить начали. Человеческие! – Сообщил нам лев по имени Лев, понизив голос.
Он задумчиво посмотрел на палочку, словно прикидывая, что же с ней, собственно, делать.
— Потому вещь должна место знать своё. Что она всего лишь вещь, а не более – наставительно изрёк лев и воткнул бывшую рапиру в широкий отворот мундира.
— Шарф пока ей заколю, а то так и норовит растрепаться в полёте – сообщил он.
— Смотря в каком полёте – кажется, ещё одна мозаика начала складываться в моей голове – ежели вороном, так тут и без шарфа можно, да? Лучше оно, львом-то, чем вороном?
Лев по имени Лев почему-то покосился на тихонько ожидавшую в самолёте Кристину.
— Ну на достойном плече, там и вороном посидеть не зазорно – подмигнул он.
— Можно и самому того, с плечами – подмигнул я в ответ – если в образе последнего покойника. Да ты и не прятался особо, Леонид, оно ж от льва и происходит, имя-то.
Лев по имени Лев театрально поклонился нам:
— Вася, это тоже ты? – Спросил Славик.
Лев отрицательно помотал головой, тряся роскошной гривой:
— Нет, друзья. Вася – человек. Был. Да и есть, чего это я? Нормальный человек, как и вы оба, собственно.
Он серьёзно посмотрел на нас.
— Вы же не думаете, что какие-то там супергерои, ведь правда? – с надеждой спросил лев, как будто взаймы хотел попросить. Мы синхронно помотали головами: нет, дескать.
— Вот и молодцы! – Обрадовано вздохнул лев – герои, они вообще публика беспокойная. Мир хорош и здоров, когда герои нужны ну совсем в ничтожных количествах. Когда нормальных людей вдосталь. Просто нормальных, как вы. Кто любить умеет, о других подумать. На закат красивый любоваться может, не мечтая при этом, как бы дом соседу вот так же поджечь, который машину лучше, чем у тебя купил. Кто полевым цветком у дороги залюбоваться может, а не только золотым, в витрине ювелирной. Кто в анкете сначала лист бы исписал на вопрос, что он любит. С двух сторон исписал, а потом там, где про что ненавидит спрашивают, задумался бы накрепко. Ну разве я про героев сейчас говорю? Обычные, нормальные люди. Потому и выбрал… ли вас. И всего делов.
Лев пристально посмотрел на нас, молчавших
— Ведь хотите ответить, чувствую. Что с такой вот «нормальностью» вы оба что белые вороны в коллективах своих. А вы посмотрите вокруг, поищите. Не так уж и мало таких вот, нормальных. Меньше, конечно, чем хотелось бы. Но о том и печёмся. Мир в порядке, расцветает, когда в нём просто нормальных достаточно, с ума не сошедших от химеры какой. Ну а герои… это уже если совсем беда, просто конец света очередной.
— Очередной? – непонимающе переспросил я.
— Ну а что я такого сказал? – вопросом на вопрос ответил лев по имени Лев – есть много миров и много дорог на этажах, Руслан и Слава. Есть много историй в них. Я, пожалуй, расскажу вам пару.
Лев по имени Лев сцепил руки, разминая пальцы, бросил быстрый взгляд на меня и начал:
— В одном красивом мире, где солнце встаёт над синим-синим морем, над бухтой бирюзовых скал, однажды проснулся – лев улыбнулся, подмигивая – нет, проснётся, так, наверное, правильнее. Однажды проснётся юный король. В светлом замке над синим морем. В светлой спальне, с большим полукруглым балконом над скалой, где тёплый ветер колышет светлые шторы, ласково откидывая прядь со лба спящего. И улыбнётся ему юная королева, со светлыми волосами и глазами, синими как небо и море за окнами. «Я видел странный сон» – скажет ей супруг – «сон, длиною в целую жизнь». «Я знаю» – улыбнётся ему королева – «ведь мы смотрели его вместе, пусть и не сразу!»
Лев по имени Лев перевёл взгляд на Славку.
— Вторая история. Однажды в мире, где люди вполовину одичали, став при этом вполовину лучше, что бы там ни врали досужие фантазёры, будущий бесстрашный шериф, а ныне храбрый юноша, задремал в храме, перед главным испытанием своим. Не полагалось спать в такую ночь, но даже нормальным людям свойственны порой ненормальные поступки, иначе не менялся совсем ни один бы из миров. К лучшему, в том числе. Общего с первой историей здесь то, что увидел в ту ночь юноша сон, длиною в целую жизнь. И выйдет он на главное испытание другим человеком. Выйдет и пройдёт его, как проходим мы привычный путь от одной двери до другой. Как будет и потом по длинной жизни своей идти он. Идти легко и правильно.
