У беды глаза зеленые... Часть 3. Крушение надежды

Пулю свою я так и не поймал, хотя очень на это надеялся. Видимо, не отлили её для меня  или у металлургов не хватило металла, а скорее  всего слишком заботливый был у меня  ангел-хранитель.

Когда я приехал в Москву, в Центр службы безопасности, то сразу получил назначение в элитное подразделение «Ягуар», которое базировалось на учебной базе Центра. После прохождения необходимой подготовки оно забрасывалось в одну из стран. Пожилой майор медицинской службы, тщательно рассматривая мои документы,недоуменно  качал головой.

- Ну и куда ты собрался, боец? Нельзя  тебе воевать, во всяком случае, пока.

Этими словами он ставил на  мне крест, потому что война - единственное, что я умел делать хорошо. Вышел я из ворот учебной базы практически с белым билетом, не  зная,  куда податься дальше. Было у меня, правда, удостоверение тракториста, которое я получил в родной школе, но практики не было,  и смогу ли им воспользоваться, я не знал.

«Черт с вами!», - свирепо думал я, читая объявления о приеме на работу и подчеркивая наиболее меня заинтересовавшие.

Затем были три года работы в Норильске, где я трудился водителем вездехода,  неудачная женитьба и пятнадцать лет безрадостной супружеской жизни.  Жена Валя, очень красивая женщина, оживлялась только тогда, когда слышала самое приятное в её недалеком менталитете слово – деньги.

За годы, прожитые с ней, я исколесил весь  Крайний Север, исходил всю красноярскую тайгу, а когда мы наконец расстались, период, прожитый в одиночестве, был одним из самых спокойных в моей жизни.


…Мой племянник, здоровенный пятнадцатилетний детина, боялся обнимать девушек. Я вчера слышал, как он со слезами в голосе рассказывал своей матери, моей сестре, что он обнял Светку, соседскую девчонку, и сегодня у него на руке появилось родимое пятнышко, на что сестра резонно заметила, что если бы я, его дядька, был подвержен такому заболеванию, то был бы единым родимым пятном.

А я боюсь врачей. Всех, начиная от педиатра и кончая профессором-нейрохирургом.  И мне абсолютно всё равно, кто рвет у меня зуб, красавица или бородатый  специалист,  ужас и остолбенение я испытываю одинаково. Но каждый год, осенью, приносят пакет документации, в которой мне настоятельно рекомендуется пройти медицинское освидетельствование на предмет обследования нервной системы, и в случае необходимости запихать меня в госпиталь или в санаторий.  Так было и в этот раз. 

Жил я в ту пору в маленьком, провинциальном городишке, на самой окраине, в небольшом домике, который мне помогла купить  сестра. Единственным  преимуществом  этого маленького, но очень теплого домика, были своевременно проведенные прежними хозяевами природный газ и водопровод. Да еще в маленькой комнатушке, которую я  горделиво именовал туалетной комнатой, приткнулась облезлая чугунная  ванна.  Был  еще старый черно-белый телевизор, который я практически не смотрел, потому что работал сторожем на пилораме. Два кресла, журнальный столик, подаренный мне сердобольными соседями, да разложенный диван, на котором я спал.

Эта холостяцкая, почти спартанская обстановка меня полностью устраивала, и было  бы всё неплохо, если бы не одно но…  Одиночество.

После пятнадцати лет совместной жизни  меня, практически инвалида, бросила  жена,  и единственной памятью о ней осталось золотое обручальное кольцо, почти перстень.

Единственным родным и самым дорогим  мне человеком в этом огромном мире осталась родная сестра Танька, которая приходила ко мне каждый день, благо, она жила на соседней улице. Она знала про мои нестерпимые боли в раненной во время афганской кампании ноге, от которых  я,  бывало, терял сознание. 

Частенько, а в последнее время почти постоянно, очнувшись, я с трудом различал над собой озабоченное,  заплаканное лицо сестры, которая осторожно вытирала с моего лба холодный пот и аккуратно ватным тампоном смакивала кровь с искусанных губ.  Обострения наступали обычно осенью, и в это время я ходил с клюшкой, тяжело припадая на раненную ногу.

