Простая история

                               
Выпавший ночью снег к утру начал сдавать позиции, отступать повсеместно, ноябрь не оправдал его надежд - расслабился оттепелью. Лес, еще недавно торжественный от снега, стремительно терял  наряд, выглядел жалко; громыхал капелью, ноги скользили по смешанному с листвой снегу.
Собака ушла вперед, в гущу леса. Мы, два охотника, еще держались оврага, где были хоть какие-то прогалы между деревьев,  дальше шли лишь завалы, мшистые древесные трупы, разваленные до земли кусты орешника. 
Охота превратила меня в сгусток внимания, усиленно пытающийся раздвинуть свои границы. На ходу, под треск ломаемых веток, я крутил головой, стараясь зрением заменить слух, и наоборот, замирая, сосредотачивался на звуках.
Я шел вторым и старался согласовать движение и неподвижность с моим напарником. Мы разделяли звуки по их охотничьей ценности: шорох еловой ветви, сбросившей снег, от треска кустов под таранящим чащу зверем.
Положившись на собаку, мы ошиблись - Умка старела. Кабаны поднялись у нас за спиной, лайка не почуяла их, и они сами услышали нас слишком поздно, шум капели мешал даже им. Потревоженные, они зафыркали  рядом, в ельнике. Было видно, как дрожат макушки елочек, но, хорошо понимая опасность, свиньи не подставлялись под выстрел, защиты не покидали.
Сердце стучало, дыхание сбилось.  Я поднял ружье. Мне бы только увидеть шерстистый бок  -  зверь не дал мне этого. Очень ловко они растворились, все ушли вниз по ручью, через заросли ольхи, хрюкая недовольно. Один кинулся вдоль по гребню оврага, мелькнул несколько раз между деревьев, и все стихло.
Собака, вернувшись, стремительно пронеслась мимо, взяла след, но как-то слишком быстро оценив  безнадежность погони, полаяла вслед убежавшему кабану и, виновато виляя хвостом,  вернулась. Товарищ мой обрушился на нее с упреками:
- Ты что! Мало – проспала зверя, так и след бросаешь!
Я молча наблюдал за воспитанием, хозяин демонстрировал предельное возмущение: ломал палку и грозил кулаком.
- Пошли, хватит.
- Что хватит! След бросает! Да как это!  Раньше не было такого. Проспала - потом след! – он все не успокаивался, но постепенно принимал происшедшее как данность, тон его менялся.  - Глохнет она,  зову ее, а она даже ухом не ведет, пока не заорал. Одиннадцать лет все же.
- Ты ж раньше говорил – семь?
- Думал так, а потом бумаги нашел, выходит одиннадцать. Старая уже.
Мы шли молча. Продирались через тяжелый лес, сбросивший вниз все, что не нужно ему там – вверху: мертвые ветви, увядшую листву, отмершие тела деревьев. Здесь, как на дне моря, было сумрачно и тревожно.
Сейчас мы были лицом смерти, ее воплощением в мире, а азарт - её наполнением. Мы бежали, гонимые им, пригибаясь и оглядываясь.
Следы наполняли лес, отметки жизни, пути ее, расходились причудливо: отпечатки широких копыт лося, легкая заячья поступь, ход кабаньих стад, отмеченный жирной грязью среди белого снега. Где-то далеко заработала собака, ее голос казался таким одиноким в этом молчаливом и огромном лесу. Лайка замолкала на ходу, но, стоило зверю приостановиться, вновь звала нас. Мы разбежались, надеясь пересечь путь уходящим свиньям.
Когда смерть брела в поиске, она смыкалась в одну плотную единицу, но стоило ей нащупать жертву, как она разделилась, распалась, как боеголовка ракеты, на две самостоятельные единицы с одной задачей: увеличить шансы на погоню. Это пугающее умножение смерти гнало зверя прочь, и сейчас он верно определил источник опасности – исчез, хрустя ветками в глубине леса.
Я вытер ладонью мокрое лицо; кругом свалка из деревьев, проигравших борьбу за солнце, и уходящие ввысь стволы тех, кто её выиграл. Сейчас мы проиграли и, как рябчики, тихонько пересвистывались, чтобы найти друг друга.
Потянулись часы нашего рысканья по лесу. Хмурый ноябрь прятал солнце, дрожащая стрелка компаса указывала туда, куда совсем не ожидаешь, в голове все шло кругом и время от времени  приходила  нелепая мысль  -  компас сломался. Такие чащи, без полян и просек, путают своим нудным однообразием.