Лев по имени Лев широко улыбнулся нам.
— Но не только сон длиною в жизнь объединил эти истории. Будет ещё в них и нечто, месту, где мы с вами беседуем, подобное. Зеркало. Подарит однажды его королю тот, кого вы отсюда изгоняли. И подарит однажды шерифу. Ловушкой будет зеркало то, на погибель в недобрый час в него посмотревшемуся. Но неведомо будет злодею, что там, где само слово время не имеет значения, время этих «однажды» совпадёт. В один миг король и шериф заглянут в зеркало то и вместо гибельной ловушки увидят друг друга. Узнают друг о друге и много доброго будет от дружбы той, которая была, есть и которая будет. Так лихое дело человека, который и не человек вовсе, вопреки его злым замыслам послужит доброму.
Лев по имени Лев оглядел нас, задумчивых, притихших, предостерегающе выставил ладонь:
— И никаких вопросов, друзья! Вопросы могут оказаться, что ненужные камушки, в зеркало брошенные. Лучше я вам ещё одну историю расскажу, раз уж в этом мире так число три полюбили. Но не только вам, раз уж вас тоже три.
Он полуобернулся к замершей в кабине Кристине:
— Есть истории, которые и проверить не всегда можно. Но кто знает, может и существует где одно княжество весёлое. Где все вассалы рыжи, что в песне вашей. А раз так, то и княгиня из таких же им потребна будет. Добро и весело будет жить в княжестве том, пусть и будут у него свои ненастья и напасти. Будет у княгини той кот, рыжий как она, да кочет на плече огненный. И однажды, сырым, дождливым, осенним вечером, постучит в ворота замка её одна женщина. Которая поймём, как сильно она заблудилась и как сильно она заблуждалась.
— Мама… – тихо прошептала Кристина – да я, да ведь я…
— Да ведь ты всё правильно тогда сделаешь, уверен – звучно ответил ей лев по имени Лев и продолжил, понизив голос – но не так всё просто и не так всё сразу, дитя. Тут и я не всё могу. Но ты всё сделаешь правильно. Ладно, о том позже поговорим, а пока… – он развернулся к нам.
— Ты угадал, Руслан. Вороном я был, человеком на кладбище. Я рад, что ты смог вынести уроки из тех встреч. И не только из встреч со мной. Ведь как сказал один мудрый человек: каждый встречный – твой учитель. У каждого есть чему научиться. Чтобы суметь однажды шагнуть за рамки, за все квадраты и клетки. Ведь мир гораздо больше, чем самая подробная карта его! Но главное, друзья, что цениться в любом из достойных ест его – доброта, жизнерадостность и умение видеть небо над своей головой. Вот добродетели, которым сносу нет, как хорошим перчаткам! Иначе гнуться ты к земле начинаешь, расползаться по ней, а там и до червя недалеко...
Лев по имени Лев задумчиво посмотрел куда-то в туман, словно созерцая иные, невидимые нам измерения.
— Но Червь-то, его разве не камень этот проклятый исковеркал так? – почему-то вполголоса спросил Славка.
— Не получается ничего из ничего – развёл руками-лапами лев – из пустоты то бишь. Семя то паскудное, оно не на всякой почве взросло бы, вот что я вам скажу!
После этих слов лев по имени Лев опять встал на руки и зашагал в сторону кабины. Прыгнул, высоко взметнув себя в воздух, приземлился аккурат за штурвал. Помахал нам пятернёй, улыбнулся широко:
— Кешке привет передавайте, быстро ушёл! Котов не обижайте, вообще. Он скромничал, они не только у вас, они по всем этажам от гадости чистить горазды.
— Лев, а меч, его куда?! – опомнился я.
Лев по имени Лев смешно наморщил лоб, приподнял левую бровь – то ли действительно задумался, то ли снова дурачился.
— Такая зубочистка мне ни к чему – протянул он – уж больно гнилью провоняла. Но это тоже: вещь и всего лишь вещь. Ладно, кидай его сюда, знаю я, ГДЕ этот шпиль пристроить.
Лев по имени Лев ловко поймал клинок за рукоять, не давая соскользнуть узким ножнам, сунул куда-то в кабину.
— Да и вы, ребятки, догадались уже, думаю, куда тот старый калейдоскоп приспособить.
Он выразительно посмотрел на Славика:
— Благо, что замок там до сих пор не поменяли!