Вот и теперь, в конце октября, как раз в период очередного обострения, я получил пакет и, вскрыв его, пробежал глазами  необходимые документы, справки и бесплатные железнодорожные литера. В конце мелким почерком приписано: «В  случае необходимости вы можете пройти обследование в местном медицинском центре». Это меня  устраивало, даже  очень, поэтому, не  откладывая дела в долгий ящик и  прихватив необходимое, я  направился в районную поликлинику, к участковому терапевту.

Меня встретил мужчина средних лет с усталым лицом, окаймленным бородой «а  ля  Гасконь», и задумчиво потер седеющую шевелюру:

- Вы понимаете, больница переполнена. Грипп! - пояснил он. – Есть пара  мест только в наркологическом отделении. Это единственное, что я могу вам предложить.
«Ладно хоть не гинекология!», – подумал  я и согласился.

- Вот вам направление, - врач объяснил  мне,  как  найти  отделение, и мы распрощались почти друзьями.

С трудом поднявшись на второй этаж районной больницы, я  протянул  направление  дежурной  медсестре, и та, невозмутимо прочитав его, искоса взглянула на меня:
- В  шестую  палату! – и  углубилась  в  свои дела.

Подойдя к печально-знаменитой палате № 6 (куда там великому классику с его богоугодным  заведением!), я распахнул дверь и оторопел. В палате стоял густой смрад алкогольного перегара и табачного дыма. Народу было битком. Кто-то стонал в углу, мечась в забытьи, кого-то мужики привязывали к кровати, двое курили в открытую форточку. Я захлопнул дверь и вопросительно  глянул на медсестру, которая с улыбкой наблюдала за мной.

- Вон там, в конце коридора, стоит кровать. Устраивайтесь, а вечером придет процедурная медсестра и возьмет у вас анализ крови, - она махнула рукой,  указывая, куда  идти. 

Разыскав кровать, я разложил на тумбочке сигареты, зажигалку, вынул из пакета тапочки и улегся. Через час пришла сестра Танька и завалила тумбочку, да так, что я  неделю мог не притрагиваться к больничной  пище.

Серый октябрьский день сменялся темнотой. В обшарпанном коридоре, освещенном цепочкой лампочек, охваченных в больничные плафоны, выстроилась очередь к процедурному кабинету. Время уколов.  Я  лежал в полудреме, закинув руки за голову,  лениво перемалывая в памяти события  последних дней, но, услышав легкие шаги,  вздрогнул и открыл глаза.

«Господи! - пронеслось в голове. – Создает же Бог ещё такую красоту!».

Передо мной стояло рыжеволосое чудо!  Невысокая, очень стройная девушка смотрела на меня огромными карими глазами, обрамленными густым веером длинных, пушистых ресниц, кончики которых упирались в надбровья. Легкий распахнутый халатик открывал очертания небольшой  красивой груди,  наглухо спрятанной под водолазкой. Точеная шея и небольшой носик. В довершение – алый цветок полураскрытых, чуть пухловатых губ, открывающих белоснежную полоску ровного ряда зубов, и роскошная грива огненно-рыжих волос. Говорят, по форме и размерам груди можно узнать характер  и  возраст женщины.

«Странное сочетание, рыжие волосы,  наверное, крашеные, и карие  глаза, года  22-23,  характер  взбалмошный,  как  у  всех  рыжих», - машинально  отметил  я.
Девушка, поймав мой пристальный взгляд,  смущенно потупилась и её пальцы побежали по пуговицам халата, еще надежнее скрывая прелестную грудь. Ноги её  я, к сожалению, не  рассмотрел, так как они были  скрыты под зелеными шароварами.

- Я  процедурная  медсестра, - краснея,  тихо  пролепетала  красавица.

Откуда в провинциальной районной больнице такие берутся? Где вы, агенты «Плейбоя», где представители ведущих рекламных  агентств? Я смею вас уверить, что эта прекрасная амазонка займет достойное место  в ваших рейтингах!