К полудню снег покинул деревья, остался только на земле, и то местами, чем  еще давал надежду найти зверя. Собака где-то совсем далеко подавала голос.
- …  когда договаривался дом подрубать, я на шестерке поехал к Сашке, - мой напарник рассказывал что-то, но я упустил начало, - там надо было переводы менять, сложно, под дом лезть надо.
Я не очень понимал, что такое перевод в деревенском доме, кажется балки какие-то, меня заинтересовало другое:
- А почему на шестерке, а не на «мазде» своей?
- Сашка как машину увидит, то денег попросит.
Хитрость  стала понятной. Он, выросший в деревне, теперь жил в Москве, но по-прежнему считал недостойным платить, не торгуясь. Судя по дальнейшему продолжению рассказа, полному утомительных подробностей, этот неведомый мне плотник тоже упирался и переговоры затягивались.
Внимание притупилось, собака была очень далеко, временами обрывки ее лая подносил нам ветер.
- Пойдем к ней? – неуверенно предложил я.
- Нет,  к дому надо. Идти еще далеко.
Идти, действительно, было далеко. Усталость тянула за ружейный ремень, я перекидывал оружие с плеча на плечо все чаще и чаще. Мой неумолчный спутник держал паузы все дольше и дольше.
Когда после морозов располагается оттепель, кажется, что лес объят какой-то вялой слабостью. Тихо. Ветер где-то высоко тревожит макушки деревьев, роняя вниз капли.
Напарник мой остановился и взял с куста гнездо. Это был привет от далекого лета, перелетных птиц, весны. Сейчас, пустое и нелепое гнездо своей неприменимостью в мире надвигающейся зимы напоминало выеденное яйцо. Он держал его на ладони, демонстрируя трогательную хрупкость, чему-то смеялся. Нас тронула эта теплая весточка. Телогрейка его была рваная, белая вата пробивалась в потертости, а вязанная мохеровая шапка, казалось, была приготовлена специально для комического номера. Он считал необходимым тщательно прикрывать свои доходы.
Я показал на гнездо:
-Надень его вместо шапки, когда пойдешь торговаться за дом!
- От, гад, - он засмеялся, оценил насмешку.
…Мы бредем верхним гребнем оврага; внизу  изгибается русло сухого ручья, поваленные деревья многочисленными  шлагбаумами преграждают путь по нему. 
Я шел позади, но кабана заметил первым. Его силуэт был угольным на фоне остатков снега: черные большущие уши, горбатая спина, высокое тело. Он энергично что-то рыл, весь предавшись занятию, содрогался от усердия.
Кабан не может смотреть на звезды, так устроена его шея, не может поднять головы. То, что мы были вверху, видимо, сыграло свою роль. Хотя, впрочем, зрение у него слабое. В последнюю секунду перед выстрелом он услышал меня. Оторвал морду от земли. Но было поздно.
Выстрел обрушил тишину, сорвал с леса тихое очарование, сделав его необратимо опасным. Картечь настигла цель, кабан дернулся.  Зверь крупный и крепкий, я знаю, как он уходит даже тяжелораненый, я стреляю еще раз, пользуясь моментом его слабости.
Через секунду, целое стадо кабанов выскакивает на нас из мелкого ельника, прикрывающего склоны оврага. Их не было видно мне сначала, напуганные выстрелами они смешались и бросились не от опасности, а ей навстречу. Я понимал, что они ищут не врагов своих, а бегут от страха, но легче от этого не становилось. Дуплет напарника уцепился за эхо моего последнего выстрела, но -  промах по набегающим в упор зверям.
Оказаться случайно на пути несущегося зверя было страшно. Двустволка была разряжена, я шарил рукой по патронташу, вытаскивал патроны с  мелкой дробью, раздраженно швырял их на землю. Вот – пулевые, я не могу засунуть их в патронник – трясутся пальцы. Кабаны пронеслись мимо, задрав вверх короткие с кисточкой хвосты.
Затих треск за исчезнувшими зверьми, но лес, встревоженный пальбой, казалось, еще гудел тревожно, беспокойно раскачивался.
Битый кабан лежал в русле пересохшего ручья. Перемешанный с песком снег – следы агонии, резкий свиной запах.