Затарахтел мотор, замелькал пропеллер, сливаясь в полупрозрачный круг. Лев опустил на глаза очки, хлопнул себя по лбу, словно припоминая что-то:
— Да, и ещё один подарок от меня – зычный голос льва легко перекрыл шум мотора, раскатившись под небесами – так, пустячок, щелчка ножниц не стоящий, чтобы там не говорили. Зато для всех. До встречи, Слава и Руслан!
Самолёт одним, немыслимым в скромном мире живущих прыжком, сиганул куда-то под низкие облака и исчез за их серым занавесом.
— Ещё один подарок – задумчиво проговорил Слава.
— Ну да – кивнул я – вдобавок к тем двум историям. Я понял! Это ведь и были награды, если можно так сказать. Нам.
— И как давно ты это понял? – иронично приподнял бровь Славик – может ты ещё и догадался, где это замок не сменили?
— Догадался – улыбнулся я – дай пять, дружище!
Доска уже исчезла, растворившись в тумане, но взлётная полоса продолжала расстилаться от наших ног, теперь по её краям приглашающе поблёскивали крохотные огоньки. Повинуясь наитию, мы побежали по полосе, взявшись за руки, подпрыгнули…
…Чтобы приземлиться прямо перед каменными ступенями, ожидающе зависшими в воздухе.
   