- И как  зовут  процедурную  сестру? - ошеломленно  выдавил  я,  не  спуская    с  девушки  глаз.
– Наташа, - негромко  ответила  она.  - Мне  нужно  взять  у  вас  кровь  на  анализ.  Дайте,  пожалуйста,  вашу  левую  руку.

В  этот  момент  лампочка,  светившая  прямо  надо  мной,  мигнула  и  погасла.

- Дядя  Гриша третий  день  пьёт,  свет  не  может  починить,  зараза, –  неумело  выругалась девушка. Неизвестно,  чего  больше  было  в  её  голосе - обиды  на  нашу  российскую  медицину  за  эту  неустроенность  или  злости  на  пьяницу  электрика.

– Завтра  дежурит  Матильда  Аврамовна,  она  ему  задаст! – убежденно  проговорила  Наташа  и  ловко  перехватила  мою  руку  жгутом.  Я  сжал  кулак,  и  на  руке  проявились  бугры  вен,  напоминающих  по  очертаниям  корабельные  канаты.

– А  вы  сможете?  Темновато  всё-таки, - проскользнула  у  меня  искра  сомнения.

– У  меня по  внутривенным  всегда  пятерки  были! – сухо  заявила  красавица,  и  даже  в  полутьме  я  заметил,  что  её  лицо  залила  краска стыда  от  моего  недоверия.  Она  была  очень  хороша!

Девушка  мастерски,  почти  на  ощупь,  вонзила  иглу,  и  мои  любвеобильные  гормоны  хлынули в  шприц  с  такой  силой,  что  если  бы  миниатюрные  пальцы  не  придерживали  шток  поршня,  он  вылетел  бы,  подобно  пробке  из  бутылки.  Закончив  свое  дело,  Наташа  пожелала  мне  спокойной  ночи  и  удалилась,  а  я  уснул,  сразу,  словно  провалился.

Я  не  видел,  как  медсестры  и  санитарки,  сделав  необходимые  процедуры,  собирались  в  столовой,  двери  которой  находились  напротив  моей  кровати.  Как  они  доставали  свою  нехитрую  снедь,  принесенную  из  дома,  варили  картошку,  ставили  чайник.  Как  они  неторопливо  усаживались  за  стол,  снимая с голов  идиотские  целлофановые  пакеты,  заменявшие  им  головные  уборы,  приводили в  порядок  прически  и  ужинали,  устало  посмеиваясь  и  тихо  переговаривась  о  своем,  о  женском.

Наступало  самое  тяжелое  время  дежурства - ночь,  время,  когда  их  больные  остаются  один  на  один  с  собой,  с  темнотой  и  липкими  кошмарами.
Начинали  грохотать  каталки  для  перевозки  тяжелобольных,  их  сразу  сортировали -  кого  без  сознания - в  реанимацию,  которая  находилась  рядом,  кого  полегче,  оставляли  здесь.  Мотались  медсестры,  едва  успевая  заменять  шприцы  с  успокоительным. Подобно  белым  ангелам,  летали  они  по  палатам,  вытаскивая  свою  заблудшую  паству  из  вонючего  болота  алкоголизма. Сновали  санитарки,  привязывая  буянивших  и  меняя  потные  простыни. Выздоравливающие  мужики  по  мере  надобности  помогали  им,  успокаивая  слишком  неугомонных  самым  действенным  средством.

Где  вы,  некрасовские  бабы?  Остановите-ка разбуянившегося  пьяного мужика,  затушите  разгорающийся  пожар  его  разнузданной  души!

А  мне  снилась  рыжеволосая девушка  с  прекрасными,  чуточку  тревожными  глазами  самки-оленухи.  Она  хохоча  тащила  меня  на  гору,  с  вершины  которой  открывался  изумительный  вид  вечернего  заката. Ветер  трепал  её  роскошные  локоны,  хлеща  ими  меня  по  лицу,  а  она  не  переставала  смеяться,  что-то  шептала  и,  привстав  на  цыпочки,  целовала  мои  губы.

Утром  я  проснулся  от  звона  тарелок.

