Господибожемой

…что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?..
Заболоцкий

Не пришла!
Он лихорадочно вертел головой, теряя остатки надежд. Все, ждать бессмысленно. И тогда она появилась. Нет, не так. Сначала почувствовал ее приближение (шестое чувство?), и только спустя несколько времени увидел.

Женщина, не глянув в его сторону, поднялась по мраморным ступенькам и вошла в распахнутые врата храма. Последовал за ней. Купив свечу, она направилась вглубь собора. Колеблющийся ее стан залили потоки света, льющиеся с высоких сводов. Казалось, она светится изнутри. Накинутый на голову темный платок безуспешно боролся с непослушными локонами. Свободно спадающие одежды не скрадывали стройную ее фигуру, скорее подчеркивали. Опустилась на колени.
Она молилась, а он, спрятавшись за колонну, обыскивал ее голодным взглядом, исполненный мыслей и желаний, не подобающих месту.

Господибожемой!
Уйми плоть, дай покой и умиротворение. Но нет! Господь безмолвствовал, а он, глядя на нее, рисовал в воображении немыслимые картины…
Отмолив грехи, она поднялась и направилась к выходу.  Лицо печальное, в глазах слезы, под ними темные круги бессонницы. Поспешил вслед.  Обозначившись изящным протуберанцем в дверях храма, она растаяла в лучах солнца. Пока он дошкандыбал до выхода, ее и след простыл…
 
Последние полгода каждое воскресенье он повторял описанный ритуал, конечно же, Господу неугодный, да ему плевать.
Он не верил в Бога. Если бы тот существовал, разве ж освятил бы пребывание на этом свете его (уродца), не допуская не только в рай, но и в ад. Ведь жизнь его горше ада…

…Когда же это случилось?
Весной на Масленицу. Он сидел на паперти, привычно протянув руку, смежив веки дремой. Вдруг в ладонь легла хрустящая купюра. Приоткрыл глаз. Его рука сжимала неизвестную банкноту. Разобрал лишь число десять на ней. Удивленно поднял глаза, и…
 
Господибожемой!
Расплескавшие синь неба глаза с глубоким сочувствием и состраданием (и любовью?) глядели на него, убогого. Горячая капля обожгла руку.  Дождь? Нет, это была слеза. Отдернул руку, выронив деньги, прянул назад. Он не привык к такому. Ведь кроме омерзения и ужаса его внешность иного не вызвала. А тут. Ему хотелось исчезнуть, сгинуть, да не сдвинуться с места.
Сквозь пелену непрошенных слез удалось, наконец, рассмотреть дарительницу.

Господибожемой!
Это была молодая женщина небесной красоты. Подняла оброненные им деньги и вновь протянула. Взять их уже не получилось. Точно паралич поразил его, и без того безобразно скрюченного. Обездвиженный ее красотой, глядел исподлобья, чтобы запечатлеть: кроткое смиренное лицо, склоненный стан, неосторожно приблизивший к его глазам  полнившую одежды тяжесть грудей, глубокую ложбинку меж ними.
– Возьмите, не отказывайтесь. Перед Богом все равны: и дающие, и принимающие, и святые, и грешники…
Протолкнула в его ладонь купюру, развернулась и пошла прочь. Проводил ее покачивающиеся бедра долгим взглядом. Женщина скрылась в дверях храма.
Душа рвалась наружу, чувства переполняли его, не находя исхода, хотелось выть и стенать, плакать и смеяться! Его заметили и кто! Богиня! Царица! Дева Мария!
 Она ушла, а ее взгляд, исполненный любви, доброты и смирения, еще долго стоял перед его глазами.

Он не знал материнской любви, да и не мог знать. Его – безобразную маленькую каракатицу – оставили в роддоме. Принимавший роды акушер, едва не выронил новорожденного, ужаснувшись тем, что низвергло напуганное лоно роженицы. Самое разнузданное воображение не могло представить себе зрелище отвратительней…
 
Жизнь мальчика прошла в спецучреждениях, исключавших нормальное отношение. Он не знал ни добрых слов, ни ласкового взгляда, ни простого человеческого участия, отвечал, соответственно, тем же.  Порой ему казалось, что физическое его уродство, проникло в душу, уродуя и ее…
Зато безобразная внешность позволяла ему собирать мзду гораздо большую, нежели другие просители. Завидев его, благодетели швыряли деньги без счету, поскорее отворачиваясь, отмахиваясь, неистово крестясь. Львиную долю, разумеется, отбирали “крышующие”, определившие для него самое доходное место у церкви, но и припрятанное позволяло жить вполне сносно, платить за ночлег и даже откладывать на черный день. Смешно сказать, ведь у него каждый день – черный!