208. Вячеслав. Под стук колёс и зимний гром.

— Лев по имени Лев – пробормотал Руська, покосившись на небо – о других его именах я и спрашивать не рискнул.
— Аналогично – сознался я.
Из-под деревьев показался Владимир Михайлович. Проступил из тумана, направился к нам, вдруг замер, непонимающе выставил руки, словно пытался ощупать невидимую стену. Опустил руки к горлу, снова посмотрел на нас, рванулся вперёд, без особого успеха. Теперь мы заметили что-то вроде медного ошейника на горле бывшего местного олигарха, тонкая, но видимо очень прочная, она уходила в туман.
— Совсем как те мои псы на крыше, да? – печально спросил Казаков-усопший.
Если это наказание за невинно убиенных собачек, то какое-то оно запоздалое вообще-то. На мой скромный «нормальный» взгляд!
Руся с готовностью вскинул топор, шагнул навстречу, замер недоумённо.
— И стена тоже, невидимая – сообщил он мне – что за…?
— То «за», что не ваше это дело! И судьба – не ваша – ответил ему из тумана холодный, безжизненный голос.
Даже не проступая – набухая тёмной опухолью, материализовалась существо, более походившее на чёрную пиявку с тонкими ножками-жгутами.  Вздыбившаяся подобием морского конька, с рыхлым бледным брюхом, в буграх поперечных сегментов-полосок, протянула тонкие щупальца, наматывая цепь. Бледный, как снег и безжизненный, как статуя, гладкий женский лик, противоестественно смотревшийся на склизком чёрном теле, разлепил бескровные губы:
— Пойдём. Срок пришёл, дорогой – кажется, в мёртвом голосе плеснуло-таки вяло удовлетворение при слове «дорогой», вздыбилось выпукло, боком издыхающей рыбы в ведёрке с уловом. Казаков-усопший, схватив натянутую цепь обеими руками, ответил не менее мертвенным голосом:
— Юля… – нотариально, правом супруга заверив уже понятный нам факт. Казаков-усопший, ухватившись обеими руками за натянутую цепь, обречённо посмотрел на Руслана. Так-так, господин майор, а действительно – не вы ли ему мир и покой обещали, собственным языком, длинным, как эта цепь?
«Господин майор» меж тем развалился на нижней ступени, пристроив на коленях Бердыш. Спросил нахально, с расстановкой:
— Дальше что, член-нистоногое?
Женщина-пиявка повернула бледное лицо к нему, оскалила безупречно ровные зубки:
— Не ваша судьба, не ваше дело! Не ваша игра – ваша окончена уже. Поднимайтесь по своим ступеням – и убирайтесь!
Руся издевательски присвистнул в ответ:
— Тю! Не совсем они наши, ступенечки-то. И его – тоже. Пока не поднимемся, им исчезать нельзя. Ведь это не твоя игра, не твоё дело, и мешать нам права у тебя – нет!
Женщина-пиявка презрительно прищурилась:
— Дальше что? – передразнила она Русю – век тут будешь задницу отсиживать?! Это – моё. Наша судьба, общая. Не ваша!
Казаков-усопший пробормотал, глядя в землю:
— И при жизни ты такой и была. Пиявкой, самой настоящей пиявкой. Только я был слеп!
— Тю! – усмехнулась та, что была при жизни Юлией. Да она что, словарный запас за счёт Руськи пополнять взялась? – Поздно, суженый мой, ряженый. Поздно понимать, зато самое время ответ держать пришло. И тут мы с тобой на одной цепи, дорогой. Объясни это своим новым дружкам!
Владимир Михайлович растерянно посмотрел на нас. Дескать, ну так оно и есть, как бы страшно не было сознавать. Под женщиной-пиявкой разверзся круг пустоты, пульсирующий слегка. Что-то вроде того «ластика» под нами, в лабиринте кладбища. Круг медленно расширялся, подползая к вцепившемуся в натянутую цепь Казакову-усопшему.
— Ни хрена не поздно – Руська упрямо не желал сдаваться – рано наоборот, я думаю – и он многозначительно выставил два пальца, показав жестом щёлкающие ножницы.
Друг вскинул голову к небу, жестом скомандовал открывшей было рот женщине-пиявке заткнуться. Та, как ни странно, послушно умолкла.
— Ты прекрасно слышишь меня сейчас, лев по имени Лев – начал Руся – вот и послушай. Нам обоим спешить некуда. Ты сказал, каждый встречный – мой учитель. Ты прав. Каждый в этой истории чему-то научил нас. Вася, баба Настя, Кешка с Чернышом, Сашка баламут, Серёга – однокурсник мой. Харон. Даже Серый, даже Червь и Тварь, даже Злюка та позабытая. Живые и мёртвые, добрые и добра из «коробок» узких и глухих своих так и не увидевшие. Все они научили – любить и прощать, ценить и верить, суметь найти в себе ребёнка, выйти за рамки, увидеть что-то под собственным носом, мимо чего привычно проходил годами...
Руся глубоко вздохнул, набирая воздуха в грудь:
— Но ещё, мудрый ворон с достойного плеча, научил меня и ты. Веточкой той, сброшенной. Каждым листочком её, научил ты меня, дурня упрямого – НИКОГДА. НЕ. СДАВАТЬСЯ! Я не собираюсь сидеть тут до упора. Глупо оно, шантажировать Небо. Глупо и нелепо. НО… Каждый ХОРОШИЙ учитель знает одну простую истину. Главное – чтобы ученик понял. Не вызубрил, не заучил наизусть, а ПОНЯЛ. Чтобы стало это частью его, записалось в мозгу, во плоти его, нестираемыми знаками. Он, Казаков этот, он понял, понимаешь?! И когда к родителям сердцем летел, телом под грузовик влетая. И когда стал частью команды нашей, у лестницы оставшись. Это уже я – понял. Слова те, что Кешка нам у лестницы сказал.
Руся умолк, посмотрел на меня, на застывшую на разных концах цепи парочку. Снова поднял глаза к небу. Улыбнулся – и щёлкнул пальцами, как тогда, на башне замка.