– Завтрака-а-ть! - протяжно  неслось  в  коридоре,  и  больные  тянулись  в  столовую  со  своими  ложками  и  стаканами.  Худенькая,  уже  в  годах  санитарка-повариха  принесла  мне  на  подносе  дымящуюся  манную  кашу,  обильно  сдобренную  сливочным  маслом,  но  несмотря  на  её  настойчивые  уговоры, завтракать я отказался. Не  хотел  я  объяснять поварихе, что  на  протяжении  последних  лет я завтракаю тремя чашками крепкого  черного  кофе  без  сахара и до  одиннадцати  утра  выкуриваю  пол-пачки  любимой  «Явы».  Она  бы  этого  не  поняла.

– Ну  съешь   хотя  бы  булку с  маслом  и  сыром, – настойчиво  уговаривала  она,  но  я  был  непреклонен,  потому  что  не  собирался  менять  свои  привычки.

Утро  выдалось  солнечным.  По  длинному  больничному  коридору  чинно  и  с  достоинством  прогуливались  алкоголики  и  алкоголички.  Немного  фантазии  и  в  моей  голове нарисовалась идиллическая  картинка  детского  сада,  только  лица  с  одной стороны  были  пропитые,  опухшие  и  небритые,  а  с  другой – чистые  детские  и  наивные. Парадокс.

В  отделении  царили   покой  и  тишина.
«Сегодня  же    дежурит  Матильда  Аврамовна!», -  вспомнил  я  слова  вчерашней  красавицы.  Про  эту  женщину  стоит  рассказать   особо.

Матильда  Аврамовна  Быкова,  тогда  еще  просто  Мотя,  приехала  в  наш  городок давно,  в  конце  шестидесятых,  и  устроилась  в  больницу санитаркой. Обрусевшая  немка,  имевшая  в  крови  примеси  еврейских  ген,  она благодаря  своему  упорству  и  настойчивости  за  весьма  короткий  срок  стала  заведующей  наркологическим  отделением,  очень  уважаемым  человеком  в  городе.  Высокая,  под  два  метра  ростом,  она  ходила  в  наглухо  застегнутом  белоснежном  халате,  носила  черные  брюки  и  круглые  старомодные  очки.

Замужем  Быкова  была,  но  из-за  отсутствия  свободного  времени  мужу  внимания  почти  не  уделяла,  а  вот  детей  у  них  точно  не  было. Возможно,  по  этой  причине  всю  свою  нерастраченную  любовь  и  нежность  она  отдавала  своим  подопечным,  называя  их  коротко – «мои».  Ей  не  раз  предлагали  занять  пост  руководителя  районного  здравоохранения,  на  что  она,  гневно  сверкнув  черными  еврейскими  глазами,  неизменно  отвечала:

– А  за  моими  кто  смотреть  будет? -  делая  ударение  на  слове  «моими»,  и  уходила.

Каждый  алкоголик  города  и  района  считал  за  великую  честь  для  себя,  если  она  поздоровается  с  ним  первой,  потому  что  весь  свой  контингент  она  знала  в  лицо. 

Так  вот,  сегодня  было  её  дежурство,  мамы  Моти.  И  смена  подобралась  под  стать  ей:  две  кряжистые  санитарки и плотная,  симпатичная  медсестра Таня.  Этакая  семейка  крепких  боровичков. 
На  меня  Матильда  Аврамовна  не  обратила  особого  внимания,  лишь   скользнула  по  мне  взглядом  и  промолвила:

– Это  не мой! - отчего  мне  стало  обидно,  почему  это  я  не  её?

День  катился  по  обычному  больничному  распорядку. Привезли обед - наваристый  борщ,  солидный  кусок курицы  с  картошкой,  что  довольно  неплохо  для  районной  больницы. 

Я  снова  вызвал бурю  негодования  у  поварихи своим  отказом,  которая  считала,  что   если  я  больной,  то  должен  питаться  усиленно.

Внезапно у  входа  послышался  шум,  и  в  дверях появился  мой  старый  знакомый  Колька  Голубок. Нигде  не  работающий  и  неизвестно  на  что  живущий,  45-летний  мужичок  небольшого  росточка  с  телосложением   двенадцатилетнего  ребенка.  По  манере  его  поведения  было  видно,  что  он  здесь  свой.   