Последний год он жил при монастыре, снимая за мизерную плату крохотную келью. Там прятался от чужих глаз, являя себя на свет божий лишь в дни, когда собирались прихожане, что было для него великим испытанием и мукой. Не потому, что ему непросто было добраться до церкви, особенно в непогоду, а оттого, что не мог не видеть, не чувствовать омерзения, вызываемого им у окружающих.
 
Несмотря на внешность, среди соискателей подаяний ему посчастливилось найти себе подружку. Кривую и хромую, правда, да для него и такая – принцесса. Увы, счастье длилось недолго, до любви дело не дошло. Хромоножку, орудуя костылем, отбил одноногий калека. Довелось отступить,.. уступить…

А однажды двое колченогих (он со своим подельником) набрались храбрости и понесли свое непотребство и заработанные гроши в дом терпимости, где рассчитывали развенчать свою невинность. Их приняли. Дружок успешно отбыл, а ему не посчастливилось – девица, доставшаяся ему, не смогла превозмочь себя, деньги, впрочем, взяла, полагая, что натерпелась и без того, да бог с ними – деньгами…

Теперь у него появилась отдушина – воскресное счастье. Всего полчаса, правда, да неделя ожидания. Но ведь счастье – не в том, что уже заполучил, а в ожидании…
Он не знал, что такое любовь, но, если его состояние и можно было назвать любовью, то уж никак не чистой, светлой. Он возжелал тяжело по-черному, терзаясь невозможностью обладания…

Так бы все и продолжалось, если бы на Троицу он не решился подойти к ней ближе. Стал неподалеку. Отсюда ему хорошо были слышны ее молитвенные призывы:
 – Господи, прости меня, мою вину, невольный мой грех. Не отвергай того, чей безвременный уход нарушил мой покой, превратил мою жизнь в ад. Научи, как жить с этим? Будь милостив, прими душу его грешную!..

Вдруг вскочила, почувствовав, что тайное единение ее с Господом стало явным.
И… столкнулась глазами со взглядом, не успевшим убраться в сторону.
 Шарахнулась как от черта, выронила сумку. Буря эмоций корежила ее лицо – от ужаса и отвращения до сострадания. Подхватила сумку и спешно покинула храм божий. На полу остался лежать выпавший из сумки сложенный вчетверо лист бумаги.  Он поднял, хотел догнать, да где там!..

Воротился домой. До позднего вечера боролся с собой. Не выдержал! Развернул листок и не в силах был уже оторваться.

“Миленькая! Так называл я тебя во времена недолгой нашей любви.
Теперь уж в последний раз. Если ты читаешь это послание, меня уже нет. Жить отвергнутым пуще смерти. Я бы и не решился, если бы в этом мире существовал хоть кто-нибудь, кому мой уход навредил бы, кто проронил бы по мне слезу. После недавней смерти матери, единственного дорогого мне человека, я свободен в выборе.
Не бойся, я не оставил никаких следов своей смерти, а значит и жизни – считай, что меня как бы и не было…
Не могу, не имею права упрекать тебя в том,  что разлюбила, а может и не любила вовсе.
Среди твоего окружения я был единственным, кто сопротивлялся твоим чарам, по крайней мере, долго и небезуспешно скрывал истинные чувства. Это тебя заело, ты не могла такое позволить, и проявила все свое умение, чтобы разрушить. Пошла даже на крайнюю меру – допустила к своему совершенному телу…
И… достигла желаемого!
Любовь прорвалась. Как взбесившийся поток снесла долго выстраиваемые преграды.
 Увы, я не выдержал испытания любовью – боготворить женщину и оставаться самим собою. Видимо, слишком любил! Пусть и недолго, но я был самым счастливым существом на земле. Мне казалось, счастлива была и ты.
Как и предполагалось, длилось это до той поры, пока ты ни удостоверилась, что никуда уже не денусь. И… потеряла ко мне интерес.
Я же, обратившись в раба, готов был целовать следы твоих ног, дабы вернуть расположение. И натыкался на обман, и обманываться был рад, и чем беззаветней любил, тем вернее пожинал нелюбовь:
Твоя нелюбовь — несчастье мое...
Подстреленной птицей сердце трепещет,
и ветер до слез по лицу меня хлещет,
сбивая с пути, заметая жилье. 
Но ты не знала, не могла предвидеть, что уготованная тобою для меня незавидная роль страшнее смерти. Не кори себя, не твоя в том вина.
Когда-нибудь и к тебе придет настоящая любовь, и ты познаешь все радости ее и… издержки: и боль, и муку, и невыносимость быть отвергнутым.
Прощай…
P. S.
Помолись за меня, за мой сладостный грех, за упоение – уйти, любя. За мою заблудшую душу – отныне вечную скиталицу…”
 