Звук, прыгающими на железном барабане горошинами раскатившийся под серыми небесами, в мире Нави был абсолютно неожиданен, нелогичен, противоестественен. Этот звук жизни, размеренной спешки куда-то – в мире безвременья, смерти и забвения. Как, впрочем, и многое другое, встретившееся нам здесь за эти дважды по три путешествия.
Звук подходящего поезда. Тук-тук,  тук-тук, тадам-тада, тук-тук,  тук-тук, тадам-тада!
— Чомпа-пумба? – осторожно спросил я?
— Щас, а как же! Хрена им заварного, в железнодорожном подстаканнике – осклабился Руська, так и не пояснив, кому же, собственно «им»  – скорее поезд на Сурхарбан , хо-хо!

 Откуда-то с запада, прямо над верхушками призрачных деревьев, окутанных неизменным туманом, в нашу сторону плыл самый настоящий пассажирский состав, громыхая на невидимых стыках. Во главе состава – изумрудно-зелёный локомотив, с яркими, алыми и белыми полосками впереди, тянущий с десяток новеньких вагонов. Классических пассажирских вагонов, со слегка закруглёнными квадратами окон, чуть раздвинутыми и слегка провисшими шторками, тёмно-зелёными, «рифлёными» боками, жемчужно-серыми крышами и проглядывающими сквозь мутноватые стёкла крайних окон номерами. Не было только привычных белых продолговатых табличек, обозначающих маршрут следования.
Локомотив бодро прогудел, поезд резко спикировал на землю, в каком-то десятке метров от левитирующей лестницы. С лязгом разлетелась на куски медная цепь, с визгом брызнула во все стороны мертвенноликая пиявка – чёрная слизь истаивала, не долетая до земли и отшатнувшегося тумана.
Стали различимы отметки на вагонах, обозначающие вес и число мест. Прямо напротив нас оказался вагон номер семь.
Пока мы с Русланом разглядывали это чудо того света, Владимир Михайлович, в медном ошейнике с коротким обрывком цепи, благоговеющим перед милосердным владыкой, освобождённым рабом, опустился на колени, бормоча:
— Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой!
Потом так же неожиданно он сорвался с места и побежал к седьмому вагону, приник к отметкам, около по-прежнему закрытой двери, вскрикнул недоверчиво-изумлённо. Мы осторожно подошли поближе. Владимир обернулся к нам, в его глазах блестели настоящие, «живые» слёзы:
— Я знаю этот поезд. Этот вагон! Это на нём мы тогда с родителями ездили к морю. Валька тогда неожиданно запросился в лагерь и мы ездили втроём. Это были самые счастливые дни моей жизни. Как будто у мамы и папы есть только я. Мы тогда отдыхали, купались и рыбачили с папкой! Только я и он.
Владимир ткнул пальцем в зелёный бок вагона:
— Мы выходили на больших остановках. Я тогда, пока проводница не видит, нацарапал тут буквы В и К. «Вова Казаков». Вот они, эти буквы!
Владимир развернулся, уткнулся лбом в бок вагона и забормотал, шмыгая носом как мальчишка:
— Мама, папа, господи боже, простите меня. Простите меня все. Пожалуйста, простите. Простите меня.
С лёгким скрежетом приоткрылась дверь вагона, поднялась плита, прикрывавшая сверху короткую лесенку. В тамбуре, однако же, никого не было. Владимир вскинулся,  недоверчиво посмотрел на открывшуюся дверь.
— Это тот поезд. Это за мной он пришёл! Спасибо вам за всё, мужики! – и буквально взлетел по ступенькам в пустой тамбур. Плита с резким щелчком опустилась обратно, дверь захлопнулась.
— Нам-то за что? – озадаченно спросил Руслан.
Поезд стоял на месте, будто ожидая чего-то. Дверь вагона распахнулась опять, оттуда выскочил Владимир, без ошейника уже, сжимающий что-то в правой руке:
— Невероятно! – выдохнул он – там пустой вагон, только вместо проводника мужик какой-то, на Солженицына похожий!
— Вася! – в один голос выдохнули мы с Русланом, порываясь подбежать к вагону. Владимир жестом удержал нас:
— Он сказал, вам нельзя туда. Нельзя!
Мы остановились. Руслан разочарованно выдохнул. Владимир протянул мне сжатый кулак:
— Это невероятно! Он дал мне это. Снял и тут же дал. Сказал, что могу передать через вас.
— Кому передать, что? – непонимающе спросил я
— Вальке передать. Скажите, что я очень люблю его. Всех их очень-очень люблю. Навсегда!
И Владимир осторожно вложил мне в ладонь свой подарок. Совсем не призрачный, самый настоящий.
Поезд, забравший своего единственного пассажира, аккуратно взмыл над деревьями. Локомотив дал длинный гудок и состав умчался куда-то в неизведанную даль, снова загромыхав по невидимым стыкам. Тук-тук, тук-тук; тадам-тада. А вам куда? А нам – туда!
А нам с Русланом – на выход. Пока не закрылось окошко, окончательно и бесповоротно. Машем вслед уходящему поезду и начинаем прыгать по левитирующим камушкам.

Валентин, чаёвничавший на кухне, потрясённо уставился на нас, ввалившихся прямо через окно.
— Опа, мент и журналист! Вы уже вернулись?
Он потряс головой, как лошадь, отгоняющая насекомое.
— Вернулись? А уходили когда? Почему я всё помню, но как будто бред какой-то, в натуре. Оно ведь это, ну которое – и дрожащим пальцем ткнул в сторону настенных часов. Массивные стрелки маленького механического кота показывали без десяти девять. За окном только-только набирало силу бледное февральское утро.
Из комнаты вышел кот живой. Рыжий и битый жизнью, потёрся доверчиво об наши ноги, хрипло мявкнул.
Руся повторил жест двумя пальцами, кивнул на часы:
— Вот и щёлкнули они, стрелочки-ножницы то, влево! День он нам целый напоследок подарил, болтун этот гривастый!
Я осторожно посмотрел через мутные стёкла на утреннее небо:
— Как-то ты непочтительно, он того, не обидится?
Руся тоже посмотрел на небо, подмигнул:
— Щас, а как же! Это ведь всего лишь облик, как костюм – один из шкафа. Почти что вещь. Недогляди чуть – и начнут кланяться, статуи лепить, жертвы потоком. А суть-то, она ж не в этом. Я прав, Лёвушка?
Где-то за окном глухо ухнуло, прокатилась по серым булыжникам облачной мостовой несезонная сейчас колесница грома, подскакивая на снежной колее от широких саней зимы.
— Эй, зёмы, я тут. Вы с кем сейчас общаетесь? – помахал из-за стола рукой Валентин.
Опомнившись, я шагнул к нему, положил подарок на клеенчатую скатерть:
— Это тебе. Думаю, сам поймёшь – от кого...