Весело  поздоровавшись  с  санитарками,  чем  вызвал  бурю  негодования  у  последних  и  неодобрительные  взгляды,  он  прошел  в  кабинет  к  Матильде  Аврамовне,  кивнув  мне  по  пути.  Пробыл  там  Голубок  довольно  долго и,  выйдя  оттуда  со  страдальческим  выражением  лица,  заботливо  поддерживаемый  Быковой  под  руку,  важно  наставляя  её:

- Ну,  мы  договорились,  мама  Мотя.  Мне  чтобы  никаких  уколов!  Таблетки,  порошки.

Слишком  сложно  было  для  Колькиного  менталитета  выговорить  имя  Матильды   Аврамовны  полностью,  но  та,  пряча  улыбку  в  уголках  суровых  губ,  согласно  кивала и  внимательно  слушала  Голубка,  передавая  его  санитаркам.

- Конечно,  конечно,  Николай  Петрович!  Никаких  уколов!

Дело  в  том,  что  Колька  страшно  боялся  инъекций  и  тщательно  скрывал  свою  болезнь,  боясь  опозориться  перед  мужчинами.   Санитарки  проводили    Голубка  в  шестую  палату  и  оставили  в  покое,  а  Матильда  Аврамовна,  вызвав  медсестру,  о  чем-то  долго  беседовала  с  ней. 

Всем  известно,  что  медицина  без  уколов  бессильна,  а  в  случае  с  Голубком  просто  необходимо  было  введение  внутривенной  инъекции  для  очистки  организма  от  алкогольных  шлаков.

Медсестра  подготовила  капельницу,  санитарки – широкие,  очень  крепкие  бинты  для  привязывания  в  таких  случаях  больных,  и  вскоре  вся  процессия  двинулась  к  распахнутой  двери  палаты.  Я с  интересом  наблюдал  за  происходящим.

Колька  лежал  на  койке   в  одних  трусах,  покрытый  простыней  до  самого  носа,  но,  увидев  вошедших,  подозрительно   покосился  на  них  и  спросил:

- Чё  это  вы  притащили?

- А  это,  Коленька,  инъекцию  тебе  будем  делать  по  распоряжению  Матильды  Аврамовны, - успокаивающе  произнесла  медсестра  Таня,  делая  знак  санитаркам.  Что  такое  инъекция,  Колька  не  знал!  Не  было  такого  слова  в  его лексиконе!

- Мужики,  вы  бы  вышли, - обратилась  одна  из  санитарок  к остальным  больным.

- А  чё  это  им  выходить-то?  Чево   они,  этой  вашей  инекции  что ли  не  видели?  Пусть  остаются! -  авторитетно  позволил   Голубок,   но  мужики,  посмеиваясь   и  подталкивая  друг  друга, потянулись  к  выходу,  потому  что  все  знали  о  Колькином  паническом  ужасе  перед    медицинской  иглой.

Санитарки  плотно  закрыли  дверь  и  о  событиях,  происходивших  далее,  мы  могли  только  догадываться.

- Эй-эй,    уроды,   вы  чего  это  со  мной  делаете?! – слышались  возмущенный  Колькин  голос  и  возня. – Суки,  мне  же  мама  Мотя  обещала!

- Она  обещала,  но  в  последний  момент  возникла  необходимость, - послышался  пыхтящий  голос  медсестры.
Видно  Голубка  крепко  взяли  в оборот,  потому  что  вой,  перешедший  в  рыдания,  усилился.

- Женщины,  родненькие!  Сестра,  сестренка  медицинская,  на  помощь! -  рыдал  Голубок,  с  трудом  осознавая,  что  основной  источник  его  несчастий  в  лице  симпатичной  Тани  находится  рядом  с  ним,  причиняя  ему  наибольшие  страдания.

- Адвоката  мне  и…  консенсуса! -  скулил  Колька. – А  тебя,  коза  драная, - это  он  медсестре, -  я  налысо  побрею!