Дрожат от возбуждения руки, сердце пугливо колотится.  Я смотрю, как скользит нож по черной волосатой шкуре.  Наконец,  появляется темная, багровая  плоть, белый жир обрамляет разрез - жутковатая эстетика  Снайдерса с его мясными лавками и битой дичью. Товарищ мой ловко  орудует ножом, я завидую его хозяйскому умению. Случайно я поглядел в его глаза – неестественно темные от огромных зрачков, адреналин тревожит и его. Постепенно разделанная туша теряет цельность живого существа -  просто ломти свинины на мездре.
Собака, прозевавшая самое важное на охоте, вернулась и теперь крутилась возле мяса;  носом пыталась закапывать куски,  чем навлекла на себя ругань.
Что-то таинственное было в этой охоте; охотники рыскали в теле ноябрьского леса, зверь в метался в вечном поиске пищи – наши пути пересекаются в темном овраге…  Все кончено, нашими руками смерть забирает причитающееся ей.
Тяжело продираться сквозь заросли орешника, кусты его раскидисты, ветви лежат у земли; меня шатает под тяжестью добычи. Ружье сползает с плеча, я все время ловлю его рукой – одеваю через шею – поперек; оборачиваюсь,  смотрю на следы свои, темные пятна на тонкой пелене снега, скоро они истают и все – нет отпечатков.
 Я постепенно успокаиваюсь, но неуютное чувство поселяется в душе моей. С одной стороны  - добыча, а с другой – мне становится тоскливо от холодной жестокости и какой-то мертвящей окончательности. Что осталось – куски мяса,  распад, который несу я на плечах своих. По мере того как теряю силы, всякие мысли покидают меня – только бы дойти до дома.
Вдали сквозь серую дымку ивняка и прозрачные тела голых берез видны низкие, придавленные ноябрьским небом избы. Но как-бы потерянно не выглядели они среди заброшенных полей – там пространство человека.
- Кабанчик-то хорош, хорош… - мой спутник оборачивается, ищет мой взгляд, стараясь внушить мне радость от происходящего.  Когда он улыбается, похохатывая, вперед выступают ровные крупные зубы – надежные и крепкие, я смотрю на них и завидую. Завидую и самим зубам, служащим залогом здорового потребления, и его хорошему настроению. Он не пытался связать сложные понятия, не вглядывался в противоречия, просто радовался факту удачи, и не брал в расчёт, что наш успех был результатом чьего-то смертельного неуспеха.
- В песке мясо только изваляли. – Единственное что его заботило.
- Отмыть же можно.
- Нет, хорошо не отмоешь, на зубах скрипеть все равно будет.
- Да, ладно уж… не самая большая проблема.
Мы брели цепочкой, замыкающей плелась усталая собака.
В саду около дома яблони поздних сортов даже под морозным давлением сохранили немного яблок; их красные бока расклеваны дроздами, задержавшимися ради такого угощения.  Вспугнутые, с недовольным щебетом и шумом они разлетелись в стороны, а потом, сидя на старой, похожей на огромного паука липе, стерегли возможность вернуться.
Охота закончилась. Еще бродят остатки впечатлений, мы вспоминаем отдельные эпизоды. Постепенно день угасает, расползаются сизые сумерки, и мы говорим все меньше, молчим, глядя в серое окно.
Жареная кабанья печенка, крупно порезанная, лежит на сковородке, но есть не хочется. Немного дымит печь, мягкое тепло от нее растекается по избе.
- Вот человек, пошел, взял что нужно… - мой товарищ пытался как-то оживить атмосферу.
- Ты про зверя?
- Да.
- Ну, у тебя мания величия, - я усмехнулся, возражая, - что-то большее привело его к нам и нашего желания тут мало.
- Не-ет, погоди, мы должны были приехать, встать в шесть утра…
- Понятно, понятно, но не преувеличивай. Время его вышло, и кто-то подтолкнул нас, задержал его… и теперь вот жарим его печенку.
- Без нашего старания этого не было? А? – разговор пошел по кругу. И зная все свои возражения и его ответы  - промолчал. Стало совсем темно, чтобы стряхнуть оцепенение, я встал и включил свет.


Рецензии
История простая название произведения отражает суть написанного. Читать интересно!
Жму зеленую кнопку!
С уважением Татьяна!

Татьяна Чижик   13.08.2017 21:15     Заявить о нарушении
Спасибо, Татьяна

Власов Тихон   14.08.2017 10:08   Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.