— Пацаны… Не, это, мужики! Я же это, да я за ум возьмусь, или пусть меня этот гром ваш разразит! Я и с наследством это, брательника, выясню всё. Я его не раскидаю по беспонтовой, клянусь. Я стариков сегодня же заберу. Я… Мы! Мы жить будем, как люди. Я всё сделаю, чтобы они все оставшиеся дни как люди прожили, рядом с сыном, за которого не стыдно будет! – Валентин, прощаясь с нами, плакал навзрыд, утирая слёзы левой, испещрённой наколками ладонью.
В правой он по-прежнему сжимал подарок из иного мира. Маленькую, потемневшую от времени медную змейку.

 — То есть лев просто отмотал наш «последний день Помпеи» назад, вот так запросто? – спросил я, пока мы спускались с пятого этажа.
— Именно! Сейчас утро того самого дня, двадцать первое февраля – улыбнулся Руся – он ещё и пустяком это назвал, кстати!
Я задумчиво поскрёб освобождённую от шляпы макушку:
— То есть, гипермаркет ещё не взорван, не случилось ничего. Но как мы успеем, времени мало ведь…
Я собрался было рвануть по ступенькам, но друг мягко прихватил меня за рукав.
— Что-то подсказывает мне, что ничего и не взорвётся – подмигнул он – не взорвётся, не сгорит.
— Всё тебе «что-то» подсказывает – покачал я головой – как с пиявкой этой, блин. Я уже думал, ты тупо упрямишься, просто из принципа. Ну скажи, ну откуда, откуда ты мог знать, что этот самый поезд появится?!
— Что именно поезд – я и не знал – продолжал улыбаться Руслан – но он, лев-то наш, мог ведь сразу в окно закинуть. Для него же это пустяк, как думаешь?
— Конечно мог – кивнул я – и не только это, если задуматься…
— Думать потом будем – бесцеремонно перебил друг – тут же главное то, что не закинул ведь. К лестнице отправил, а случайного ТАМ нет. Вот потому я и упрямился, как ты сказал.
Мы проходили мимо площадки с почтовыми ящиками, Руся что-то углядел через узкое подъездное окошко, весело посмотрел на меня:
— Ты там куда-то успеть хотел? – и бодро рванул вниз, заставляя меня поневоле помчаться следом.
Белое от снега крыльцо подъезда, белое небо февральского утра, белые деревья на той стороне дороги. А перед ними, с дороги, весело сигналит нам белоснежный джип. Маленький, симпатичный такой «Мицубиси Паджеро».
 

ЭПИЛОГИЯ.

1. Руслан.

Люда выскочила из машины, умопомрачительная просто в короткой юбке и высоких ботфортах, с золотыми локонами на плечах. Обняла за шею, повисла и… чувствительно так укусила за мочку уха, я аж зашипел рассерженным котом. Но – ни слова. Имеет полное право, согласен.
— Скрывать от любимой, это всё равно, что бессовестно врать, солнышко моё! – Жарко зашептала она – давай второе и поехали, ну?!
Я покорно подставил второе ухо.

Старенький дом бабы Насти был первым на нашем пути. Хозяйка встретила в коридоре одетая уже в пальто и валенки, закутанная в толстый пушистый платок. Всплеснула руками:
— От чуть же успели, внучки. Бабка-то в деревню собралась.
— Так мы того, на машине – улыбнулся я.
— Садитесь, баба Настя – радушно распахнула дверку Людмила.

— Ты и её знаешь? – тихо спросил я, когда бабушка скрылась в салоне.
— Знаю! – Усмехнулась супруга – или вы думали, бабушке ваши визиты раз в месяц – с лихвой для счастья?
Мы сконфуженно переглянулись, Славка аккуратно скользнул в салон. Ну да, ему на заднее сиденье, отсидится в тылу. Люда тихонько похлопала меня по щеке:
— Ты же не будешь сердиться, милый, что я тоже подкармливала одинокую старушку?
Да я и не думал, собственно.