Что  такое  «консенсус»  Колька  тоже  не знал,  но,  очевидно,  полагал,  что  это  колючее  слово  означает  либо  кару,  либо  другое  наказание.  А  зло  должно  быть  наказано!  Это  Колька  знал.  Из  сказок!

Процедура  была  закончена.  Женщины  выходили  из  палаты  растрепанные,  поправляя  волосы  и  улыбаясь,  а  мужики  согнулись от  хохота  у  обшарпанной  стены.  Мы  осторожно  заглянули в  палату.   Колька  угрюмо  лежал на кровати, задумчиво  разглядывая  потолок,  и  в  его  взгляде  читались  решительность  и  месть.

Наступил  вечер.  Выключили  основной  свет,  оставив  дежурное  освещение.  Медсестра  дремала  за  столом,  положив  голову  на  руку  перед  ванночкой  со  шприцами,  санитарки  же,  подобно  сторожевым  церберам  (да  простят  меня  люди  в  белых  халатах  за  подобное  сравнение),   тоже  притихли  сзади, на  маленьком  диване.

Неожиданно  дверь  шестой  палаты  с  грохотом  распахнулась,  оттуда  вылетел  завернутый  в  простыню  Голубок  и,  как  ожившая  мумия,  понесся  к  выходу,  ловко  увиливая  от  мгновенно  вскочивших  санитарок.  За  ним,  успев  сунуть  руки  в  рукава  халата,  летела  Матильда  Аврамовна.  Полы  её  незастегнутой  униформы  распахнулись  на  бегу,  и  она  удивительно  напоминала  курицу,  гнавшуюся  за  провинившимся  цыпленком.  Рядом  бежала  Таня,  держа  в  руках  по  шприцу,  топали  санитарки.  Заведующая  настигла  Кольку  у  самой  двери,  резко  остановила,  рванув  за  плечо,  и  присела  перед  ним  на  корточки, отчего  голова  Голубка  оказалась  на  уровне  плеча  врачихи.  Тот  забился  в  рыданиях:

- Мама  Мотя,  зачем  они  это  сделали?  За  что  они  со  мной  так?  Как  я  теперь  мужикам,  обчеству  в  глаза    смотреть  буду? - сбивчиво  бормотал  он.  Матильда  прижала  щуплое  тельце  Голубка  к  себе  и,  успокаивающе  поглаживая  его  острые  лопатки,  проступавшие  через  простыню,  уговаривала:

- Ну, ну,  успокойся,  Коленька. Ну,  подумаешь,  укол.  Это  ведь  не  так  уж  и  больно,  это  всем  делают. А  что  плакал,  беда  небольшая.  Вон  какие  мужики  ревут  и  ничего, - ласково  приговаривала  она,  делая  знак  медсестре. Опытная  Таня  молниеносно  влепила  Кольке  сразу  два  успокоительных,  отчего  тот  обмяк  и  лишь  всхлипывал,  успокаиваясь.

- Правда,  всем  делают?  А  Таньку  я  все  равно  подстригу! - бормотал  он,  уже  засыпая,  и  его голова  бессильно  упала  на  плечо  Матильды  Аврамовны.

- Конечно,  конечно,  подстригешь, - улыбалась  та,  переложив  Кольку  на  руки, а  санитарки  помогли  ей  подняться.  Заведующая  пошла  по  коридору  прямая  и  строгая,  прижимая  Голубка  к  груди,  как  ребенка,  покачивая  и  что-то  напевая  ему.  Матильда  Аврамовна  Быкова,  гроза  всех  алкоголиков  района,  шла  и  улыбалась,  а из-под  старомодных  круглых  очков  текли  слезы.  Она  вошла  в  палату,  где  вышколенный  медперсонал  уже  заменил  постель, осторожно  положила  Голубка  на  кровать,  укрыла  его  простыней,  сверху  одеялом  и, приложив  палец  к  губам,  выключила  свет.  Наступила  тишина.

Я  крутился  с  боку  на бок,  потому  что  сильно  разболелась  нога,  и  вспоминал  недавнее  происшествие.  А  еще  мне  очень  хотелось  увидеть  рыжеволосую  красавицу,  но,  зная  крутые  повороты  своей  судьбы,  я  не  очень-то  и надеялся.  В  душе...