 Пришла она на следующий (будний) день сама не своя. Ходила по храму, заглядывая в уголки. 
Он ждал ее, подошел и молча протянул сложенный лист.
– Прочитали?
Кивнул головой. Взяла письмо и, ни слова не говоря, направилась к выходу.
Вдруг остановилась, вернулась, протянула сложенные в свиток деньги, молвила скорбно:
– Я жила лишь своими чувствами без оглядки на тех, кого приручила, за кого в ответе. Все до поры. Нет мне прощения. Да что уж теперь. Поздно. Помолитесь… за него… за меня. За нас. Пообещайте.
– Обещаю, – денег не взял.

Ушла, опустив плечи, ссутулившись, как старушка.
Смотрел ей во след, понимая, что видит в последний раз...

Теперь по выходным дням и православным праздникам его часто можно видеть стоящим на коленях в том месте, где преклоняла колени она:

 – Господибожемой, будь милостив к грешникам. Ты всегда призывал к любви. Любовь и грех ходят в одной упряжке. Не суди любящих, поставивших любовь выше жизни, выше смерти, выше тебя, Господи. Прими душу их грешную…


Рецензии
ВОИТЕЛЬНИЦА-КОЛДУНЬЯ
Вот до чего переменчиво счастье,
Сколько сюрпризов судьба преподносит всем нам!
Господу Бога конечно не к месту пристрастье,
Ну, а девчатам охота дать волю наивным мечтам!

В чем заключается высшая разума сила,
В том, что сумеешь на ребус житейский ты выдать ответ!
Юношу сладкого яростно я полюбила,
Хочется ласки, в ответ же холодное нет!

Но я девчонка крутая, гремлю кулачищем,
Надо добиться признанья; поверьте, добьюсь!
Разных соблазнов житейских огромные тыщи,
Хочешь успеха с нечистым желанный союз!

Вот на войне есть огромное, щедрое благо,
Можно легко, без упреков в душе убивать!
Мы пропоем вам куплетами рыцарей сагу,
Пусть нам послужат, подбодрив и сирый, и знать!

Чтобы такого еще деве яростной сделать,
Чтобы потому мужики, словно мухи вились!
Я ведь красотка большая - огромная прелесть,
Грация кобры походка в пружинах как рысь!

Волком, конечно, реветь, честно мне не охота,
Ну, а мужчина пусть будем мне сильной рабом!
Нет, не люблю я кокетства гнилые болота,
Мужу покорность внушу кулаком-топором!

Впрочем, и муж мне, по сути, не нужен,
Новый самец удовольствий побольше несет!
Будут потом дети резво плескаться по лужам,
Ну, а богиня-боец получать дань, почет!

Кто же может бросить мне дерзостный вызов,
Той, что рубила полки, и ломала державам хребет!
Дождь сиротливо стучит по высоким карнизам,
Медь, ананасы и киви украсят десерт!

Только большим колдовством овладеть мне осталось,
Чтобы никто никогда не мечтал даже в мысль победить!
Чтоб не пришла эта злобная, мерзкая старость,
Чтобы охота успешной была и роскошная дичь!


Олег Рыбаченко   17.07.2017 14:39     Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.