—…в общем, ведаю я, что усё у вас сладилось – бодро сказала с заднего сиденья баба Настя. Мы, кстати, как раз проезжали Медгородок – Ну а бабке у веси справа нашлась. Соседку мою по палате, Ганну Васильевну памятуешь, Руслан?
Я согласно гукнул, не выпуская руля.
— Племянница же у ней лежала там, Марина. Рассказала мне Ганна потом. Тольки не ладили они раньше-то. Да и в этой, в коме она была. А сегодня пришла до памяти, с утра пораньше, Ганне позвонила уже. В общем, прощенья просила за всё, родная кровь же. Ну и ездить к ней в деревню обещалась теперь. С дочкой своей, Василисою. Да и на каникулы когда привозить. Вот Ганна и позвонила мне поутру. Она меня ещё и раньше к себе звала, а теперь окончательно убедила.
— Так у вас и телефон есть? – подал голос Славик.
— Так ото ж, внучки – улыбнулась баба Настя – научилась бабка, на старости лет-то – и показала нам старенький складной «Самсунг». Мой бывший телефон кстати. Пару лет пылившийся в ящике прихожей. Я покосился на Люду, та захлопала в ответ пушистыми ресницами, широко раскрыв глаза.

Бабу Настю отвезли почти до самого порога, выехали кое-как из заснеженного проулка, выбрались на трассу. Снова в город, через весь его, насквозь – до Мясокомбината.
Пешеходный переход около обувной фабрики. Мужик какой-то, мялся долго, глядя на зелёный сигнал, потом развернулся, и потопал обратно. Где-то я его видел. Ну да, машину покупал, там автостанция рядом, проверяли перед покупкой, мало ли. Мужики с работы посоветовали, хозяин там дружен с кем-то из наших. Он это и есть, кстати. Забыл видать чего, на работе, вот и пришлось возвращаться. Посмотрится в зеркало небось, коли суеверный.
Несколько светофоров проскочили по проспекту, как по заказу – сплошь «зелёная волна». Солнце проглянуло, небо синее, яркое. Зима уходит, краски возвращаются.
Тормознули уже у гипермаркета. Там как раз открытие, народу – яблоку негде упасть. Впереди пополз вправо маленький бензовоз, ушёл куда-то в сторону горотдела. Путь свободен. С бокового проулка успел проскочить на встречную тёмный джип, посигналил приветственно. Ну да, это же Виталька, однокурсник мой, ещё один. Положил тогда сразу диплом в шкаф и подался в бизнес. Вроде сейчас что-то получаться наконец начало, вон каким авто обзавёлся. Но мне мой «коротыш» всех милее, я не завидую – такую «дуру» купить не самая тяжкая задача. Тяжелее потом – обслуживать, да бензин в прожорливое горло заливать.
Вот и Мясокомбинат. Люда показывает дорогу. Вот и давешние знакомцы, троица местных приматов. Жмутся к дверям магазина, глаза смущённо под кепочки спрятали. Неужто испугались, орёлики?
Окраина, старый дом. За болотом – угол кладбища. Славка остался машину стеречь, район мутный, так надёжнее.

Хозяйка посмотрела странно так на Люду мою, кивнула неуверенно. К сараю без лишних вопросов провела. Под облезлой кроватью действительно отыскался старенький калейдоскоп. Антонина, хозяйка-то, шмыгнула, утирая слезу:
— Да, оно это. Я тогда сказала, что поленом вроде, вон же поленница какая, и тогда была. Следователям и того довольно было. А оно вон где, все годы эти. Забирайте, коли нужда вам – с сглаз его долой! – и разрыдалась уже в голос.

2. Вячеслав.