Утром  пришел  бородатый  терапевт  и  сообщил,  что  рентгенограмма   ноги  обнаружила  у  меня  нежелательные  изменения,  и  мне  срочно  нужно  ехать  в  Москву.

Я  брел  по  ненастным  октябрьским    улицам,  проклиная  дождливую  погоду,  думал  о  том,  что  мне  опять  надо  собирать  сумку  и  тащиться  неведомо  куда.  И  еще впервые  с  благодарностью  я думал о  санитарках,  врачах,  медсестрах  и о том,  что  если  я  когда-нибудь  разбогатею, надо  будет  поставить  им  памятник.  Я уже  придумал,  какой.

... Реанимация,  операция,  ампутация - смысл  трех  этих  страшных  слов  я  удосужился  испытать  на  себе в  полном  объеме.

Поезд,  который  привез  меня  в Москву  ранним  дождливым  утром,  наконец  остановился,  и  я  вышел  на  мокрую  платформу,  закусив  от  нестерпимой  боли  губу.  Ныла  нога,  и  от   нее  раздирающая  боль  при  каждом  шаге расходилась  гулким  отзвуком  по  всему  телу. «Только  бы  дойти  до  стоянки  такси,  не  упасть», - билась  монотонная  мысль,  и  я  упрямо  шел  к  цели, сжимая  в  кармане  куртки  направление  в  военный  госпиталь,  на  котором  был  указан  адрес.  Подойдя  к  машине,  я  рухнул  на  заднее  сиденье  и,  сунув  водителю  бумажку  с  адресом,  потерял  сознание. Первое,  что  я  увидел,  когда  открыл  глаза,  была  ослепительная,  что  даже  резало  глаза,  белая  комната  и  склоненное  надо  мной  бородатое  лицо.

- Очнулся,  солдат!  Молодец,  считай  с того  света  выбрался! - бородатый  врач  сосредоточенно  смотрел  мне  в  глаза.

Я  скосил  глаза  вниз и,  увидев  на  месте  правого  голеностопа  пустоту,  откинулся  на  подушку  и  прошептал  пересохшими  губами:

- А  зачем  мне  надо  было  выбираться?

Это  всё,  это  конец!  Кто  был  на  моем  месте, тот  поймет,  каково  в  44  года  остаться  инвалидом,  без  ноги,  без  семьи.  Мне  хотелось  одного -  умереть!  Что  меня  ожидало  в  ближайшем  будущем,  я  прекрасно  знал.  Дом  инвалидов,  одиночество,  которое  мне  было  хорошо  знакомо,  вечное  ожидание  кого-нибудь  или  чего-то  и  пустота...

- Ничего,  ты  парень  крепкий ,  выдержишь!   Надя! -  обратился  он  к медсестре,  которая замеряла  мне  давление. - Переведите  этого  орла  в  двенадцатую.  Ну,  поправляйся! -  и он,  кивнув  мне,  вышел. 

«Нашел тоже орла  безногого», - презрительно думал я о себе, как о  совершенно  постороннем  человеке,  трясясь  на  каталке  по  длинным  коридорам  реабилитационного  госпиталя.

За  полтора  месяца,  проведенные в  госпитале,  я  потерял  двадцать  килограммов  своего  и  так  не  слишком  большого  веса  и  растрепал  остатки  своей  издерганной  жизненными  перипетиями  нервной  системы. Чтобы  не  быть  обузой  сестре,  я  прямо  в  госпитале  написал  заявление  с  просьбой  поместить  меня  в  Дом  инвалидов, и  теперь  госпитальная  машина  везла  меня в  родной город инвалидом первой  группы.


Рецензии
талантливо, мощно, филигранно выписаны герои, а уж про тему я писала... Нравится всё!Спасибо за прекрасную прозу!

Татьяна Мануковская   15.10.2016 14:39     Заявить о нарушении
Сильный человек побеждает свою боль,несчастье и загубленную в Афганистане жизнь,
оставшись в 44 года без ноги

Анна Куликова-Адонкина   19.12.2016 12:49   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.