Вернулись Руська с Людой своей, из дома того, доисторического. Руся калейдоскоп тщательно снегом оттёр, бесстрашно заглянул в глазок.
— Красота! – говорит – прям как в детстве. Хочешь?
Может и не очень, но что же, я трус какой что ли? Всматриваюсь. Действительно, красиво. Не серый он теперь никакой – яркий, разноцветный. Действительно легко – смотреть на причудливые узоры рассыпавшихся стёклышек и представлять россыпь сказочных миров.
Руся делится своей идеей. Заезжаем в ближайший хозяйственный магазин. Теперь я уже, можно сказать, штурман. Сначала ко мне домой. Ждите пару минут. За перекрёстком – направо, и вот здесь, мимо ёлочек. Аккурат рядом с машиной наших телевизионщиков. Справа вход в основное здание, но мы лучше через башню пристройки, мимо касс филармонии – вверх, по лестнице.
Прислушиваюсь – не прётся ли кто на перекур. Тишина. Минуем этаж «Мест видео». Совсем хорошо! Я ведь как бы в отгуле, мне лишние вопросы ни к чему.
Вот и лестница на чердак, свидетель тех скандальных съёмок. Хорошо, что страна у нас такая, безалаберная. Замок никто до сих пор менять и не удосужился. Извлекаю из кармана связку ключей. Щёлк! Добро пожаловать, дамы и господа.
В трубке мачты парусника-флюгера места достаточно. Калейдоскоп входит туда, как родной. Руся, для надёжности, обильно облил его с боков купленным в хозмаге суперклеем. Теперь, чертыхаясь, разлепляет склеившиеся колечком «о’кей» пальцы.
— Вот постоянно эта зараза на руки норовит – делится откровением Руська – хрен ототрёшь потом.
— Разве что как раньше, скребком для пяток – делится откровением его супруга. Руся смущённо розовеет, меняет тему:
— Тут его дожди промывать будут. Регулярно. Ну и крутиться будет, постоянно считай. Цвета менять, в небо глядя. На самые разные, кроме серого!
Согласно киваем. Любуемся с опустевшей ныне крыши на расцветающий под солнышком Тихий. Да, маленький, да – провинциальный. Но сверху, откуда не видно грязи и мусора, какой он славный, всё-таки.
— Даже воздух словно изменился – говорю – вот только кто же это почувствует?
— Да хоть они – кивает Руська на бегущих через площадь детей. Визг и звонкие крики хорошо слышны даже на высоте шестого этажа, на плоской крыше филармонии.
— Да – соглашаюсь – они. Ну и те, которым ещё предстоит родиться. Без всяких там «вложений» из других миров.
Спускаемся по той же лестнице. На этаже телестудии –тихо. Бедняги, такой чудный день за окном. Вот и я сейчас мог бы так же, сгорбившись за служебным компьютером.
— Рус – говорю – так ты чего увольняться-то надумал?
— Действительно, дорогой – подчёркнуто невинным тоном интересуется Люда – сказал мне, а так толком и не объяснил.
— Не смейтесь только – смущённо улыбается Руська – нас тут ведь это, в полицию переименовать собрались. Я же говорил, предки мои с Белоруссии приехали. А часть родни осталась, там. Ну и сожгли там в войну родовичей моих, живьём прям, в сарае. Якобы партизанам они помогали. Полицаи местные сожгли – Руся тихо вздохнул – а эти – он выразительно посмотрел наверх – хотят, чтобы я теперь полицаем звался. Смешно, да?
Нет, друг мой, совсем не смешно. Мы-то теперь хорошо знаем, какую силу имеют слова и даже невысказанные мысли.
— Знаешь – говорю – если честно, я тоже уходить думаю. Чистый лист Лёне на стол положу – и вперёд, с чистого листа. У меня же брат в столице, зовёт давно. Попробую там расправить крылья. Ну и книжки писать, не одним же эссе мне теперь остановиться. Просто… зацепила меня, песня ещё одна. Барда твоего. Ну и сказка, которую нам Лев рассказал. Что думаешь?
Не дожидаясь ответа, я распахнул двери и шагнул на улицу. Солнце, воздух, пахнущий весной. Город. Всё тот же, но, одновременно – какой-то другой. Как будто его взяли, и создали в один день. Вот в этот, необычно тёплый и погожий день февраля.
Руська, где-то справа, что-то поискал в своём, так и не разрядившемся телефоне. Ткнул пальцем. Play?
 
Зимних ожиданий лопнула суровая нитка,
Жил да был мальчик, жил – да растворился в ночи!
Ты себя застал за переводами индейского свитка
На язык ненастья,
А теперь пролейся дождём – и фотоснимки сличи!

Там, в твоих глазах, мерцает сага про погибший корабль
А в твоих стихах звенят мелодии, которым невмочь
Пятна ягуара под кожей,
Так что, может, не надо притворяться слабым?
И Скитай за стенкой, кое-как замаскированный под ночь.

Имена дождей, рисунков музыка на сводах пещеры
Где огонь впервые сжёг дотла и дал свободу любить.
Сто твоих смертей плясали в такт и не превысили меры
Но признайся честно:
Как тебя картонный серый мир заставил это забыть?!

Выгляни в окно, запомни неба боевую раскраску
Кондор принесёт тебе утро на свистящем крыле
Было время ждать – настало время уходить в свою сказку
И, письмом прощальным,
Чистый лист оставить на осиротевшем столе!
Было время ждать – настало время уходить в свою сказку,
И сжигать все письма, 
Чистый лист оставив на осиротевшем столе!

КОНЕЦ